Михель Гавен
Дорогая Альма

© Гавен М., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Канонада стихла. За открытым окном наконец можно было различить шелест листвы на вековых дубах, растущих вдоль аллеи, ведущей к бывшей барской усадьбе, где располагался госпиталь. Прохладный ветерок с реки доносил сладковатый запах клевера, смешанный с гарью. Достав сигарету из портсигара, Маренн подошла к окну. Щелкнув зажигалкой, закурила. Солнце садилось за деревьями красным кровавым шаром на западе, а напротив – на востоке на темнеющем небе – танцевали грозные отблески пожаров. Вдруг за углом послышался шум мотора. Явно не санитарная машина – бронетранспортер или танк. «Кто это пожаловал?» – Маренн не успела подумать, как услышала поспешные шаги в коридоре. Дверь распахнулась.

– Фрау Сэтерлэнд… – Медсестра Беккер не договорила, ей пришлось посторониться.

– Мама!

Маренн вздрогнула. На пороге стоял Штефан. Запыленный. На лице следы гари. Только что из боя. На руках он держал… собаку, немецкую овчарку. Всю в крови.

– Я пыталась сказать герру офицеру, что сюда вот так вот нельзя, – пролепетала Ингрид растерянно.

– Все в порядке. – Маренн кивнула. – Это мой сын. Как ты здесь оказался? – спросила она недоуменно. – Отменили приказ? Насколько я понимаю, ты должен быть сейчас довольно далеко отсюда. И что это? – Она указала взглядом на овчарку.

– Собака.

– Я вижу. Откуда?

– Это потом, мама. – Штефан решительно шагнул вперед. – Она умирает. Мама, помоги. Ты же можешь. – Он посмотрел прямо ей в лицо, прямой, пронзительный взгляд светлых серых глаз.

– Что ж, если еще не поздно. – Маренн быстро подошла, взяла лапу собаки. – Быстро неси в операционную, – сказала Штефану. – Ингрид, пойдете со мной, – приказала медсестре, – будете ассистировать.

– Но у нас же госпиталь для людей, – проговорила та неуверенно, но тут же осеклась, заметив недовольство на лице Маренн. – Слушаюсь, госпожа оберштрумбаннфюрер, – добавила она едва слышно.

– Это сука. Молодая, года два или три. Сильно обезвожена, потеряла много крови. Обе передние лапы перебиты. Еще одна пуля, судя по всему, застряла в легком, но до сердца не дошла… Так ты ничего не хочешь мне объяснить? – Маренн внимательно посмотрела на Штефана, сидевшего на подоконнике в операционной. – Что за тайна?

– Выживет?

– Сейчас поставим капельницу, удалим пулю. Думаю, да.

– Тайны нет. Но это… не наша собака. – Штефан соскочил с подоконника и подошел ближе. – Их. Большевиков. Одна выжила случайно. Там у этой деревни, название не произнести, наши взяли в кольцо батальон их пограничников, с ними были служебные собаки. Отступали они от Киева. Видимо, уже не было больше патронов, ничего не было. Бросились врукопашную, вместе с собаками… – Штефан запнулся. – Собаки зубами рвали глотки. Кровавое месиво. Вызвали танки на подмогу. Нас с нашего направления сорвали, мол, на усиление. Но, слава богу, у нас на переправе, на командирском танке, от жары, видно, башню заклинило. Пока разбирались, доползли только к финалу. Но картина ужасная: люди, собаки – все в кучу, сплошная кровь.

Из них никто не выжил, ни люди, ни собаки. Вот только она. – Штефан с нежностью провел рукой по неподвижному телу овчарки. – Когда уже стемнело – слышу, скулит, сразу бросился туда, живая. Она мне не давалась. Хотела укусить, но сил не хватило. Вот только порвала. – Он показал на рукав. – В глазах такое страдание, такая боль. Лежала рядом с парнишкой, совсем молоденьким. Его гусеницей раздавило, все кишки наружу. Он ее своим телом накрыл, вот и жива осталась. Я все понимаю: война. Но чтоб давить гусеницами безоружных людей, а тем более собак…

– Ну а щенков ты рядом не видел? – Маренн улыбнулась, стараясь его отвлечь.

– Щенков? – Штефан явно растерялся. – Нет…

– У нее недавно были щенки. Три овчаренка.

– Они, наверное, местным отдали. Нет, щенков не видел. – Штефан пожал плечами. – Какие там щенки…

– Что ж, пулю вытащу, что дальше? – Маренн наклонилась над раненой собакой. – В танке с собой возить будешь? Она хозяина не забудет. Убежит. Овчарки, сам знаешь, одного хозяина признают.

– Что ж, пусть бежит. Главное, чтобы выжила. Найдет кого-нибудь, кого своим признает.

– А то смотри, могу забрать в Берлин… – Маренн заметила как бы невзначай. – Будет нашему Айстофелю подружка. Что скажешь?

– Не знаю. – Штефан вздохнул. – Я был бы рад. Назвал бы ее Альма. Но собаке, как и человеку, на своей земле жить надо, где родилась. В деревне жителям оставлю.

– Ладно, посмотрим. А теперь иди, не мешай, – попросила Маренн строго. – Мне над твоей Альмой серьезно поработать надо. Подожди меня в кабинете. Там еще кофе горячий.

Спустя час она вошла в бывшую музыкальную гостиную хозяйки дома, служившую ей и кабинетом, и спальней, и столовой. Здесь от всего былого убранства остался только расстроенный рояль с простреленной из винтовки крышкой – единственная вещь, которую не вынесли из усадьбы те, кто полностью ее ограбил, даже обивку содрали со стен. Штефан сидел на полу, разбирая книги, сложенные стопками под роялем. В пепельнице рядом дымилась сигарета. Услышав ее шаги, вскинул голову. Взглянул напряженно.

– Ну как? Жива?

– Жива, конечно, жива. – Маренн присела на корточки, обняла его за плечи, взяла книгу из рук. – Гегель на немецком. Пролетариату не понадобился. – Положила книгу в стопку. – Сейчас ее привезут сюда. Извини уж, в палатах места нет, все койки заняты. Устроим ей лежаночку здесь, на теплой подстилке у моей походной койки. Она еще не отошла от наркоза, спит. Но уже лапами задними шевелит во сне, точно бегает, и опять скулит. Наверное, видит во сне, как все случилось с ней.

Маренн подошла к кровати, сняла теплое одеяло и постелила в углу за изголовьем.

– Здесь ей будет тепло и уютно. Ночи теплые стоят, – заключила она. – И я рядом. Пока.

– Ты знаешь, кто здесь жил? – окинув взглядом комнату, спросил Штефан. – В этом доме?

– Знаю. – Маренн кивнула. – Княгиня Зинаида Свирская с дочерью. Обеих расстреляли какие-то бандиты, ворвавшиеся в дом в 1918 году. Они под яблонями в саду, здесь же, похоронены.

– Откуда такие сведения? – спросил Штефан, распрямившись.

– От бывшего их управляющего господина Пирогова. – Маренн подошла к походному столу и налила в чашку кофе из кофейника. – Он и сейчас живет здесь. Никуда не уехал, остался. Старую княгиню боготворил. Она ему образование дала, благодаря ей мир увидел, об отце его больном заботилась, точно родной ей был. Куда ж ему ехать? Об их могилках здесь печется. Арестовывали его три раза НКВД. Но жив пока. Только глаз выбили, и нога, переломанная на допросе, плохо срослась, хромает.

– Мама, а как может быть так? – Штефан опустил голову. – То они своих уничтожают нещадно, книги рвут, вот инструмент покорежили, то вдруг собой собаку на поле боя закрывают, чтобы ей выжить…

– А как такое бывает, что кто-то из твоих же товарищей ее хозяина раненого гусеницей переехал и не заметил даже, а ты вот эту раненую овчарку из всех других, на поле покалеченных, из груды трупов, вырыл и ко мне привез. А ведь я знаю, тебя никто не отпускал из части, и взыскания не миновать точно. Опять будет разбирательство с привлечением… чуть ли не рейхсфюрера.

Она подошла к сыну, взяла за локоть и прислонилась лбом к его плечу.

– Я тебе так скажу: нет народов злых и нет святых. А есть в них злые, и святые, и просто добрые, хорошие люди, и есть злодеи. Иногда этим злодеям удается взять большую власть над общей массой. Но все равно остаются те, кто им не по зубам, кто человеческого в себе не предал и готов умереть за это. И тот парнишка, который собой свою собаку закрыл, он бы в рояль стрелять не стал, я уверена, он бы играть на нем научился. А это все сделали другие люди, им ни собака, ни человек – ничто не дорого. Но ведь и ты парня бы этого на танке не переехал, верно? – Она взглянула Штефану в лицо. – А кто-то раздавил ему живот, и ты с ним будешь стоять в одном строю. Только от этого ничего не поменяется, ни для тебя, ни для него. Ты не передумал воевать? – спросила она, чуть помедлив. – Еще не поздно подать рапорт. Я обращусь к рейхсфюреру, я уверена, Вальтер поможет. Можно подобрать службу в Берлине или где-то в одной из европейских стран. Хотя бы в Польше. Я говорила тебе, война в России будет очень ожесточенной. Но ты хотел пройти путь, как твой отец…

– Я и сейчас хочу, как отец, и ни за что не отступлюсь.

Штефан отстранился и отошел к окну.

– Нет, я не изменю решения.

– Я тебя не уговариваю, – ответила она негромко. – Хотя ты должен понимать, что мне это непросто. Но я обещала тебе, что ты все сделаешь так, как хочешь. Пусть так. Делай. Но ты знаешь, за что ты воюешь?

– Знаю. – Штефан повернулся, голос его прозвучал решительно. – Чтобы в Германии никогда не было вот так. – Он указал взглядом на простреленный рояль. – Чтобы Германия никогда не стала большевистской, как того хотят Тельман и Сталин. Чтобы Европа не стала большевистской. Ради старой культуры, ради живописи, которую отец боготворил, и которую большевики презирают. Пусть ради этого надо совершить этот чудовищный бросок на восток…

– Только вот партия Адольфа Гитлера не самый лучший союзник в подобных устремлениях, – негромко возразила Маренн. – У меня есть большие сомнения, что это та самая культура, которую боготворил твой отец. Хотя кто знает, лейтенант, художник Генри Мэгон любил прослыть оригинальным. Не уверена, что я знала его настолько хорошо, что с полной ясностью могу сказать, чтобы он говорил об Адольфе Гитлере, во всяком случае в самом начале. Но нацистом он бы не стал, это совершенно точно. – Она помолчала, затем продолжила: – У нас с тобой нет выбора. Если нас отправят обратно в лагерь, ты и я – мы, вероятно, выдержим. А вот Джил – нет. Она не выдержит. Она погибнет. И мы должны прикрыть ее собой, как тот парнишка-пограничник – свою собаку. Потому что мы ее любим, и она должна жить. Наши с тобой предки – дед, прадед, прапрадед – правили Австро-Венгрией более тысячи лет, и как-то они обходились без таких вот походов на Восток ради сохранения европейской культуры, во всяком случае со времени крестовых походов. Они стояли на своих бастионах, и этот самый Восток атаковал их нещадно, в основном османский, конечно. И где теперь те османы? А Вена осталась непреступной твердыней. Ее история, ее слава, ее культура. К чему приведет все это? – Она вздохнула. – Как бы не к обратному результату.

– Фрау Сэтерлэнд…

Дверь открылась, медсестра Беккер осторожно вкатила в комнату каталку. Альма лежала на ней, прикрытая простыней, и тихо спала.

– Поставьте сюда. – Маренн показала на место рядом со своей кроватью. – Пусть останется так, не будем беспокоить. И позовите ко мне господина Пирогова, – попросила Маренн медсестру. – Если он еще не спит. Скажите, что у меня к нему важное дело. А потом можете отдыхать, Ингрид. Знаешь, что я думаю, – она обернулась к Штефану, – мы оставим Альму ему. Он приютил у себя парнишку-сироту, одиннадцать лет. Отец был военный, погиб. Мать умерла от туберкулеза перед войной. Ехал с бабушкой в эвакуацию, но попали под бомбежку. Бабушку убило осколком. Вот и остался один. Молчун, напуган. Вот будет ему радость. Вместе всё им веселей. Что для мальчишки лучший подарок, как не пограничная собака. Как ты думаешь?

– Я согласен, мама. – Штефан обнял ее, прижав к себе. – Я знал, что ты спасешь ее. Я всегда это знаю.

Мальчишка был очень худенький и бледный, почти прозрачный. Зашел смущенно. Увидев немецкие мундиры, отшатнулся, спрятался за высокого старика с длинными седыми волосами, в потертом черном сюртуке начала века. Тот обнял мальчика за плечи. Отстранив, выступил вперед, прихрамывая.

– Ваша помощница сказала мне, что произошло что-то важное, фрау Сэтерлэнд, – произнес он по-немецки. – Вот и Юра за мной увязался. – Он улыбнулся, как бы извиняясь. – Весь день канонада грохотала, он боится оставаться один. Простите.

– Но я как раз и хотела, чтобы вы пришли с Юрой, герр Пирогов, – ответила Маренн мягко. – И это замечательно, что вы взяли его с собой. У меня есть к вам большая просьба. Вот взгляните. – Она показала на спящую на каталке овчарку. – Это собака одного из пограничников, которые погибли там, под Легедзино, – она указала рукой на восток, – сегодня днем. Служебная собака, которая чудом осталась жива, потому что мой сын, – она взглянула на Штефана, стоявшего в стороне, – привез ее сюда. Я удалила пулю, сделала перевязку. Но теперь за собакой надо кому-то ухаживать, чтобы она окончательно поправилась. Штефан должен вернуться в часть, я скоро улетаю в Берлин, чтобы доставить наших раненых в «Шарите». И я хотела попросить вас с Юрой… Если это возможно, герр Пирогов, оставить собаку себе… Мы назвали ее Альма.

– Альма! Ты вернулась!

Отбросив руку старика, мальчишка вдруг выбежал вперед, подбежал к каталке и обнял собаку за шею. Из глаз его катились слезы. – Я верил, я знал, что ты вернешься! И отец вернется, я верю в это… Моя милая, моя дорогая, моя Альмочка… – Он целовал собаку, а она вдруг открыла глаза и лизнула его в нос, потом снова опустила веки. Маренн прижала ладонь к губам – комок слез сдавил горло. Она не понимала, что говорил мальчик, но догадаться было нетрудно. Штефан положил ей руку на плечо, и она чувствовала, что он тоже растроган.

– Вот и нашли друг друга, – негромко проговорил Пирогов. – Он после бамбежки не говорил совсем, а если хочет что-то сказать, не может – заикался. Это первые слова, которые он вот так складно сказал. У него отец служил на границе, и у них была служебная собака Альма. Он погиб в тридцать девятом на Халхин-Голе. Они жили там, на границе с Монголией в военном городке. Мать после гибели отца вернулась сюда, откуда родом, к матери. Но вот в марте умерла. Холодная была зима, голодная.

– Иван Петрович, это моя Альма! – Юра обернулся, залитое слезами лицо осветила улыбка. – Я знал, что она жива. И папа… Он тоже придет, я знаю.

– Да, конечно, я очень рад.

Пирогов подошел к мальчику и, обняв, прижал к себе.

– Госпожа доктор подлечит ее, потом мы возьмем ее к себе. Будем жить все вместе, – говорил он ласково. – И ты не один, и она не одна. И я не один. Хоть кому-то нужен. – он повернулся к Маренн, единственный сохранившийся глаз блестел. – Спасибо вам, фрау Сэтерлэнд. И господину офицеру тоже. – Он поклонился Штефану, и тот смутился, даже покраснел слегка.

– Вот видишь, как все устроилось, – сказала Маренн сыну вполголоса. – Не повезло только Айстофелю. Придется ему поискать невесту в вольере у Мюллера. Пожалуй, герр Пирогов, вы можете забрать Альму прямо сейчас. Ведь вашему воспитаннику так не хочется с ней расставаться! А завтра я навещу вас и сделаю перевязку, ты доволен? – Маренн с улыбкой взглянула на Юру. Тот смотрел на нее растерянно.

– Фрау доктор предлагает нам сейчас взять Альму к себе, – объяснил мальчику Пирогов. – Я думаю, это очень хорошее решение. Только… боюсь, фрау Сэтерлэнд, я не смогу донести собаку. – Он развел руками. – Сами понимаете, мне вряд ли удастся спуститься с ней по лестнице.

– Это совершенно не должно вас волновать, – быстро ответила Маренн. – Штефан отнесет ее. – Она кивнула сыну. – И быстро. Туда и обратно, – предупредила она. – Пока опять мне не пришлось тревожить просьбами обергруппенфюрера СС Кепплера, чтобы он обязательно принял во внимание твои особенные обстоятельства, которые вынуждают тебя исчезнуть из расположения дивизии вместе с танком, пока остальные члены экипажа пьют шнапс.

– Я как ветер, мама. – Штефан весело улыбнулся. – Никто и не заметит.

– Позволь мне в это не поверить. Уж не первый раз.

Штефан уехал под утро. Маренн проводила его до машины. Когда, чмокнув ее в щеку, сын легко вскочил на броню и, махнув рукой, скрылся в башне танка, Маренн заметила на дороге закутанную в цветастый платок женскую фигуру. В руках женщина держала корзину. Разорвав тишину, заработал мотор. Заскрежетав гусеницами «пятнистый» панцеркампфваген, развернулся, поднял облако пыли. Когда машина отъехала, Маренн увидела, что женщина подошла к часовому и что-то говорит ему, пытаясь всучить какой-то сверток.

– Унтершарфюрер! – Маренн вернулась к крыльцу и вызвала начальника охраны.

– Слушаю, госпожа оберштурмбаннфюрер, – высокий, молодой эсэсовец подбежал, отдав честь.

– А что это там происходит? – строго спросила Маренн, указывая на охранника и его собеседницу. – Рейхсфюрер не достаточно обеспечивает своих солдат пайком? Приходится побираться у населения?

– Нет, что вы, ни в коем случае. – Унтершарфюрер смутился. – Но понимаете, это лесничиха. Она третий раз приходит. Что говорит, не поймешь. Только повторяет «доктор», «медицин». Это еще можно понять. И все сала кусок пытается всучить. Уже прогоняли ее и угрожали, а она все свое: «медицин, доктор». В госпиталь хочет пройти, как я понимаю, но мы не пускаем, мало ли что там у нее в корзине…

– Так вы проверьте, что там у нее в корзине, – приказала Маренн. – И пусть подойдет. Придется еще раз потревожить господина Пирогова. Без его помощи не обойтись.

– Слушаюсь, госпожа оберштурбаннфюрер!

Пирогов пришел спустя несколько минут, на ходу застегивая сюртук.

– Слегка задремал, замешкался, простите, фрау Сэтерлэнд.

– Это вы меня простите, все покоя вам не даю. Вы всех в округе знаете наверняка. Кто это? – Маренн указала на женщину в платке. Та подставила унтершарфюреру корзинку для осмотра, а сама все время оглядывалась на Маренн.

– Так это тетка Пелагея Скрипко, женка лесника нашего из Зеленой Брамы.

– Из Зеленой – как вы сказали? – переспросила Маренн. – Брамы? Что это?

– Это лес так зовется. Зеленая Брама. Еще можно сказать – Зеленые ворота, чтоб понятнее. Так назвали, ну, вроде того, что кроны деревьев смыкаются и свод образуют. Вон там, по правому берегу реки Синюхи, этот лес начинается. Это там бои шли, там грохотало.

– Что ж, понятно. – Маренн кивнула.

– А зачем тетка Пелагея сюда пожаловала? – удивился Пирогов.

– Думаю, она сама нам сейчас расскажет, – предположила Маренн. – Для того и побеспокоили вас, Иван Петрович, что без вас не разберемся.

– Госпожа оберштурмбаннфюрер. – Унтершарфюрер подвел лесничиху к Маренн. – Как приказали.

– Ты чего пришла-то, Пелагея? Случилось что? – с ходу спросил Пирогов. Лесничиха прижала к груди края платка. Без корзины, которую отобрали эсэсовцы, она чувствовала себя неуютно. Женщина была полная, круглолицая, с яркими коричневыми, как вишня, глазами, из-под платка выбивались темные с проседью волнистые волосы.

– Я ж тебе шукала, Иванко, – сказала она, облизнув губы. – До дохтору мне треба. А ты туточки все знаешь.

– Вот доктор. – Пирогов указал на Маренн. – Говори.

– Так то не доктор, то королевична. – Лесничиха всплеснула руками. – Одно слово.

И в таком неподдельном изумлении распахнула глаза, разглядывая Маренн, что та едва сдержала улыбку.

– Ты не тяни, Пелагея, – строго предупредил ее Пирогов. – У фрау времени мало. Говори скорее.

– Так дивчина поранена у меня лежить в хате, – протяжно проговорила лесничиха. – Мне б лекарства да перевязать ее. Ничим даже. Помрет, боюся. Дивчина, не боец. Ликарь собачий. Очень плоха…Ты скажи, скажи, Иван…

– Фрау Сэтерлэнд, она говорит, в избе у нее ветеринар, женщина. Видимо, из того отряда, что и собака. Ранена, – сообщил Пирогов.

– Куда ранена? – спросила Маренн.

– Так куды тильки не поранена. – Лесничиха всхлипнула. – Миста живого нет. Крови багато вытекло, вся хата моя в кровище, сознания нема.

– Как давно нашли ее? – спросила Маренн, нахмурившись. Пирогов перевел.

– Таки я и не искала. – Тетка Пелагея пожала плечами. – В погребу сидели мы со стариком моим. Стреляли, стреляли так, что лес дрожал. Перепугалися очень. А к ночи как все притихло, вылезли, слышим, кто-то стонет на дворе. Глянули – господи свят! Дивчина в форме защитной лежит ничком, доползла, видать, до сторожки нашей. Мы ж одне в лесу, деревня-то – она подальше будет. Мы к ней подбежали, хотели в дом тащить, а тут еще – писк. А при ней винтовка пустая и сумка санитарная, а в ней – три щенка барахтаются, тощие, драные! Того гляди помрут от голода, едва и голос-то подают. Но мы их молочком накормили, вроде полегчало им, заснули. А вот дивчина – плоха. Мы и перевязали ее, да не хватает этого. В жару мечется, что делать-то – не знаем! Вот Микола-то мой и говорит: сходи до гошпиталя, недалече тута, в усадьбе господ Свирских он. Може, Иванко подможе, у дохтура ихнего, нимицкого то есть, спросит лекарства какого. Сам он, Микола-то мой, хромой, как ты, уж годов шесть, как медведь подрал. Он покуда дойдет, так месяц в речку окунется и назад вынырнет. А жаль дивчину-то, молодая совсем, дитятко, одно слово. Ось я и пришла, а повертаться боюся. Може, и не жива уже та дивчина. Даже имени ее не знаем. Помоги, Иванко!

– Далеко ли Брама эта? – спросила Маренн, выслушав Пирогова. – У меня в восемь утра обход и две операции назначены, а перед этим жду санитарный транспорт с ранеными. Не исключено, что среди них найдутся и изрядно покусанные, как я сейчас понимаю, а не только с ожогами и с пулевыми и осколочными, как обычно. – Она грустно улыбнулась.

– Здесь пешком минут сорок будет, – ответил Пирогов. – Князь Сигизмунд Роганович, дед моей госпожи, намеренно рядом с урочищем усадьбу строил, чтоб на охоту ездить близко. Заядлый охотник был.

– Не исключаю, что прогуляться, пока тихо, было бы и неплохо, но времени нет. – Маренн посмотрела на часы. – На машине можно там подъехать?

– Да, – кивнул Пирогов. – Лесная дорога есть. Я поеду с вами, – предупредил он.

– Тогда подождите меня у дороги, – решила Маренн. – Я дам указания медсестре Беккер, возьму свою санитарную сумку и медикаменты, и поедем.

– Ой, спасибочки, дякую, – запричитала тетка Пелагея, вытирая глаза краем платка. – Вот есть Бог на свете, говорила ж я!

– Идем, идем, – подтолкнул слегка ее Иван Петрович, – нечего тут выть, сырость разводить. Только внимание лишнее привлекать к себе. А корзинку с салом забери. Вон стоит, – показал он. – Пригодится еще.

Машина поднялась на холм и остановилась под сенью высоких вековых дубов.

– Все, стоп, дальше дороги нет, только тропинка к сторожке, – вполголоса предупредил Пирогов. – Выходим.

Маренн взяла автомат, санитарную сумку.

– Вылазь, вылазь, Пелагея. – Пирогов помогал спуститься лесничихе. – Осторожно, юбку раздерешь.

– Так-ми то на авто-то не издим, все на возу с кобылою привычнее, – оправдывалась та.

Звонко щелкнув, на капот упала шишка. Маренн вскинула голову. Ярко-рыжая белка сидела на ветке и с любопытством смотрела вниз, задрав хвост.

– Тьма-тьмущая их тута, – пояснила лесничиха, – и война им не война. Поки желудь не созреет, старые шишки лущат. Идемте, идемте, пани доктор, я дорогу покажу. – Она слегка поклонилась.

Маренн обошла кустарник.

– Вот что, Иван Петрович, – сказала она Пирогову серьезно. – Спросите у фрау, не найдется ли у нее какой старый плащ или салоп, я бы накинула на свой мундир. А то придет наша подопечная в сознание, а перед ней – враг, так все наши старания зря, считайте.

– Я понимаю, – кивнул Иван Петрович и, наклонившись к Пелагее, зашептал ей на ухо.

– Дам, дам, – закивала та.

Когда подошли к небольшой избе на поляне, сквозь узорчатую листву дубов засверкали первые проблески солнца – светало. Маренн показалось, что где-то рядом журчит вода.

– Здесь ручей? – спросила у Пирогова.

– Источник. Называют Серебряный, – объяснил Пирогов. – Существует поверье, что в давние времена один из князей Свирских, обидевшись на сыновей, решил их наказать и закопал в этих местах драгоценный сундук с серебром, трофеи от военных походов. Мол, без наследства останутся. Сыновья искали, искали клад, да так и не нашли. Но это сказка, а на самом деле вода эта на серебре вправду настоена, где-то жила серебряная проходит. Лечебная – быстро раны заживляет.

– То верно, – подхватила Пелагея. – Вот я как деда своего вылечила? По ликарям не ходили мы. Мочила бинты в ручье да перебинтовывала, вот все и зажило. Если дивчина наша жива до сих пор, так тоже благодаря водичке этой.

– Мать, ты, что ли? – На крыльце показался высокий старик с седым чубом на бритой голове. Правую щеку и бровь перерезал глубокий шрам. – Ты кого привела-то!!

Увидев Маренн, он сердито сдвинул косматые, седые брови.

– Я тебя за ликарством посылал, а ты немца привела! – рука потянулась к большой тяжелой рогатине с заржавевшим наконечником. – И ты, Иванко! – Он метнул гневный взгляд в сторону Пирогова.

– Погоди, Микола. – Пирогов, успокаивая, взял его под руку. – Не горячись. Это пани доктор. Она немцев не приведет. Она поможет.

– Вот размахався, таки и зашибет – не заметит, – жалобно произнесла Пелагея.

– Пани дохтур? – недоверчиво переспросил Микола. – Гляди, Иванка. Вон в селе говорять, скоро каратели нагрянут. Все будут жечь огнем. Разозлили сильно их прикордонники с псами, что их солдат покусали. Бабы сказывают, народ в лес повалил, со всем скарбом, со скотом, даже с псами дворовыми. Боятся…

– А ты почем знаешь? – недоверчиво спросила Пелагея. – Неужто в село сбегал?

– Нет, куды мне! – Микола махнул рукой. – Сама знаешь, каков я бегун. Наталка, почтальонша на ручей за водой прибегала. Ни, в дом я не пускал ее, – сообщил он быстро, заметив, как жена нахмурилась. – Какие теперь гости? Так, наболтала на крыльце и дальше побегла.

– Иван Петрович, спросите, что с раненой, жива ли? – озабоченно сказала Маренн. – Времени мало.

– А что раненая твоя, Микола, не опоздали мы? – спросил Пирогов вполголоса.

– Зараз салоп принесу. – Пелагея кинулась в сарай напротив дома. – Не королевичный, знамо дило, да какой есть. Не знесудьте.

– Благодарю, – кивнула Маренн. – Мне подойдет любое.

– Живий, – подтвердил Микола. – Раны ей водой из источника промываю, на том и держится. Щени ейные тоже в здравии. Просыпалися, я им еще молока дал, так и спят.

– Вота пани, прошу.

Пегалея поспешно вернулась к крыльцу, держа в руках широкий войлочный жакет с ярко-красной вышивкой на груди.

– Пидходить?

– Да, вполне, – кивнула Маренн, хотя сама едва не утонула в одеянии. «Но это только на короткое время», – подумала она.

– Ну, веди, Микола, веди, – торопил лесника Пирогов.

– Прошу, прошу. – Тот прихрамывая, распахнул дверь. Маренн сразу почувствовала запах сушеных трав, недавно испеченного хлеба. Пирогов вошел первым. Маренн – за ним. Горница была чистой, справа виднелась белая печь с лежанкой, у стены скамейка, у окна стол, покрытый скатертью с вышивкой. На полках аккуратно расставлена глиняная посуда. В красном углу иконы, покрытые рушником, с зажженными перед ними свечками.

– Вот она, страдалица. Взгляните, пани доктур.

Пелагея подвела Маренн к скамье, на которой лежала молодая девушка в обмундировании Красной армии. Осторожно откинула одеяло.

– Вы присядьте, присядьте, фрау Сэтерлэнд. – Пирогов подставил деревянный табурет.

– Света надо больше. – Маренн открыла санитарный саквояж и, надев марлевую повязку на лицо, внимательно осмотрела девушку.

– Так электричества у нас нема. – Микола развел руками. – Лучину жжем, щепу.

– Иван Петрович, подержите фонарь. – Маренн достала из саквояжа круглый армейский фонарь с двумя батареями и, включив, передала Пирогову. – Так-то лучше. И еще один стул подвиньте, – попросила она. – Инструмент положить.

– Ну уж как и заслипит! – Старый лесник даже прищурился.

– Вот сюда светите, Иван Петрович, – попросила она. – Я скажу, мы вовремя успели. Еще пара часов, и процесс стал бы необратим. Вижу два поражения: сквозное в плечо, с вовлечением большого объема мышечной ткани, и слепое в брюшной полости. Пуля застряла внутри, ее надо срочно удалять, иначе развивается сепсис. Кроме того, сюда попали куски обмундирования, это тоже не улучшает положение. Иван Петрович, будете ассистировать, – обратилась она к Пирогову. – Сейчас я введу наркоз и начнем.

Маренн достала контейнер, в котором в спирту хранились шприцы, сделала укол. – Пока наркоз подействует, я обработаю плечо, – решила она. – Кроме того, сейчас надо поставить капельницу с физраствором, чтобы организм не обезвоживался. Фрау, подойдите, – попросила она Пелагею. – Будете держать бутылку. Но только держите ровно. Сейчас я установлю катетер.

– Таки як же так? – всплеснула руками Пелагея. – А неученая я.

– Держи, говорят тебе, – прикрикнул на нее муж, – и стой спокойно. А то все дергаешь, як кобыла, в стороны.

– Лесник сказал, в деревню придут каратели, – сообщил Пирогов, пока Маренн промывала рану девушки на плече. – Жители бегут в дубраву. Обещают всех пожечь из-за того, что помогали пограничникам здесь.

– Та ж Наталка сказала: вот таких, как она, – Микола показал на раненую, – полоненных видимо-невидимо за лесом в карьере собрали и охраняют там, без воды, без еды. Волчья яма место называется. Не сотни, тысячи. Цильная армия. И генералы с ними, все в одну кучу. Комиссаров расстреливают. Бабы здешние ходили, хотели им хоть хлебушка дать, так нет, всех автоматным огнем прогнали. Пекло адское, мрут люди, как мухи.

– Шо ж буде? – всхлипнула Пелагея.

– Держи ровно!

– Мои полномочия велики, Иван Петрович, – ответила Маренн, когда Пирогов перевел ей слова лесника, – но не безграничны. И касаются в основном медицинской части. На айнзацгруппы СС, а также отряды полиции я никакого влияния оказать не могу. К сожалению. Единственное, что я могу сделать, – добавила она, помолчав, – это сегодня же послать сообщение своему руководству в Берлин, что на этой территории находится целебный источник и усадьба Свирских может быть использована как санаторий для лечения солдат и офицеров СС. А это значит, что, скорее всего, айнзацгруппы обойдут это место стороной. Кому же будет приятно пить целебную воду на выжженном пустыре? Я это сделаю. Обещаю вам.

– Это уже много, фрау Сэтерлэнд. Это спасет людей здесь.

– Будем надеяться. – Маренн вздохнула. – Вот я удалила пулю. – Она бросила ее в контейнер для отходов вместе с окровавленным тампоном. – Сейчас все продезинфицирую, и наложу повязку. Физраствор надо, чтоб прошел до конца, вся бутылка, так что еще следует подождать. – Маренн посмотрела на часы. – Но времени немного есть. Я оставлю все необходимое для перевязок. Надо будет делать два раза в день. И обязательно промывать рану. Думаю, скоро фрейлейн придет в себя. Переведите, Иван Петрович, – попросила она.

– Усе, усе сделаем, не беспокойтесь! – затараторила радостно Пелагея и, отдав бутылку с физраствором мужу, забежала за печку. – Вже як благодарнии мы, фрау дохтур. Вот калачика сладкого возьмите, варенья яблочного, – суетилась она.

– Нет, нет, не надо ничего. – Маренн отказалась и наклонилась к саквояжу, собирая инструмент. Вдруг покрытая ссадинами рука раненой девушки коснулась ее плеча.

– Кто вы? Где я? – спросила она хрипло.

– У своих, не бойся, родная. – Забыв об угощениях, Пелагея подбежала к ней. – А это дохтур, – показала она на Маренн. – А там вот дитятки твои, щени в корзине, живы, здоровы, спят. – Пелагея метнулась назад к печке, схватила корзину и поднесла к раненой. Наклонив, показала три черные спинки с толстыми рыжими лапками и сложенными конвертиком ушками. – В безопасности ты. Никого не бойся. Все свои вокруг.

– Гера, Герц и Грэм. – Девушка протянула руку и погладила щенков. – Детки моей Неллы. Выжили. А что, кроме меня, – она запнулась, – кроме нас… Никто? Майор Лопатин? Сержант Ещенко? Женя? Женя Саломатин? Инструктор Неллы? – Ее воспаленные глаза с надеждой смотрели то на Пелагею, то на Пирогова. – Никто?

– Знаете ли, нам ничего толком не известно, – осторожно ответил Пирогов. – Вас нашла вот эта женщина, – он указал на Пелагею, – во дворе дома сегодня ночью. Вас с тремя щенками в сумке. Больше мы никого не видели. Может быть, вы скажете, как вас зовут, кто вы? – спросил он.

– Я старшина медицинской службы, ветеринар, – ответила девушка. – Варвара Солнцева. Если сомневаетесь, документ у меня в нагрудном кармане.

– Да нет, мы вовсе не сомневаемся…

– Я была прикомандирована к Львовской школе служебного собаководства, – продолжила она, облизнув запекшиеся губы. – Мы отступали от Ивано-Франковска почти месяц с боями. Без еды, без воды. Батальон пограничников и мы, школа служебного собаководства, тридцать инструкторов, два ветеринара и сто пятьдесят собак – овчарок. Собак нечем было кормить, даже думали отпустить их вовсе. Но как? Это же предательство. Всегда вместе. Сами недоедали, все им…Что люди по дороге принесут. Все надеялись, выйдем из окружения, пробьемся. Здесь, в селе, штаб бригады стоял. Когда немцы появились, приказано было прикрыть отход. А у нас уже почти весь боезапас истрачен, гранат нет. Пока еще было чем, отбивались. Я с собаками в роще находилась. Они сидели тихо, ждали. Несмотря на обстрел. А потом чего уж ждать? Такая силища прет. Майор Лопатин приказал всем – врукопашную. Всем вместе, и людям и собакам… Все ринулись вперед. Я только уговорила его Неллу оставить, ведь у нее щенки… Только родились недавно. Но куда там! Нелла ринулась за инструктором в бой. Помню, я положила щенков в сумку и побежала за ней. – Она остановилась на мгновение, переведя дух. – Увидела Женьку, он запрыгнул на танк, там танкист немецкий до пояса высунулся. Так он его вытянул, свалились они, покатились по полю. Танкист этот Женьку прижал к земле, но тут Нелла впилась в него зубами. Тот закричал, Женьку отпустил на мгновение. А танк его прямо на Женьку пошел. Я видела, он отполз слегка, хотел увернуться, но когда понял, что не получится, Неллу схватил, закрыл собой, и танк прямо по нему проехал. – Голос Вари задрожал, по щеке покатилась слеза. – Я бежала к ним, но потом резкая боль в плече остановила меня – пуля попала. Потом еще – в живот. В глазах потемнело, я упала и дальше ползла. Сумку тянула за собой. Все думала, как теперь щенков спасти. Сама не знала, живы ли мальцы мои. Но потрогаю, вроде внутри, вроде не потерялись. Ползла, сколько сил хватило. Когда стемнело, вот хату увидела. Тут и померкло все перед глазами окончательно. Ничего больше не помню.

– Хлопчина тот жених тебе был, видно? – спросила Пелагея, вытирая глаза краем платка.

– Если бы! – Варя всхлпнула. – Он хотел. Да я вредная была. Все себе цену набивала. Думала, погуляю еще, молодая. Кто же знал, что так выйдет…

– Значит, юношу того, который своей собаке жизнь спас, Евгением звали, – негромко заметил Иван Петрович. – А собаку его – Неллой. Думаю, Варенька, мне есть чем порадовать вас. – Он наклонился к раненой. – Нелла выжила. И сейчас находится недалеко отсюда, в госпитале. За ней ухаживает мой воспитанник Юра. Правда, он назвал ее Альмой… Если вы не возражаете.

– Нелла выжила? – На изможденном лице девушки появилась слабая улыбка. – Вы уверены? У нее номер на ошейнике был – 13125.

– Да, именно 13125, – подтвердил Пирогов. – Такой точно номер. Я сам эти цифры видел. И написано мелко: «Отдельная Коломийская комендатура пограничного отряда охраны тыла», если не ошибаюсь. – Он запнулся.

– Юго-Западного фронта РККА ВС СССР, – закончила за него Варя. – Так и есть.

– Только я тот ошейник снял. Но он у меня хранится.

– Я просто не верю… А Женька? Женька не выжил? – Глаза раненой в отчаянной надежде смотрели на Пирогова. Тот растерянно пожал плечами. Бросил взгляд на Маренн.

– К сожалению, Штефан сказал, что пограничник был мертв, – ответила она, перейдя на французский.

– Она иностранка? – Варя вся напряглась.

– Это родственница моей бывшей хозяйки, княгини Свирской, – сказал Пирогов и предупреждающе взглянул на лесника и его жену. Те переглянулись и кивнули почти одновременно. – Она родилась во Франции, поэтому по-русски не понимает. Недавно приехала, перед войной, когда Францию оккупировали. Бежала. Но доктор хороший. Всем нам помогает здесь. – Пирогов даже вспотел, выдумывая.

– Ясно, француженка, значит. – Варя явно расслабилась, испуг прошел. Она попробовала приподняться.

– Нет, нет, шевелиться нельзя, – остановила ее Маренн. – Еще физраствор весь не прошел. Надо потерпеть.

Раненую надо переодеть, – продолжила она по-французски, взглянув на Пелагею. – Обмундирование снять. Оно грязное, это опасно. Переоденьте в гражданское. Если сюда пожалуют оккупационные службы, скажите, что ваша дочь, случайно попала под обстрел. Сельчане не выдадут? – спросила она Пирогова.

– Кто знает? – Тот пожал плечами. – Люди разные, за всех сразу кто поручится?

– Так ми не скажемо никому, – заговорила Пелагея решительно. – А обмундирование я выправлю и спрячу и докуминты тоже. До нас мало хто тут ходить. – Она махнула рукой. – Все сама в село бегаю новини дознаться. Разве что Наталка снова нагрянет. Так я ее не пущу в дом. Скажу, дед хворый.

– Я обмундирование не дам, – запротестовала Варя. – И документы. Наши скоро вернутся. Погонят немцев. – Она задохнулась и закашлялась. Маренн заботливо поправила ей подушку.

– Может, и вернутся, – негромко ответил Пирогов, потерев лоб. – Хотя кто знает, насколько лучше это, когда всех, кто под немцем был, НКВД арестовывать начнет. Уж я-то на своей шкуре испытал, каково с ними пообщаться. – Он прикоснулся к изуродованному глазу. – Даст Бог, вас, Варечка, минет такая участь. И вам сразу поверят, кто вы и как в живых остались. Но только наших-то этих еще дождаться надо. И никто толком не знает, сколько ждать.

– Насколько я знаю из сводки, кольцо замкнулось, – произнесла Маренн, обращаясь к Пирогову. – Это подтверждают слова лесника о большом количестве пленных, которых ведут с востока. Так что спрятать обмундирование и документы – вовсе не лишнее, вы правы.

– Вы должны согласиться хотя бы ради ваших хозяев, Варя, – сказал Пирогов негромко. – Если у них в хате найдут бойца Красной армии, которого они прятали, спалят дом, а хозяев расстреляют. Стоит ли их подвергать опасности? Красная армия придет, может быть. Но, судя по последним сведениям, будет это еще не скоро. Если вообще случится, уж простите меня.

– Что же, все зря? – Варя не могла сдержаться, грудь ее приподнималась от рыданий. – Что же, все погибли зря? Зря столько страдали, верили? Бросили на смерть собак, только чтобы остановить их? Мы никого не остановили… И Женька погиб зря…

– Родину никогда зря не защищают, – произнесла Маренн и ласково провела рукой по спутанным светлым волосам девушки. – Мне было столько же лет, как вам сейчас, и мы находились в осажденном Вердене, вот так же без еды, без воды, без боеприпасов. А враг стоял у ворот Парижа. И мальчики, мои сверстники, бросались в штыковую, и их погибло столько, что поля боя было не видно. Только трупы, трупы, один на одном, горы, кучи трупов, и редкие маки показывали красные головки между ними. Все это было двадцать пять лет назад. Там, под Верденом, погибло целое поколение талантливых, веселых, смелых, которые могли бы перевернуть мир, сотворить многое. Но они отдали свою жизнь за Родину, за свободу. Потому что не представляли ее иначе. Они победили. Даже мертвые. Тогда враг в Париж не вошел. Вошел позже, спустя двадцать с лишним лет, когда уже просто некому было его защитить. Французская армия надорвалась в Первой мировой войне. Она не смогла дать достойный отпор спустя такой короткий промежуток времени. Я не знаю, чем закончится эта война и сколько она продлится. Но жертвы никогда не бывают напрасными. И каждый должен бороться всеми силами, как может, на своем месте и защищать своих близких. Ваш жених погиб. – Она с сочувствием сжала руку девушки. – Но он погиб ради вас. Он защищал вас. Он защищал Родину. Он своей жизнью спас любимую собаку. Тот, кто нашел Альму, сказал, что пограничник закрыл ее собой. Поэтому она выжила.

– А кто нашел Неллу? – спросила Варя негромко.

– Один добрый человек, – скромно ответила Маренн.

– Ой, ти глянь, тута еще пес приполз, – воскликнула Пелагея, выглянув в окно. – В кровище весь. Вона лежить на боку.

– Собака? Собака? Где? Дайте я посмотрю. – Варя приподнялась на локте, Пирогов помог ей.

– Это Граф, – выдохнула она, взглянув. – Собака нашего командира, майора Лопатина. Отец щенков. Нашел меня… По запаху нашел.

– Ну, вот и все собачье семейство в сборе, – попробовал пошутить Пирогов. – Хотя бы так.

– Глянь, у него к ошейнику что-то привязано, – заметил лесник, прищурившись. – Свирток какой-то.

– Надо бы взять. Да подпустит ли он нас? – усомнился Пирогов. – Мы – чужаки.

– Подпустит, – уверенно ответила Маренн. – Мы – чужаки, но хозяйка – здесь, с нами. Он для того и принес этот сверток, чтобы передать ей.

– Я спущусь вниз. – Варя попробовала встать. – Я должна перевязать его. Он выбился из сил. Ему нужна вода.

– Ни в коем случае, – остановила ее Маренн. – Дайте собаке команду в окно. А мы спустимся. Иван Петрович возьмет сверток. А я посмотрю, куда он ранен. Если получится, надо перенести его в дом. Приготовьте миску с водой, – попросила она Пелагею. – Собака обезвожена и хочет пить. Ну и что-то поесть потом.

– Это я мигом, мигом, – снова засуетилась лесничиха.

– Нет, я не могу лежать и ждать! – Варя резко распрямилась и вырвала катетер. – Там Граф! Ему нужна помощь! Граф, здесь, мой родной! Я здесь! – Она соскочила с лавки и бросилась к двери, на белоснежных бинтах расплылись яркие капли крови.

– Стойте! Так нельзя! – Пирогов попытался остановить ее. Оттолкнув его, девушка выбежала на крыльцо.

– Граф! Я здесь! Я иду!

Измученная собака вскинула голову и, радостно скуля, поползла к ней, оставляя на траве кровавый след. Подбежав, Варя обхватила пса за голову, и оба они упали ничком. Было слышно, как Варя что-то ласково говорит собаке, целуя его голову, а он облизывал ее, поскуливая.

– Нема мочи смотрить, – жалобно проговорила Пелагея, вытирая слезы. – Ось страждальцы!

– Не об них одних плакать надобно, – мрачно ответил Никола. – О себе подумай. Что самих-то нас ждеть.

– Варя, вам надо немедленно вернуться, вы и так потеряли много крови.

Пирогов спустился с крыльца, подошел к девушке, но едва прикоснулся рукой к ее плечу, послышался рык – пес показал клыки.

– Графушка, это свои, нельзя. Фу! – Варя ласково погладила пса между ушами, ветер шевелил ее спутанные светлые волосы, бледное лицо было залито слезами. – Этот человек поможет нам, – объясняла она собаке. – Я не смогу тебя поднять, а он тебя отнесет, ты позволь ему, пожалуйста. И не бойся, здесь с нами ничего не случится. Дай я посмотрю, что ты принес. Это Алексей Васильевич тебя послал? Что здесь?

Дрожащими бледными пальцами Варя развернула покрытый пятнами крови кусок красной ткани.

– Это знамя бригады, – ахнула она. – а внутри – документы и фотография. И еще написано что-то… на обороте фотографии. – Голос ее задрожал. – «Живи!» Это рукой Женьки написано. Вот он, с Лопатиным и Ещенко, и Граф с ними. Они на Первомай фотографировались в городе. Видите?! – Варя протянула фотографию Пирогову. В это время силы покинули ее. Она пошатнулась. Забыв о собаке, Пирогов подхватил девушку на руки. Собака молчала.

– Несите ее в дом, Иван Петрович, – приказала Маренн. – Я снова поставлю капельницу! И сделаю перевязку. И возвращайтесь сразу за собакой. Я вижу, у него перебита задняя лапа и, вероятно, есть еще ранение, колотое, в холку. Соберите документы пока, – попросила она лесника. – Их надо спрятать подальше. Если придет исполнительная команда, такая находка может дорого стоить.

– Вы со мной не возитесь, – произнесла Варя, едва перевязка закончилась, – вы, если можно, оставьте мне медикаменты, шприц и набор для капельницы. Я сама себе все сделаю и Графа вылечу. Он со мной теперь, я – сильная, я все смогу. – Она ласково погладила между ушей овчарку, которая лежала на лоскутном коврике у скамьи.

Когда Пирогов отнес Варю в хату, Граф сам дополз до крыльца и безропотно позволил незнакомцу поднять его в дом. Маренн обработала и перевязала раны собаки, а лесничиха напоила его родниковой водой.

– Да, конечно, я все оставлю, – ответила Маренн мягко и наклонилась к саквояжу.

Услышав шуршание бумажной упаковки, собака навострила уши. «Как ты похож на Айстофеля, – с улыбкой подумала Маренн. – Тот же внимательный умный взгляд и манера разглядывать человека, чуть наклонив голову набок. Красавец и настоящий смельчак». Она положила на табуретку запечатанную бутылку физраствора, коробку с двумя шприцами и несколько пузырьков с лекарством.

– Разведете физраствором перед тем, как колоть, – предупредила она. – Я думаю, вы знаете…

– Это все немецкое? – Варя приподнялась и указала на орла, красующегося на коробке со шприцами. – Откуда? Немецкое?

– Это я Иван Петровича упросила у ихнкго ликаря взяти, – сообразив, вступила в разговор лесничиха. – На два шматка сала выменяла. Сказывала, мол, дид у меня хворый. А ему чаво? Ликарю-то тому? – Она махнула рукой. – Чё больше, чё миньше. Все пользовать. И нехай себе нимицкое. Главное, чтобы помогало.

«Хорошо, что саквояж у меня не эсэсовский, а старый французский, в нем еще в Первую мировую войну медсестры госпиталя „Сэтерлэнд“ перевязочный материал хранили, – подумала Маренн. – Всегда счастливым считался. Если раненому бинты и лекарства из этого саквояжа достались, будет жить. Такое было поверье. Даже хирурги рукой терли его, прежде чем на операцию идти. Может быть, поможет и этой русской фрейлейн».

– Что ж, понятно. – Варя снова опустила голову на подушку, но тут же повернулась. – Я б и догадаться могла. А документы где? – снова встрепенулась она.

– Дид за печкой спрятал, – ответила Пелагея. – А потом в лесу закопаем. Я тиби покажу, где. Чтоб ти знала, – успокоила она раненую.

– Нам пора, – негромко сказала Маренн Пирогову. – Я желаю вам скорей поправиться. – Она ласково прикоснулась пальцами к руке девушки.

– Когда я смогу увидеть Неллу? – спросила Варя осторожно. – Вы можете привезти ее сюда? Я буду ухаживать за ней. За ней, за Графом, за щенками… А ваш воспитанник, пусть приходит, я буду только рада.

– Я обязательно поговорю с ним об этом, – пообещал Пирогов. – Думаю, это случится скоро.

– Я провожу. – Пелагея снова обмоталась платком. – Ты, дид, здеся будь, – бросила строго мужу.

– А то куды убегу-то? – Тот махнул рукой. – По дивчинам, что ли?

– Вот рлзпусник! – Пелагея фыркнула. – Осторожно, осторожно, пани, ступенечка, – поддержала она Маренн под руку. И тут же незаметно сунула под огромный платок немецкий китель и ремень с кобурой, спрятанные за бочку с водой на входе. Заметив ее ухищрение, Маренн невольно улыбнулась. Взяла автомат, оставленный рядом с рогатиной на крыльце.

– Ваш жакет у машины отдам, – сказала Пелагее, проходя по тропинке под дубами. – А то увидит меня ваша новая постоялица. Лучше не надо этого.

– То и верно. Так краше будет, – согласилась лесничиха.

– Теплый у вас жакет. – Маренн похвалила одеяние, хотя работать в нем было трудно и жарко и она едва вытерпела до конца. – В нем и зимой не замерзнешь, шубы не надо.

– Чи салоп-то? – переспросила Пелагея. – Таки сама валяла и шила и узор вывела ниткой шелковой, – сообщила она не без гордости. – Чтоб заздрили соседки. Как без этого?

– Я был удивлен, фрау Сэтерлэнд, узнав, что в Первую мировую войну вы служили во французском госпитале, – заметил Пирогов, когда они подошли к машине. – Как же вы оказались…

– На другой стороне? – закончила за него Маренн и, сняв салоп, передала его лесничихе. – Благодарю.

Надела китель, застегнула пуговицы. Застегнула ремень с кобурой. Вытащив длинную деревянную спицу из прически, заново скрутила волосы на затылке.

– Скажу вам честно, Иван Петрович, – продолжила она, сев за руль. – Если бы там, в Вердене, мне кто-нибудь сказал, что такое произойдет, я бы не поверила. Но Австрия – моя вторая Родина, и так случилось, что спустя всего лишь пару лет после окончания той войны никакой иной Родины у меня не осталось. Мне пришлось расстаться с Францией навсегда. По крайней мере, тогда я так думала. А потом уже просто поздно было что-нибудь менять. Садитесь, Иван Петрович. – Она откинула дверцу пассажирского места рядом и завела мотор. – Поехали.

– Да, да, конечно, – заторопился Пирогов. – Ты, Пелагея, если что, прибегай, – сказал напоследок лесничихе.

– Прискочу, – пообещала та и отошла, махая рукой. – Доброго здоровьичка, пани дохтур, дай вам Бог, – добавила скороговоркой, а потом поклонилась в пояс. Машина развернулась и выехала на дорогу. Лесничиха шла за ней и махала концом цветастого платка, держа под мышкой салоп, пока автомобиль не скрылся за поворотом.

– Не знаю, как сказать Юре, что у Альмы нашлась хозяйка и собаку придется отдать, – вздохнул Пирогов, когда впереди уже показалась усадьба Свирских. – Эта собака вернула его к жизни. Он как-то встрепенулся. Не отходит от нее. Боюсь, такая новость – это будет удар.

– Не торопитесь, Иван Петрович, мой вам совет, – ответила Маренн и, подъехав к шлагбауму, предъявила пропуск часовому. – Я, конечно, сообщу о целебном источнике в Берлин, но, сами понимаете, принятие решения может занять довольно длительное время. А то, что известно мне об айнзацкоманде D и ее командире штандартенфюрере СС Отто Олендорфе, действующих в этих местах, так это то, что они обычно появляются очень быстро и исполняют обязанности весьма аккуратно. Как бы не пришлось совершать обратный маневр. Не Альму везти в сторожку, а всех обитателей сторожки – прятать в госпитале. Притом я вовсе не уверена, что рейхсфюрер СС не приготовил для меня новых приказов и я смогу задержаться здесь дольше, чем положено.

– Госпожа оберштурмбанфюрер.

На крыльце Маренн встретила медсестра Беккер.

– Вас в кабинете ожидает высокопоставленный офицер, – встревоженно сообщила она.

– Давно?

– С четверть часа, – ответила та.

– Хорошо, сообщите, я сейчас приду, – кивнула Маренн. – Раненых доставили?

– Так точно. Транспорт пришел час назад, – доложила Беккер. – Сортировка и первичная обработка проведена. Можно начинать осмотр.

– Хорошо, через десять минут начнем, – решила Маренн, взглянув на часы. – Это странно, – сказала она Пирогову, когда Беккер отошла. – Я никаких больших начальников в гости не жду. Да и не очень-то они любят навещать госпитали. Ступайте к себе, Иван Петрович. Вам надо отдыхать. Если произойдет что-то серьезное, я вас извещу.

Маренн поднялась по мраморной лестнице на второй этаж, вошла в бывшую музыкальную гостиную Свирских. Что ж, ее худшие предположения оправдались. «Я ожидала, что быстро, – подумала она. – Но не предполагала, что настолько».

– Доброе утро, фрау Сэтерлэнд.

Штандартенфюрер Олендорф стоял у окна, курил сигарету. Когда она вошла, повернулся. Затушил сигарету в пепельнице.

– Вижу, вы в неустанных заботах о раненых солдатах фюрера. Это похвально.

– Хайль Гитлер. – Маренн подняла руку в приветствии. – Прошу прощения, герр штандартенфюрер, что заставила ждать. Что вас привело? Прошу садиться. – Она прошла за рабочий стол и показала на кресло напротив.

– Я не задержу вас долго, – продолжил Олендорф, усаживаясь. – Признаюсь, мысль навестить вас здесь пришла ко мне спонтанно. Я прибыл вчера в зону боевых действий со вверенным мне подразделением, и в штабе бригады «Лейбштандарт Адольф Гитлер» узнал, что вы находитесь поблизости. Фрау Сэтерлэнд. – Олендорф встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. – Вам, конечно, известно, что задачи, которые наш вождь Адольф Гитлер и рейхсфюрер СС ставят перед исполнительными командами, весьма разнообразны. – Он сделал паузу и взглянул на Маренн, она кивнула, ожидая, что последует дальше. – Но в целом это очистительная функция. В чем-то схоже с работой врача. Освобождение организма от гнойников, паразитов. В чем-то мы с вами даже коллеги, – пошутил он. Маренн в недоумении приподняла брови. «Это что-то новенькое». – Правда, мы выполняем свою функцию грубее, скорее стая волков – санитаров в лесу. Выявление и уничтожение евреев, цыган, коммунистов, бывших военнослужащих Красной армии и тех, кто их скрывает. Уничтожение всех, включая женщин и детей. – Он поднял палец, делая акцент на последней фразе. – Работа адская, признаюсь. Люди чертовски устают. Огромная психологическая нагрузка. Правда, я стараюсь избегать ненужной психологической нагрузки на подчиненных, – продолжал он с явным воодушевлением. – Иные, Шталекер, например, – грубый мясник, – ставят жертв на край рва и убивают выстрелами в затылок. Я же предпочитаю, чтобы они стояли лицом к исполнительной команде и видели тех, кто их казнит, и осознавали заслуженность такой меры.

– Заслуженность? – переспросила Маренн. – А в чем конкретно это выражается?

– Их казнят представители высшей расы, сверхсущества, так сказать, с которыми они недостойны ступать по одной земле, – сообщил Олендорф многозначительно. Маренн опустила голову. Но Олендорф даже не заметил ее реакции, он продолжал увлеченно.

– Вообще я стараюсь, чтобы на каждую жертву приходилось по три стрелка. Это помогает снять синдром персональной ответственности. Чтобы не мучила совесть, так сказать. Но не всегда получается. Слишком много поступает материала. В смысле этих, неполноценных, – уточнил он. – Приходится работать быстро. И конечно, никакого мародерства. – Он слегка повысил голос. – Я запрещаю брать вещи убитых, даже драгоценные. Человек, фрау Сэтерлэнд, – это повелитель над жизнью и смертью. Он исполняет миссию. Банальное воровство не должно компрометировать тех, кто призван исполнить волю фюрера. Поэтому каждый старается проявить себя с лучшей стороны. Вот, например, мой заместитель, гауптштурмфюрер Хаймбах. Очень старательный. Когда я приказываю расстрелять триста человек, он лично убивает сто пятьдесят.

Маренн сжала зажигалку так, что даже костяшки пальцев побелели. Ее тошнило от гнева. Нет, ничего нового она, конечно, не узнала. Ей было прекрасно известно, что айнзацкоманды были созданы в 1939 году, с началом большой войны, Гейдрихом, и уже показали себя в Европе, особенно в Польше, исполняя эту самую миссию «очищения Европы от скверны». Но она сама никогда так близко не сталкивалась прежде ни с членами этих подразделений, ни даже с их командирами. Ее круг составляли сотрудники Главного медицинского управления войск СС, представители Шестого управления РСХА, внешней разведки. Руководство и высший командный состав вермахта. Однако она никогда не обманывала себя и прекрасно отдавала себе отчет, что именно идеи расового превосходства и право «высших рас» решать судьбы «рас неполноценных» составляют суть гитлеровского режима, и айзацкоманды – любимое детище фюрера и рейхсфюрера, а в особенности его заместителя Рейнхарда Гейдриха, который в последнее время набрал большую силу. Он сумел сломить сопротивление военных, которые не хотели иметь никакого дела с карателями, и практически к каждой наступающей войсковой группировке «пристегнул» вот по такой команде, обязав военных оказывать им всяческую поддержку, и даже выделять живую силу, если потребуется. Так подразделение Олендорфа вошло в состав группы армий «Юг», несмотря на все протесты ее командующего генерал-фельдмаршала фон Рунштедта.

– Я лично курирую каждую операцию, – тем временем рассказывал Олендорф, – для того, чтобы не было никаких отступлений от военного характера мероприятий. Группенфюрер СС Мюллер сообщил мне, что фотографии, которые мы делаем во время операций, поступают на стол к самому фюреру. Он спрашивает о нашей работе во время каждого утреннего доклада. Это большая честь!

– Что ж, поздравляю. – Маренн едва выдавила из себя слова. – Если здесь есть, конечно, с чем поздравлять. Но нельзя ли ближе к делу, штандартенфюрер, – попросила она. – Что вас привело ко мне? В вашем подразделении появились раненые? Пожалуйста, определим на лечение в установленном порядке. Личные жалобы? Прошу на осмотр, как только позволит время.

– Нет, знаете ли, фрау Сэтерлэнд. Тут совсем другое дело. Мне необходим квалифицированный психиатр, который присутствовал бы на казнях. – Олендорф снова подсел к столу. – Специалист, который бы фиксировал, так сказать, психологические вариации, причем с профессиональной точки зрения.

– А кому там нужен психиатр? – не поняла Маренн. – Членам исполнительной команды? Но, насколько я знаю, они проходят специальное обследование на психологическую устойчивость. Психическое же здоровье осужденных, как я понимаю, вас не особенно волнует.

– Понимаете ли, необходимо фиксировать малейшие изменения сознания жертвы. Недоверие, разочарование, страх, надежда, отчаяние – все это меняется с калейдоскопической быстротой. Поминутно, мгновенно. Вот выводят из машины, подводят ко рву. Бедная мышка надеется, что есть возможность выжить, она мечется, психологически изворачивается, ан нет, ловушка захлопнулась, смерть дышит в спину. А бедная тварь еще инстинктивно дергает лапкой в надежде убежать. Как природа сопротивляется неизбежной смерти, как борется, как пытается ускользнуть. Это могло бы быть захватывающее исследование, фрау Сэтерлэнд. Можно было бы написать целый трактат. И все на живом материале, тем более что его в избытке. Я думаю, такая дополнительная работа сильно бы увеличила значимость нашей деятельности. Мы бы оставили будущим поколениям летопись очищения Европы. Я знаю, что доктор Фрейд весьма ценил вас, фрау Сэтерлэнд. И я хотел бы пригласить вас внести свою лепту в это великое дело, зная вашу высочайшую квалификацию. Я уже составил докладную записку обергруппенфюреру СС Гейдриху. Надеюсь, он поддержит мою инициативу.

«Докатились. Только этого мне еще не хватало».

– Все, что вы рассказываете, штандартенфюрер, весьма увлекательно, конечно, – произнесла Маренн, не скрывая сарказма. – Так же как и вы, я действую по приказу рейхсфюрера СС, являясь его специальным уполномоченным по медицинской части. Я работаю как хирург. Моя задача состоит в том, чтобы как можно скорее возвращать в строй солдат и офицеров войск СС из подразделений, действующих на Восточном фронте. И именно этим я и занимаюсь. В обязанностях, предписанных мне рейхсфюрером, ничего не сказано о психиатрических экспериментах, которые могут проводиться и в которых я имею право и даже должна участвовать. Я обязана находиться здесь, в госпитале войск СС, и исполнять приказ. Полагаю, что эта тема исчерпана. – Маренн встала, давая понять, что разговор окончен. – Прошу меня простить. У меня слишком много работы, чтобы отвлекаться. Меня ждут раненые на обходе.

– Я понимаю вас, фрау Сэтерлэнд.

Олендорф встал, одернул китель под ремнем, надел фуражку.

– Действительно, служебные рамки часто сдерживают наши устремления и наши возможности. Даю вам слово, что в самое ближайшее время постараюсь их устранить. И вы сможете насладиться возможностью принять участие в историческом действе. Честь имею. Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер!

Олендорф вышел из кабинета, быстро спустился по лестнице. Подойдя к окну, Маренн смотрела, как он садится в машину. Пока было ясно одно. Айнзацкоманда прибыла, и настоящий «Дранг нах Остен» с выжиганием и уничтожением всего инородного по пути скоро начнется. Она не сильно волновалась о том, что вскоре ей самой придется оказаться в составе «кровавой экспедиции» этого нордического красавца по украинским городам и селам. Она была уверена, что в Берлине найдется немало влиятельных персон, которые не позволят ему втащить ее в это дело. Но даже если это и случится, за себя она не боялась – она сумеет повести себя достойно. В конце концов, пока идет война, она нужна, и они тысячу раз подумают, прежде чем отказаться от ее услуг – это обойдется дорого. Не говоря о том, что большинство высокопоставленных нацистских бонз и их родственники, начиная с семейства рейхсфюрера, – ее пациенты. А вот над жителями окрестных деревень, над лесником, его женой и этой юной девушкой из Красной армии нависла смертельная опасность. Их надо предупредить.

– Иван Петрович!

После обхода Маренн спустилась в парк. Пройдя по заросшей кустарником аллее мимо давно пересохшего фонтана, увидела небольшую поляну. Присев на корточки, Пирогов укладывал букетики из васильков на два могильных холмика под развесистым каштаном у покосившейся чайной беседки.

– О, фрау Сэтерлэнд. – Увидев Маренн, он распрямился. – Юра сказал мне, что Альма утром немного поела, – сообщил радостно. – Он сделал ей перевязку. Ни на шаг не отходит. По вашему совету я ничего не стал ему пока говорить. Жалко. Мальчишка просто глаз не сводит с собаки.

– И правильно, – кивнула Маренн. – Тем более что, как я и предполагала, обстановка усложняется. Каратели на самом деле прибыли. Их командир сегодня был у меня. Скоро они начнут действовать.

– Значит, людская молва не обманула. – Пирогов помрачнел. – А я уж думал, может, пронесет. Тут мальчуган от лесничихи прибегал, молока принес. Так сказал, что танкисты, которые в деревне стоят, разрешили тела пограничников и собак погибших собрать и в могиле похоронить. Мальчишкам даже позволили взять фуражки. Ан нет, обман, значит, все.

– Ну, войсковые части зачистку производить не станут. Это не их задача, – ответила Маренн. – Зачем им уничтожать то, что их самих же и кормит. Но они пойдут дальше. И как только это случится, придут каратели. А то, может быть, и раньше. Подумайте, Иван Петрович. Надо как-то спасать ваших подопечных. Да и не только их. Есть у вас связи, может быть, с бывшими местными властями, которые в подполье остались, с партизанами, если они есть…

– Откуда, фрау Сэтерлэнд?! – Пирогов безнадежно махнул рукой. – Кто тут остался?! Все бежали в панике, на последний поезд в городе такая давка была, что аж на поручнях висели, лишь бы уехать. И партийные функционеры, и всякая иная власть советская – все эвакуировались. Кому мы тут нужны-то? Силища такая перла. Перетрусили. Никому народ не нужен, свои шкуры спасали.

– Понятно. – Маренн вздохнула.

– На вас вся надежда, фрау Сэтерлэнд, – Пирогов взял ее руку, сжал ей даже казалось, она слышала, как колотится его сердце. – Спасите людей, фрау Сэтерлэнд. Нам-то что, старикам, мне да Миколе, мы свое отжили, всякого навидались детей жалко. Юру. Девушку эту Варю. Да и в деревне детишек немало осталось, и все с мамками, отцов-то позабирали. Кого сейчас на фронт, а кого еще НКВД раскулачило и в могилы уложило. Я прошу, фрау Сэтерлэнд. Я вижу, вы одна человек среди них…

– Ну, не одна. – Маренн смутилась. – Вы видели моего сына. И вот танкисты в деревне разрешили сельчанам погибших большевиков захоронить. Я подумаю, что можно сделать, – пообещала она. – Точнее, даже сделаю все, что смогу. Но вы будьте готовы действовать очень быстро. И предупредите всех, кого это касается, – попросила она.

– Фрау Сэтерлэнд.

На дорожке, ведущей от дома, появилась медсестра Беккер.

– Вам звонят из Берлина, – сообщила она и, запнувшись, добавила: – Муж… сказали.

– Сейчас иду. Извините, Иван Петрович.

«Это вовремя». Маренн быстро вернулась в кабинет, подошла к столу. Взяла телефонную трубку.

– Отто.

– Да, я, – услышала она знакомый голос Скорцени. – А где ты прохлаждаешься по ночам? Я звонил, мне сказали, ты уехала из госпиталя.

– Пришлось оказать помощь местному населению. Попросили, – ответила Маренн мягко. – Тяжелораненая девушка.

– Ну, это отговорки, конечно. – Скорцени усмехнулся. – Я так понимаю, у тебя там Олендорф объявился. Наверняка в казино приглашал. Не с ним прогуливалась?

– А ты откуда знаешь про Олендорфа? – Маренн насторожилась. – Да, приезжал сегодня. В казино не приглашал. Слава богу. Однако приглашал принять участие в его акции. Я отказалась, как ты понимаешь.

– Я в поле, на учениях, – продолжил Скорцени. – Но мне сегодня из Берлина позвонил Науйокс. Говорит, там Олендорф вдруг бурную деятельность развил. Заваливает Гейдриха служебными записками, что, мол, ему срочно требуется высококвалифицированный психиатр. Я так понимаю, он на тебя метит.

– Он этого не скрывает, – подтвердила Маренн. – Ты можешь повлиять?

– Попробую. Я сказал Джил. Она доложит Шелленбергу. Если кто-то может остановить Гейдриха и его любимчиков, то это только рейхсфюрер. А ему еще надо все правильно преподнести. Не знаю, что там им приспичило. Как боевая обстановка? – поинтересовался он. – Надеюсь, не нашлось как обычно, парочки тяжелораненых комиссаров, которым надо обязательно побыть под твоим наблюдением и поэтому они пока поживут у нас дома? – спросил с сарказмом.

– Почти угадал. Но пока это только раненая большевистская собака.

– Ну, это терпимо. Меньше расходов.

– Как Джил?

– Сидит, где ей и положено, в приемной бригадефюрера. И бегает на обед с подружками. Она уже взрослая девица. Вышла из того возраста, чтобы папа за ней присматривал. – Он усмехнулся. – Вот что. Я пришлю Рауха к тебе, – добавил решительно. – Пусть вылетает сегодня же. Все-таки будешь не одна. Он поддержит. И он всегда знает, как со мной связаться. Постараюсь все уладить.

– Спасибо, Отто.

Маренн повесила трубку. «Фриц сейчас очень кстати здесь, это верно, – подумала она. – Вот и еще одним хорошим человеком будет больше».

Села за стол, допила остывший кофе в чашке. «Что делать? Как опередить Олендорфа? Как спасти людей от расправы?» Все ее полномочия ограничивались исключительно медицинской сферой. Выдвинуть идею об обустройстве санатория – это действенный ход, но очень долгий. Надо составить тысячу документов, провести химический анализ воды, доказать, что она на самом деле оказывает позитивное воздействие на организм раненых. На все это уйдет полгода, не меньше. А Олендорфа надо остановить сегодня. Даже не завтра – сегодня. Сейчас. И все, что она может сделать это, используя именно свои полномочия в медицинской сфере, обратиться к… рейхсфюреру. Напрямую. С этой самой идеей санатория. Каким бы абсурдом все это ни казалось на первый взгляд. А больше ничего не остается. Все, что нужно получить – это резолюцию Гиммлера на служебной записке о возможности обустройства санатория для солдат и офицеров СС в этом месте. Резолюцию «рассмотреть», адресованную начальнику Главного медицинского управления СС доктору Гебхардту. И все. Если рейхсфюрер будет в курсе, никто не посмеет не принять во внимание его решение. И Гейдрих сразу сбавит обороты. Ему совсем не понравится рисковать наметившейся карьерой ради каких-то сомнительных экспериментов одного из подчиненных. Тем более что к нему в последнее время сильно благоволит фюрер. Легедзино и окружающие деревни оставят в покое. А будет здесь потом санаторий или не будет его – это вопрос будущего, весьма отдаленного. Может быть, он будет через десять лет после победы Великой Германии на всех фронтах. Главное – есть резолюция. Но как ее получить? То, что рейхсфюрер не прочь щелкнуть заметно усилившегося заместителя по носу – очевидно. Ему не нравится, что теперь частенько Гитлер напрямую обращается к Гейдриху, в обход Гиммлера, якобы «дорогой Генрих, вы были очень заняты, я не хотел вас беспокоить». К тому же можно намекнуть, что и вермахт не прочь прибрать источник для своих медицинских нужд. Тут Гиммлер тоже раздумывать не станет. Все лучшее должно быть в распоряжении СС, даже если оно никогда не пригодится. А вдруг.

Но как срочно доставить донесение Гиммлеру? Рейхсфюрер – это не Шелленберг и не Гебхардт, так просто к нему не зайдешь и не позвонишь. Звонить Гебхардту, просить его добиться приема у рейхсфюрера? Пустое дело. Гебхардт медлителен. К тому же он бюрократ старой закалки, очень осмотрительный, осторожный. Он ни за что не станет докладывать рейхсфюреру, пока не обложится документами, не посмотрит все сам. Более того, он не та фигура, для кого всегда открыты двери кабинета рейхсфюрера.

Дела медицинского управления – это последнее, что интересует Гиммлера. «Ну, если только фрау Сэтерлэнд не настаивает так, что даже рейхсфюреру легче принять ее, чем отказать», – подумала Маренн с иронией. «Но фрау Сэтерлэнд застряла где-то в районе украинского города Черкассы. А бедному Гебхардту если и удастся попасть на прием к рейхсфюреру, то только через неделю, не раньше». И скорее всего, его отправят к Гейдриху. А это последняя инстанция, в которую хотелось бы обращаться в сложившихся обстоятельствах.

Что же делать? Маренн встала, прошлась по кабинету. Остановилась перед потемневшим портретом Бетховена над роялем. «Моя хозяйка, княгиня Зинаида Кристофоровна, – вспомнилось, как рассказывал ей на днях Пирогов, – воспитывала нас, меня и свою дочь Ниночку, в строгости и скромности. Супруг ее, Казимир Сигизмундович, все время был в разъездах по делам службы и имения. Зинаида Кристофоровна же самое большое значение придавала образованию. Иные, графы Потоцкие, например, – их усадьба здесь поблизости, – вкладывались в предметы роскоши, устраивали поражающие воображение сады с фонтанами, банкеты и гулянья, гремевшие на всю округу. Зинаида же Кристофоровна считала, все это – пустое. Хотя сама она из их семейства, Потоцкая в девичестве. И не потому, что доходы не позволяли, и отец Казимира Сигизмундовича потратился на артисток и охоту, залез в долги. Не того склада она была человек. Меня она послала учиться в Варшаву, а затем в Петербург. Ниночка прекрасно пела и играла на фортепьяно. Зинаида Кристофоровна выписывала ей лучших педагогов из Италии, мечтая, что дочь посвятит себя музыке. Она содержала две больницы для бедных, бесплатную школу для крестьянских детей, сиротский дом.

Когда Казимир Сигизмундович умер в 1906 году от болезни сердца, я старался служить Зинаиде Кристофоровне и Ниночке опорой и защитником. До сих не могу простить себе, что не уговорил их покинуть имение, когда в марте 1918 года советская власть утвердилась окончательно. Я не смог их защитить от пуль грабителей, среди которых оказалось немало тех, кто раньше посещал школу и лечился в больнице Святой Ксении, которую патронировала княгиня. Они вынесли все ценности, украшения. Испортили и уничтожили все, что под руку попадало. Но главное – убили Зинаиду Кристофоровну и Ниночку. Есть такие минуты в жизни, фрау Сэтерлэнд, когда надо действовать решительно. Упустив их, уже ничего не исправить, и жалеешь о том всю жизнь». Да, надо действовать решительно. Время уходит. И способ остается только один. Маренн вернулась к столу и сняла телефонную трубку.

– Соедините с приемной бригадефюрера Шелленберга, фрейлейн, – попросила телефонистку. Вскоре она услышала знакомый голос Джил.

– Шестое управление. Приемная бригадефюрера Шелленберга, слушаю вас.

– Девочка моя. Я тебя тоже слушаю. И твой голос для меня – как музыка, – произнесла Маренн с улыбкой. – Здравствуй, моя дорогая.

– Ой, мама, как я рада! – воскликнула Джил. – Я так ждала твоего звонка! Как ты? Когда приедешь? Ты виделась со Штефаном?

– Конечно. Штефан приезжал вчера. Передавал тебе привет. А у меня, ты сама знаешь, как всегда, очень много работы. По приказу у меня еще шесть дней, и я должна вернуться в Берлин. Очень жду, когда мы с тобой увидимся.

– Я очень скучаю, мамочка.

– Я тоже. Но, знаешь, я хочу попросить тебя помочь мне в одном важном деле, – начала Маренн осторожно. – Это касается жизней ни в чем не повинных людей. Они могут погибнуть. Я очень хочу им помочь. Но, находясь здесь, я не справлюсь одна. Но если ты поможешь – мы обязательно справимся. И спасем много людей. Ты мне поможешь?

– Конечно, мамочка. Все, что скажешь, – с готовностью согласилась Джил. – А что надо сделать?

– Вы у меня замечательные дети – и ты, и Штефан – оба. – Маренн улыбнулась. – Вот так вот неожиданно, в самый, казалось бы, неподходящий момент, понимаешь: не зря старалась, воспитала правильно.

– О чем ты, мамочка?

– Так, про себя. – Маренн вздохнула. – Вот что, Джил. Ты сейчас составишь на бланке Шестого управления докладную записку на имя рейхсфюрера СС. Я продиктую тебе все данные. Ты напечатаешь и подпишешь у Вальтера.

– Он очень занят, – возразила Джил. – К нему не пробиться. Совещания одно за другим.

– Это очень важно, Джил, – повторила Маренн настойчиво. – Я знаю, что ты умеешь. Если уж он совсем не сможет, то пусть даст распоряжение кому-то из заместителей. Но постарайся, пожалуйста.

– Хорошо. Я попробую, – согласилась Джил. – Что дальше?

– А дальше ты позвонишь фрау Марте, да-да, супруге рейхсфюрера. И скажешь, что я очень прошу ее принять тебя. Хотя я уверена, Марта и без моих просьб пригласит тебя в гости с радостью. Она тебя любит. Всегда тебе рада. К тому же она много занята с ребенком и рада любой передышке, пообщаться, посмеяться с кем-то. Возьмешь в моем кабинете в «Шарите» микстуру для малышки – я приготовила еще перед отъездом, де Кринис знает, где, и поедешь к ней. Оставишь фрау Марте докладную записку и попросишь от меня, чтобы она обязательно показала супругу эту бумагу, но если до конца дня это не удастся – рейхсфюрер задержится на рабочем месте или, более того, будет вызван к фюреру, – пусть она сообщит по телефону о существовании этой бумаги. Мы с тобой до рейхсфюрера дозвониться не сможем. И даже Вальтер не всегда. А вот фрау Марта звонит ему по пять раз на дню. Конечно, я понимаю, что использовать фрау Марту – это запрещенный прием. – Маренн сделала паузу. – Нам с тобой нагорит и от Вальтера, и, конечно, от рейхсфюрера. Но мы-то с тобой знаем, что все это будет длиться не дольше того, как новорожденную малышку что-то снова побеспокоит. А вот десятки ни в чем не повинных людей останутся в живых, а это намного важнее. Ты понимаешь?

– Я поняла, мама, – произнесла Джил, помолчав. – Диктуй, я готова записывать… Я сейчас напечатаю. Через полчала у Вальтера закончится совещание, будет перерыв, и я попробую подписать. А в обед отпрошусь у Ральфа и поеду к фрау Марте. А что это за люди, мама? – спросила она нерешительно. – Это наши солдаты?

– Нет, Джил, – ответила Маренн твердо. – Но об этом мы поговорим с тобой, когда я вернусь в Берлин. Я все тебе расскажу. Обязательно позвони мне, как все закончишь. Обратись к Ральфу. Он поможет тебе со мной связаться.

– Хорошо, мамочка! Я люблю тебя.

– Я жду твоего звонка, дорогая.

Маренн положила трубку. Действительно, оставалось только ждать. Ждать Рауха, ждать сообщений от Джил. Ждать, что же предпримет Олендорф. И заниматься своими непосредственными обязанностями. Ближе к обеду Маренн собрала медикаменты для Вари. Пирогов позвал Юру и сказал, что тому следует навестить тетку Пелагею.

– В дом не заходи, – наставлял он воспитанника. – Пусть Пелагея сама к тебе выйдет. Передашь ей посылку. Расспросишь, как и что. И сразу назад. Нигде не задерживаться. А если его остановит патруль? – Иван Петрович с тревогой взглянул на Маренн. – Обыщут. Немецкие медикаменты – скажут, что украл.

– Не волнуйтесь, я дам разрешение со своей печатью, – успокоила она. – Да, если найдут медикаменты без соответствующего разрешения, арестуют. Но Юре ничего не грозит. Сразу покажешь патрулю бумагу; если что, не волнуйся, требуй, чтобы обращались ко мне. А если нет, я сама тебя найду, сегодня же.

– Все понял? – Пирогов внимательно посмотрел на мальчика. Тот кивнул головой. – Тогда бери посылку и иди. – Он обнял Юру, прижав к себе. – С Богом.

В ожидании время тянулось долго. Юра вернулся спустя часа три, когда уже стало темнеть. Из его слов стало ясно, почему Олендорф бездействовал. В деревне все еще находились танкисты бригады «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Но, по словам Пелагеи, они собирались уходить.

– А что так долго? Я места себе не находил, – выговаривал Пирогов Юре, налив стакан крепкого чая. – Я же сказал, только туда и обратно. Где ты пропадал?

– Меня тетка Пелагея в дом зазвала, – признался Юра, опустив голову. – Накормила калачом сладким. Вот второй вам прислала и сала кусок. – Он показал на сверток, который принес с собой. – Дядя Иван Петрович. – Он поднял глаза, в них стояли слезы. – Я вторую собаку там видел. Тоже пограничников. Тоже раненую. И хозяйку ее, старшину медслужбы, как она сама мне сказала. Варвару Ильиничну. Так она – хозяйка Графа и Неллы. Нашу Альму Неллой зовут на самом деле. И она из того пограничного отряда, в котором Варвара Ильинична ветеринаром служила. Иван Петрович, она сказала, что Альму заберет. – Юра всхлипнул. – То есть Неллу.

– Ну, это мы еще посмотрим, как все получится. – Иван Петрович ласково погладил мальчика по голове. Развернув кулек, отрезал кусок калача, положил на него кусок сала, придвинул Юре. – На вот, покушай. И что же, все три часа у лесничихи провел? – спросил с недоверием.

– Нет, я быстро ушел, – ответил Юра, отхлебнув чай. – Потом еще у дороги в лесу сидел. Пока не стемнело…

– Плакал? – Пирогов заглянул ему в глаза. – Вижу, что плакал.

– Что ж, выходит, моя Альма так ко мне и не вернулась? Это чужая Альма, то есть Нелла? И отец никогда не вернется…

– Может статься, что и никогда не вернется, – ответил Пирогов грустно. – Скорее всего, не вернется. И ко многим мальчишкам теперь отцы их не вернутся. Но это не значит, что надо отчаиваться. Сейчас такое время, Юра, что нужно собраться с духом. Да, Нелла – не Альма. Но на самом деле Варвара-то ей не хозяйка. Хозяин Неллы погиб. И хозяин Графа тоже. Но она, конечно, имеет право взять их обоих. А знаешь, Юра, что мы сделаем? – Он подсел к мальчику и обнял его за плечи. – Мы попросим у Варвары Ильиничны щенка. Видел ты там в корзинке трех малышей? Вот одна из них девочка, они ее Герой, кажется, назвали. Или Гретой. Но она-то кроха совсем. А мы ее Альмой назовем. И будет у нас Альма. Наша, собственная Альма. Мы ее вырастим. Согласен? – Он поцеловал Юру в висок.

Тот кивнул, потом спросил:

– Так вы знали, Иван Петрович?

– Знал, Юрочка. Но не хотел тебя расстраивать. Тем более что неизвестно, как здесь все повернется-то… О щенках ли сейчас думать. – Он вздохнул.

– Фрау Сэтерлэнд, – в комнату постучали, вошла медсестра Беккер. – Вас спрашивает офицер. Из Берлина.

– Пригласите его. Это Фриц Раух. – Маренн встала из-за стола. – Адъютант моего мужа, – объяснила она Пирогову. – Он приехал, чтобы охранять нас. Теперь нам будет легче.

– Мы тогда пойдем, фрау Сэтерлэнд.

Пирогов встал, быстро собрал съестные припасы, присланные лесничихой.

– Пойдем, Юра, – поторопил воспитанника. – Не будем мешать. Мы будем у себя во флигеле, – сказал он Маренн, направляясь к двери. На пороге он столкнулся с Раухом. Тот вошел в высокой фуражке, блестящем кожаном плаще. В руках он держал букет красных роз.

– Господин офицер. – Пирогов отступил на шаг, смутившись.

– Фрау Сэтерлэнд, – Фриц прошел в комнату, – я сразу с аэродрома. Подкинули на попутной штабной машине. Вот, Отто просил передать. – Он протянул ей букет.

– Благодарю. – Маренн приняла цветы. – Очень красивые. Я рада тебя видеть. Я тебя ждала, – призналась она. – Минуту, Иван Петрович, – остановила она Пирогова. – Вот познакомьтесь. Это Фриц Раух. Адъютант моего мужа и мой добрый друг. Иван Пирогов, – представила она. – Хозяин дома. И его воспитанник Юра.

– Очень рад, – сдернув перчатку, Раух протянул Пирогову руку. Тот нерешительно пожал ее.

– Взаимно. Ну, мы пойдем, пойдем, – заторопился он.

– Раздевайся, садись, – пригласила Маренн Фрица, когда дверь за Пироговым закрылась. – Я сварю кофе. Какие новости в Берлине? Я жду звонка от Джил. – Она быстро взглянула на телефон. – Я попросила ее составить докладную записку рейхсфюреру по поводу организации в будущем санатория в этих местах, так как здесь есть целебный источник. Надеюсь, ей удастся получить резолюцию сегодня, в крайнем случае завтра. Через фрау Марту, – уточнила она. – Тешу себя надеждой, что это остановит Олендорфа и он обойдет эти места стороной, исполняя свою миссию.

– Из того, что мне рассказал Отто, я понял, что наша цель состоит в том, чтобы оградить тебя от участия в операции Олендорфа, – с удивлением заметил Раух, отпив кофе из чашки. – А оказывается, дело не только в этом. Ты хочешь спасти и все окружающие поселения? На каком основании? Боюсь, что это невыполнимая задача, – добавил он с сомнением.

– На том основании, что в будущем здесь будет организован санаторий для военнослужащих войск СС. Кто-то же должен обслуживать его. И разве приятно будет славным воинам рейхсфюрера отдыхать на пепелище? – Маренн налила себе кофе и снова села в кресло напротив. – И как ты себе представляешь? Здесь у меня под окнами будут расстреливать ни в чем не повинных людей, а я буду спокойно оперировать доблестных солдат и офицеров, как будто ничего не происходит? – спросила она с возмущением.

– Но это происходит повсеместно…

– Никогда нельзя спасти всех, это просто невозможно. Но надо сделать хотя бы то, что тебе под силу. Так действует хирург. Если нельзя вернуть пациенту прежнюю, счастливую жизнь, сделай так, чтоб он мог жить более-менее сносно. Надо соглашаться на возможное. В конце концов, каждый из нас в одиночку предстанет перед Богом, когда умрет. И отвечать придется не за рейх, не за обергруппенфюрера СС Гейдриха, а лично за себя, за то, что делал ты. Смирился ли ты с этим скотством или пытался остаться человеком.

– Твоя решимость рисковать собой ради других всегда меня восхищала. – Чиркнув зажигалкой, Раух закурил сигарету и внимательно посмотрел на нее. – Что касается меня, меня убеждать не надо. Я всегда на твоей стороне.

– Розы сам купил? – спросила Маренн, понизив голос. – Отто и не подумал, конечно. Я хорошо его знаю.

– Он очень занят…

– Ну, это как обычно. – Маренн кивнула. – Все равно, мне приятно. Кругом война, горе, а они так прекрасны… Из другой жизни.

– Из Берлина, – усмехнулся Раух. – Хотя там тоже бомбят англичане. А из последних новостей, как ни странно, все о тех же айнзацкомандах… – Он сделал паузу. – Фелькерзам, адъютант Шелленберга, раздал всем начальникам отделов новую директиву Гейдриха. Нас как бы не касается напрямую. Но указано: если потребуется содействие, долг каждого члена Ваффен СС оказать им поддержку вне зависимости от его непосредственного рода занятий, какой приказ он выполняет. Так что Олендорф не зря к тебе явился. Директива вступила в силу 2 июля, а сегодня 1 августа. Извольте бросить все и исполнять – оказывать содействие.

– Что, прямо так и написано – «бросить все»? – Маренн недоуменно приподняла брови. – И боевые части должны бросить позиции?

– Указано, что если для окружения объекта у айнзацгруппы не хватает собственных человеческих ресурсов да, вермахт или боевые части СС обязаны участвовать, осуществлять это окружение, обыскивать дома, выводить унтерменшев на построение, доставлять их до зоны ликвидации. И к утерменшам теперь относят не только евреев, как раньше. Сюда же украинцы, белорусы, русские, цыгане конечно же. И не только мужчины. Приказано брать всех – женщин, детей, стариков. Особенно сказано о большевистских комиссарах, бойцах Красной армии. «Если все предпринимаемые меры направлены на главную цель – экономическое покорение завоеванного восточного пространства…» – кажется, так там, – процитировал Раух, – то они должны производиться с беспощадной строгостью на возможно более широком пространстве, принимая во внимание продолжавшееся десятилетиями формирование страны большевиками. Должны быть уничтожены все функционеры Коминтерна и все коммунистические политики – функционеры партии высшего и среднего звена, а также радикально настроенные рядовые члены, все председатели комитетов – райкомов, обкомов, горкомов. Евреи, само собой – все. Саботажники, пропагандисты, партизаны, подстрекатели. Вермахт и боевые части СС обязаны передавать всех схваченных в тылу войск комиссаров и военные чины Красной армии званием выше рядового в распоряжение айнзацкоманд. С последующим уничтожением, естественно, – заключил он.

– Значит, эта русская девушка, если выяснится, кто она на самом деле, будет расстреляна в обязательном порядке, – произнесла Маренн тихо. – Не знаю точно, но она что-то вроде фельдфебеля, обершарфюрер, то есть младший командный состав. И все, кто ее скрывал – тоже. Если найдут документы или кто-то выдаст. А это не исключено. Ведь в деревне много людей, и наверняка найдутся те, кто не прочь услужить новой власти. А там все знают, что к леснику никакая родственница не приезжала. И детей у них не было.

– О какой девушке ты говоришь? – настороженно поинтересовался Раух.

– Из Красной армии, – ответила Маренн. – Ветеринар. Служила в школе, где тренировали собак для охраны границы. Здесь недалеко, у села Легедзино, вчера был тяжелый бой. Их батальон пограничников остановил наступление «Лейбштандарта» практически без патронов и без гранат, дрались врукопашную, и собаки и люди.

– Остановили наступление «Лейбштандарта»? – Раух присвистнул. – Собаками?

– Да, у меня сегодня с транспортом поступило около шестидесяти раненых не только с колотыми ранениями – штыком и охотничьими ножами – и огнестрельными, но и с серьезными покусами. И это только тяжелых отсортировали. Кто полегче, тех в другой госпиталь отправили. – Маренн помолчала, потом продолжила: – Как я поняла, из пограничников только эта девушка уцелела и две собаки при ней. Их спрятал лесник в сторожке. Иван, хозяин этого дома, хорошо знает их. Он попросил меня оказать девушке помощь. Так что я сама ее видела и разговаривала с ней вчера ночью. При ней, конечно, документы, обмундирование. Хоть и обещали все в лесу спрятать, но что толку? Начнут искать – найдут.

– Не позавидуешь. – Раух покачал головой. – Олендорф искать умеет. Все перероют. И в огород, и в лес заглянут. Но думаю, этого и не потребуется. Скорее всего, ее выдадут свои. Мюллер хвастался на совещании, что на восточных территориях в полицию на паек от кандидатов отбоя нет. Так, чтобы взяли на довольствие, надо отличиться. Доложат и не вздрогнут. Желающих найдется немало.

– Что же делать? – Маренн пристально посмотрела на него. – Забрать в госпиталь я ее не могу. Здесь кругом охрана. Кроме того, столько глаз и ушей. Обязательно донесут. Олендорф просто явится в госпиталь и заставит выдать ее. Противостоять ему напрямую я не смогу, не имея оснований. Впрочем, я все это понимала и раньше. – Она встала и подошла к окну. – Но все-таки надеялась спрятать ее в госпитале. Сейчас, после того, что ты мне рассказал о директиве, все встало на свои места. Хорошо, что я послала Джил к фрау Марте попытаться получить резолюцию рейхсфюрера о санатории. Спасти эту русскую фрейлейн и лесника с женой можно, только если вовсе отменить операцию Олендорфа в этой местности. Другого выхода нет, – заключила она, обернувшись. – Теперь я это вижу ясно.

– Пожалуй, ты права, – согласился Раух. – Главное, чтобы Джил успела.

– А мы потянем время. – Маренн улыбнулась. – Надо дать знать Олендорфу, что я не отвергаю окончательно его предложение поучаствовать в операции. Но пока у меня очень много работы, – сообщила она, возвращаясь к столу. – Посмотрим, согласится ли он подождать. Ведь его очень занимает мысль представить Гейдриху, а через него фюреру результаты своих психологических опытов. Такое рвение очень может способствовать его продвижению по службе. Так что ради будущей карьеры, может, и подождать денек, как ты считаешь?

– Это рискованно, Мари. – Фриц ответил озабоченно. – А если не удастся вообще получить резолюцию рейхсфюрера? Если он отложит решение на неопределенный срок? Тебе придется участвовать во всей этой истории? Отказаться уже будет трудно.

– Может быть, и не придется отказываться. Кто знает, Фриц, если все пойдет, как ты говоришь, не исключено, только мое участие как-то спасет этих людей. Хотя я и сама плохо себе сейчас представляю, как. Если рейхсфюрер не согласится поставить резолюцию и наш план сорвется, мне придется участвовать. Нам придется участвовать, Фриц. – Она посмотрела Фрицу прямо в глаза. – Мы не сможем отойти в сторону. Мы будем участвовать и спасем того, кого удастся спасти. Иначе мы сами себе не простим. Никогда. Ты не согласен?

– Я согласен, Мари, – ответил Раух, помолчав. – Ты знаешь, я всегда на твоей стороне. Всегда.

– Спасибо, Фриц. – Маренн с благодарностью положила руку поверх его руки, потом сняла телефонную трубку. – Тогда я звоню Олендорфу.

– Я очень рад, дорогая фрау Сэтерлэнд, что вы изменили решение. – Низкий баритон штандартенфюрера на другом конце провода звучал почти елейно. – Уверен, мы легко найдем с вами общий язык. Да и вы получите бесценный опыт. Что же касается вашей просьбы, – он сделал паузу, раздумывая, – я понимаю, что на фронте идут ожесточенные бои. И вы, фрау Сэтерлэнд, совершенно незаменимый специалист. В вашем внимании нуждается множество верных солдат фюрера. О вашем таланте возвращать практически из царства мертвых слагают легенды. – Было слышно, как он рассмеялся. – Но поймите и меня. У меня приказ начать операцию ровно в семь утра 2 августа. Как только «Лейбштандарт» покинет эту зону, мы должны сразу же выставить оцепление, чтобы ни одна мышь не проскользнула. И мы так и сделаем. Но учитывая вашу занятость… – Он снова помолчал. – Хорошо. Я знаю, что, кроме вас, в госпитале нет специалистов, которые могут произвести операции определенной сложности. Я готов подождать до полудня. Но если вы задержитесь – что ж, начнем без вас. Присоединяйтесь. Однако самое интересное всегда бывает вначале, фрау Сэтерлэнд. – Он снова как-то слащаво рассмеялся. – Когда еще никто только не напуган, только растеряны. Когда они еще не подозревают, что их ожидает. Вот это самый захватывающий момент – как мышка сама лезет в мышеловку. Если вы пропустите – много потеряете. Не советую. Уж поверьте. Знаю по опыту.

«Не сомневаюсь», – подумала Маренн.

– Я постараюсь успеть, штандартенфюрер. – Маренн хотелось ответить как можно более беспечно, но получилось натянуто. – Однако есть еще одна просьба, – добавила она.

– Слушаю вас.

– Вот ко мне сегодня прибыл адъютант бригадефюрера СС Шелленберга гауптштурмфюрер СС Раух, – сообщила Маренн. – По служебной необходимости. Однако, узнав о моих планах, тоже хотел бы присутствовать. Много слышал, но ни разу не видел воочию. Надеюсь, вы не будете возражать. – Она напряглась, ожидая ответа. Впрочем, к ее удивлению, Олендорф даже обрадовался.

– Нисколько. Буду счастлив, если гауптштурмфюрер к нам присоединится, – откликнулся он. – Потом составит отчет о наших действиях бригадефюреру, и, я уверен, у нашей службы перед рейхсфюрером появится еще один влиятельный покровитель. Благодарю вас, фрау Сэтерлэнд, что поставили гауптштурмфюрера в известность о наших действиях. Итак, завтра в полдень присылаю за вами машину, – резюмировал он решительно. – Жду обоих.

– Благодарю, – согласилась Маренн. – Хайль Гитлер.

– Хайль.

Из телефонной трубки понеслись короткие гудки. Маренн несколько мгновений смотрела в темноту за окном. Затем, повесив трубку, обернулась к Рауху.

– Итак, никаких суток у нас нет, – сообщила она. – И не мечтайте.

– Я слышал.

– До полудня завтрашнего дня. И не дольше. Оцепление выставят уже в семь утра. Успеет ли Джил? Я сказала ей, что Фелькерзам поможет ей связаться со мной. А если он куда-нибудь уедет? Ведь у нас на счету каждая минута.

– Уверен, Джил знает об этом, – успокоил ее Раух. – Она найдет решение.

– Надеюсь, что сообразит. Надо предупредить Пирогова. – Маренн быстро направилась к двери. – Сейчас я скажу Ингрид, чтобы она его позвала…

– Надо немедленно предупредить. Пусть уходят в лес. – Пирогов побледнел, узнав о том, что произойдет утром. – Я пошлю Юру.

– Ни в коем случае, – остановила его Маренн. – Сейчас комендантский час. Все передвижения возможны только по специальным пропускам. Его схватит патруль.

– Что же тогда делать? – Пирогов явно растерялся. – Их всех расстреляют.

– Просто прятаться в лесу бесполезно, – заметил Раух. – Не обнаружив жителей в домах, они начнут прочесывать лес. И всех найдут. Есть ли какое-то надежное укрытие?

– Надежное укрытие? – Пирогов на мгновение задумался. – Да, есть. Старая хижина князя Сигизмунда Свирского на островке на болотах. Знаете ли, князь вел увеселительный образ жизни. – Пирогов слегка смутился. – Патронировал артисток местного и львовских театров. И скрывал от жены свои похождения. Так там у него была хижина для свиданий. Не знаю, в каком состоянии эта хижина сейчас, не разрушилась ли. Давненько там никого не было, с самой смерти Сигизмунда Рогановича. А это уж побольше чем полвека назад случилось. Казимир Сигизмундович отца осуждал и в места, где тот с артистками развлекался, наведываться не желал. Так и стояло там все брошенное.

– На болотах, говорите? – переспросила Маренн. – А добраться туда как? Далеко ли? Есть тропинка?

– При Сигизмунде Рогановиче болота как такового не было еще, – ответил Пирогов. – Просто вода, камыши. Озеро застойное. Это за последнее время там все заросло и ил скопился, а Сигизмунд-то был барин избалованный, он по плохой дороге ездить, сапоги пачкать не стал бы. Он приказал прорубить туда дорожку в лесу и в озере насыпь сделал с деревянным настилом. Чтоб девиц аж на коляске к убежищу своему подвозить. И чтоб шампанское туда, сладости всякие поставляли, опять же. Но с тех пор в лесу та дорога молодняком заросла, теперь уж это деревья высокие. А озеро тиной затянуло, и насыпь под воду ушла. Пройти по ней можно, но только тому, кто знает, где идти.

– Лесник знает? – спросила Маренн.

– Уверен, что да, – ответил Пирогов твердо. – Он каждый закоулочек в лесу знает. И на бывшем озере тоже. Он туда добраться сможет.

– А еще кто-нибудь знает? – поинтересовалась Маренн. – В деревне.

– Знал старый Азар, отец Натальи-почтальонши, – ответил Пирогов неуверенно. – Он у князя Сигизмунда по молодости в большом доверии был. Личный прислужник, так сказать, денщик, постельничий, возница. Он на козлах коляски сидел, когда Сигизмунд Роганович с артистками на развлечение в домик свой приезжал. Но Азар суровый был мужик. Не болтун. Он и сыну Сигизмунда Казимиру о похождениях отца рассказывать отказался. Мол, обещал барину хранить до гроба секреты его, так и буду. Но дорогу показал. Бывал там Казимир разок. На берегу, во всяком случае. Уж не знаю, отважился ли в домик заглянуть. О том Зинаида Кристофоровна мне никогда не рассказывала. Раз уж князю Казимиру не рассказал, то, уверен, в деревне никому он тайну не раскрыл. Даже дочь его Наталка, и та, думаю, не знает. Его ж и убили, Азара-то, большевики эти из Черкасска, считай, бандиты обычные, что лозунгами прикрывались, спустя два дня, как убили княгиню Зинаиду Кристофоровну и Ниночку, да всю усадьбу разграбили. – Пирогов присел на стул и, горестно вздохнув, продолжил: – Не поверили, что в княжеском доме никаких особых ценностей, кроме икон да книг, нет. Был среди них и местный ухарь, пьянь да бездельник, Агафон-портняжка. Отец у него неплохим портным слыл. Кравец фамилия их, все портными в роду были. А Агафон – бездарность, ленивый пес. Никогда не работал толком. Пьянствовал, бродяжничал, попрошайничал. Отцовскую мастерскую пропил. А в большевики первым записался, чтобы над другими власть иметь. Он в княгиню Зинаиду и Ниночку стрелял, тварь. Явился в кожаной тужурке, с маузером, комиссар, видите ли.

Так вот, решил Агафон этот, что сокровища Свирских в той самой хижине князя Сигизмунда спрятаны. А кто знать может, как туда попасть? Вот и отправились к Азару. Он, конечно, дорогу им показывать отказался. Так они пристрелили его на пороге дома. Наталку пытать начали. Так она не растерялась, решила показать дорогу. Только в самую топь завела. Там и сгинули все. Жадность, злоба сгубили всех. И поделом. Правда, не дураки они, Наталку с собой потащили. Она за корягу уцепилась, держалась из последних сил. А Агафон за нее цеплялся. За собой тянул. Микола с берега его из ружья охотничьего добил. А Наталку вытащил. С тех пор они с Пелагеей и Миколой как родные. У тех своих детей нет, так они Наталку опекают. Туда-сюда ходят. То Пелагея к ней, то Наталья к ним. У Азара жена от воспаления легких умерла, еще в молодости, он женился поздно. Из Львова привез, полячка родом. Но здоровьем слаба оказалась. Наталке пять лет исполнилось, как ее не стало. А сыночку старшему десять. В тот же год скончалась она, что и князь Казимир Сигизмундович, земля пухом. – Пирогов перекрестился. – Сын Сбышек на Первой мировой войне погиб, где-то в Бессарабии. Вот и мыкается Наталка одна почитай уж годов двадцать. Хорошо, Азар грамотный был, князь Сигизмунд его жаловал – читать, писать научил, книги в княжеской библиотеке брал, в театры ходил с барином. Так и Наталку грамоте обучил. Она при новой власти на почту устроилась работать.

– И что же она, точно дорогу не знает? – спросил Раух серьезно.

– Если знает, никому не скажет, – уверенно ответил Пирогов.

– И если пытать будут? На расстрел поведут?

– Так водил ее уже Агафонка. – Пирогов вздохнул. – Сама чуть не утопла, а дорогу не показала. Так того Агафонку она с детства знала. А немецким офицерам точно ничего не скажет. Миколу с Пелагеей не выдаст. У нее ж больше нет никого на свете.

– Что ж, тогда действовать будем так, я думаю, – произнесла Маренн. – Я – уполномоченный рейхсфюрера СС, и у меня есть разрешение передвигаться в любое время суток и в любом расположении. Мне придется самой сейчас отправиться в сторожку. Ты, Фриц, поедешь со мной. – Она обернулась к Рауху. – И вы, Иван Петрович, тоже. Но скрытно. Спрячетесь на заднем сиденье. Закроем вас брезентом. Олендорф, конечно, узнает, что мы отлучались ночью. Но у нас с тобой есть оправдание. – Она взглянула на Фрица с лукавством. – В конце концов, Олендорф волен сделать свои выводы, зачем ты приехал, куда мы ездили ночью, чем занимались… Его это не касается. Только Ивана Петровича при этом быть не должно, конечно.

– Но, – Раух явно растерялся.

– Не волнуйся. – Маренн остановила его возражения. – Все объяснения с оберштурмбаннфюрером СС Скорцени, твоим начальником, я возьму на себя, не сомневайся. Если до этого дойдет, конечно. На переодевания на этот раз у нас времени нет. – Она обратилась к Пирогову. – Так что нашей подопечной придется узнать, кто мы такие. Но думаю, состояние у нее уже улучшилось, так что она вполне сможет рассуждать разумно. Как считаете, Иван Петрович, найдет Микола дорогу в хижину ночью? – спросила она.

– Уверен, что да, – подтвердил Пирогов.

– Тогда даю вам пять минут, предупредите Юру и спускайтесь во двор, – распорядилась Маренн. – Мы будем ждать вас в машине. Сейчас я скажу фрейлен Беккер, что если мне будут звонить из Берлина, пусть примет всю информацию.

Освещая фарами дорогу, машина медленно подъехала к зарослям кустарника, за которыми начиналась тропинка к домику лесника. На лобовом стекле поблескивали мелкие капельки воды – накрапывал дождь. Уныло поскрипывали дворники. В опущенное окно было слышно, как где-то в глубине леса в кромешной темноте надрывно ухает сова.

– Кажется, здесь, Иван? – Маренн повернулась к Пирогову, сидевшему на заднем сиденье. – Фриц, тормози.

– Да, здесь, – кивнул Пирогов и отодвинул подальше брезент, за которым прятался. – Чуть не задохнулся от страха, когда патруль остановил.

– Вообще, они не имеют права останавливать, у нас специальный пропуск. – Маренн показала на документ, прикрепленный с обратной стороны лобового стекла. – Но в темноте не разглядели. Все равно открывать машину я бы им не позволила. Что ж, выходим. Иван, идите вперед, а то мы не очень-то хорошо здесь ориентируемся, – попросила она.

– Да, конечно. – Пирогов вышел из машины. В ночной тишине особенно отчетливо было слышно, как хлопнула дверь. И тут же с поляны послышался приглушенный лай собаки.

– Граф нас услышал, – кивнул Пирогов. – Несет службу.

– Потише, – предупредила Маренн. – Мы не знаем, кто еще здесь следит за нами. Я имею в виду не только людей Олендорфа. Они, скорее всего, по ночам в лесу сидеть не будут, они привыкли работать с комфортом. И даже не местных жителей, они тоже, скорее всего, прячутся по домам, или в землянках. А вот разрозненные отряды большевиков, или даже одиночки… По радио передали, что сегодня в 8 утра практически завершено окружение крупной группировки Красной армии в этом районе, где-то около ста тысяч человек, и это главное кольцо. А есть еще разрозненные очаги, где тоже находятся вооруженные красноармейцы и пытаются прорваться, конечно, выйти к своим. Им нужно оружие, боеприпасы, провиант. Нам бы с Фрицем сейчас совсем не хотелось бы попасть в плен. – Маренн грустно улыбнулась.

– Кому-то это было бы на руку, – ответил Раух. – В обмен на тебя – вполне можно ждать, что немецкие войска откроют фронт и выпустят к своим. Только объявят, что ты в лапах красноармейцев, это немедленно доложат в Берлин. Там ответ будет однозначный.

– Не думаю, что это какая-то гарантия для нас, – усомнилась Маренн. – Во-первых, все они в крайне усталом и изможденном состоянии, командиры наверняка в большинстве погибли. Во-вторых, по-немецки там никто не читает, документы наши не разберет, да и вообще никто так сложно не мыслит, как ты предполагаешь. Вступать в переговоры, звонить в Берлин. – Она усмехнулась. – Все будет намного проще. И страшнее. Просто отберут оружие и пустят в расход. Так что держи автомат наготове и внимательно смотри по сторонам. Идемте, Иван, – кивнула она Пирогову. – Фонарь включать не будем. Идем в темноте.

– Не волнуйтесь. Я здесь каждую ямочку знаю, – успокоил тот.

Стараясь двигаться как можно тише, приблизились к сторожке. Желтый полумесяц бросал лучи света на покрытую каплями траву. Граф снова залаял. Было слышно, как, скрипнув, приоткрылась дверь, тихий голос Пелагеи произнес:

– Що лаешь-то, як скаженный. Хто там идит-то?

– Пелагея, не бойся, это я, Иван, – ответил Пирогов, быстро приближаясь к дому. – Открой. Дело очень срочное.

– Ваня, ты? – переспросила лесничиха. – Один?

– Нет, со мной госпожа доктор. И… – Он запнулся. – Еще один друг. Ну, не тяни, открывай.

– Заходь, заходь. – Пелагея распахнула дверь. – Що сталося-то? Що за поспих-то? Да помолчи ты, окаянный! – махнула рукой в сторону Графа.

Пирогов быстро поднялся по ступеням на крыльцо. Обернувшись, махнул рукой Маренн и Фрицу. Выйдя из-за деревьев, они быстро подошли.

– А это ж хто? – ахнула Пелагея, увидев Рауха. – Чи официр ихний?

– Офицер. Но не до объяснений сейчас, – остановил ее Пирогов. – Пускай в дом, что встала-то?

– Так, так, заходьте, – посторонилась она. – Микола, просыпайся. Пришли к нам, – бросилась к печке будить мужа.

– Я так и знала, что она не родственница. Она – немка.

Резко поднявшись на лавке, Варя распрямилась, увидев Маренн в немецкой форме. Граф с лаем бросился вперед, оскалил зубы. Но Маренн не шелохнулась.

– Я по сапогам поняла. Сапоги у нее офицерские. Не наши.

– Фу, отойди. – Пирогов выступил вперед. – Варя, отзовите его. Да, мы не хотели тревожить вас в том состоянии, в котором вы находились, и потому вынуждены были сказать неправду. Да, фрау Сэтерлэнд – немецкий военный врач из Берлина. А это – ее помощник. – Он показал на Рауха. – Но по сути это ничего не меняет. Вам и вашей собаке оказали помощь. Более того, она вылечила Неллу, которая идет на поправку. И вот сейчас снова пришла, чтобы предупредить об опасности.

– Граф, место, – приказала Варя, но в голосе ее слышалось явное недоверие. – А для чего ей помогать нам? – спросила она.

– Это я не могу вам объяснить сейчас, слишком долго, – ответил Пирогов мягко, приближаясь, когда собака снова улеглась на подстилку. – Сейчас нам надо торопиться. Микола, – он повернулся к леснику, сидевшему на печке, – знаешь ты тропу к старой хижине князя Сигизмунда на острове на болоте?

– Знаю, а чё? – Лесник почесал затылок. – Як не знати-то. Все туточки знаю я, до последней сосенки.

– А когда последний раз был там? – продолжал спрашивать Пирогов. – Давно ли? Можно ли туда сейчас пройти?

– Так месяца два тому лазал, – ответил Микола. – Размывши тропку-то маленько, но держит пока. Пройти можно.

– В темноте пройдешь?

– Таки с закрытыми глазами пройду. Не сомневайся. А чё приспичило-то?

– Выходит так, друзья мои. – Пирогов сел на лавку и пристукнул картузом по колену. – Сейчас же собираемся и – туда. – Он обвел глазами всех слушавших его. – Дела плохи. Немецкая танковая часть, что в деревне стоит, утром уйдет. А вместо них придут каратели. Они уже здесь, ждут.

– Ой, мамочка. – Пелагея испуганно прижала ладонь к губам.

– Операция начнется рано утром, – продолжал Пирогов. – Пойдут по домам. Будут искать евреев, красноармейцев, коммунистов. Всех, кого найдут – на расстрел, и тех, кто скрывал их – тоже. Сюда тоже придут, не забудут. У них подробная карта имеется. – Он многозначительно посмотрел на Миколу. – Очень удобное место скрывать кого-нибудь, как раз. Вот спасибо фрау. – Он обернулся к Маренн. – Она по своим связям в Берлине предприняла шаги, чтоб деревню не трогали, но решения там еще не принято, а может быть и вообще принято не будет. Тогда, не исключено, всех жителей расстреляют, а дома вообще сожгут. Так они делают.

– Ой, Господи, Святая Богородица, за что ж? – заголосила Пелагея и, упав на колени перед иконой, начала креститься. – Матушка-Заступница, спаси! Не оставь без крыши, как жить-то!

– А ну, примолкни! – прикрикнул на нее Микола. – Тут не о доме печься надо, как я разумею, не о добре своем, а о голове собственной. Верно, Иван? – спросил он Пирогова, тот кивнул, подтверждая. – Дом новый отстроим, коли руки на месте будут, и хозяйство справим. Не пропадем.

– Так как же отстроим?! – не унималась Пелагея. – Старые мы уже.

– Не отстроим – в землянке жить будем здесь, в лесу. Главное – чтоб живьем в ров не закопали. Вот что. Слухи-то давно о том ходят, как они расправляются. Ты куда дела документы, которые тебе старшина передала? – спросил лесник у жены строго. – И знамя ихнее? Закопала уже?

– Нет еще, – ответила Пелагея испуганно. – Туточки лежит.

– Все обратно отдай, пусть Варвара при себе держит. А то ты потеряешь еще, – распорядился он строго. – Что же делать, Иван? – спросил он Пирогова серьезно. – В хижину на болоте всем топать?

– Да, – кивнул Пирогов. – Фрау Сэтерлэнд привезла меня, – он указал взглядом на Маренн, – чтобы я предупредил вас. Иначе мне до вас и не добраться было бы. Собирайте все самое ценное, документы главное, съестные припасы – и туда. Варвара Ильинична, – он обратился к девушке, – сможете ли вы идти сами? Микола вас нести не сможет, старый он. Если нет, я останусь, помогу вам.

– Я смогу, – ответила Варя решительно. – Лекарства у меня есть, вот фрау прислала с мальчиком. – Она взглянула на Маренн в замешательстве. – Я себе обезболивающий укол сделаю и Графу тоже. Мы дойдем. Спасибо вам. – Голос девушки дрогнул. – Не знаю, кто вы на самом деле. Но за Графа, за Неллу спасибо…

– С Неллой пока придется повременить, Варенька. – Пирогов покачал головой. – Не до того сейчас, чтобы возить ее. Как все утихнет, поглядим. Уж поймите правильно…

– Иван Петрович, миленький. – Варвара схватила его за руку. – Я же не против. Если мальчик ваш Юра так к Нелле привязался и ей с вами хорошо будет, так пусть она остается… Я не возражаю. Я видела в окно, как он там, за деревьями, сидел плакал…

– Ну, решим, решим. Спасибо, Варвара Ильинична. – Пирогов ободряюще пожал руку девушки. – Сейчас о другом думать надо. Все, собирайтесь. – Он встал. – И чтоб к утру вас в доме не было. А нам ехать надо. Фрау из Берлина важного звонка ждет. Это всех нас касается.

– Ох, поклон вам до земли, благодетельница наша. – Пелагея всплеснула руками и вдруг остановилась, лицо ее помрачнело. – А что ж, другие-то, Микола, не спасутся? Таки никто-никто?

– А я почем знаю… – Тот беспомощно потер виски. – А що сдилаешь-то?

– За Наталкой сбегаю я, – решила вдруг Пелагея. – Она одна-одинешенька здесь живет, на краю деревни. Некому о ней позаботиться.

– Погоди, – остановил ее лесник. – Что скажешь, Иван Петрович? – спросил он Пирогова. – За Наталкой бежать собралась. Боится за нее.

– Да как же не бояться?! – воскликнула Пелагея. – В партию ихнюю вступила она. У нее партбилет. И в деревне про то знают. Выдадут.

– Как – в партию вступила? – Микола аж побелел. – А мне почем ничего не сказывали? Когда это?

– Да знаю, что ты терпеть их не можешь, ругаться станешь! – Пелагея махнула рукой. – Ну, утаила я. А то как бы она на почте главной стала бы? А ей как жить-то? Хозяйство она не тянет. А так служба, паек. Все не голодная.

– Ну, Пелагея… Ну, душенька… – Микола развел руками. – Ну, удивила. Не знаю, що и сказати.

– Фрау Сэтерлэнд, – Пирогов подошел к Маренн, – не получается уйти сразу. Вот за Наталкой той, дочкой Азара бежать собрались. Оказывается, она в партию большевиков вступила. Чтобы на почте работать.

– А далеко ли живет эта Наталья? – поинтересовалась Маренн. – Времени-то мало у нас, Иван. Да и лишней огласки не нужно. Мало ли увидит кто.

– Живет-то Наталья на краю деревни: если с огорода зайти, то никто не заметит, – ответил Пирогов. – Но бежать через весь лес… А что в лесу-то том? Или кто?

– Это опасно. – Маренн покачала головой, раздумывая. – В лесу и с красноармейцами встретиться можно, и со зверем диким. Да и просто заблудиться. Как вы пойдете ночью? – спросила она Пелагею. – Фонарь использовать нельзя. Заметят, поймают. Всех подведете.

– Но Наталка как же, ох господи, убьют же ее! – заголосила Пелагея, когда Пирогов перевел ей слова Маренн.

– Лучше забрать ее, конечно, – тихо сказал Пирогов по-немецки. – Раз она член партии и в деревне знают об этом, ее выдадут, я не сомневаюсь. Кроме того, что просто очень жалко ее. Отец умер, брат погиб, одна-одинешенька мается. Так кроме того, все-таки слабая женщина. Вдруг не выдержит и дорогу к хижине покажет?

– Ты, Иван, слухай, так решим. – Микола, помолчав, положил Пирогову руку на плечо. – Наталку бросать все же негоже. Злой мужик был ее отец, но она-то сама в том не виновата. Не чужая она нам. И кроме нас с Пелагеей, позаботиться о ний никому. Я с Варварою сейчас же к озеру пойду, – продолжал он. – И в ту хижину переправлю их. А ты, – он повернулся к жене, – ступай к Наталке, но чтоб тихо, как кошка. Чтоб ни одна душа не заподозрила тебя. Помнишь наше место на озерке, где от твоего батьки прятались по молодости? – В выцветших глазах промелькнула улыбка. – У черного камня. Вот туда с Наталкой приходите. Там ждать буду.

– Ой, Микола! – Пелагея, всхлипнув, обняла его за шею. – Недарма полюбила тебя. Хлопец видный был, и чиловик хороший.

– Собирайся скоро. – Лесник, расчувствовавшись, чмокнул ее в лоб. – Время дорого. Вот и посмотрим, как ты место свиданий наших разыщешь. Не забыла ли?

– Уж не сомнивайся! И з закритими очами найду!

Пелагея кинулась за печку, схватила цветастый платок, закуталась в него. Быстро перекрестилась перед иконой. Затем, сунув руку за лавку, вытащила сверток со обрывками знамени и документами, сунула Варе:

– Вот, возьми.

– Как к болоту пойдете, на мисяц гляди, – наставлял ее Микола. – Щоб рога его оба всегда перед тобой били.

– Добре, добре, – проговорила Пелагея. – Уж не знаю, как и благодарить вас, пани доктур. – Она поклонилась Маренн. – Ратуете за нас, сирых.

– Время не теряй! – прикрикнул на нее лесник. – Так и до полудня не управимся. Прямо туточки нехристей и дождемся.

– Бегу, бегу. – Шаркая башмаками, надетыми на босу ногу, Пелагея заспешила к двери. Раух посторонился, пропуская ее.

– Давай-ка, девонька, одевайся. – Микола передал Варе салоп, который накануне надевала Маренн. – Повирх рубахи-то. Холодно ночью-то. А сам-то, Иван, что о себе думаешь? – спросил он, помогая Варе просунуть руки в рукава. – Назад вернешься? Не боишься, что и тебя тронут?

– Мне бояться нечего, Микола, – пожил, – Пирогов вздохнул. – За Юру волнуюсь, верно. Но вот на фрау Сэтерлэнд вся надежда. – Он повернулся к Маренн. – Уж в своем-то госпитале рыскать они не станут? Каратели ведь не будут госпиталь обыскивать? – спросил он Маренн по-немецки. – Я о Юре, фрау…

– Нет, это исключено, – ответила она. – Давайте помогу, иначе кровотечение может начаться, рана еще неплотно затянулась. – Она подошла к Миколе, наклонилась, придерживая руку девушки, пока Микола натягивал на нее рукав салопа. Было заметно, что Варя вначале инстинктивно отпрянула, но потом взяла себя в руки, знаком приказав Графу молчать. – У них нет таких полномочий – обыскивать немецкие госпитали, тем более с тяжелоранеными. Это не входит в задачи исполнительных команд, они работают исключительно с местным населением. Если поступают сообщения, что в госпитале что-то неладно, этим будет заниматься служба СД при местной комендатуре. Впрочем, даже если Олендорфу и придет в голову что-то подобное, я ему не позволю, конечно. Вот так вот, хорошо. – Она ободряюще положила Варе руку на плечо. – Так что за Юру не беспокойтесь, Иван Петрович, – заключила она. – Во всяком случае, сейчас, – и попросила Варю: – А теперь я сделаю укол…

– Я сама! – вскрикнула Варя. – Я сама.

– Нет уж, позвольте мне, – настойчиво произнесла Маренн. – Раз уж я здесь, согласитесь, это будет надежнее. И быстрее.

– Варя, это правда, – поддержал ее Пирогов. Варя промолчала. Маренн набрала лекарство в шприц, сделала укол. Затем, сменив иглу, снова набрала лекарство. – Попробуйте встать. Опирайтесь на меня, не бойтесь. Очень больно?

– Нет, совсем не больно, – негромко откликнулась Варя, пальцы ее дрожали от слабости.

– Сможете идти? Попробуйте, – попросила Маренн. – Держитесь за меня.

– Да, кажется, могу. – Варя сделала несколько шагов по комнате.

– Очень хорошо. – Маренн кивнула. – Сначала, конечно, трудно, но лекарство будет действовать сильнее, так что сможете идти быстрее, – заключила она. – Теперь сделайте укол собаке. – Она передала Варе наполненный шприц. – Иван, где корзина со щенками?

– Вот туточки. – Микола поставил перед ней большую плетеную торбу с привязанной к ней веревкой. – Я сюды переложил, за спиной понесу, – он показал на веревку, привязанную по краям. – Таки легче будет. Ведь еще Варвару вести. И припасы съестные, что были… Все вместе.

– Правильно, – согласилась Маренн. – Вот еще туда лекарства и бинты положите, я привезла дополнительно. – Она достала из саквояжа медицинский пакет и передала Миколе. – Вы готовы, Варя?

– Да, – кивнула та решительно. – Только вот за документы боюсь, как бы не потерять, карманы у салопа дырявые.

– Так Пелагея уж давно не носить его, сейчас веревку дам, – спохватился Микола. – Обмотаем вокруг тебя покрепче, ничего не станется. Штопать некогда ноне.

– Аккуратно, не повредите рану, – предупредила Маренн. – Вот сюда, под бинты, давайте закреплю. – Она наклонилась к девушке. – Ничего не бойтесь, – успокаивающе провела рукой по ее спутанным волосам. – Надеюсь, на островок они не пойдут. А если даже и появится такая мысль, я им не позволю. Во всяком случае, постараюсь…

– Не могу понять: почему вы нам помогаете? – Светлые глаза Вари смотрели на Маренн с благодарностью и недоумением. – На вас этот мундир. – Она коснулась пальцем блестящих букв СС на рукаве мундира Маренн. – И вижу, звание у вас высокое. Я на немцев насмотрелась за этот месяц. Ничего от них, кроме горя, не жди.

– Так людев-то много, люди ризные, – ответил за Маренн Микола. – И в Неметчине ихней ризные. Что дивиться-то? Фашист этот тама без году неделя как обосновался, а страна и до него жила, и люди осталися. А типерь куды им деваться-то? Хочешь не хочешь, а горбатиться на него заставить. Особливо с образованием хто.

– Да и верно. – Маренн грустно улыбнулась. – Ваши товарищи, Варя, погибли за Родину, потому что она у них одна. Но и у меня другой родины нет, кроме Австрии, а она сейчас – часть рейха. А ничего сделать, чтобы по-другому было, пока нельзя. Слишком много людей поддерживает Гитлера. Но это изменится, я уверена. Так что приходится делать малые дела, чтобы когда-нибудь совершились большие. Люди заблуждаются часто и довольно долго, но чем дольше заблуждаются, тем горше за это платят. Но мать у меня француженка, и родилась я во Франции, и долго жила там, с самого детства. Так что неправды я вам не сказала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.