Бэлла Шапиро
Русский всадник в парадигме власти

ВВЕДЕНИЕ. РУССКИЙ ВСАДНИК КАК TERRA INCOGNITA

Мир есть конь¹.

Страной чудовищных контрастов называли Россию иностранцы, размышлявшие о специфике русской культуры². Смешение несоединимого было одновременно пугающим и притягательным. Культурологическое осмысление природы этого явления закономерно связало его с другими особенностями русской культуры – разрушительными изменениями, «ломкой» культурно-исторических парадигм, наслоением «старых» и «новых» парадигм, но не последовательной их сменой, и тяготением к имперской державности³. Эти устойчивые черты составили основу национальной культуры как ценностно-смыслового единства.

Размышления о проблеме национального самосознания приобрели новый вектор после ударов, нанесенных дворянскому либерализму подавлением восстаний 1825 (выступление декабристов) и 1830–1831 гг. (Польская война). Последовавший за этими событиями кризис русской дворянской культуры получил свое историософское осмысление в диалоге западничества и славянофильства – двух сторон одной культуры, двух форм русского романтизма⁴. В те же годы романтические представления об историческом своеобразии России нашли свое выражение в творчестве двух крупнейших фигур русской классической культуры, обратившихся к двум традиционным «конным» мифологемам: упряжного коня и коня верхового; обе имели дуальную трактовку и играли важнейшую роль, связанную с циклом смерть – возрождение – бессмертие.

Новую национально-государственную трактовку получил гоголевский образ русской тройки, вытекающий из широкого контекста русской культуры и имеющий глубокие национальные корни⁵. Тройка, перед которой «постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства»⁶, воспетая поэтами более сотни раз⁷ как олицетворение русского характера, была горячо принята в качестве национального культурного символа. Россия, которая «разметнулась на полсвета», предстает здесь в апофеозе имперской славы, наводя ужас своим величием⁸.

Практически одновременно (сюжет «Мертвых душ» обсуждался Н. В. Гоголем с А. С. Пушкиным в сентябре 1831 г., первый том был написан в 1835 г.; «Медный Всадник» – во вторую болдинскую осень 1833 г.)⁹ русская культура обогатилась еще одним символическим образом, построенным на тех же идеологических коннотациях, и на тех же контрастных мотивах – ужаса и величия¹⁰. Как и гоголевская тройка, он недвусмысленно наследовал древним мифологемам (прежде всего, мифологеме конного героя-«змееборца»), хотя и входил в противоречие с ним)¹¹.

Оба символических образа русской исторической судьбы органично встроились в контекст поисков национальной мифологемы. Мотивом, объединяющим обе поэмы, стал имперский пафос, а конь – выразителем силы и мощи нации и государства. Идеальным выразителем образа русского самодержца стал всадник¹².

Теоретическое осмысление этого последнего положения имеет свою давнюю и очень обширную историю. Первый период отечественной историографии русского всадника начинается с публикации коннозаводчика и фанатичного поклонника чистокровной лошади П. Н. Мяснова «О конских ристаниях и скаковых лошадях» (1824)¹³. Эта работа была написана на волне своего рода «иппомании», характерной для русского дворянства конца XVIII – начала XIX в.: к началу правления Екатерины II, кроме известнейших заводов А. Г. Орлова и Шереметевых, насчитывалось лишь два десятка частных конных заводов, а к концу ее правления – тысячи, среди которых были заводы П. С. Муравьева, Н. Д. Домогацкого, С. А. Всеволожского, П. А. Чемоданова, Ф. В. Ростопчина, Д. М. Полторацкого и др.

Мяснов открыл серию трудов по истории лошади и коннозаводству; ее продолжили И. К. Мердер (1868), В. И. Коптев (1887), Н. Ф. Зезюлинский (1889). Среди этого массива нужно выделить «Исторический очерк русского коневодства и коннозаводства» И. К. Мердера, отца боевого полковника и георгиевского кавалера К. К. Мердера, в 1824–1834 гг. бывшего наставником цесаревича Александра Николаевича: как известно, личные склонности и увлечения Мердеров оказали сильное влияние на формирование личности не только цесаревича, но всех великих князей Николаевичей.

В 1850‐х гг. начинается формирование военно-иппологических библиотек, поначалу на основе переводной литературы. Двухтомный «Полный курс иппологии» (1866) профессора иппологии И. И. Равича положил начало отечественной научной иппологической литературе; впоследствии эта тема была продолжена Ф. Ф. Фишером (1876).

Вопросы трансляции конной культуры в среде военно-интеллектуальной элиты в дореволюционной историографии затрагивали С. А. Белокуров (1907), М. А. Голубцова (1911), И. Н. Божерянов (1915): первые двое – на примере инкультурации и социализации детей дворян и горожан, последний – на примере молодых Романовых. Значительную роль в этом процессе закономерно получила книжная культура – ее анализом занимался А. И. Соболевский (1899, 1901), опубликовавший и интерпретировавший фрагмент рукописной «Книги лошадиного учения» (1670) – первого русскоязычного издания, посвященного воспитанию «человека конного». Книга представляла собой перевод сочинения наставника молодого Людовика XIII А. де Плювинеля, трактовавшего этот процесс как вхождение в рыцарскую культуру – культуру элитарного воинского сословия. М. И. Пыляев (1885) указал, какое значение получила рыцарская культура в повседневности русской аристократии. И. Е. Забелин (1915, посмертное издание) отметил наличие у царских детей книг с изображениями «людей на конях русских».

Изучение образов коня и всадника в русской культуре, в том числе и обоснование связи царской власти и коня как атрибута этой власти, в этот период чаще всего обнаруживается в контексте этнографии и фольклористики – в этом ключе работали И. И. Срезневский (1846), С. Н. Богомолов, А. В. Терещенко (оба – 1848), Н. И. Костомаров (1860), А. Н. Афанасьев (1865), Н. Я. Аристов (1866), А. А. Котляревский (1868), М. М. Забылин (1880), А. С. Фаминцын (1884), Д. Н. Анучин (1890). Здесь нужно выделить работы И. Е. Забелина (1842, 1862, 1869), впервые поместившего вопрос в проблемное поле царской власти. Позднее в этой же плоскости работал С. П. Бартенев (1912).

Биографическими исследованиями, наиболее значимыми в указанном контексте, занимались В. Н. Берх (1834), Ф. А. Кони (1844), Д. Ф. Кобеко (1887), Н. К. Шильдер (1903 и др.), В. В. Жерве (1911).

В проблемном поле военных наук (в том числе военной истории и философии) работал целый корпус специалистов. Это М. И. Драгомиров (1879), Д. Ф. Масловский (1883, 1891, 1894), Н. А. Орлов (1892), Н. П. Михневич (1898), А. К. Баиов (1906, 1909–1913), А. М. Зайончковский (1908), Н. Н. Сухотин (1912). Историю конницы как предмет, достойный выделения из общей массы военной истории, в разное время и с разной глубиной охвата освещали П. А. Иванов (1864), Д. Ф. Масловский (1883, 1891, 1894), М. И. Марков (1887), Г. О. Брикс (1897, авторский перевод «Истории конницы» начальника гвардейской кавалерии при генерал-губернаторе Канады подполковника Дж. Денисона), Л. В. Витт (1900), Н. П. Волынский (1912).

Также нужно отметить весьма объемный корпус обстоятельно изложенных исторических хроник – «летописей» кавалерийских полков и школ, а также некоторых некавалерийских институций, где затрагиваются и вопросы конной подготовки. В этом направлении работали А. В. Висковатов (1832), И. И. Пушкарев (1844), И. В. Анненков (1849), М. П. Азанчевский, К. Н. Манзей (оба – 1859), И. Я. Селезнев (1861), А. С. Платов и Л. Л. Кирпичев (1870), В. А. Потто (1873), Г. А. Милорадович, А. Г. Жеребков (оба – 1876), М. С. Лалаев, П. К. Бенкендорф (1880), К. К. Штакельберг (1881), Н. П. Глиноецкий, М. Г. Гольмдорф (оба – 1882), Н. Н. Буковский (1889), Б. В. Хлебников (1893), М. И. Марков (1884), И. И. Рыкалов (1895), Н. А. Орлов (1896), П. П. Шкот (1898), А. Н. Поливанов, С. И. Петин (оба – 1899), С. А. Панчулидзев (1899, 1901, 1903, 1912), В. И. Кедрин (1901), Н. П. Волынский (1902), А. Н. Антонов (1906), П. Ф. Лузанов (1907), Н. А. Дистерло (1909), Н. В. Химшиев (1913) и др. Создание работ этого блока, зачастую отличающихся значительной символизацией и/или героизацией военной культуры, обыкновенно приурочивалось к юбилеям отечественной военной или военно-образовательной истории.

Первое русскоязычное гендерное исследование, затрагивающее «конное» проблемное поле, принадлежит Е. Н. Щепкиной («Полковые дамы времен Петра I», 1913).

Историей «конной» материальной культуры занимались А. В. Висковатов (с 1841), А. Ф. Вельтман (1844, 1860), П. И. Савваитов (1865), Д. Я. Самоквасов (1908). Часто эти исследования основывались на археологическом и/или музейном материале.

В целом дореволюционный период историографии вопроса – время, когда закладываются границы проблемного поля и определяются векторы его разработки, многие их которых продолжают сохранять свое значение до настоящего времени.

В советский период, вместе со сменой исследовательской парадигмы, стали возможными постановка и решение новых научных задач. Новым направлением, представленным исследованиями А. В. Грачева (1938) и М. С. Иванова (1960) стала история конного спорта и состязательной подготовки всадника. Благодаря исследованиям Э. Н. Репьевой (1976), Г. Ф. Одинцова (1980), Д. С. Сетарова (1981) как новое направление оформляется ипполексика. Книжная культура исследовалась И. И. Назаренко (1956), Л. В. Черепниным (1961), И. М. Кудрявцевым (1963), С. П. Лупповым, который указал место и объем первых «конных» книг в отечественных библиотеках (1970, 1976, 1979), И. Н. Лебедевой (1989). В. Н. Лазаревым (1953) и И. А. Кочетковым (1985) поднимаются вопросы иконографии всадника в русской культуре.

Наблюдается расцвет ипполитературы и истории лошади, среди которых нужно назвать труды В. О. Витта (1952, 1964), Ю. Н. Барминцева, А. Б. Фомина и И. И. Сорокиной, Г. Г. Хитенкова (все – 1972), Е. В. Кожевникова, Д. Я. Гуревича (1990). Отдельно нужно выделить исследование «Конь и всадник: пути и судьбы» В. Б. Ковалевской, в значительной мере послужившее отправной точкой настоящего исследования: здесь история освоения коня разными народами изучается в тесной связи с историческим процессом; вопрос рассмотрен на материале первобытных и древних культур.

Русская «конная» архаика и этнография стали предметом исследования М. Г. Рабиновича (1978, 1986, 1988), Б. А. Рыбакова (1981, 1987). Трансляция конной культуры представлена в исследовании А. К. Байбурина (1991). Выделяются исследования праздничной и церемониальной конной культуры, представленные Г. Н. Добровольской (1975), В. М. Красовской (1979), В. Ю. Матвеевым (1984), А. К. Гануличем (1990). Изучением культурных ценностей русского рыцарства занимался Ю. П. Соловьев (1989).

Расширяется круг музейных исследований: раздел представлен трудами Н. А. Баклановой (1928), М. М. Денисовой (1925, 1948, 1954), М. Н. Левинсон-Нечаевой (1954), И. И. Вишневской (1987), К. Школьниковой (оба – 1987). К этому же блоку можно отнести исследование Ю. М. Стволинского по истории коллекционирования и экспонирования военной игрушки (1973).

Материальная культура русского всадника изучается на археологическом материале (в том числе на материале военной археологии) А. Н. Кирпичниковым (1966, 1973), А. В. Никитиным (1971), Н. С. Шеляпиной, Т. Д. Пановой и Т. Д. Авдусиной (1979). Из общего массива исследований выделяются труды Е. Ю. Моисеенко (1977) и В. М. Глинки (1988) по истории костюма в целом и военного костюма. Военной проблематикой (военной философией, историей, источниковедением) также занимались А. А. Свечин (1928), А. А. Керсновский (серии трудов 1932–1939 и 1933–1938), П. П. Епифанов (1946), Л. Г. Бескровный (1953, 1957), А. А. Строков (1955), В. Н. Автократов (1961), Л. В. Беловинский (1983). Публикуются первые труды А. И. Бегуновой (1991), помещающие русского всадника в пространство воинской повседневности.

Значимой частью историографии проблемы являются труды представителей русского зарубежья: полковые «летописи» К. Н. Скуратова (1938) и С. Н. Ряснянского (1965), военно-исторические труды Ю. Н. Данилова (1924, 1926, 1930 и др.), очерк Н. Н. Головина о роли конницы в Первой мировой войне и после ее окончания (1923), а также материалы, предоставленные корреспондентами русского военно-исторического журнала «Военная быль» (Париж, 1952–1974) А. Н. Антоновым, П. Ф. Волошиным, Г. М. Гриневым, М. К. Данилевичем, Ф. И. Елисеевым, А. Л. Марковым, А. Н. Поливановым, А. А. Скрябиным, Ю. Н. Солодковым и др. По понятным причинам в центре внимания здесь оказалась национальная специфика проблемы. Несмотря на изрядную долю ностальгизации и мифологизации исторической действительности, именно эти труды открывали мир русского всадника для европейской и мировой культуры, придавая проблеме смысл, выходящий за пределы национальной истории. Однако даже здесь история русского всадника не помещалась в контекст истории национальных элит, оставаясь на периферии внимания; не являясь предметом самостоятельных исследований, тема затрагивается лишь по касательной.

В современной России образ русского всадника все чаще привлекает специальное внимание ученых. Предметное поле исследований значительно расширилось, но и в этот период одним из основных направлений разработки темы остается военная история, которая все чаще рассматривается как одна из составляющих культуры; этому вопросу посвящены исследования А. А. Михайлова (2003), Е. М. Болтуновой (2004, 2011), Г. Э. Введенского, С. А. Летина и Г. В. Вилинбахова (все – 2005), Н. Г. Рогулина (2005, 2008), А. В. Кутищева, С. М. Андреева, Ж. Горохова, А. Г. Бесова (все – 2006), В. А. Артамонова (2007, 2011), Р. Ф. Незвецкого, А. В. Кухарука (оба – 2009), В. В. Агеева (2011), С. А. Малышева (2012), В. П. Подольникова, Б. А. Алмазова (оба – 2015). В. В. Тараториным (1999) и О. А. Хорошиловой (2013) продолжается изучение истории конницы.

Отмечается смещение интереса от изучения исторического процесса самого по себе к антропоориентированной истории. Как отдельное направление выделяются военно-историческая и военная антропология: в этом направлении работают Е. С. Сенявская (2002), В. И. Бажуков (2008), С. Т. Минаков (2014), А. В. Гладышев (2017). Военная и военно-образовательная история все чаще рассматривается в культурологическом пространстве: к этой категории можно отнести труды А. А. Лугового (2000), В. М. Крылова и В. В. Семичева (2004), Е. Н. Романовой (2008), В. Н. Гребенькова (2011), А. В. Коротенко (2013), В. В. Круглова (2015) и др.).

Появляется понятие культурной военной истории. В историко-культурном контексте также рассматриваются вопросы конных состязаний (М. Н. Лопато, 2010). Все больший объем занимает изучение отдельных вопросов в рамках военной археологии и военной материальной культуры. Примеры можно видеть в работах Л. В. Беловинского (1992, 1995), В. И. Егорова (многочисленные публикации с 1996), С. А. Летина (2000, 2002), Д. П. Алексинского, К. А. Жукова, А. М. Бутягина, Д. С. Коровкина (2005), В. Н. Малышева (2006), О. В. Двуреченского (2008, 2018 и др.), К. В. Татарникова (2008, 2012), К. В. Татарникова и Е. И. Юркевича, К. В. Трубицына (все – 2009), Ю. А. Тихонова (2011), А. В. Курбатова, Е. А. Родионова (оба – 2013), О. В. Шиндлера (2014), Д. А. Клочкова (2014), В. В. Пенского и О. В. Комарова (оба – 2016), Б. В. Мегорского (2018).

Все большее значение приобретают биографические исследования; весомая часть этого блока – биографии политической и военной элиты. В этом направлении работали Ю. П. Гусев (1992), П. В. Седов (1995), Ю. А. Сорокин (1996), З. И. Белякова (1997, 2002), А. П. Богданов (1998, 2009), Л. В. Выскочков, П. А. Лабутин (оба – 2001), М. Я. Тарасов (2004), И. В. Курукин (2006), Е. И. Юркевич (2007), Н. Н. Крючков (2009), Г. С. Чувардин (2010, 2011, 2014, 2017 и др.), Д. М. Володихин (2013), О. Г. Агеева (2018). Здесь следует выделить исследование Г. С. Чувардина, воссоздавшего не только коллективную биографию, но и культурный образ российской военной и военно-политической элиты (2009).

Исследованием культуры царской повседневности занимаются Л. А. Черная (1999, 2008, 2013), П. В. Седов (1995, 2006), И. Б. Михайлова (2010), И. В. Зимин (2011, 2015 и др.), Л. В. Выскочков (2013 и др.), Ю. Г. Шпаковский (2016), А. В. Морохин (2018). Государственный Эрмитаж публикует цикл статей, напрямую посвященных теме «царь-всадник»: их авторы – М. Б. Пиотровский, Е. Ф. Королькова, С. Л. Плотников, А. Л. Ракова и др. (все – 2006). Музейные исследования не теряют своей остроты; авторы работ современного периода – Л. П. Кириллова (1997, 2000), О. Б. Мельникова (2003), И. А. Загородняя (2003, 2006), Д. О. Осипов (2006), В. А. Чернышев (2007), В. Н. Образцов (2009).

Как новое направление можно выделить группу исследований, где образ всадника исследуется средствами геральдики, сфрагистики, нумизматики, фалеристики. Это работы А. Л. Юрганова, (1998), Г. И. Королева (2000), А. С. Мельниковой (2002), Г. В. Вилинбахова (2006), И. Г. Спасского (2009), Е. В. Пчелова (2009, 2010, 2015). Вопросами иконографии, атрибуции, особенностей отображения материальной культуры русского всадника занимались О. П. Святуха (2005, 2007), Е. М. Саенкова, Н. В. Герасименко (2008), П. В. Николаев (2011), Ю. Н. Бузыкина, К. В. Трубицын (2009, 2010, 2016 и др.), Ю. И. Чежина (2012, 2014, 2015, 2018), В. Ю. Соболев (2017), А. В. Кибовский (2019). Русская этнография, дружинная культура стали предметом исследования В. Г. Балушка (1995), Р. В. Багдасарова (1998), И. В. Портновой (2009–2010), В. Я. Петрухина (2011), Д. А. Ляпина и О. В. Седовой (2014), О. Д. Федченко (2018). Фольклористика и литературоведение представлены К. Р. Конюховым, М. Ч. Ларионовой (оба – 2016), В. Г. Лушиным (2017).

Вопросами культурной трансляции и формирования русской военной элиты занимаются С. Д. Руденская (1999), В. Р. Басаев (2003), Н. Г. Рогулин (2004), В. Г. Данченко и Г. В. Калашников, Б. М. Бим-Бад, Н. Н. Петрухинцев (все – 2007), А. Н. Сидорова (2008), Н. Н. Аурова, Р. В. Смирнов (оба – 2010), И. А. Пономарев (2011), П. Е. Подделкова (2013), И. И. Федюкин и М. Б. Лавринович (2015), А. Н. Гребенкин (2015, 2017), И. В. Давыдов (2016), М. Б. Афанасьева (2017). Книжную культуру, затрагивающую русского всадника, исследуют С. Ю. Дутов и С. Н. Лютов (2007), С. Н. Лютов (2011), К. Б. Жучков (2012), А. М. Панченко (2017). В последние годы оформляется новый исследовательский подход, ориентированный на изучение конного нематериального и материального культурного наследия. В этом направлении работают А. А. Цепляев (2011), Б. В. Горбунов (2014) А. Д. Гарнец, Д. Д. Зыбина (2015), И. Ю. и Н. В. Юрченко (2011–2014, 2016, 2017), А. Н. Трусов (2017).

С большей или меньшей полнотой затрагивают историю русского всадника, помещая его в пространство церемониальной, придворной и праздничной культуры, А. К. Ганулич (1996), Г. А. Принцева (2001), О. Ю. Захарова (2001, 2003), Ю. Л. Жмодиков и Е. А. Кононенко (2003), И. А. Манкевич (2004), Л. А. Юзефович, А. Ю. Прокопьев (оба – 2007), И. Л. Андреев (2008), И. Н. Семенов (2011), М. О. Логунова (2011, 2013), Е. П. Ренне (2014), Н. Р. Славнитский (2015 и др.). Исследования А. И. Бегуновой (1992, 1993, 2000), А. П. Аспидова (2007), Л. В. Бердникова и Л. В. Беловинского (оба – 2008) раскрывают вопрос с точки зрения культуры повседневности.

Широко представлены гендерные исследования. Отдельные вопросы затрагиваются в работах А. В. Кибовского (1997), Е. Э. Келлер (2001), П. П. Щербинина (2004, 2007), О. Б. Вайнштейн, Е. В. Анисимова (оба – 2005), А. С. Рогатнева (2008), Л. Л. Селивановой (2010), О. Н. Мухина (2014), Н. М. Вершининой (2015, 2016), К. Бордэриу (2016), О. А. Хорошиловой (2012, 2013, 2015, 2018).

Не теряют своей актуальности исследования по истории коневодства и коннозаводства, конской торговли, истории лошади. В этих направлениях работают Ю. П. Гусев (1992, 1993), И. В. Хиенкина (1999), С. В. Афанасьев (2010), А. И. Раздорский (2011), Н. Н. Спасская и Б. Е. Янишевский (2013), Р. С. Бахтияров и В. А. Курская (оба – 2016).

Итогом стал довольно значительный корпус материалов, образованный как фундаментальными трудами, так и работами более частного характера, где вопрос лишь намечен или затронут косвенно. Однако в этих работах русское всадничество не выделялось как культурная проблема и практически не рассматривалось в качестве существенной характеристики национальной элиты. Немногими исключениями можно считать публикации К. А. Михайлова «К вопросу о формировании всаднической субкультуры в Древней Руси» (1994) и П. В. Седова «Аргамаки в чести, и нашу братью выносят в честь». Конюшня московского придворного XVII в.» (2017), монографические работы А. Е. Мусина «Milites Christi Древней Руси. Воинская культура русского Средневековья в контексте религиозного менталитета» (2005), Л. В. Щегловой и Н. Р. Саенко «Образ благородного всадника: культурные модели» (2010); их содержанием стали размышления о специфике русского всадничества в контексте изучения придворных и воинских элит. Особое значение для настоящего исследования приобрел труд «Контрапункт интертекстуальности, или Интертекст в мире текстов» Н. А. Фатеевой (2000), где были обозначены три ведущие «конные» парадигмы в мировой и русской культуре, и их сумма – парадигма поэтическая.

Зарубежная историография не столь обширна, но наиболее глубокое осмысление проблемы в культурологическом контексте обнаруживается именно здесь. Традиционно большой блок работ посвящен военной истории – как описанию непосредственно исторических событий, так и их осмыслению с точки зрения стратегии и тактики, состава армии, ее организации, вооружения, техники и т. д., как классические работы прошлых лет, до наших дней не потерявшие своей актуальности: К. Клаузевица (1834), Ф. Энгельса (1859), Л. Э. Нолана (1871), Дж. Денисона (1877), Г. Дельбрюка (1908), так и более поздние исследования. Традиционно много внимания уделяется русскому фольклору, казачеству и специфике национальной армии в целом, русской царской и русской имперской культуре.

Стоит отметить, что именно зарубежными исследователями были поставлены вопросы, пока не актуальные для отечественной науки или же затронутые в ней только вскользь, в частности о преемственности образа всадника в системе «Москва – Третий Рим» (М. Вайт, 2013).

Также стоит учесть исследования, которые не относятся к проблеме русского всадника напрямую, но имеют чрезвычайно важное значение для его изучения. Это монографии «Конная культура: статус, дисциплина и идентичность в Новой истории» К. Рабера и Т. Такера (2016) и «Королевские лошади с 1066 года до наших дней» А. Мюррэй (2006), а также материалы сборника «Лошадь как культурная икона» (под ред. П. Эдвардса и Э. Грэхема, 2011)¹⁴. Отдельно стоит отметить получивший в России горячий отклик труд Р. С. Уортмана «Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии» (1995, русскоязычный перевод 2002), в значительной мере повлиявший на результаты настоящего исследования.

Обозначенная историография вопроса далеко не полна, но даже в таком виде представляет бурный поток идей и концепций, свидетельствуя о давнем и стабильном исследовательском интересе к проблеме. Специфика символизации образа конного воина в парадигме власти в русской культуре была обнаружена почти три с половиной сотни лет назад: далеко не случайным было создание «Василиологиона» Н. Г. Спафария (1673–1674), где царская доблесть напрямую связывалась с состоятельностью монарха как всадника¹⁵. Однако до сих пор это явление не получило должного освещения: накопленное знание является почти исключительно конкретно-историческим и практически не выходит на уровень научно-теоретического обобщения. Этот существенный пласт русской культуры оказался вычеркнут из круга интересов исторической культурологии.

Вышесказанное определило общее направление работы: реконструкция не истории всадника, а его образа в исторической динамике и на основе конкретно-исторических проявлений. Результаты работы должны представить содержание культурной формы¹⁶ «русский всадник» как культурного символа, исходя из гипотезы, согласно которой смысловое содержание культурной формы «русский всадник» на протяжении нескольких столетий русской истории является устойчивым, не взаимосвязанным с историческими трансформациями, что позволяет говорить о нем как об одном из традиционных символов русской культуры.

Внутри основных хронологических рамок исследования помещены, по Н. А. Бердяеву, три «разных России»: Россия московская, петровская, и императорская. Наибольший исследовательский интерес представляют исторические повороты – смены векторов исторического развития, которые закономерно сопровождаются «переходами» и «переломами» культуры, так как культура фокусируется именно на границах различий, которые расчленяют ее на два полюса дуальной оппозиции¹⁷. Введение категории «между» (во второй части монографии под заголовком «Русский всадник между царством и империей») позволило рассмотреть российскую историческую реальность как переходный процесс между обозначенными полюсами, тем самым выявив новое содержание культуры (срединную культуру).

Основное внимание уделяется периоду, ограниченному двумя событиями: венчанием на царство Ивана IV в 1547 г. и отречением Николая II от престола в 1917 г. Для понимания специфики культурогенеза и русского всадничества сделан экскурс в ранний период его истории, отмеченный оформлением основных черт исторического развития нации и образованием национальной мифологии¹⁸. Широкие хронологические рамки, охватывающие несколько столетий русской истории, позволяют проследить за исторической динамикой культурной формы русского всадничества, механизмами ее устойчивости и изменчивости специфических культурных черт.

Теоретико-методологические подходы и основы исследования. Работа выполнена как междисциплинарная, поскольку предмет исследования занимает «стыковое пространство» между историей Отечества, историей русской культуры (соприродные история и культура представляют разные ракурсы восприятия: культура отражает историю в той же мере, как история отражает социальную реальность)¹⁹ и имагологией – относительно новым направлением, чьим проблемным полем являются вопросы формирования национальных образов. Основным методом исследования является культурная атрибуция – анализ культурной формы в ее исторической динамике²⁰. Анализ сложно структурированных культурных явлений, каким является русское всадничество, обусловил применение объективного анализа и системно-структурного подхода; последствием этого стало освещение как позитивных, так и негативных сторон вопроса, которые в сумме составили целостное представление о нем. Методы исторической антропологии позволили создать «тотальную» культурную историю русского всадничества. Во внимание также принимались некоторые исходные положения современных Human-Animal Studies, что позволило расширить исследовательский ракурс.

Помимо этого, для достижения поставленных задач были привлечены, взятые в пересечении: идеографический метод, согласно которому познание начинается с описания; историко-генетический метод, в основе которого лежит последовательное раскрытие изменений изучаемой реальности (что, на наш взгляд, не обязывает автора к традиционному линейному изложению, увы, не позволяющему в полной мере раскрыть механизмы преемственности культурных этапов и многомерность, многослойность культуры в ее историческом развитии²¹); историко-системный метод – для раскрытия вопроса как совокупности взаимосвязанных событий, явлений и объектов, из взаимодействия которых складывается культурная форма всадничества; метод периодизации – для обозначения этапов исторического развития указанной культурной формы, разделенных качественными рубежами; историко-биографический метод – для анализа основных результатов деятельности отдельных исторических личностей и/или социальных групп, наибольшим образом повлиявших на развитие данной культурной формы, называя, вслед за С. О. Шмидтом²², объектом повышенного исследовательского интереса именно человека и человеческие коллективы.

Этот последний метод также нужно выделить как один из наиболее важных для настоящего исследования, поскольку в современную эпоху «антропологического поворота» вопрос о роли личности в истории не только не утратил остроты, но и приобрел особую актуальность. Очевидно, что исторический процесс можно рассматривать как очеловеченное прошлое, т. е. – пусть только частично – как результат суммы деятельности лидеров (политических, военных, социальных, духовных, интеллектуальных и т. д.). Биографические исследования строились автором как

1) модальные, иллюстрирующие типичные культурные черты;

2) контекстные, выявляющие особенное; и

3) пограничные, указывающие границы проблемного поля.

Принятие указанной точки зрения повлекло за собой привлечение методов просопографии как специальной технологии изучения элит; они применялись вкупе с микроисторией; взятые вместе, они способствовали расширению представления об изучаемой эпохе посредством максимально детализированного погружения в нее. С этой же целью применялись методы гендерной истории и истории повседневности.

Семантическое поле исследования определяют следующие категории:

1) культурная черта – отдельный существенный признак культурного объекта и/или явления;

2) культурная форма – совокупность культурных черт;

3) культурный символ (символический образ) – коммуникативно обобщенная образная культурная форма, ее «символическая нагрузка»²³.

Классификация источников и критерии их отбора. Характер исследования предполагает задействование широкого круга источников, объединенных единой концепцией. Основной массив составили письменные источники, опубликованные и не опубликованные. Неопубликованные архивные документы – преимущественно те, что отложились в личных фондах представителей дома Романовых и их ближайшего окружения (лично-биографические, имущественные дела и др.), а также в Коллекции документов рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца.

Неполнота архивных документов потребовала привлечения значительного ряда уже опубликованных материалов. Привлекаемые материалы этой группы можно разделить на традиционные для культурно-исторического исследования источники (актовая и делопроизводственная документация, статистические и справочные источники, мемуары-автобиографии и мемуары – современные истории, записки и дневники, воспоминания, частная переписка и архивы, публицистика, периодика (газеты, журналы, повременные издания), исторический нарратив, и источники специального характера (разноплановая иппологическая литература).

Стоит учесть, что характер настоящего исследования делает особенно значимыми военно-административную и военно-уставную документацию и документы учетного характера (описи частного и казенного имущества, перечневые ведомости, табели).

Существенную часть источниковой базы исследования также составили вещественные источники. Большинство проанализированных вещественных источников – из музейных собраний Москвы и Санкт-Петербурга и его пригородов (ГЭ, Музеи Московского Кремля, ГИМ, ГМВ, МО «Музей Москвы», Государственный музей истории Санкт-Петербурга, ГМЗ «Царское село», ГМЗ «Петергоф», ГМЗ «Павловск», ГМЗ «Гатчина»). Отдельно нужно выделить вещественные источники из военно-исторических музеев (ЦМ ВС РФ, Музей Отечественной войны 1812 года, Музей военной формы одежды РВИО, ВИМАИВиВС, Государственный мемориальный музей А. В. Суворова). К анализу также привлекались вещественные источники из собраний зарубежных музеев (Вены, Стокгольма, Дрездена).

Особенно полезными для настоящего исследования были собрания музеев, посвященных истории лошади и истории кавалерии: Научно-художественного музея коневодства при РГАУ-МСХА им. К. А. Тимирязева (в том числе более 4 000 ед. хр., представляющих работы Н. Е. Сверчкова), Музея лошади в Шантийи и Музея кавалерии в Сомюре (оба – Франция). Были проанализированы как дошедшие до наших дней, так и утраченные собрания (Придворно-конюшенного музея, полковых музеев и музеев военно-учебных заведений).

Во внимание принимались и материалы частного коллекционирования: собрания русской элиты, прежде всего представителей дома Романовых и их ближайшего окружения. Особую ценность представляют царскосельский Арсенал императора Николая I (коллекция была передана в Императорский Эрмитаж и в настоящее время частично хранится в ГЭ) и утраченный «Лошадиный музеум» великого князя Николая Николаевича старшего.

Также к работе привлекались изобразительные источники: живопись (конный портрет – один из самых распространенных типов парадного и царского портрета; батальная и бытовая картина; анималистика), графика (в том числе книжная), скульптура, декоративно-прикладное искусство. Отечественная иконография всадника появляется в XII в. (в начале столетия – на фресках киевской Св. Софии и в ювелирном искусстве Новгорода, в его конце – всадники с резных белокаменных фасадов Дмитровского собора во Владимире и с княжеских печатей).

Изобразительные источники XVI–XVII вв. уже довольно многочисленны: это первые конные царские портреты (царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича), обширная иконография конных святых воинов, многочисленные гравюры, изображающие русских всадников («Nobilis Moscouita habitu atque armis equestribus» и др. А. де Брюна, «Eqves Moscoviticus» Й. Аммана, «Soldato Moscovita à Cavallo» Ч. Вечеллио), рисунки (сделанные со слов С. Герберштейна А. Хиршфогелем для «Записок о Московии» и «Заметок о России» Э. Пальмквиста), первые исторические картины²⁴.

Изобразительные источники XVIII столетия – преимущественно парадные конные и «конские» портреты (работы Г. Х. Гроота, Л. Каравака, В. Эриксена, Л. К. Пфандцельта, И. Г. Таннауэра, Г. К. Преннера, И. Я. Вишнякова, А. Ф. Зубова). К этому же периоду относится первый отечественный конный скульптурный портрет – конный памятник Петру I работы Б.-К. Растрелли, задуманный Петром и имеющий концептуальное значение и для него самого, и для национально-государственной идеи²⁵, и один из наиболее символичных конных скульптурных портретов в мировой истории искусства – «Медный всадник» Э. М. Фальконе, эталон иконографии всадника в парадигме власти.

Как массовый источник конный портрет появляется в XIX столетии, когда, вместе с романтизмом, пришла мода на военный конный портрет. «Конные» источники этого периода, до начала XX в. включительно, – это работы Ж. В. Адама, И. Б. Лампи – младшего, А. Ж. Гро, Ф. Крюгера, Б. П. Виллевальде, К. Гампельна, В. Ф. Тимма, А. О. Орловского, Ф. А. Рубо, П. К. Клодта, Е. А. Лансере, П. П. Трубецкого, О. Монферрана, А. П. Швабе, А. И. Дмитриева-Мамонова, Н. Д. Дмитриева-Оренбургского, В. А. Серова, С. А. Коровина, Н. Е. Сверчкова, К. П. Брюллова, М. А. Зичи и многих других художников второго, третьего круга и далее). Стоит отметить популярность и массовость «коннозаводского портрета» этого же периода.

Также в работе использовались кино- и фотодокументы из ГАРФ, РГАКФД и ЦГАКФФД.

Структура монографии сформирована по проблемно-хронологическому принципу изложения, который позволил в наибольшей мере приблизиться к воспроизведению реальных исторических событий и показать причинно-следственные связи и закономерности развития исторического процесса; здесь хронология выступает как внутренний механизм культурного смысла, обнаруживающего свою символическую природу²⁶. Трехчастная структура монографии соответствует трем «разным Россиям» (по Н. А. Бердяеву). Иллюстративные и текстовые приложения, значительная часть из которых опубликована впервые, суммируют источниковедческую основу исследования и поясняют его основные положения.

В первую очередь издание предназначено для специалистов по истории русской культуры. Предложенные материалы могут найти применение в деятельности в области культурологии, культурной антропологии, социальной и гендерной истории, военной истории, истории материальной культуры, истории России.

Часть 1. Всадник Московского царства

ГЛАВА 1. ДИАДА «КОНЬ И ВСАДНИК»: САКРАЛЬНЫЕ ОСНОВАНИЯ СВЯЗИ

1.1.1. ИСТОРИЯ И ИКОНОГРАФИЯ ПОЧИТАНИЯ HEROS EQUITANS. КОНЬ И ВСАДНИК В МИФАХ И ОБРАЗАХ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ

Эволюция мифологического сознания относится к числу фундаментальных процессов, сопровождающих становление культуры. Мифология как первооснова хранения и трансляции информации о культурном состоянии общества, а в особенности – поворотные пункты мифогенеза, может рассматриваться как ключ к познанию культурогенеза как совокупности целого ряда процессов становления культуры и ее наиболее фундаментальных параметров²⁷.

В ранние периоды истории благополучие традиционно связывалось с конем, который играл первостепенную роль в жизни человека с момента своего одомашнивания, т. е. с раннего бронзового века²⁸. Первые коневоды жили в середине IV тыс. до н. э. Культовое почитание коня оформляется в ту же эпоху: первый документированный факт существования культа коня у племен, населявших Восточную Европу, относится к концу IV тыс. до н. э. или к рубежу III тыс. до н. э.²⁹

И тогда, и в более позднее время отношение к этому животному не было однозначным: культ имел дуалистический характер, в котором просматривались героическая солярная и погребальная хтоническая сущности. Конь как символ заходящего и восходящего солнца, смерти и воскресения солнечного божества, был самым тесным образом связан с неразрывным циклом «смерть – возрождение – бессмертие», где он чаще всего сопровождал героя в его подвигах, смерти, воскресении и апофеозе.

В изучении собственно культа коня оформилось четыре подхода³⁰. Тотемические представления, в соответствии с которыми сопогребение человека с конем есть отголоски верований в их тотемное родство, не получили подтверждения. Согласно хтоническому подходу, конь олицетворял божество потустороннего мира. При рассмотрении роли коня с утилитарно-практической стороны обыкновенно выделяются его функции как погребального инвентаря, транспортного средства (отвечающего за доставку умершего к месту погребения и на тот свет, а затем служение покойному на том свете) и пищи для покойного и/или его души. Согласно наиболее распространенной культово-ритуальной теории, конь имеет некое ритуальное значение, но является не объектом, а атрибутом культа³¹. Представления о том, что герой подчиняет своей воле одно из наиболее сакрализованных животных, были устойчивы и в мировой, и в русской мифологии.

Получив самостоятельное символическое значение, образ всадника стал воплощением сакрального статуса героя. История и иконография почитания всадника восходят к «темным векам» Античности, когда в святилищах появляются первые скульптурные изображения Heros Equitans. «Идеальный всадник» изображен на фризе Парфенона³². Впоследствии выделяются иконографические образы конного воина-святого и конного царя-триумфатора, первый из которых восходил к позднеантичному культу мучеников, а второй – к триумфальной культуре императорского Рима; оба образа были развиты в Византии.

Античные корни диады «всадник – конь» прослеживаются и в славянской, и в древнерусской мифологии, где конь – спутник воина или героя – был постоянным мотивом эпоса. Триумфальная колесница Гелиоса считалась символом власти старшей ветви Рюриковичей и затем великокняжеской власти вплоть до второй половины XV в.

В русской культуре развитие образа всадника продолжалось в контексте трех основных «конных парадигм», тесно связанных и взаимовлияющих: царской или имперской (т. е. парадигмы власти), религиозно-мифологической и фольклорной³³. Чаще всего конь выступал как парадно-сакральное существо³⁴ и семантически связывался с властителем: согласно мифологической генеалогии, древнерусские князья считались потомками Дажьбога, при котором был установлен институт княжеской власти.

Отечественная иконография всадника появляется в начале XII в. на фресках киевской Св. Софии и в ювелирном искусстве Новгорода (змеевик с изображением св. Георгия-змееборца)³⁵. К концу XII в. относятся всадники с резных белокаменных фасадов Дмитровского собора во Владимире, к XIII в. – с княжеских печатей Мстислава Мстиславича Удалого и внуков Всеволода Большое Гнездо – Всеволода Юрьевича и Александра Ярославича (Невского). В это же время были сделаны каменная иконка св. Георгия и костяная статуэтка коня из Новгорода³⁶.

Широкое распространение образа всадника в сфрагистических (а позднее и нумизматических) памятниках Древней Руси свидетельствует о его значении для русской великокняжеской культуры. При Александре Невском известно уже несколько типов изображений: скачущий воин с копьем наперевес, скачущий всадник с вертикальным копьем, едущий всадник с вертикальным копьем и всадник, скачущий с мечом к плечу (все перечисленные типы имели нимб³⁷; последний тип имел наибольшее распространение) и скачущий всадник с мечом (без нимба)³⁸.

Еще одним устойчивым иконографическим сюжетом был «змееборец» (также «драконоборец) – всадник-воин, поражающий врага, зверя или человека. Его изображение обнаруживает внешнее сходство с образом Траяна, копьем или дротиком поражающего поверженного под копыта его коня противника, но отличается от него по смыслу. Первоначально на русских печатях изображался не сам князь, а покровительствующий ему святой – союзник и спаситель, оберегающий от бедствий³⁹. Наиболее прочно на монетах и печатях утвердились образы св. Димитрия (Солунского) и особенно св. Георгия⁴⁰, который позднее стал гербовой фигурой.

В сфрагистике образ небесного покровителя заменяется более или менее условным символическим «портретом» (часто не имеющим буквального портретного сходства), начиная со времен Александра Невского, а в нумизматике – с Ивана Грозного. Соединение в одной фигуре святого черт правителя и его патрона было данью византийской традиции паралеллизма монарха и Бога; прочно связывались они и в русском средневековом сознании. Общая символика образа не нарушалась в силу идеи о божественном происхождении царя и царской власти. Но царь приобретал сакральность не сам по себе, а лишь по исполнении своей миссии, главной составляющей которой считалась защита отечества⁴¹.

1.1.2. ВОИН-ВСАДНИК КАК СИМВОЛ ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ

Первоначально святые защитники изображались пешими, а их образы заимствовались из Византии⁴², что подчеркивало преемственность культур. Переход от образа пешего к образу всадника не был случайным. Хронологически он совпадает с тем временем, когда на Руси складывается всадническая субкультура⁴³. Меч и конь были атрибутами воина уже в дохристианское время⁴⁴, а появление профессионального конного воина происходит в период с середины XI до XIII в. Об этом свидетельствует качественный скачок во всадническом снаряжении⁴⁵ и сопутствовавшая ему высокая степень освоения коня.

С началом этого процесса можно связать и первое упоминание об участии русских всадников в конном сражении. Это битва под Сновском 1069 г., где Святослав Ярославич с дружиной разгромил половцев «удариша в конь»⁴⁶. Это время оформления структуры русского войска, главную силу которого составляла конница⁴⁷. Власть принадлежала тому, кто стоял в ее главе: правитель «воинниками силен и славен»⁴⁸, предводительствовал ими.

Появление обширной воинской иконографии совпадает с этим периодом: образ, ставший массовым, не был случайным. Так древнерусское искусство пополнилось бессчетным количеством изображений святых воинов-всадников, покровителей монарха, его военачальников и армии, сменивших одеяние и крест мученика⁴⁹ на доспехи, оружие и коня. В деяниях святых акцент переносится с мученичества на «чудеса», где главным героем выступает физически развитый, облаченный в доспехи и вооруженный всадник-победитель. В святцы вписываются сотни имен воинов, известных как по личным, так и по коллективным подвигам. К единичным, двойным и парным изображениям святых воинов добавляются и групповые «портреты», представленные в виде кавалькады всадников: кроме упомянутых выше св. Георгия и Димитрия, чаще прочих здесь выступают св. Феодор Тирон, Феодор Стратилат, Прокопий, Меркурий, Евстафий, Нестор, Артемий⁵⁰.

Апофеоз русского всадничества запечатлен в огромной⁵¹ хроникальной иконе «Благословенно воинство небесного царя» («Церковь воинствующая»), написанной для Успенского собора Московского Кремля. Икона изображает возвращение в Москву русского войска после победоносного Казанского похода 1552 г. Здесь под предводительством архангела Михаила и Ивана Грозного⁵² идут нескончаемые пешие и конные полки. В составе торжественного шествия проходят те, кто был ранен во время войны, но остался в живых (согласно посланию митрополита Макария, им обещано от бога отпущение грехов, здоровье и долголетие). Здесь же изображены павшие на войне, которым будут даны венцы мучеников и место в небесном Иерусалиме, т. е. в раю: «А иже случится кому ныне от православных крестиян на том вашем царском ополчении не токмо кровь свою пролияти, но и до смерти пострадати за святыя церкви и за православную веру крестиянскую и за множество народа людей православных <…> той по реченному господню словеси второе мученическое крещение восприимет пролитием своея крови и очистятся и омывает от душа скверну своих согрешений и добре очистят свою душу от грех и восприимет от господа бога в тленных место нетленна и небесная и в труда место вхождение вышняго града Иерусалима наследие. И за оружие, и за благострадание телесное вечных благ восприяти, а за мечное усечение и копейное прободение с мученики, и со ангелы радость неизреченную, по божественному апостолу реченное восприимут, их же око не виде и ухо не слыша и на сердце человеку не взыде, яжеуготова бог любящим его в день от мъздовоздателя праведного судьи господа бога терпения венец восприимут и потом и вечъныя жизни в безсконечныя веки. Аминь»⁵³.

Именно с этого времени⁵⁴ образ всадника в русской культуре получил устойчивые апокалиптические и эсхатологические коннотации. Смена парадигмы подчеркивалась новым знаменем русского войска. Главными героями «Великого стяга» Ивана Грозного, созданного после Казанского похода, были избраны Спаситель на белом коне и небесное конное воинство под предводительством архангела Михаила на золотом крылатом коне, в правой руке которого был меч, а в левой – крест.

Культ Михаила Архангела, который в образе всадника на крылатом коне выступает как предводитель небесного воинства, был традиционным для Руси дружинным культом⁵⁵. В московской традиции его образ также связывался с великокняжеской и царской властью⁵⁶.

Покровителем великих князей был св. Георгий: он традиционно изображался на белом коне, что означало светлое начало и борьбу с враждебными силами. Этот образ древнерусской культуры⁵⁷ восходит к дохристианскому символизму священного всадника на белом коне, когда «понятия светлого, благого божества и святости неразлучны, и последнее – прямой вывод из первого»⁵⁸. На белом длинногривом коне бог богов Святовит выезжал на войну; его конь был главным символом культа и главным жертвенным животным, помещенным на вершину ритуальной иерархии⁵⁹.

На Руси св. Георгия рассматривали как собирательный образ и преемника Перуна, Дажьбога или солнечного конного бога Хорса. Его культ, как и культ Михаила Архангела, был занесен из Византии, для обозначения родства великого князя киевского Ярослава с византийским василевсом. Здесь культ не только сохранил характер кастовой исключительности, но и приобрел новые черты: святой всадник не только был небесным покровителем земных правителей и их защитником в ратных делах, но, кроме того, даровал победу.

Введение новых черт культа и отказ от византийского образца означали оформление национальной мифологии, национальной истории и понимание истории Отечества как самоценной⁶⁰. Частью этой идеологии стала концепция «Москва – Третий Рим», где Россия занимает место Византии, а русский великий князь – место византийского василевса. Происходит расцвет воинской житийной иконографии, связывающей воедино образ и легенду. Конный воин, побеждающий силы зла с оружием в руках, превращается в символ героизма и победы над смертью. Святой уступил место эпическому образу, который стал одним из культурных символов русской истории.

Так на основе древнего архетипа «конь и всадник» оформился универсальный героизированный образ всадника-воина; находясь в тесной связи с царской властью, он получил выраженные сакральные функции. Бытование образа всадника-воина в пространстве русской культуры было связано не только с величием воинского подвига, но и с апокалиптическими и эсхатологическими представлениями, связанными с особой царской миссией.

1.1.3. КОНЬ КАК РИТУАЛ И СИМВОЛ ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ: СТРАШНЫЙ СУД ИВАНА ГРОЗНОГО

Когда же Грозный приблизился к Новгороду, новгородцы не узнали об этом раньше, чем он находился на расстоянии мили от города; тогда-то они стали кричать, что для них наступает Страшный Суд⁶¹.

В русском Средневековье, когда люди рассматривали животных прежде всего с точки зрения идеи Божественного творения, и наделяли их мифологическими свойствами, конь занимал одно из центральных мест в сложившейся иерархии ритуальных животных. Он выступал в роли и объекта сакрализации, и сакрального атрибута, где был солнечным божеством⁶², замещающим его символом или спутником: «если присоединить сюда старинное название солнца колесом, то перед нами явится и колесница, и кони, и сам всадник-солнце»⁶³. Одновременно «убранным звездами солнцем» называли и московского царя, который являлся своим подданным облаченным в драгоценные одежды, расшитые алмазами и жемчугом⁶⁴.

Также для русского мифологического сознания были характерны представления о дуальности символов: «двояко каждое творение, хотя бы в нем предполагали зло, но и добро обретается»⁶⁵. Были наполнены неоднозначным содержанием и представления о коне.

В эпоху первого русского царя Ивана IV Васильевича конь продолжает исполнять традиционные для себя роли и объекта сакрализации, и сакрального атрибута⁶⁶. В это время⁶⁷ здесь практикуется обряд освящения коня, после чего его особенные свойства, согласно специфике средневекового сознания, еще более усиливаются. Вот как описывает Р. Ченслер Великое водосвятие, происходившее перед кремлевскими Тайницкими воротами⁶⁸ в 1554 г.: «Привели царских жеребцов напиться этой воды; также и другие многие приводили сюда своих лошадей – напоить их; через это делали своих лошадей столь святыми, как и самих себя»⁶⁹.

Свидетельство Ченслера подтверждается записками других очевидцев: А. Дженкинсона, бывшего в Москве в 1557–1571 гг., который упоминает, что «привели [на водокрещение] и лучших царских лошадей пить упомянутую святую воду»⁷⁰, и Дж. Флетчера: он был здесь в 1588 г. и, следовательно, мог наблюдать за обычаями, бытовавшими по смерти Ивана IV. «Такой обряд совершается в Москве с большим торжеством и пышностью, в присутствии самого царя со всем дворянством, начинаясь ходом в виде процессии через все улицы к Москве-реке <…> Когда церемония окончится, то сначала царские телохранители, а потом и все городские обыватели идут со своими ведрами и ушатами зачерпнуть освященной воды для питья и всякого употребления <…> После людей, ведут к реке лошадей и дают им пить освященную воду, чтобы и их освятить», – замечает Флетчер⁷¹.

Уподобление царя богу было традиционным для русского самомознания, поскольку «российского царствия самодержавство божьим изволением началось»⁷² и «царь убо властью подобен вышнему Богу»⁷³. «В конце концов, все – как вельможи, так и чиновники, как люди светского сословия, так и духовного, – официально признают, что воля государева есть воля Божья и, что бы государь ни совершил, хотя бы и ошибочное, он совершил по воле Божьей. Поэтому они даже верят, что он – ключник и постельничий Бога и исполнитель его воли», – подтверждает А. Гваньини⁷⁴. «Так угодно Богу и Великому государю», – эта фраза была обыкновенной для эпохи, когда оформлялась первая русская концепция царской власти⁷⁵.

Эта особенность средневекового сознания дала Ивану IV обоснование его исключительной миссии судии, наказывающего зло в последние дни перед Страшным судом: «Яз же убо верую, о всех своих согрешениих вольных и невольных суд прияти ми, яко рабу, и не токмо о своих, но и о подовластных дати ми ответ, аще что моим несмотрением погрешится»⁷⁶. Эта миссия, когда, по свидетельствам очевидцев И. Таубе и Э. Крузе, царь «сжигал и убивал все, что имело жизнь и могло гореть, скот, собак и кошек, лишал рыб воды в прудах, и все, что имело дыхание, должно было умереть и перестать существовать»⁷⁷, стала основным предназначением его деятельности.

Наказания грешных воплощались посредством системы казней. Отдельные казни Страшного суда Ивана IV тесно связаны с животными: зверями, птицами, рыбами и змеями⁷⁸. Связан с ними и конь: находясь в сакральном пространстве тирана, он выступает как особый символ царской власти.

Система царских казней строилась как исключительно дихотомическая, водно-огненная, согласно атрибутам Страшного суда – огненной реке и озеру⁷⁹. Согласно концепции, в казни так или иначе присутствовали вода или огонь: «а если стража кого-нибудь хватала, его сейчас же тут же у заставы бросали в огонь со всем, что при нем было – с повозкой, седлом и уздечкой»⁸⁰.

Водные казни принимали бесконечно разнообразные формы. Практиковалось утопление заживо привязанных к коням или к саням/телеге. Подобное применялось довольно часто, в том числе и к членам царской семьи. Так были умерщвлены Мария Долгорукая, возможно, одна из жен тирана, и вдова его родного брата Иулиания Палецкая⁸¹. «Жена этого брата лежала перед ним на земле, скрыв лицо, моля о сострадании; он приказал своим приспешникам схватить ее, содрать одежду и позорно обнажить. Эта несчастная очень долго стояла обнаженная перед глазами всех. Потом какой-то солдат, по приказанию государя, связал ее веревкой, посадил на лошадь и быстро погнал ее, без всякого сожаления, в реку, свалил ее в воду и погубил. Так безжалостно и нечестиво обошелся великий князь с братом и невесткой», – сообщает Гваньини⁸².

Конь был избран средством для казней иной, не водно-огненной, но, неизменно, бинарной природы. Он был первым в ряду дорогих даров, предназначенных для иноземных посланников⁸³, и для них же – поруганием, когда «у многих связали руки и отдали во власть русскому всаднику, который, зацепив ремень, приказал бежать за ним»⁸⁴. Поругание по воле властителя могло превратиться и в казнь, когда «раздетых донага, несмотря на мороз, без жалости избивали, привязывали по три и по четыре к хвостам лошадей и тащили, полумертвых-полуживых, заливая кровью дороги и улицы»⁸⁵.

Исполнители царской воли поили коней – и тут же «поили» мертвецов, как в казни князя Ростовского. По рассказу А. Шлихтинга, «Ростовского, связанного, положенного на повозку и одетого в грязное платье, увезли с собою. Отъехав от Новгорода на расстояние приблизительно трех миль, подводчики остановились и начинают топорами разбивать лед на реке, чтобы образовать прорубь. Ростовский <…> спрашивает, что они хотят делать. Те отвечают, что собираются напоить коней. „Не коням, – сказал Ростовский, – готовится эта вода, а голове моей“. И он не обманулся в этой догадке. Именно: один из убийц, слезши с коня, отрубил ему вслед за тем голову, а обезображенное тело его велел бросить в реку, голову же взял с собою и отнес ее к самому тирану»⁸⁶.

Утилитарно-практическая роль коня, который выступает как транспорт для смертного пути, была одной из наиболее понятных функций, приписываемых коню еще с языческих времен. Конь-перевозчик доставляет умершего не только к месту погребения, но и на тот свет, а затем служит и как транспорт, и как верный друг покойному на том свете. Известно, что древние умерщвляли лошадей, принимавших участие в погребальной процессии, а погребальный транспорт ломали или переворачивали: этот ритуал осуществлялся согласно поверью, что и сломанная повозка, и убитая лошадь возродятся в загробном мире, чтобы снова служить хозяину⁸⁷.

В концепции Страшного суда Ивана IV конь и повозка (телега) продолжали выполнять эту роль. «Тиран тотчас велит посадить [начальника над стрельцами воеводу Василия Дмитриевича⁸⁸] на телегу, привязать его к ней и ехать на лошади, у которой предварительно выкололи глаза, и гнать слепую лошадь с привязанным Василием в пруд, куда он и свалился вместе с лошадью. Тиран, видя, что он плавает на поверхности вод, воскликнул: „Отправляйся же к польскому королю, к которому ты собирался отправиться, вот у тебя есть лошадь и телега“»⁸⁹.

Возвращаясь к казни князя Ростовского, отметим, что Гваньини рассказывает эту историю немного не так, как Шлихтинг. «Князь Ростовский был схвачен в церкви, с него содрали одежду, так что он остался нагим, в чем мать родила, а потом в оковах был брошен в сани и привязан. Когда они отъехали от Новгорода на три мили, то остановились у реки Волги. Скованный князь спросил о причине остановки, и ему ответили, что хотят напоить коней. Он, предчувствуя смерть свою, сказал: „Нет, не для коней та вода, а для меня, пить мне ее и не выпить никогда“. И тотчас начальник всадников отрубил ему, лежащему, голову топором, а труп сбросили в замерзшую реку»⁹⁰. В версии А. Гваньини приговоренный к смерти проделывает последний путь «на санех», что в древнерусском языке имело значение «на смертном одре»⁹¹.

Сани, как и кони, включались в особенное пространство казней Ивана IV как в особенное сакральное пространство. Таким особым местом были восточные ворота Опричного дворца Ивана IV, «ибо царь позволил себе входить в священные ворота, приготовленные для Господа Бога»⁹². «Через восточные ворота князья и бояре не могли следовать за великим князем – ни во двор, ни из двора: [эти ворота были] исключительно для великого князя, его лошадей и саней», – отметил опричник Г. Штаден⁹³. Божественную природу, очевидно, здесь получили не только лошади, но и тематически связанные с ними сани, которые в русском средневековье имели семантическое значение наиболее почитаемого транспорта и использовались независимо от времени года. Так, в августе 1605 г. везли на санях из Москвы к месту захоронения в Троице-Сергиев монастырь останки Бориса Годунова и его жены⁹⁴. Так, «шел саньми»⁹⁵ из Москвы опальный митрополит всея Руси Филипп: «возложиша на него платье Иноческое многошвенное и раздранное, и изгнаша его изъ церкве яко злодѣя и посадиша на дровни, везуще внѣ града ругающеся, и ко исходу дебри реюще его, и метлами биюще»⁹⁶.

Изгнание из Новгорода архиепископа Пимена верхом на кобыле было «символической акцией, совмещающей политическую меру наказания и сакральное действо»⁹⁷. Иван IV «велит стащить с его головы тиару, которую тот носил, а вместе с тем снимает с него все епископское облачение и лишает его также сана, говоря: „Тебе не подобает быть епископом, а скорее скоморохом. Поэтому я хочу дать тебе в супружество жену“ <…> тиран велит привести кобылу⁹⁸ и обращается к епископу: „Получи вот эту жену, влезай на нее сейчас, оседлай и отправляйся в Московию и запиши свое имя в списке скоморохов“. Далее, когда тот взобрался на кобылу, тиран велит привязать ноги сидевшего к спине скотины и, удалив его таким образом из города и прогнав с епископства, велит ему отправляться по назначенной дороге»⁹⁹.

Изгнание Иваном IV Пимена обыкновенно ассоциируют с «шествием на осляти», которое проводилось в неделю Ваий на Вербное воскресенье, где царь менялся ролями с патриархом. Центром внимания была «лошадь, покрытая до копыт белым холстом, уши у ней покровом удлинены наподобие ослиных. На этой лошади сидит Митрополит¹⁰⁰, сбоку, как ездят верхом женщины; на складках его платья лежит книга с распятием дорогой работы на переплете; книгу эту Митрополит держит левой рукой, правой – крест, которым он беспрестанно благословляет народ во все время шествия. Человек 30 расстилают свои платья перед лошадью и, как только она пройдет по ним, поднимают платья, забегают вперед и снова расстилают, так что лошадь постоянно идет по одеждам <…> Один из царских знатных ведет лошадь за голову; сам же Царь, идя пешком, ведет лошадь за конец повода узды одной рукой, в другой он держит вербу. За лошадью следуют остальные царские придворные, дворяне и громадная толпа народа. В таком порядке они ходят от одной церкви к другой по Кремлю, на расстоянии двух полетов ядра, и таким же образом возвращаются в Царскую Церковь, где и оканчивают службу»¹⁰¹.

Обряд символизировал вход Господень в Иерусалим; он понимался как церковное таинство и одновременно народный праздник. История действа происходила из Новгорода, где оно было известно, по крайней мере, с конца XV в.¹⁰² Близкое по смыслу шествие проводилось и при поставлении патриарха или митрополита, с тем отличием, что здесь осла вел придворный – это мог быть конюший, боярин или окольничий, который не представлял царя, а только выполнял почетную функцию¹⁰³.

Рассматривая поругание Пимена с точки зрения анти-поведения (обратного, перевернутого поведения), которое у Ивана IV приобрело особенно широкие символические формы¹⁰⁴, «шествие архиепископа на кобыле» приобретает отчетливый смысл развенчания церковного иерарха. Расправа над Пименом стала апогеем новгородского погрома, когда уничтожались материальные ценности, люди¹⁰⁵ и святыни. Тиран «вошел в Великий Новгород, во двор к [архи]епископу и отобрал у него все его [имущество]. Были сняты также самые большие колокола, а из церквей забрано все, что ему полюбилось <…> Каждый день он поднимался и переезжал в другой монастырь <…> Он приказывал истязать и монахов, и многие из них были убиты. Таких монастырей внутри и вне города было до 300¹⁰⁶, и ни один из них не был пощажен… Целых шесть недель без перерыва длились ужас и несчастье в этом городе <…> Ни в городе, ни в монастырях ничего не должно было оставаться; все, что воинские люди не могли увезти с собой, то кидалось в воду или сжигалось»¹⁰⁷. Фактически разгром Новгорода – места, с которым связывались русские традиции священства¹⁰⁸, – приобрел смысл его десакрализации. Тиран выступил как высший судия, который не только уничтожает сакральное пространство, но и конструирует новое¹⁰⁹.

При более детальном анализе вышеупомянутых кар церковных иерархов становится очевидно, что в обоих случаях десакрализация проводилась с помощью анти-поведения. Так, по некоторым сведениям¹¹⁰, Пимен был посажен верхом опоко – задом наперед, как и митрополит Филипп, которого царь велел, сорвав с него святительские одежды, посадить «на вола опоко»¹¹¹.

Анти-поведение и казнь в Страшном суде Ивана IV взаимосвязаны, но само по себе анти-поведение не всегда обозначало казнь или смерть. Так, по легенде позднего времени, когда Грозный показывается в Петровских воротах Пскова верхом на прекрасном аргамаке, местный юродивый Никола Салос едет к нему «на палочке верхом»¹¹². Встречу Николы и тирана 20 февраля 1570 г. называют «самым знаменитым эпизодом из истории русского похабства»¹¹³. Именно тогда в круг царских казней включается личный конь Ивана IV. Согласно Пискаревскому летописцу, встретившись с царем, Никола потребовал прекратить разграбление города. Юродивый утверждал, что в противном случае Грозному не на чем будет ехать в Москву: «в полон велел имати и грабити всякое сокровище и божество: образы и книги, и колокола, и всякое церковное строение. И прииде к Никуле уродивому. И рече ему Никула: „Не замай, милухне, нас, и не пробудет ты за нас! Поеди, милухне, ранее от нас опять. Не на чом ти бежати!!“ И в то время паде головной аргамак»¹¹⁴.

Позднее легенда несколько изменяется, а в Псковской летописи обрастает подробностями: «Иван Грозный прииде благословитися ко блаженному Николе <…> блаженный же поучив его много ужасными словесы, еже престати от всякого кровоприлития и не дерзнути же грабити святые божьи церкви. Царь же преже сия глаголя нивочто же вменив приказал снимать колокол с Троицкой церкви – и того же часа паде конь его лутчий по пророчествию святого, и поведаша сия царю, он же ужасен вскоре бежа из града»¹¹⁵. Для современников Ивана IV угроза Николы Салоса имела вполне ясный символический смысл: павший под ним любимый конь не только ведал судьбу¹¹⁶, но служил внятным символом потустороннего мира. После смерти царского коня «могущественный тиран, который хотел сожрать целый свет, ушел побитый и пристыженный¹¹⁷, словно прогнанный врагом»¹¹⁸. Так конь исполняет роль, приписанную ему мифологизированным средневековым сознанием – своей смертью вершит людские судьбы и судьбы народные.

Очевидно, что в культуре позднего русского средневековья образ коня продолжает нести заложенные в него еще на этапе язычества сакральные функции. В эпоху Ивана Грозного, в начале оформления русской концепции царской власти, конь остается символом потустороннего мира: в это время он помещается в особое эсхатологическое пространство, будучи тесно связанным и с фигурой царя-всадника, и с его миссией.

1.1.4. «ADVERSI, AVERSI, PERVERSI»: ЦАРСКАЯ КОННАЯ КУЛЬТУРА ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ

В годы активного формирования русского государства иностранцы много размышляли о специфике русской культуры¹¹⁹. Одним из представителей этого широкого ряда был венецианский писатель Франческо Тьеполо. В 1560 г. он оценил современную ему Московию выражением «adversi, aversi, perversi», что понималось как своеволие и недружелюбность, которые совмещались с хитростью, переходящей в коварство¹²⁰. Эти качества московитов сочетались с обычаем представлять себя в самом выгодном свете, что было хорошо известно их ближним и дальним соседям.

В XVI–XVII вв. Москва поддерживала постоянные отношения с шестнадцатью иностранными государствами Европы и Азии¹²¹. Знакомство с русской культурой обыкновенно происходило через посредство путешественников, коммерсантов и посланников этих шестнадцати стран. Характер отношений во многом зависел от степени их значимости «соседей» для московского двора. К концу XVI – началу XVII в. лидирующее положение занимали Польша, Швеция и Османская империя¹²². В середине столетия внешнеполитическая расстановка сил изменилась: согласно новым приоритетам Московии, Священная римская империя и Дания заняли последнее место, а Турция и Персия – первое¹²³.

Конь стал неотъемлемой частью московского обычая: «на встрече б с приставы было детей боярских много, а были б нарядны и конны», – повелел Иван IV по случаю встречи литовского посольства¹²⁴. Незыблемым было правило, что и встречающим, и встречаемым полагалось только самое лучшее из того, что имелось в царском хозяйстве и соответствовало статусу участников встречи. «А царевичевым бояром и чиновным людем лошади з государевы ж конюшни с седлы и с узды с чистыми наряды по посольскому обычаю», – отмечали современники¹²⁵. Так, «свиту двух Послов, назначенных к Королю Польскому [в 1553 г.], составляли 1500 всадников, одетых большей частью в золотые и шелковые одежды; о дорогих уборах лошадей, блестящих золотом и серебром, расшитых весьма искусно шелком, и говорить нечего. У них было 100 превосходных запасных белых иноходцев»¹²⁶.

Кони здесь выступали как один из атрибутов царской власти, которую московиты демонстрировали посланникам; однозначно понимаемые как символ царя и царской власти, они могли служить только наиболее почетным гостям. Так, посланников крымского и ногайского ханств в царский дворец вели пешком¹²⁷, а грузинским представителям, как не имеющим высокого статуса, коней в качестве царских даров жаловали не всегда¹²⁸.

При распределении этих атрибутов соблюдался иерархический порядок: сами послы получали лошадей от царя, его свита – от лица царских «ближних людей». Гостям более низкого ранга лошади направлялись от посольских дьяков. Гонцы, церемония встречи которых была лишена торжественности и проходила без скопления народа, часто въезжали в столицу на собственных лошадях. На своих лошадях путешествовали и представители крымского и (в их бытность), ногайского, казанского и астраханского ханств¹²⁹; согласно сложившемуся обычаю, последнюю, торжественную часть церемонии встречи они часто проделывали пешком.

О существовании этого негласного правила свидетельствует и итальянский коммерсант Р. Барберини, посетивший Москву в 1565 г. По его словам, здесь «несколько назначенных государем придворных отправляются из дворца, в богатых одеждах, верхом на прекрасных конях, в парадных разноцветных сбруях; прибыв в посольский дом, берут послов с собою и везут их, тоже верхом, но на самых скверных и убранных в самую дурную сбрую лошаденках, во дворец; тут шагов за тридцать или за сорок от дворца и заставляют их, из чванства, слезать со своих кляч и идти пешком»¹³⁰.

Предоставление иноземным гостям лошадей с царских конюшен – обычай, который в посольских книгах отмечается не ранее второй половины XVI в. Первоначально лошади присылались только тем, кто не имел собственных, прибыв морем (отметим, что способы транспортировки лошадей по воде были известны издавна), либо тем, чьи животные не могли украсить собой торжественную процессию посольской встречи. Тем из гостей, кто имел собственную парадную лошадь, но которым полагались царские лошади по регламенту, использование своих лошадей воспрещалось¹³¹.

От предложенной лошади, как и от конского убранства, отказываться было не принято; этот обычай доставлял европейским гостям, не привыкшим к русским седлам-арчакам, некоторые неудобства; но царские предложения отклонялись лишь в единичных случаях. Так, в 1583 г. посланник Елизаветы I Дж. Баус не принял приготовленного специально для него прекрасного жеребца в богатом убранстве, недовольный тем, что конь был хуже, чем тот, на котором прибыл встречающий его князь Иван Сицкий. Не разрешив конфликт, Баус вошел в Кремль пешком¹³².

Это событие не укладывалось в рамки московского дипломатического протокола, где четко оговаривалось и другое правило: послы и их свита всегда въезжали в Кремль только верхом; но строгость этого положения, оформившегося в середине XVI в., постепенно смягчалась. К началу XVII в. оно уже не имело характера догмы. Так, в 1601 г. посланнику Елизаветы I Р. Ли, несмотря на его больные ноги, не разрешили пользоваться ни каретой, ни седлом западноевропейского типа с удобной посадкой: «в возку ехать непригожь», а также «своего седла на лошадь класть непригожь»¹³³. Однако немощному представителю Священной Римской империи А. Дону ехать в собственной карете позволили, а присланную Годуновым лошадь вели перед каретой посла: «челом бью, а на аргамаке мне ехати невозможно, потому что есми немощен: в ногах камчуг (т. е. подагра) <…> как-то услышит Царского величества шурин Борис Федорович про его скорбь, и он на него в том гневу не положит. И на аргамака не сел, поехал в возку своем; и конюх Шихман Косаткин велел аргамака вести перед ним, от возка его»¹³⁴. Эти события относятся к посольству 1597 г.

При царе Алексее Михайловиче это правило уже не было нормативным; посланникам разрешалось использование и собственных, и московских карет. Так, в 1660 г. встреча Елены Диасамидзе, матери грузинского царевича Николая Давыдовича проходила по следующему церемониалу: «каптану (колымагу) под царицу послати з государевы конюшни с стремянным конюхом. А сидети у царицы в каптане и за каптаною идти кому государь и государыня царица укажут. А столника князь Федорове жене Хилкова ехати в каптане позади царицыны каптаны. А приехати царице Елене на государев двор в Столовые ворота и приехать к Каменной лестнице, вытти ис каптаны и идти вверх ко государыне царице в комнату»¹³⁵. Кроме карет, в церемониях задействовались возки и сани. Так, упоминается, что при Алексее Михайловиче великий и полномочный посол Польши в Кремль «шел в санех» и происходило это «по посольскому обычаю»¹³⁶, который к этому времени сложился в следующих конных формах: встреча в поле, торжественный въезд в Москву, проводы внутри города¹³⁷, въезд в Кремль, получение посольских даров и ответное одаривание, и, наконец, ритуал дарования пиршественных кушаний с царского стола. Регламент их был строго определенным, с некоторыми оговорками для дипломатов разных рангов.

Первая встреча посольского поезда проходила за городом, в поле; для этого царем высылались конные отряды из дворян и боярских детей¹³⁸. Обыкновенно для этих целей выделялась одна или две сотни лошадей; число могло быть увеличено соответственно значению посольства за счет резервных трех тысяч голов «добрых береженых лошадей»¹³⁹ с царской конюшни, которые не имели определенного целевого назначения. Так, в 1575 г. посольство И. Кобенцеля и Д. фон Бухау к царю Ивану IV было встречено тремя тысячами всадников¹⁴⁰. Однажды общее число участников конного встречного поезда достигло шестнадцати тысяч человек; об этом событии рассказывает немецкий путешественник и географ А. Олеарий¹⁴¹. По мнению современников, многотысячные парадные конные выезды «способствовали велелепию [московского] двора сообщением ему пышных обрядов византийского»¹⁴².

Особые ритуалы разрабатывались для встречи лиц, чей приезд в Московию имел особое внешнеполитическое значение. И без того пышная церемония въезда чужеземцев в город, в общих чертах неизменная, в этом случае, согласно важности момента, могла быть дополнительно усилена эффектными деталями.

Так, особо высокоторжественным был ритуал встречи царской невесты Марины Мнишек. «Впереди ехала тысяча бояр, вооруженных луками и стрелами: они провожали Марину от самой границы; за ними следовали 200 Польских гусар, служивших воеводе Сендомирскому, в полном наряде, с белыми и красными значками на пиках; далее знатнейшие дворяне, также сын, зять и брат воеводы, все в богатых одеждах, на красивых конях турецких, коих сбруя была украшена золотом, серебром и драгоценными каменьями; воевода ехал, подле кареты своей дочери, на превосходном аргамаке, в багряно-парчовом кафтане, подбитом собольим мехом; шпоры и стремена были из литого золота с бирюзовыми накладками; невеста сидела в карете, обитой зеленою парчою; кучер был в зеленом кафтане шелковом; ее везли 8 белых Турецких коней, выкрашенных от копыт до половины тела красною краскою: сбруя была на них красная, бархатная, с серебряными вызолоченными застежками; за невестою в 4 каретах ехали ее женщины в богатых нарядах; а по сторонам шли 300 гайдуков, очень красиво одетых в голубые суконные платья с длинными белыми перьями на венгерках или шапках», – было отмечено в дневнике царской невесты¹⁴³.

Кроме того, в знак уважения ей была прислана карета, «запряженная десятью конями с черными пятнами («в яблоках». – Б. Ш.), в богатой раззолоченной сбруе из красного бархата; каждого коня вел особенный конюх, колесница была вызолочена внутри и снаружи и обита червленою материей»¹⁴⁴. По другим данным, карета была запряжена дюжиной белоснежных лошадей, и еще столько же верховых лошадей вели перед каретой в качестве заводных. Верховые лошади были убраны дорогими попонами, седла были покрыты шкурами рысей и леопардов, а оголовья и стремена позолочены¹⁴⁵. Карета была украшена по бокам серебром и царскими гербами; каретных лошадей вели слуги, держа поводья в руках. Именно в этой карете Мнишек и въехала в Москву в мае 1606 г. Торжественность момента подчеркивалась продолжением встречи в черте города, когда, как вспоминает очевидец этого события голландский посланник И. Масса, «все князья, бояре, дьяки, дворяне и дети боярские, купцы и все прочие нарядились в самые богатые одежды и оставили всякую работу и торговлю, ибо надлежит встретить царицу. И всем, у кого были лошади, было велено выехать верхом в два часа утра, что и было все исполнено»¹⁴⁶.

С течением времени пышность парадных посольских встреч все возрастала, достигнув максимума в правление царя Алексея Михайловича, когда конные церемониальные выезды, по словам английского посланника Ч. Карлейля, «добавляли света к свету дня»¹⁴⁷. Так, с конца первой трети XVII в. перед въездом в Москву выстраивались конные отряды регулярных войск. Особенно эффектным и запоминающимся был выезд конников жилецкой сотни, одетых в «одноцветные красные длинные одежды; они сидели все на белых лошадях; за плечами и над головами их были прикреплены красиво раскрашенные крылья; они держали длинные копья, к остриям коих были приделаны позолоченные изображения летящего дракона, которые вертелись по ветру»¹⁴⁸. Об этом пишет английский поэт и политик Дж. Мильтон в своей «A Brief History of Moscovia»¹⁴⁹.

В процессии также участвовали конные латники, отряды тяжелой конницы, легкоконный отряд дворцовых великокняжеских телохранителей и конные дружины, состоящие из высшего дворянства и придворных¹⁵⁰. Ближайшее окружение посланников составляли три сотни всадников-дворян, ведомые «встречником посольским» – знатным дворянином из приближенных царя¹⁵¹. Все здесь имело одну смысловую нагрузку – демонстрацию могущественности Московского государства – и статность коней, и изящество вооружения, и разноцветие одежд участников церемонии¹⁵².

Первая встреча в глазах обеих сторон имела решающее значение. Представители иноземной культуры отмечали, что русские «очень остерегаются сходить с лошадей, пока не увидят, что и послы готовы сделать то же, тогда и слезают, если же случится, что послы, которые совсем не смотрят на эту чванливость, дотронутся ногами до земли прежде, чем слезут вожатые, эти подумают, что „наша-де взяла, добились мы больше почета“»¹⁵³, для чего они «все наблюдают свой почет и становятся справа, а все названные по именам в верющей грамоте едут между ними и посреди них»¹⁵⁴.

В этой системе особую роль играло спешивание с лошади, в результате чего действо довольно часто приобретало анекдотический оттенок. Как пишет В. О. Ключевский, «сошедшись, обе стороны прежде, чем начать объяснение, должны были сойти с лошадей или экипажей, о чем послу делалось внушение заранее; отговориться от этого нельзя было ни усталостью, ни болезнью, потому что – объясняли встречавшие – ни говорить, ни слушать, что говорят от имени государя, нельзя иначе, как стоя. При этом, оберегая честь своего государя, московский большой человек тщательно наблюдал, чтобы не сойти с лошади первым, от чего часто происходили важные недоразумения и споры с иностранным послом»¹⁵⁵.

По окончании речей обе стороны садились в свои экипажи или на лошадей; здесь ловкость московских и иноземных дипломатов была направлена на то, чтобы проделать это первыми. Чтобы преуспеть в этом, московиты не гнушались всевозможными уловками. Так, по словам Олеария, в 1634 г. при встрече турецкого посла ему нарочно подали разгоряченную лошадь, на которую невозможно было сесть¹⁵⁶.

Встречая иностранных гостей в поле, конные отряды провожали их до границ города, въезжая вместе в Москву и затем в Кремль. Многие очевидцы посольских встреч отмечают, что конный поезд встречников «горел, как жар, своим светлым убранством»¹⁵⁷, «серебром и золотом»¹⁵⁸; это неудивительно, учитывая, что «вся сбруя <…> была золотая; стремена и разные украшения, слитые из чистого золота, весили 10 000 червонцев»¹⁵⁹. Убранство царских коней впечатляло современников не только искусным исполнением, но и стоимостью. Так, коня в парадном уборе и одежду князя И. М. Глинского англичанин Дж. Горсей оценил в 100 тысяч марок стерлингов, а одно только церемониальное убранство лошади царя Федора Иоанновича, расшитое жемчугом и драгоценными камнями, – в три раза больше¹⁶⁰.

По пути следования посольский поезд шел через коридор, образованный отрядом из нескольких тысяч вооруженных стрельцов, стоявших по обе стороны дороги. Стрельцов для охраны всего маршрута иногда не доставало, и тогда «применялась известная хитрость: после того, как послы проезжали мимо, за спиной у них стрельцы боковыми улицами незаметно забегали вперед и снова строились в ряды. Неторопливо движущаяся процессия по нескольку раз проезжала вдоль одних и тех же людей»¹⁶¹.

Место и время спешивания всадника с лошади по приезде во дворец определялось статусом и уровнем почета, который гость был готов оказать русскому царю. Как и в поле, «гонцы спешивались раньше, чем посланники и послы, а свита – раньше, чем члены посольства. Последним сходил с коня глава миссии. Одновременно с ним спешивался «болший» пристав, а остальные приставы – вместе со свитскими дворянами»¹⁶². Место, определенное для спешивания, обыкновенно несколько отстояло от входа в царские палаты: подъехать верхом к крыльцу в русской культуре считалось бесчестьем. При этом расстояние, которое гость проходил пешком по двору, было прямо пропорционально оказанному этим действием почету¹⁶³.

Посольские проводы также были строго регламентированы: в русской средневековой придворной культуре церемония и ритуал являлись важнейшими средствами сакрализации царской власти, и красоте церемонии придавалось большое значение, в том числе и политическое. Уже сформированный в общих чертах церемониал царского конного выезда представляет собой зримую часть русской придворной культуры. Дорогие породистые кони и их драгоценное убранство как главные атрибуты этого церемониала служат выстраиванию иерархии власти и играют существенную роль в формировании образа могущественного властителя в глазах представителей иноземной культуры.

1.1.5. ЦАРСКИЙ «ЕЗДНОЙ КОНЬ»: КУЛЬТУРНАЯ И ИМУЩЕСТВЕННАЯ ЦЕННОСТЬ

Обмен дарами, которыми сопровождались визиты иноземных гонцов, купцов и посланников, был важным инструментом средневековой дипломатии. Традицию дарения «поминков», т. е. подарков, иностранным гостям поддерживали не все страны, но в Московии этот обычай считался если не обязательным, то крайне желательным.

Принимать государевы дары отказывались лишь в исключительных случаях; поводом могли быть недовольство поведением второй стороны или «легкие» поминки (т. е. их малая стоимость). Так, в 1570 г. польский посол М. Талваш заявил, что отдарки Ивана IV, данные взамен подаренной лошади, малоценны: «Миколай запросил цену, что тот мерин не судит», – утверждали русские дипломаты¹⁶⁴. Царь, разгневанный упреком в скупости, недостойной главы государства, приказал зарубить лошадь в присутствии посла.

Со временем принцип, по которому формировались отдарки, изменялся. Если в XVII в. соответствие стоимости посольских подношений и ответных даров строго выверялось¹⁶⁵, то для XVI в. общим правилом был принцип, согласно которому царские отдарки были щедрее посольских даров в три раза и более (известны случаи соотношения ценности даров и отдарков 1:30)¹⁶⁶.

Лошади, драгоценная конская сбруя и кареты были в числе самых ценных даров¹⁶⁷. Так, в числе подарков, поднесенных Б. Годунову в 1600 г. главой посольства Великого княжества Литовского Л. Сапегой, были шесть гнедых и шесть итальянских половых (изжелта-белых) лошадей. Итальянские кони были убраны пунцовой бархатной сбруей, оправленной в серебро; они были запряжены в носилки, «сверху покрытые красным бархатом, а в средине обложенные парчою на меху в серебряной оправе»¹⁶⁸. Гнедые лошади были турецкие, дунайские, испанские, цекельские и русские; все в красных бархатных уборах, отличавшихся богатством золотосеребряной и жемчужной отделки. Часть убранства была изготовлена по-гусарски, часть – по-казацки.

Его сыну, князю Федору Борисовичу, Л. Сапега назначил в дар восемь лошадей, среди которых были пять аргамаков гнедой, сивой и каштановой масти. Часть лошадей была подарена вместе с оружием и со сбруей: «с гусарским седлом, на нем узоры серебряные; и у седла – меч с серебряным эфесом» и «с бархатным красного цвета седлом, оправленным в серебро; стремена серебряные позолоченные; узда серебряная позолоченная, и такая же при ней цепь или повод»¹⁶⁹.

Богатыми дарами были пожалованы иностранные придворные доктора Годунова. По словам К. Буссова, «каждому было положено годовое жалованье 200 рублей и ежемесячные корма… Царь пожаловал каждому доктору пять хороших коней из своей конюшни, кроме того, каждый получил еще одного хорошего коня, чтобы летом каждое утро ездить верхом во дворец и в аптеку, одного коня особо для упряжки в сани зимой, затем двух лошадей для кареты жены, чтобы ездить ей на богослужение, затем одну рабочую лошадь – возить воду»¹⁷⁰. Весьма щедро был одарен английский доктор Р. Стендиш (Стандиш): прибывший в Москву в 1557 г. для лечения семьи Ивана IV: он получил 10 рублей, коня и шубу на соболях, покрытую узорным бархатом)¹⁷¹. Ценность награды была соразмерна значимости награждаемых для московского двора¹⁷².

Согласно традиции, дарами могли выступать не только лошади, в том числе и одетые в драгоценный убор, но и богатое конское убранство само по себе¹⁷³. Так, дарами шаха Сефи царю Алексею Михайловичу при посольстве 1640–1643 гг. стала золотая оголовь, изготовленная в придворных мастерских Исфахана. Роскошное убранство было передано русскому царю в 1644 г. шахом Аббасом II. В 1656 г. дарами шведского посольства короля Карла X под предводительством Г. Бьелке стал парадный чепрак, расшитый золотом и унизанный жемчугом. Необычайно богатыми дарами, среди которых были лошади в ценном уборе и кареты, запомнилось московитам голландское посольство Кунрада фан Кленка 1676 г.¹⁷⁴

Встречались случаи, когда кони дарились не только со всем убранством, но и с обслугой. Известно, что в 1603 г. князь Адам Вишневецкий подарил Лжедмитрию «запряженную карету, шесть верховых лошадей, со всем убором, седлами, палашами, пистолетами, со всеми находившимися при них людьми, и просил его величество принять сию безделку»¹⁷⁵.

Передача коней как даров специфических проходила особым образом. По обыкновению, о тех дарах, что было сложно поместить во внутренние дворцовые покои, только объявляли, называя содержание дара и имя дарителя, в то время как сами дары передавались на дворе. Из этого правила бывали и исключения. Об одном таком случае рассказывает глава Великого голландского посольства в 1675–1676 гг. Б. Койэтт: однажды главе посольства Конраду ван Кленку привели подаренную ему лошадь в столовую «через 18 крутых ступенек и опять по ним же назад»¹⁷⁶.

Церемония передачи дареных лошадей русскому царю начиналась на посольском дворе, где стрельцы принимали дары в очередности, указанной в списке. Далее процессия выстраивалась по порядку и шествовала в Кремль; здесь же ехали посольские кареты и верховые дворяне и офицеры от каждой из сторон, сопровождающие процедуру передачи. Коней в качестве подношения вели в начале шествия, перед посольской каретой или санями¹⁷⁷; конское убранство могло украшаться символическими знаками, указывающими на их особое происхождение. Так, дарами Великого голландского посольства 1675–1676 гг. были 8 лошадей в попонах, на которых выткали гербы принца Оранского. «Таким образом подвигалось шествие, при постоянных звуках труб и литавр <…> Стрельцы… все время играли на своих флейтах и свирелях и били в барабаны. Весь путь был так битком набит народом, что даже на крышах домов и на галереях башен все было заполнено. Действительно, ведь и было на что посмотреть», – вспоминает Б. Койэтт¹⁷⁸. По прибытии в Кремль лошади, в зависимости от породности, поступали в одну из царских конюшен.

Царские отдарки можно оценить на примере предназначавшихся для датского принца герцога Иоганна (жениха царевны Ксении, единственной дочери Б. Годунова), который посетил Москву в 1602 г.; их великолепие, согласно обычаю, соответствовало статусу церемонии.

Для встречи герцога в Нарве была отправлена великокняжеская свита, состоявшая из 2000 конников и 500 человек пехоты. Для путешествия герцогу была предоставлена коляска, которую постоянно сопровождали 500 конников. У Старицы герцога ожидали еще 4000 вооруженных конников в парадной одежде. Здесь его ждали богатые подарки, в том числе «от великого князя и царя всея Руси три прекрасные лошади. Между ними одна белая с черными, очень частыми пятнами, точно рысь. На каждой лошади серебряная сбруя, на русскую стать седло, обитое бархатом, серебром и золотом, и все это прекрасной работы»¹⁷⁹.

Поблизости от Москвы герцога встречали 1500 конников из числа московской придворной знати; как и прочие, они были одеты в самые лучшие кафтаны из золотой и серебряной парчи. Вызолоченное убранство их лошадей не уступало этим одеждам по своему богатству. Общее количество конных встречников, по подсчету посланников, достигало десяти тысяч¹⁸⁰.

Торжественное действо сопровождалось музыкой: били барабаны и литавры, которые при непосредственном въезде в город сменились на звон кремлевских колоколов. Здесь герцогу был подарен «от имени царя прекрасный, серый в яблоках конь, в серебряном, вызолоченном седле и в чепраке из золотой парчи; нашейник у коня был серебряный, позолоченный, также и уздечка, по русскому обычаю, двойная»¹⁸¹. Богато убранными конями были одарены и другие участники посольства, по их словам, и «большие и малые»¹⁸²; на них они и въехали в Москву¹⁸³.

На другой день после приезда герцогу был прислан царский стол из 99 (по другим сведениям – из сотни) кушаний на блюдах из чистого золота и восемь разного рода напитков в ендовах¹⁸⁴. Церемония торжественной передачи послам кушаний с царского стола также происходила торжественным порядком, причем А. Олеарий в 1634 г. отмечал, что в раннее время иноземные послы обедали у царя, теперь же еда присылается гостям на подворье¹⁸⁵. Соответственно сказанному, церемония торжественной передачи послам кушаний с царского стола встречалась в XVII в. чаще, чем прежде.

Царский стол, если он посылался единой подачей, включал в себя колоссальное количество еды и питья, столовых приборов и принадлежностей. «Когда великий князь праздновал день своего рождения, – вспоминает Георг Тектандер, посланник Священной Римской империи, – нам, как и раньше, прислали из дворца 200 человек, которые несли каждый по блюду с разными рыбами, ибо это был постный день у московитов. Впереди же всего несли голые хлебы – каждый хлеб по два человека. Сперва поднесли один господину Послу, а потом и остальным, по старшинству чина, с теми же словами… что Великий Князь, дескать, нас ими жалует»¹⁸⁶. Иностранцы, побывавшие при русском дворе, отмечали, что получать кушанья, отведанные царем, считалось высшей честью, на которую только могли рассчитывать посланники¹⁸⁷. Центром внимания и в этой церемонии был всадник в богатом уборе – распорядитель, призванный объявить послам царскую милость¹⁸⁸.

* * *

Таким образом, диада «конь – всадник» в русской позднесредневековой культуре, когда славянские верования еще сохранялись, а животные наделялись мифо-ритуальными функциями, находится прежде всего в пространстве взаимосвязанных мифологической и царской парадигм. Универсальный героизированный образ всадника, помещенный в пространство царской власти, трансформируется в образ царя-всадника, сохраняя все базовые характеристики, изначально присущие образу. Будучи помещенным в пространство московского обычая, конь наделяется особой ролью бинарного характера. Эта дихотомичность рассматривалась современниками как важный аспект русской культуры.

ГЛАВА 2. ВЕЩНЫЙ МИР МОСКОВСКОГО ВСАДНИКА: САКРАЛЬНОЕ/СВЕТСКОЕ

1.2.1. «ДВУГЛАВЫЙ ПОД КОРОНОЮ ОРЕЛ»: КОНСКОЕ УБРАНСТВО В СИСТЕМЕ АТРИБУТОВ ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ

Убранство коня – одного из наиболее мифологизированных животных в русской культуре, активно формирующих сакральное пространство, – исторически имело глубоко символическую основу. Особое место в этой системе принадлежит коню царскому, парадное убранство которого составляло фон для восприятия образа государя¹⁸⁹.

Главными по смыслу были покровцы для покрывания седел заводных лошадей, идущих перед царской каретой¹⁹⁰. Покровцы лошадей, находившихся под царственными всадниками, несли перед ними или за ними¹⁹¹. Одним из самых ценных покровцов в царской Конюшенной казне считался «покровец с царствы» начала второй четверти XVII в.¹⁹², вышитый по лазоревому атласу «пряденым золотом, серебром и разноцветными шелками; в середине на красном фоне вышит герб Московского государства – двуглавый орел с Георгием Победоносцем на коне в центре; конь вынизан мелким жемчугом. В кайме покровца – десять кругов из белого атласа с вышитыми золотом, серебром, разноцветными шелками и жемчугом гербами областей Московского государства: Казанской, Сибирской, Новгородской, Тверской, Рязанской, Болгарской, Пермской, Вятской и Нижегородской; круги обведены рельефно вышитыми золотом и серебром обводками с жемчужным низаньем; жемчуг обильно украшает все шитье покровца. По краю – серебряная бахрома, подкладка – желтой камки»¹⁹³. В описи Бутурлина (описи Конюшенной казны, составленной стольником Ф. Бутурлиным в 1706–1707 гг.) этот покровец указан первым среди всех царских покровцов.

Как покровец был декоративным дополнением седла, так и расшитый рельефными золотными узорами конский плат был частью убранства русского арчака. При седловке седла и платы подбирались по принципу внешнего сходства, в том числе сходства орнаментации. Платы расшивались по бархату, по сукну, атласу¹⁹⁴ и по алтабасу: так, в царской казне имелся «плат алтабас серебрян; по нем травы шиты золотом волоченым, в травках вшит бархат червчат, да зелен; круживо плетеное с городы, золото с серебром»¹⁹⁵. В подобной трудоемкой, но эффектной технике украшались и другие парадные конские вещи, такие как седла, попоны и чепраки.

Золотосеребряное шитье дополнялось металлическим кружевом и жемчужными работами (низаньем и саженьем): эти техники были важнейшими для декорирования светских и культово-ритуальных предметов. На протяжении столетий именно жемчуг выступал основным украшением предметов царского наряда и обихода. Золотосеребряное кружево с включением жемчуга украшало церемониальные вещи (например, завесы к тронам царей Петра и Ивана¹⁹⁶), религиозные облачения, свадебные платы (ширинки) и парадное конское убранство (конские попоны, чалдары¹⁹⁷ и чепраки). Текстиль, украшенный жемчугом, традиционно служил наиболее эффектным дополнением золота; в русской культуре он ассоциировался с вещественным выражением высокого статуса.

До настоящего времени сохранилось не так много образцов русской жемчужной работы. Лучшие экземпляры в большинстве своем выполнены в Царицыной мастерской палате и других мастерских Московского Кремля (для сложных работ в технике низания привлекались мастера Серебряной палаты). В основном это вещи, издавна хранившиеся в составе царской казны и патриаршей ризницы¹⁹⁸. Большинство из них датируется второй половиной XVII в.: этот период стал временем расцвета русских работ с жемчугом; от прочих их отличает композиционное совершенство, сложность техники и разнообразие применяемых материалов.

Одним из таких шедевров является жемчужный чепрак, изготовленный в Царицыной мастерской палате во второй половине XVII в. Это подседельный покров из червчатого бархата, закрывающий спину, бока, бедра и частично голени царской лошади¹⁹⁹. Он «бархатный, червчатый, низанный жемчугом, угловатым и круглым, в виде развода из цветов, с коймою и с обводкою вокруг узора из волоченого золота, в виде веревочки; у цветов в срединах, равно и по некоторым лепесткам вставки золотые, чеканные с припаянными гнездами, в которых посажены изумруды и красные яхонтики; с трех сторон чепрака, вместо бахромы, пришиты к золотой тесемочке так называемые ряски или ниточки жемчужные длиною примерно около полутора вершка с закрепами в виде русских пуговок из серебряной позолоченной проволоки. Подкладка под чепраком зеленая канвовая. На чепраке вставок в виде цветков сорок две. На середине репей, в котором посажен красный яхонт, граненый россыпью и кругом его на шести листках посажены через один три лалика и три изумрудца. Во всем же чепраке: яхонтов – 75, изумрудов – 65, жемчуга – 130 золотников»²⁰⁰. Декоративным оформлением служит сетка из золотого шнурка с включением жемчуга. По манере исполнения она схожа с декором, который в XVII столетии носил название „гривы“: с „гривой конской“, т. е. с „плетеной из пряденого золота или серебра сеткой, которою покрывали гриву лошади для украшения“²⁰¹, и с „гривой одеяльной“»²⁰².

Частью удивительного по красоте конского убранства были «персидские ковры, для лошадей, удивительно вытканные серебром и золотом»²⁰³; каждый из которых несли два человека, а также тигровые и леопардовые покровы, серебряные удила, повода из золотного шелка и красный штофный чепрак, украшенный финифтью и кованым золотом. Драгоценный ковер исполнял роль попоны для коня митрополита и в «шествии на осляти»²⁰⁴, символизировавшем Вход Господень в Иерусалим. Шествие было «особой церемонией: митрополит садится на коня, покрытого ковром, которого за повод ведет князь, и если не он, то его сын или самый знатный боярин, – вспоминал итальянец-иезуит П. Кампани. – В… сопровождении толпы народа они торжественно продвигаются к церкви, где совершается богослужение»²⁰⁵.

«Наметные барсы» – парадные конские попоны из шкур экзотических зверей, сделанные на красном текстиле, задействовались в самом роскошном убранстве, где они выступали заменой привычным текстильным покровам²⁰⁶. Выглядели они эффектно: «послам [шлезвиг-голштинского герцога Фридриха III] для въезда были подведены две большие белые лошади, покрытые вышитыми немецкими седлами и украшенные разными уборами… За лошадьми шли русские слуги и несли попоны, сделанные из барсовых шкур, парчи и красного сукна»²⁰⁷. Отмечает дюжину лошадей «в богатых чепраках и седлах, под дорогими покрывалами из мехов рысьих и барсовых» и свидетель торжественного въезда в Москву конного поезда Марины Мнишек²⁰⁸.

Также на седла накидывались шкуры рысей и леопардов, не сшитые в попоны²⁰⁹. «Для нашего въезда царь прислал нам 200 экипажей, запряженных каждый в одну лошадь, очень рослую, – писал персидский дипломат Орудж-бек, – кучера, экипажи и лошади были покрыты львиными и тигровыми шкурами, отчасти для большей пышности, отчасти для защиты от холода»²¹⁰. В описях царской казны такие покровы упоминаются как «барсы, бабры и ирбасы»²¹¹. Стоит добавить, что в «Расходных книгах товарам и вещам для царского обихода» также фигурирует «покровец попугайной желт», небольшой коврик, сшитый из шкурок полутысячи попугаев²¹².

В церемониях с участием царских лошадей вышеописанные вещи были представлены с большей или меньшей полнотой, разной для верховой и упряжной лошади. Особой роскошью отличалось убранство «выводных» лошадей, сотенные ряды которых вели слуги, предваряя появление царской лошади или царской кареты. Так, в 1600 г. торжественно доставляли в Троице-Сергиев монастырь полиелейный колокол и драгоценную ризу на икону. «Сначала, в течение всего утра, выходили из города различные конные отряды и размещались для встречи царя при его выезде из городских ворот. Около полудня царь отправил вперед свою гвардию, которая была вся конная, числом в 500 человек… За гвардией двадцать человек вели двадцать прекрасных коней с двадцатью очень богатыми и искусно отделанными седлами, и еще десять для царского сына и наследника… За ними вели, таким же образом, двадцать прекрасных белых лошадей для царицыных карет; на этих лошадях были только красивые попоны, а на голове узда из красного бархата», – вспоминал англичанин В. Парри²¹³.

Следом за каретными лошадьми шествовали монахи и горожане, а «позади них вели царского коня <…> а также коня царевича; седло и прочая сбруя царского коня были в изобилии осыпаны драгоценными, прекраснейшими каменьями»²¹⁴. Далее следовали церковные иерархи, царь, ведший за руку сына, и царица в сопровождении придворных дам. Позади ехали три роскошные огромные кареты, запряженные, соответственно, десятью, восемью и шестью прекрасными лошадьми. За ними шли придворные, и уже затем везли ризу и колокол, сопровождение которых составляло в общей сложности 4 000 человек. Убранство коней, роскошь карет и парадных одежд участников процессии поражали воображение очевидцев.

Наиболее многочисленной группой среди всего парадного убранства царской лошади являются гербовые седла XVII в., включая «седло детское, луки и извести окованы золоченым, расчеканенным травами серебром; на передней луке вычеканены лев и единорог, на задней – двуглавый под короною орел»²¹⁵. Эти предметы изготавливались для церемониальных нужд двора – не только царской семьи, но ее телохранителей, военачальников и «сотенных людей» Государева полка²¹⁶. Гербовым декором седел и арчаков были следующие сюжеты: «на задней луке двуглавый орел»; «на задней луке двуглавый под короною орел»; «на задней луке двуглавый орел, лев и единорог; «на задней луке двуглавый под короною орел, между львом и единорогом»; «на передней луке в травах лев и гриф, на задней двуглавый, под тремя коронами, орел»; «луки и извести с… меж трав львом, единорогом и соколами»; «на задней луке и известях всадник, поражающий дракона, соколы в травах, единорог и лев»; «на задней луке двуглавый под тремя коронами орел, на передней единорог и Самсон, раздирающий пасть льва»; и особенный по богатству содержания «меж трав на передней и задней луках двуглавые орлы; на передней орел под короною со скипетром и державою; по сторонам орла: единорог, лев и крылатые грифы; ближе к известям, вооруженные саблями и копьями, всадники и пешие стрелки»²¹⁷.

Изображение герба на оправе обоих лук седла наиболее характерно для второй половины XVII в.²¹⁸ Самое раннее седло, украшенное текстилем с гербовым сюжетом, выполнено в Царицыной мастерской палате в годы правления Ивана IV; покрытое вишневым бархатом с вышитыми пряденым золотом и серебром двуглавыми орлами, травами и «инорогами», возможно, оно принадлежало лично царю²¹⁹.

Другие элементы седельного сбора украшались аналогично. Царские стремена имели гравировку в виде двуглавого орла, которая располагалась в центре круглого подножия²²⁰. Сохранились легкие дугообразные стремена из золоченого серебра, выполненные в мастерских московского Кремля для царя Алексея Михайловича: они имеют резное изображение двуглавого орла в картуше²²¹, расположенное традиционно, в центре круглого подножия.

В седельный сбор входили пистолетные ольстры²²², оформление которых в парадном убранстве было очень эффектным: «бархатные, шитые травами, золотой канителью, и блестками, с двумя жемчужными двуглавыми орлами на отворотах, украшенными местами изумрудами и красными яхонтами… У орлов: головы, шеи, туловища, и часть крыльев из мелкого жемчуга; вместо глаз две яхонтовые искры, а на срединах туловищ, где обыкновенно бывает Московский герб, по одному треугольному изумруду, в золотых гнездах. В коронах над орлами двадцать четыре яхонта. Три короны, крышки над патронами, обнизь вокруг бархата, подле герба, равно каймы по краю отворотов и средины в шестидесяти четырех травах вышитых на самых ольстрах, низаны по местам одинаковым с орлами жемчугом, местами с обводкой золотым трунцалом и канителью»²²³.

Гербовыми изображениями украшались и прочие детали конского убранства. Под седло подкладывали покровы различных типов – чалдар, чепрак, попону – которые в парадном варианте также имели символический декор²²⁴. Сверху седло покрывалось роскошными, пышно декорированными наметами, покровцами и платами. Обыкновенно все части седельно-сбруйного комплекта представляли комплекс, выдержанный в едином художественном стиле. В едином стиле выдерживалось убранство не только верховых, но и упряжных лошадей, участвующих в парадных церемониях. Так, в число деталей убранства, украшенного гербовыми сюжетами, входили и шорные кровли (часть упряжи на цуг)²²⁵.

Одними из наиболее необычных и эффектных украшений царской лошади были цепи (чепи) «из серебра, или вызолоченные, [которые] разделялись на поводные и гремячие; первые были из колец, и висели от удил до передней седельной луки, в виде поводьев, а вторые из нескольких, скрепленных между собою, дутых погремушек, прицеплялись у той же луки и висели иногда ниже живота лошади»²²⁶. Цепи входили в число символов царской власти, являясь главной деталью так называемого Большого конского наряда²²⁷. Современники отмечают, что эта деталь очень украшала лошадей, производя много «странного шума и сильного звона»²²⁸.

Очевидцы вспоминали, как, по случаю пасхальных торжеств, «царь сидел на большом красивом сером коне, увешанном большими цепями из тяжелых золотых или позолоченных серебряных звеньев. Между звеньями кое-где висели прикованные к ним образы орла и святого Георгия»²²⁹. Символическим декором цепей были львы, одноглавые орлы с распущенными крыльями, двуглавые орлы и двуглавые орлы «у коих крылья распущены, а в когтях каждого по скипетру и державе», расположенные на восьмиугольных золоченых прорезных звездах²³⁰.

Ноги коней также богато украшались: наколенками и подковами «тоже производившими звук от привешенных к ним серебряных цепочек»²³¹, и особыми украшениями у копыт под названием «остроги, в виде шпор, с бубенцами»²³². Размещались гербовые символы и на оголови, в том числе на решмах и на «плащах» из набора наузольников²³³.

Сюжеты декора имели вполне конкретно понимаемую современниками символическую основу. Традиционными для украшения парадного убранства царской лошади были не только изображения ездеца, но и фигуры четырех гербовых животных – грифона, орла, единорога и льва. Система государственной символики с их участием оформляется с 3 февраля 1561 г., когда «царь и великий князь печать старую меньшую… переменил, а учинил печать новую складную: орел двоеглавной, а середи его человек на коне, а на другой стороне орел же двоеглавной, а середи его инърог»²³⁴. Реформа царской печати и государственной символики была напрямую связана с новым царским статусом Московского государя. С принятием Иваном IV царского титула, вероятно, следует связывать появление на голове ездеца короны²³⁵.

Единорог вошел в систему российских государственных символов с февраля 1561 г.; в течение следующего столетия он периодически из нее выходил и вновь возвращался. Семантика ездеца и единорога в этот период была равнозначна. Часто единорог изображался в паре со львом; сочетание имеет древние корни, но в русской геральдике эта парная эмблема получает наибольшее распространение со времен правления первых Романовых²³⁶. В конском церемониальном убранстве чаще всего встречались две композиции: первая – из противостоящих льва и единорога, а другая – из таких же фигур, расположенных по сторонам от орла. Чеканными накладками с одиночными изображениями львов были украшены бархатные тебеньки седла царя Михаила Федоровича. Это седло, входившее в полный наряд царской лошади, было выполнено в 1637–1638 гг. в мастерских Московского Кремля теми же мастерами, которые чуть ранее изготовили царские регалии: венец, державу, скипетр и саадак²³⁷.

Четвертым символом был грифон, или, как его называли на Руси, гриф. Его изображения также служили для обозначения наиболее статусных вещей. Так, в царской Конюшенной казне имелся «покровец изорбатной золотной; по нем травы разных шолков. В средине четыре грифа, кругом бахрома золотная. Подложен тафтою зеленою»²³⁸. Особое значение покровца подчеркивается материалом, выбранным для его изготовления. Это изорбаф (изорбат, зарбаф) – золотный иранский шелк, одна из наиболее статусных тканей, чье название в буквальном переводе означало «золотая ткань»²³⁹.

Эти четыре фигуры (грифон, единорог, орел, лев) в сочетании с ездецом следует рассматривать в качестве единой российской государственной символической системы²⁴⁰, чья аллегорическая образность превращала узкоприкладное²⁴¹ в ритуально значимое.

Очевидно, что парадное конское убранство, искусно выполненное из драгоценных материалов, какими были золото, золотные ткани, драгоценные камни и жемчуг, представляло не только часть художественно-эстетической и материальной культуры, характеризующей уровень развития общества. Отмеченное государственной символикой, парадное убранство царской лошади приобретало особый статус. Со временем изменяясь в деталях, такое убранство неизменно составляло фон, подчеркивающий значение фигуры правителя. Великолепие церемонии усиливало величие царского образа, а символические сюжеты церемониального убранства, насыщенные гербовыми и геральдическими фигурами, наполняли его новым смыслом.

1.2.2. ЦАРСКИЙ «ЗЛАТ СТРЕМЕНЬ». ОБУВЬ, ШПОРЫ И ЭЛЕМЕНТЫ СЕДЕЛЬНОГО СБОРА

И вступает государь в браное стремя, и всходит на конь, и по скору поиде к полку своему ко граду²⁴².

Среди предметного ряда, характерного для вещного мира всадника, традиционно выделяются, как имеющие первостепенное значение, вещи из связки обувь – шпоры – стремена²⁴³. Значимость этого ряда, от которого зависела не только манера верховой езды, а в военных условиях – зачастую и жизнь конного воина, подчеркивалась исследователями многократно.

Обувью русского всадника были прежде всего сапоги²⁴⁴, которые в XVI–XVII вв. бытовали двух типов – с мягкой и жесткой подошвой, в прямой зависимости от чего находилась и форма стремянной подножки – прямой или дугообразной. Более древние сапоги с мягкой подошвой из нескольких слоев тонкой кожи (также известные как ичеготы и чедыги²⁴⁵) были широко распространены до первой половины XIV в.²⁴⁶, встречались до XVII в. включительно. С XIV в. появляется толстая воловья кожа – она послужила для производства обуви с жесткой подошвой²⁴⁷; с ее распространением прекращается изготовление обуви без разделения для правой и левой ноги.

Износостойкость подошвы повышалась набивкой на подметочную часть выпуклых гвоздиков (со второй половины XIV в.), а на пяточную область – подковок²⁴⁸. Подковки набивались и на каблук (не ранее XVI в.), если он предусматривался конструкцией. Подковки, или скобы, крепились двумя способами. Более ранний – врезной способ (крепление на шипах), он использовался в XVI в.; к концу XVII в. появляются набивные подковки (крепление гвоздями); на протяжении почти всего XVII в. оба типа сосуществуют. Практиковался и комбинированный способ крепления; у таких подковок в центре находилось отверстие для гвоздя, а по краям – шипы. Для повседневной обуви гвоздики и подковки были железными, но серебряными – для обуви парадной²⁴⁹.

Каблуки на обуви появляются на Руси в XIV в.; обнаруженные археологами подковки указывают на многообразие их формы²⁵⁰. Рост высоты каблука начинается с первых годов XVII в., повышение отмечается до 6–7 см. Каблуки для сапог всадников были двух типов: наборные (появились не ранее второй половины – конца XVI в.) и низкие, так называемые внутренние, из нескольких кососрезанных подкладок. В конце XVII в. возникает новый тип каблука в виде деревянной формы, обтянутой кожей²⁵¹.

Материалом для изготовления обуви была самая разнообразная кожа: телячья и конская, юфть, коровий опоек, замша (ирха или ровдуга)²⁵². Наиболее дорогой и престижной была козловая кожа особой выделки – сафьян (хоз). При Алексее Михайловиче была предпринята попытка наладить отечественное сафьянное производство под руководством иранских мастеров (1666)²⁵³. Знали на Руси и китайские сапоги²⁵⁴.

Высококачественные кожи ввозились с Ближнего Востока; современники отмечали, что «персидские [сафьяны] не так хороши, как турецкие; они бывают цвета красного, пурпурового, зеленого, голубого и черного и привозятся в большом количестве в Россию»²⁵⁵. Наиболее дорогими были белые кожи, чуть менее стоили зеленые и пурпуровые, а самыми дешевыми были голубые, красные и желтые. Сравнение цены частично объясняет известный факт, что наибольшей популярностью пользовалась обувь желтого и красного цвета²⁵⁶. «Сапоги они носят красные», – пишет С. Герберштейн²⁵⁷; преобладание красных сапог отмечают путешественник М. Груневег (1585), красных и черных – дипломат Дж. Флетчер (1557–1558) и первый посол Англии в России А. Дженкинсон (1586–1589)²⁵⁸. Изредка встречались вишневые, оранжевые, лазоревые и кирпичные²⁵⁹. В качестве подкладки (поднаряда) для холодной обуви использовалась холстина либо атлас. Теплая обувь подбивалась бобровым мехом²⁶⁰.

Для украшения применялись следующие технологии и приемы (по отдельности и в комбинациях): линование, тиснение, вышивка цветными и золото-серебряными нитями, продержка кожаным ремешком, декоративные вырезы в верхней части голенищ, декоративные кожаные или металлические накладки задника и каблука и декоративная набивка гвоздиками в виде узора²⁶¹. Украшались все детали: головки, голенища, каблук, который выделялся не только декором, но и цветом. Парадные сапоги имели каблуки, обложенные серебром или обвитые пряденым золотом; их поверхность щедро расшивалась золотом и жемчугом²⁶².

Фасоны менялись согласно моде: в первой трети XVII в. носки головок заостряются и приподнимаются кверху (такая обувь носила название «кривой», именно она была самой престижной и богато украшенной²⁶³), а для XVI в. характерны прямые, более округлые формы. Высота голенища в XVI–XVII вв. находилась в пределах 25–30 см, в отдельных случаях достигала 40 см²⁶⁴; в любом случае, сапоги не доходили до колен. Срез голенища мог быть ровным, косым (спереди сапог был выше, чем сзади) или фигурным.

Среди экипировки всадника также могли быть короткие мягкие полусапожки²⁶⁵ и чоботы²⁶⁶, которые различались высотой голенища или его отсутствием. Короткую обувь носили с ноговицами – чулками из сафьяна или ткани. Ноговицы были «полные», высотой до колен – их подвязывали под коленом ремнем или тесьмой, и «полуполные» – несколько короче²⁶⁷.

Для верховой езды к обуви прикреплялись шпоры, которые на Руси имели название «остроги» или «острожки». В XVI–XVII вв. этот элемент снаряжения использовали весьма умеренно, в основном в полках иноземного строя²⁶⁸. «Хотя все они обуты в сапоги, но во всей стране ты не увидишь пары шпор», – писал о русских всадниках поэт Дж. Турбервилль, бывший в составе английского посольства в России в 1568–1569 гг.²⁶⁹ «Вместо шпор по большей части употребляют кнут», – утверждал посол Священной Римской империи Д. Бухов²⁷⁰, побывавший в Москве в 1576 г. «Плетью пользуются почти все, шпорами же весьма немногие», – вторил ему участник Ливонской войны А. Гваньини²⁷¹.

В России шпоры имели то же культовое значение, что и в Западной Европе, обозначая право и обязанность аристократии воевать в седле²⁷², но культ шпор был несколько менее выражен²⁷³. Так, летом 1490 г. великий князь Иван III пожаловал послу императора Максимилиана Юрию Делатору в знак рыцарского достоинства «цепь золоту со крестом, да шубу атлас с золотом, на горностаях, да остроги серебряны золочены»²⁷⁴.

В качестве символа всаднической и воинской доблести умершего шпоры (иногда только одна шпора) обнаруживаются в славянских могильных захоронениях уже с первых веков нашей эры. У русских шпоры находятся среди погребального инвентаря княжеских захоронений с середины X в.²⁷⁵ Такое захоронение могло включать, например, «дротик, два меча, два копья, шашку или саблю, два ножа, кольчугу, шпору и стремена»²⁷⁶. Наиболее активное использование шпор московскими всадниками связывают со Смутным временем или с периодом, предшествующим ему²⁷⁷.

По конструкции шпоры разделялись на два структурных класса: это шпоры колесиковые (колесцовые) с подвижным зубчатым колесиком на держателе (шейке) и жалообразные (репейковые), с утолщением в виде шипа (репейка) разных форм, в том числе и с ограничителем²⁷⁸. Для шпор обоих классов деление на правую и левую сторону пока не практиковалось.

При классификации шпор XVI–XVII вв. по типу крепления к обуви они также разделялись на два больших класса. Шпоры первого класса имели проушины, с помощью которых они крепились подшпорным и надшпорным ремешками (круглого или плоского сечения; ремни могли быть заменены на цепочки) к обуви. Вторые – «прибойные» – прибивались гвоздиками или привинчивались к заднику обуви²⁷⁹, для чего тот укреплялся металлической пяточной пластиной, иногда сложноорнаментированной. Сложность крепления прибойных шпор оправдывала их применение только для латного всадника²⁸⁰, а винтовая нарезка до середины XVIII в. была достаточно сложной в работе, что обусловило гораздо более редкое использование шпор второго класса в целом.

В позднесредневековой России шпоры входили в комплект так называемых полных, или кирасных, лат (полный комплект составляли собственно латы, кирасные шапки, нарамки, наколенники, рукавицы и сапоги со шпорами), «каковы носят конные люди»²⁸¹. Таких комплектов в царской казне имелось всего десять, включая полный доспех (здесь доспех – обобщающее название для корпусной брони), который прислал царю Федору Иоанновичу польский король Стефан Баторий в 1584 г.²⁸², два доспеха, принадлежавшие князю и И. А. Воротынскому, доспех Н. И. Романова и доспех, принадлежавший детям царя Алексея Михайловича²⁸³.

В таком варианте прибойные шпоры крепились к железным «сапогам», т. е. к поножам. Такие «сапоги полного доспеха XVI в. состоят из поножи о двух половинках, соединенных петлей и двумя шпеньками, проходящими сквозь две скважины, на верхнем обрезе передней части поножей укреплены по два шпенька, на нижнем краю по два гвоздя, далее три чешуйки; плюсна состоит из одной большой и двух малых чешуек, ступня состоит из пяти чешуек, к задним частям поножей прикреплены три чешуйки и пятка, на пятках шпоры, которые судя по работе, должно быть прикреплены были в позднейшее время, пятка соединяется с плюсной петлями и скрепляется шпеньками, проходящими сквозь скважины, на сапогах заметны следы резного узора, расположенного по краям сапогов каймой и широкой, полоской, проходившей сверху до низу, и делившей каждую половину поножи на две равных части… Весу в сапогах двенадцать фунтов, семьдесят шесть золотников»²⁸⁴. Шпоры к таким сапогам также были тяжелыми и массивными.

Наличие шпор позволяло относительно свободно передвигаться не только конному, но и спешившемуся воину. Сказанное справедливо для большинства типов шпор, исключая произведенные в конце XV в. – первой половине XVI в. образцы с длинной, сильно изогнутой вниз шейкой и колесцом, увеличенным до 15 см и более. К XVII в. шейка приобретает более резкий изгиб, а колесцо уменьшается в размерах в два раза. Появляется новый вид колесиковой шпоры «со звоном»²⁸⁵; согласно другим данным, этот предмет возрождается из древности²⁸⁶.

Шпоры XVII в. испытывают влияние европейских традиций²⁸⁷. Как особенность именно московского снаряжения XVII в. отмечаются шпоры с двумя или тремя колесцами²⁸⁸. Форма колесца менялась согласно моде и могла представлять собой розу (колесцо французского типа) или звездочку (колесцо испанского типа). Периодически в моду входили немецкие или польские шпоры с фантазийным колесцом, лепестки которого образовывали сложный узор²⁸⁹; они появились в XIV в. и были популярны минимум четыре столетия.

Художественное оформление шпоры соответствовало пышным одеждам русского позднесредневекового двора. Парадные шпоры покрывались серебрением, позолотой и эмалью, орнаментировались гравировкой, набивной (поверхностной) таушировкой²⁹⁰, инкрустацией (врезной таушировкой). Шейки, репейки и колесцы фигурно отковывались²⁹¹. Иногда шпоры для статусных потребителей изготавливались из чистого серебра²⁹².

Представляют особый интерес шпоры, интегрированные в стремя, что было характерно для восточных культур²⁹³. На сегодня свидетельств об их бытовании в Московии XVI–XVII вв. нет. Возможно, именно такими были стремена из Бутурлинской описи «серебряные белые, на них по четыре репейка золоченых»²⁹⁴, однако стоит учесть, что в исследуемое время репейками назывались не только шиповидные шпоры, но и прочие шипы, и зубчатые касты для драгоценных камней, и даже узоры с зубчиками²⁹⁵. И все же можно предположить, что русские стремена, по турецкой традиции, служили частичной заменой шпорам, для чего всадник давил на бока лошади боковыми ступицами стремени.

Стремена находились во взаимосвязи с типом обуви. Различались стремена для мягкой обуви со скругленным подножием и для обуви с жесткой подошвой с прямым подножием²⁹⁶. К XVI–XVII вв. в царском кругу отмечается преобладание стремян для жесткой обуви восточного, западноевропейского и отечественного производства. Стремена «на русское дело» были двух основных форм: первые, с узкой дужкой и круглой подножной пластиной, и вторые, в виде неширокой арки, суживающейся кверху, на прямоугольном основании. Изготавливались они из серебра, меди или железа²⁹⁷. И боковые дужки, и подножия парадных стремян покрывались золоченым серебром и декорировались золотой и серебряной таушировкой «нарезными травами»²⁹⁸, чернью, финифтью, сканью, канфарением, чеканным и прорезным орнаментом²⁹⁹. Простые стремена могли быть гладкими без декора, но характерная для русских изделий форма сохранялась. Царские стремена имели гравировку в виде двуглавого орла, которая располагалась в центре круглого подножия³⁰⁰. Немногочисленными цветовыми акцентами были драгоценные камни в запонах и кастах.

При сборе седла стремились соблюдать эстетическую цельность, выбирая стремена «одного дела с оправою на луках»³⁰¹, художественная отделка которых соответствовала отделке седла, но случалось и так, что к русскому седлу привешивались турецкие стремена³⁰². Бытовала практика копирования русскими мастерами элементов восточного конского убранства («на турское дело», «на кизылбашское дело» и т. п.). В таких работах восточные традиции не повторялись буквально, а перерабатывались согласно местному пониманию прекрасного.

Зарубежное снаряжение поступало ко двору как свидетельства дипломатических и торговых отношений с иностранными государствами. Имелись такие привозные вещи и у ближайшего царского окружения³⁰³.

Турецкие (турские) стремена в форме колокола с очень широким подножием отличались яркими красками и крупным орнаментом. Обычно они изготавливались из железа и обивались с наружной стороны золотыми или позолоченными серебряными пластинами с запонами в виде плодов и цветов граната и цветов гвоздики³⁰⁴. Декором служили многочисленные драгоценные и полудрагоценные камни: яшма, рубины, изумруды, бирюза и жемчуг. Как и русские стремена, они украшались эмалью, чеканкой, а также серебряными и золотыми узорами, наведенными по железу.

Изнутри турские стремена выстилались ценными тканями – бархатом или алтабасом³⁰⁵. Среди бытовавших при московском дворе тканей алтабас занимал второе место по дороговизне (после аксамита; оба открывали описи текстиля в царской казне, что демонстрировало их ценность). Для изготовления алтабаса применялось всего два материала: высококачественный шелк и тончайшие нити волоченого золота; золото плотно покрывало поверхность ткани, которая получала вид кованого металла³⁰⁶. Иногда стремена обтягивались драгоценной тканью и снаружи; они дополнительно расшивались пряденым золотом и жемчугом.

Иранское парадное конское убранство (в том числе и стремена) XVI–XVII вв. считалось наилучшим по сочетанию тонкого художественного вкуса и блестящей техники исполнения. Как и в прочих изделиях, поступавших с Востока, здесь широко применялись драгоценные и полудрагоценные камни, цветные стекла и жемчуг, которые окружались насечкой, чеканкой (в том числе с проработкой канфарением) и гравировкой. Форма иранских стремян была близка турецким; основа выполнялась из железа, которая обкладывалась серебром и позолоченным серебром. Рисунок узора (цветы, бутоны и листья) образовывался сочетанием крупных камней в кастах и фона из мелких камней, стекол и половинок жемчуга³⁰⁷.

Китайские стремена по стилю оформления резко отличаются как от европейских, так и от ближневосточных аналогов. Форма китайских стремян – арка с узкими дужками и массивным круглым подножием. Стремена декорировались изображениями драконов и змей в окружении цветов; декор выполнялся резьбой по золоченой бронзе, сине-голубой перегородчатой эмалью и инкрустацией перламутром³⁰⁸. Также среди восточного конского убранства и снаряжения московского всадника в незначительном количестве использовались вещи кавказские, крымские и бухарские.

Известное европейское снаряжение состояло из работ польских, немецких и английских мастеров. Наиболее многочисленные и наиболее ранние вещи – польские (известны при московском дворе с 1556 г.). Конское убранство и снаряжение всадника здесь украшалось позолотой, гравировкой, чеканкой и зернью. Посольства 1600 г. и 1686 г. принесли царской Конюшенной казне гусарское снаряжение³⁰⁹.

Стоит отметить, что стремена, как и шпоры, в русской культуре были символами всадника и воина. Так, еще в ранней русской истории князь, отправляясь в поход, «ступал в злат стремень», садясь в «золотое» седло³¹⁰. Золото здесь нужно понимать не только буквально, не только как драгоценный металл, украшавший царский быт. Этот металл, с древности служивший символом славы и эквивалентом власти, в глазах современников ярче прочих выражал сакральные основания царской власти. Так царские дары, как символический жест высшей милости помазанника Божьего, содержали в себе золотые элементы в посуде, утвари и убранстве, в тканях и одежде.

В целом парадное снаряжение и конское убранство при русском царском дворе было весьма разнообразно по орнаментации и технике обработки. Несмотря на относительные конструктивные и декоративные различия среди широкого предметного ряда восточного и европейского происхождения, все оно носило ярко выраженный репрезентативный характер. Роскошные атрибуты всадника, выполненные из драгоценного металла, стали одной из самых ярких составляющих русской придворной вещной культуры.

Даже для царя такое снаряжение было прежде всего парадным. «Златы стремена» задействовали по самым торжественным, исключительным случаям; они были элементами самого ценного убранства верхового царского коня. Вот как выглядел парадный царский верховой выезд: «царь, в самой лучшей одежде, сидел на своей лучшей лошади. Некоторые лошади были накрыты попонами из золотой парчи, другие – из серебряной, у третьих попоны были расшиты камнями, жемчугом и бриллиантами; стремена из серебра или великолепно позолочены, узда и сбруя из кованого позолоченного серебра, цепи со звеньями, размером больше пяди и шириной 2–3 дюйма, свисали с головы и шеи лошади, седла да и сами лошади были не менее великолепны»³¹¹. Процессия выглядела более чем внушительно, о чем сохранились свидетельства современников; «все окружавшее монарха пространство было как бы пропитано его могущественной сакральной силой. Поэтому маркировавшие ее золотные ткани покрывали землю, по которой ступал государь, кресла, на которых он сидел, лошадей, на которых ездил»³¹².

Очевидно, что золотое или позолоченное снаряжение имело в вещном мире московского всадника особый статус: оно выступало определенным визуальным кодом, указывающим на имущественное положение и статус личности. Такое снаряжение было драгоценным не только в прямом, но и в переносном смысле, поскольку оно одновременно служило олицетворением богатства, воинской доблести и свидетельством близости к царской власти.

1.2.3. ЕЗДОВОЙ КОСТЮМ В СИСТЕМЕ КОННОЙ КУЛЬТУРЫ. ТЕРЛИК И ТЕГИЛЯЙ. ОДЕЖДА ВОИНСКАЯ И ПРИДВОРНАЯ

Одежда – один из самых ярких элементов в системе вещных атрибутов царской власти, сложившейся в русской средневековой культуре³¹³. «В отношении выбора нарядов цари не были равнодушны к той мысли, чтобы показаться народу в царственном достоинстве, богато и красиво, а красота, по тогдашним понятиям, заключалась в цветности платья, в блеске серебра и золота, жемчуга, дорогих камней, – отмечал И. Е. Забелин, – поэтому при выходах и выездах за город, т. е. за Земляной вал или дальше, государь всегда одевался в так называемое ездовое платье, самое богатое после наряда Большой Казны или собственно царского наряда»³¹⁴. Именно одежды для царских выездов (ездовые одежды) являли собой наиболее презентабельные формы мужского костюма³¹⁵.

Понимание важности и признание особого статуса всадника произошло в середине XVI в.³¹⁶, когда пеший царский выход уступил место конному выезду. В XVII в. преимущество царского верхового выезда перед пешим шествием закрепилось. Торжественные конные процессии стали одними из самых грандиозных зрелищ этого времени. «Мы ждали увидеть что-нибудь необыкновенное, и не обманулись», – сообщал А. Лизек, очевидец царского Троицкого поезда 1675 г.³¹⁷

Итак, наиболее эффектный и выразительный образ сильного мира сего представлялся конным, а подходящий костюм помогал завершить этот образ. Перечень мужских ездовых одежд XVI–XVII вв. довольно обширный. Они различались по множеству признаков: назначению, покрою, типу материи, количеству декора. Современники разделяли одежду на исподнюю, среднюю и верхнюю, летнюю и зимнюю, теплую и холодную, светлую и черную и т. д.

Царские ездовые одежды состояли из нарядов, т. е. комплектов, или костюмных комплексов. Одежды, входившие в «наряд», составляли полный костюм; судя по имеющимся описям, русские цари располагали сотнями комплектов одежды. Кроме того, царский гардероб содержал «занаряды», под которыми, вероятно, понимались отдельные некомплектные вещи.

Далее одежды разделялись сообразно сезону и колориту; так, в Описях царской казны указываются «государевы летние ездовые занаряды» и «государевы зимние ездовые занаряды», а среди них выделяются «занаряды светлые» и «занаряды черные». Последние также носили название «смирные» и «панахидные», поскольку предназначались, соответственно, для ношения во время длительного траура и панихид (поминок). Многообразие «черных» ездовых одежд соответствовало многообразию одежд «светлых»³¹⁸.

Основу царского ездового костюмного комплекса на начало XVI столетия составляли терлик и тегиляй; оба представляли вариации кафтана³¹⁹.

Терлик известен с XV в., когда он встречается в документах дважды. Первое упоминание мы встречаем в Никоновской летописи под 1412 г., когда князь В. М. Кашинский «преже всех погна на кони в одном терлике»³²⁰. В это время терлик представляет собой узкий длинный кафтан, еще не имеющий самостоятельного значения, на что и указывает летописное свидетельство. Второй раз он появляется в духовной грамоте князя верейского и белозерского Михаила Андреевича, составленной около 1486 г. Согласно грамоте, зятю князя, О. А. Дорогобужскому, отошло весьма ценное имущество: икона и цепь из золота, аксамитная и соболья шубы и прочее; в числе богатого наследства был и терлик «камка голуба с пугвицами»³²¹.

Как и другие верховые одежды этого времени, терлик попал в Московию с Востока, где этим словом обозначали халат, верхнюю одежду, или одежду с короткими рукавами, открытую спереди³²². Терлик XVI в., как и ранее, узкий и длинный, доходящий до стопы. В последний раз одежды такого типа мы видим на рындах, сопровождающих участников обручения Дмитрия Самозванца с Мариной Мнишек в 1606 г.³²³

Позднее, в первый же год правления царя Михаила Федоровича, когда на должность государевой стражи заступили юные боярские дети, терлик стал намного короче. В августе 1613 г. были закуплены материалы для изготовления одежд по новой моде: «Шапки песцовые белые, камка белая на кафтаны, серебро волоченое на нашивки к кафтанам и на завязки и кисти к завязкам к ферезям, белая мешина на сапоги, горностайная опушка на терлики, кошачьи исподы под песцовые шапки, 4 меха заячьи под кафтаны, камка белая немецкая на терлики, шелк белый на завязки к рындиным ферезям»³²⁴. В итоге «платье рындово» представляло собой следующий комплекс (из расчета на четверых³²⁵, по Описи царской казны 1640 г.):

1) терлики: «4 терлика камчаты белыя, камка индейская… исподы черева песцовы белыя, опушка кругом и ожерелья горностайные, на терлике по пяти гнезд, нашивки с кистми серебро с белым шолком»; «4 терлика отлас гвоздичной, подкладки киндячные, опушка поверх отласу около ожерелья собольи, нашивка по пяти гнезд шолк вишнев, а на иных гвоздичен»; «4 терлика на зайцах комчатые белые», последние упомянуты дважды;

2) кушаки: «4 кушака кизылбашских полосы золоты с шелки розных цветов, 4 кушака кизылбашских полушолковых полосатых, 4 кушака тафтяных вишневых, четыре кушака тафтяных гвоздичных»;

3) шапки: «4 шапки рысьих, 4 шапки песцовых белых»;

4) сапоги: «трои сапоги сафьянные чорные», «четверы сапоги лазоревые сафьянные» и «десетеры сапоги сафьянные белые», последние упомянуты дважды;

5) шубы: «4 шубы горностаиныя под камкою под белою под куфтерем, опушены горностаими ж. У шубы по осии завязок с кистми серебро з белым шолком»; «4 шубы на горностаех»; «4 шубы пупики сабольи под черным отласом, около по краем и на рукавах опушка соболья ж, у шубы по осми завязок шолк черн с кистьми»; «4 верха отласных гвоздичной цвет а шиты были по государеву указу на рындовы шубы»³²⁶.

Терлик XVII в., кроме несколько большего объема и новой длины, приобрел и иной покрой: он стал отрезным в талии, со сборами на юбке и с рукавами особого узнаваемого силуэта – баллонообразными у оката с сужением к кисти. «Платье рындово» на основе терлика обзавелось еще и особым нагрудником-клапаном. Такое платье дополнялось опушкой из белого горностая по полам и по подолу. «Холодные» летние рындовы терлики, атласные на киндячной подкладке, тоже окаймлялись горностаем³²⁷.

В качестве царского наряда в это время терлик выходит из моды, переместившись в область придворной униформы. Терлики и одежды на основе терлика носили не только царские телохранители, но и другие государевы слуги – сокольничьи, ухабничьи, возничьи, а также царская «конная гвардия» – жильцы. Все те, чьим служилым платьем были терлики и одежды на основе терлика – белые, гвоздичные, вишневые, малиновые, – объединялись в понятие «терлишники»³²⁸; это были люди знатных родов. Так, чашник и князь А. В. Лобанов-Ростовский, один из тех, кто подписал грамоту об избрании Романовых в 1613 г., получил щедрые царские подарки, в том числе «бархатный терлик на соболях, с нашивкой из пряденого золота»³²⁹.

До наших дней сохранились пять кафтанов типа терлика, одинаковых по покрою, ткани и отделке. В описи Оружейной палаты они названы сокольничьими³³⁰. Известны (только по письменным источникам) и другие серии одинаковых терликов. Пятнадцать терликов «с ожерельи сабольими, полы и зады подложены по пояс, рукова и окола все опушены сабольми ж… деланы к государьской радости»³³¹ фигурируют в Описи царской казны 1640 г. Они, вероятно, принадлежали царским возничьим или ухабничьим, так как перечисляются в одном ряду с конским убранством. Эта нарядная одежда может рассматриваться как первая униформа дворцового персонала³³²: несомненно, пышно одетая свита способствовала торжественности выезда, а вышитая золотом на одежде государственная символика обозначала принадлежность ее носителей к царской власти.

Известно, что эффект, произведенный царским сопровождением, напрямую связывали с численностью этого сопровождения, вследствие чего «теснота людская»³³³ вокруг царской персоны со временем только увеличивалась в размерах. В 1549 г., при походе на Казань, личную свиту царя составляли 49 человек³³⁴; в 1563 г. «за государем ездити» и «быти всегды… при государе безотступно»³³⁵ было назначено 53 человека, а в том же году при походе на Полоцк – 92 человека³³⁶. Однако есть неофициальные свидетельства о сопровождении Ивана IV в 1564 г. свитой в 800 человек. Из них в униформу – горлатные шапки из белого бархата с жемчугом и серебром, опушенные большим рысьим мехом, одежды из серебристой ткани, с большими серебряными пуговицами, подбитые горностаями, и белые сапоги с подковами – были одеты четверо ближайших к царю телохранителей³³⁷. Создание в последующие годы «конной гвардии» опричников позволило увеличить эту цифру сначала до тысячи, а потом и до 6 тысяч человек, что ясно выражало стремление придать максимально возможный блеск и значение не только монарху, но и пространству вокруг него.

Английский посланник приор Джерио рассказал о выезде Ивана IV, свидетелем которого ему довелось побывать. Процессия состояла из трех тысяч стрельцов («trè mila Archibugieri»), за которыми ехал шут верхом на быке и следом еще один в золотых одеждах («poi seguitava il Suo buffone a cavallo à un bove, et un altro vestito di oro»), после которых следовал сам государь; выезд завершался группой из чуть менее чем четырех тысяч верховых опричников («circa guattro mila cavalla»)³³⁸.

О ездовой одежде шутов этого царского поезда, как и других выездов XVI в., ничего не известно. Имеются свидетельства более поздние. Согласно Расходным кроильным книгам платью и церковным облачениям за 1621–1622 гг., «карле Ваське Григорьеву скроен кафтан ездной в сукне в аглинском в зеленом (по Расходной книге товарам № 207 – в червчатом сукне)… Да нашивка… шолк зелен с полузолотьем… да на подпушку… киндяку зеленого»³³⁹. Одежды для этой категории «государевых слуг» изготавливались из простой материи и декорировались по тому же принципу «полузолотьем», то есть мишурой, «муширной» отделкой из золоченой меди³⁴⁰.

Что касается бытования в этой среде специальных верховых одежд, то, судя по имеющимся материалам³⁴¹, «ездной» или «проезжий»³⁴² кафтан для карлика был изготовлен только единожды. Кроме того, в Расходных книгах упоминаются «немецкие кафтаны на карл»³⁴³; учитывая, что ездовые вещи изредка назывались немецкими³⁴⁴, можно причислить и их к этой категории.

Поскольку известного образца ездового кафтана такого типа, судя по всему, не было выработано, можно предположить, что «кафтан ездной» Григорьева представлял собой терлик, конструктивно приближенный к полноразмерным одеждам, что позволяло визуально обозначить право шута на присутствие в царской кавалькаде. Эта версия косвенно подтверждается документальными свидетельствами об изготовлении царским карлам единообразных одежд³⁴⁵. Кроме того, известно, что в 1680 г. придворные шуты участвовали в Троицком походе наравне с прочими всадниками. Они ехали в бархатных кафтанах, среди четырех сотен конных стрельцов в алых кафтанах с золотыми и серебряными нашивками, и двадцати человек Конюшенного приказа; последние следовали около государя в объяринных золотных и серебряных и объяринных гладких терликах³⁴⁶.

Интересно, что свита, одетая в терлики, согласно придворной моде, сопровождала и лиц, не имеющих царского сана. «Два терлика людцких, сукно коришневое, на собольих лапах, переды опушены огонками, по вороту по шти гнезд нашивки золотной длинной, пугвицы обшивныя, а в рукавах испод белей черевей, поношены» и «два ж терлика, ветхи, сукно красное, на лисьих лапах, по вороту на одном 14 гнезд, нашивки золото с серебром, длинной, пугвицы обшиты; а на другом терлике 12 гнезд, по передам опушен огонками, на прорезах у обоих нашивки такие ж по гнезду» отмечены в описи имущества князей Голицыных³⁴⁷. В «пожитках» конюшего и ближнего боярина Б. Ф. Годунова, согласно описи 1588 г., отмечены три «людских» терлика: один из бархата и два из сукна³⁴⁸.

Возвращаясь к конструктивным особенностям терлика, выделим среди одежд XVI в. «терлик безрукав»³⁴⁹, сходный назначением с европейским камзолом. У такого терлика, так же как и у камзола, могли подшиваться временные рукава, в том числе и из другой материи³⁵⁰. Один такой «терлик без рукав с спорка Царевичевской Иванова, камка кизылбашская на голуби розные шолки мужики и птицы» принадлежал Ивану IV³⁵¹.

В это же время встречаются упоминания о терликах, простеганных полностью или частично. Так, «терлик отласен багров плечи стеганы» и «терлик камка зелена стеган» упоминаются в духовной Г. Д. Русинова (1521–1522). «Терлик хандрячен стеган» упоминается в числе воинского снаряжения в духовной З. Ф. Катунина (1519)³⁵², а «терлик хандрячен стеган в частую стеж» стал частью богатого вклада И. М. Вороного в Троице-Сергиев монастырь (1541). «Терлик камка голуба, стеган» числится в составе вклада в этот же монастырь, сделанного князем Дмитрием Пронским (1517); и здесь терлик соседствует с другими ценными вещами, например с дымчатой атласной шубой на соболях³⁵³. Ногайские мурзы включили «терлик стеган»³⁵⁴ в список запросных поминков, которые им следовало получить от московского государя (1534); здесь стеганый терлик однозначно рассматривается как статусная одежда и противопоставляется прежним «мельким» подаркам.

Область бытования терлика была широка, о чем свидетельствует значительный разброс тканей, из которых он выполнялся. В царском гардеробе, согласно описи 1640 г., был замечен «терлик олтабасной»³⁵⁵. В то же время были известны более чем демократичные «терлик крашенин» и «терлик безинен» (бязинен)³⁵⁶. Последние, судя по упомянутым выше духовным Русинова и Катунина, были частью воинского снаряжения. Особенно выразителен текст последней: «Дал есми сыну своему Степану… терлик хандрячен стеган да пансырь… Да сыну своему Петру… терлик тафта голуба, да шолом и наручи с ымянем…»³⁵⁷ Знали военные терлики и при дворе: в Описи царской казны от 1640 г. числились «терлики походные»³⁵⁸.

Терлик также использовался в качестве свадебной одежды жениха и его окружения; они выполнялись из цветных и золотных материй³⁵⁹. В ярких терликах, подбитых соболями, шествовали перед невестой стольники в роли свечников, коровайников и фонарников на свадьбах царей Михаила Федоровича в 1626 г. и Алексея Михайловича в 1648 г., когда «и за столы сажалися в терликах»³⁶⁰. Терлик был своеобразной униформой для посольских приемов, когда «бояре… сидели в саженых шубах… стояли княжата и дети боярские в терликах в саженых, а иные в кожусех и в шубах»³⁶¹.

В последний раз в Московии терлики встречаются в марте 1692 г.: так были одеты 60 жильцов, несших караул на Красном крыльце и в Грановитых сенях при приеме персидского посла³⁶².

Другая мужская ездовая одежда, тегиляй, отличался от прочих форм мужской одежды множеством пуговиц³⁶³: известны варианты, рассчитанные на 46, 48, 56 и 68 штук³⁶⁴. Наиболее роскошные из известных нам тегиляев принадлежали Ивану IV: «тегиляй бархат венедицкой шелк червчат да зелен с золотом и с петлями, на нем 46 пуговиц золоты сенчаты резаны на проем с жемчуги», «тегиляй бархат венедитцкой лазорев листки золоты, на нем 48 пуговиц золоты чешуйчаты с чернью», «тегиляй бархат венедитцкой ценинен с золотом и с петлями, на нем 56 пуговиц золоты продолговаты сенчаты с жемчуги» и «тегиляй бархат венедитцкой на бели чубар с розными шолки, а на нем 68 пугвиц золоты, травки резаны с чернью»³⁶⁵.

«Венедицкий», т. е. венецианский бархат, из которого были сделаны царские тегиляи, считался самой респектабельной материей из всех известных; благодаря своему исключительному качеству и высоким художественным достоинствам, он был хорошо известен монархам и нобилям Европы, России и Востока. Отличительной особенностью венецианских (и в целом итальянских) золотных бархатов нужно назвать исключительное качество тончайших нитей золота и продуманные композиционные построения авторства художников Пизанелло, Беллини, Боттичелли и др.³⁶⁶ Орнаментом выступали геральдические изображения – орлы, грифоны, короны, выполненные необыкновенно крупно³⁶⁷.

Колористическое решение тканей было скупым: узор выполнялся в одну-две краски, но обильно подчеркивался металлическими нитями. Декоративность тканей не связывалась с полихромностью по причине специфического качества местных красителей и дороговизны, а иногда и недоступности, красителей привозных. Недостаток красок возмещался сложной и богатой фактурой ткани и неизвестной другим школам ткачества «добротой» работы. Эти особенности итальянского текстиля – благородство цвета, торжественность крупного рисунка – как нельзя лучше отвечали требованиям московского придворного церемониала.

Первое упоминание о тегиляе относится к 1489 г.³⁶⁸ Известно, что эта одежда имела монгольское происхождение; она попала в Московию от тюркских огузов через посредничество крымчаков и ногайцев³⁶⁹. Пик моды на тегиляи, судя по количеству упоминаний в письменных источниках, пришелся на 1550–1570‐е гг., после чего их популярность затухает; в последний раз тегиляи упоминаются в 1598 г.³⁷⁰ как парадная одежда.

В таком качестве тегиляи характеризуют прежде всего статусное потребление. Так, в ездовом гардеробе Ивана IV, который, по словам современников, «одевался богато, выше всякой меры»³⁷¹ и по «Описи домашнему имуществу…», где сведены данные за 1582–1584 гг., имелось не менее четырех тегиляев из роскошного венецианского бархата. У царевича Ивана Ивановича было не менее девяти тегиляев³⁷², в том числе и с горностаевой отделкой³⁷³. «Тегиляишко камчато желто да тегиляишко камчато сине» фигурируют в качестве вклада царя Федора Ивановича в Симонов монастырь в ноябре 1586 г.³⁷⁴

Камчатые ткани (камка) для пошива тегиляев были известны самой разнообразной выработки и различного происхождения. При московском дворе встречалась иранская «камка на золоте тяжелая»³⁷⁵; известны были индийские «камочки золотные с посконью, на атласный образчик, а золочено по траве или по бересту»³⁷⁶. Итальянская камчатая материя – крупноузорная, ярко выраженного ренессансного или барочного стиля. Из камки изготавливали парадные одежды для царей и царедворцев, где красота крупного рисунка хорошо сочеталась с отсутствием мелких деталей кроя. Лучшей называли камку куфтерь: «добрая куфтерь не линяет большой узор; а коя толста, та и добра»³⁷⁷.

Тегиляи также встречаются в царском ближайшем окружении. Два бархатных тегиляя, «червчат кармазин» и «червчат, около ево круживо медяно, а в кружеве шолк червчат да зелен» упоминаются в составе людской одежды в описи имущества Бориса Годунова от 1588 г.³⁷⁸ Бытовали они и вне придворной среды: наравне с терликами они входят в список имущества некоего Василия Уского (Есипова), жившего на Волоке в начале XVI в. Известно, что семья Уских в это время владела «достаточным богатством, чтобы ссуживать волоцких князей и их бояр»³⁷⁹.

Тегиляи и «тегиляи толстые» числились и в служебном наряде «коломнич князей и детей боярских» в 1577 г.³⁸⁰ Очевидно, что здесь они представляли собой вид «платья, употреблявшегося такими ратниками, которые, по бедности, не были в состоянии явиться на службу в доспехе»³⁸¹.

Как воинская одежда тегиляи носились весьма разнообразно: как самостоятельная защита и как поддоспешник; тегиляи из дорогих тканей надевались поверх доспеха (пансыря)³⁸². Эта вариативность считалась существенной характеристикой тегиляя. В качестве мягкого доспеха или заменителя полноценного доспеха он подкладывался металлом, кольчужным полотном, пенькой, очесами или деревенским сукном, после чего простегивался³⁸³.

Бытовало три типа тегиляев: толстые, стандартные и тонкие³⁸⁴; кроме толщины внутреннего слоя, они различались качеством материи и богатством отделки. Зимние тегиляи подбивались и/или окаймлялись мехом; меха подбирались соответствующие уровню одежды, но легкие, «пупки» и «черева», не затрудняющие весом движений всадника и воина. Это правило выполнялось при подборе материалов и для других верховых одежд.

Более детальная история тегиляя пока остается terra incognita, изучение которой осложняется отсутствием археологического материала и не слишком обширным иллюстративным материалом. Это:

1) картина неизвестного автора круга Лукаса Кранаха Старшего, изображающая битву под Оршей в сентябре 1514 г. (создана 1524–1530)³⁸⁵;

2) рисунки, сделанные со слов С. Герберштейна А. Хиршфогелем (1544–1547) и опубликованные в «Записках о Московии» (1549) и в базельском издании (1556)³⁸⁶;

3) всадники А. де Брюна (1577) (рис. 1, 3)³⁸⁷;

4) «eqves moscoviticus» Й. Аммана (1577) (рис. 2)³⁸⁸;

5) «moscovita soldato а cavallo» Ч. Вечеллио (1590)³⁸⁹.

Авторы рисунков трех последних источников были хорошо знакомы с «Записками», поскольку обнаруживают ряд общих моментов. Судя по этим немногим материалам, можно сделать вывод, что под тегиляем в XVI столетии понимали кафтан, длинные, ниже колен, полы которого были снабжены разрезами; кафтан имел короткие рукава и высокий плотный воротник, защищавший шею и частично голову всадника.

В XVII в. тегиляй не встречается.

1.2.4. ЦАРСКИЕ ЕЗДОВЫЕ ОДЕЖДЫ. ЧУГА И ФЕРЕЗЕЯ

Схожий с тегиляем покрой – удлиненные полы с боковыми разрезами, высокий воротник и короткие рукава – имела и чуга, еще одна разновидность одежды, предназначенной для верховой езды и ратной битвы. Однако, в отличие от тегиляя, у нее не было плотной простежки и в целом она была схожа с ездовым кафтаном, узким, с перехватом в талии³⁹⁰.

Застегивалась чуга на особые пуговицы – кляпыши, «кляпыши турские»³⁹¹ и «кляпыши обделаны золотом волоченым»³⁹². Пуговичные петли, завязки и кисти к ним делались в цвет нашивок³⁹³; на самых дорогих одеждах они унизывались жемчугом, как, например, на чугах Бориса Годунова³⁹⁴, который «мало воевал, но имел прекрасное вооружение»³⁹⁵.

Чуга чаще прочих ездовых одежд выделялась дорогими тканями и богатыми уборами. Ее пышное декоративное убранство отличает сложность техники и бесконечное разнообразие применяемых материалов. Одежды, украшенные жемчугом, золотом, канителью, бляшками, блестками и самоцветами, надевались по самым торжественным случаям, а в остальное время хранились в царских сокровищницах. Они были одной из самых ярких составляющих парадной жизни царской семьи и ее ближайшего круга.

В виде декора чуги выступали мужские съемные ожерелья различной дороговизны; у князя В. В. Голицына было ожерелье из 25 звеньев с алмазом на каждом, соединенных «малыми итальянскими зернами»³⁹⁶, а среди имущества новгородского воеводы М. И. Татищева значилось «ожерелье пристежное жемчюжное мужское, 5 шахматов снизано по отласу по червчату, у него 3 зерна»³⁹⁷.

Другим украшением ездовых одежд были металлические бляхи «аламы», крепившиеся на груди, плечах и спине. Так, царю Михаилу Федоровичу принадлежал «кафтан ездовой бархат червчат, с исподи космат; аламы в четырех местах, низаны жемчугом орлы: у орлов в грудех по изумруду, с канителью. Промеж аламов чепи низаны по бархату ж червчатому, с канителью»³⁹⁸. Аламы сочетались с круглыми или квадратными нашивками с жемчужным низаньем и шитьем канителью, которые также могли выступать самостоятельным декором³⁹⁹.

Именно жемчуг служил наиболее эффектным дополнением золота и традиционно выступал основным материалом для декорирования самых роскошных одежд; в русской культуре он традиционно ассоциировался с вещественным выражением высокого статуса. Декоративность жемчужных украшений, сама по себе немалая, еще более повышалась применением «живых репьев» – маленьких металлических зубчатых чашечек-«гнезд», в которые вставлялись жемчужные зерна или драгоценные камни. Репьи, закрепленные «на спнях», т. е. подвижно на миниатюрных золотых или серебряных стерженьках, от движения «качались, дрожали и тем производили еще больше блеску во всем уборе»⁴⁰⁰.

Среди драгоценных камней, которые использовались для отделки, встречались полудрагоценные, а также стекло и подделки под именем «простых камней» или «смазней» (наличие стекла – неблагородного, по современным меркам, материала – объясняется его высоким статусом в XVII столетии). Однако чаще всего задействовались рубины (под именем червчатых яхонтов), лалы (красные камни с окраской бледнее рубинов), изумруды («искры изумрудные») и сапфиры («яхонты лазоревые»)⁴⁰¹.

Другим средством декорирования было золотное кружево, призванное усилить сияние одежд царей и царедворцев, и без того уже покрытых золотом, жемчугом и самоцветами. Стоит отметить, что кружево этого времени не столько плетеное (хотя оно встречается тоже), сколько тканое и кованое. В царских мастерских изготавливали необычайно эффектное кружево «низано жемчугом, орлы и звери по червчатому бархату» («звери» здесь – инроги, т. е. единороги); согласимся с коллегами, что это было «одно из искуснейших произведений мастериц Царицыной Мастерской палаты, замечательное по красоте композиции, по передаче форм и движений фигур животных. Моделировка деталей достигнута применением и тщательным подбором жемчуга разных размеров – от крупных горошин до крошечных зерен»⁴⁰².

Особое место в сложной программе декора царских одежд принадлежит сюжетам гербового и геральдического характера, которые имели вполне конкретно понимаемую современниками символическую основу⁴⁰³. Это придавало ездовым одеждам особый статус, выделяя их из массы вещей, предназначенных для повседневного обихода царей и царедворцев.

Вот как выглядели такие сверхбогато украшенные чуги: «объярь по рудожелтой земле травы золоты, кружево и орлы и круги и на рукавах цепи низаны жемчугом»⁴⁰⁴ или «отлас золотной по червчатой земле, оксамичен; подпушка отлас по серебряной земле травы золоты; подкладка тафта зелена; круживо и чепи низаны жемчугом с канителью по вишневому бархаты; да на той же чюге на грудях и на плечах нашито четыре круга: в том числе два круга, в них низаны кресты и коруны с яхонты червчатыми и с изумруды; два ж круга, в них низаны орлы, в орлах в грудях по яхонтику червчатому в золотых гнездах, да под передним кругом две пугвицы обнизаны жемчугом»⁴⁰⁵.

Первая принадлежала царевичу Федору Алексеевичу, вторая – царю Алексею Михайловичу, который держал абсолютное первенство по количеству чуг в гардеробе и по роскоши их убранства. Так, в «Выходах государей царей…» за ним отмечено 40 простых чуг, две холодных и две теплые чуги, все сделанные из богатейших привозных материй. Большинство из них украшено канителью, «финифты», «каменьем» и жемчугом.

Стоит отметить, что в официальных церемониях среди царского гербового или геральдического наряда задействовались не только чуги, поскольку они были всего лишь «нарядом средним»: надевались на зипун и сверху покрывались ферезью или ферезеей. Эти верхние одежды также украшались символическими изображениями. Именно такие наряды были избраны царем Алексеем Михайловичем для военного смотра на Девичьем поле в 1653 г. (перед Русско-польской войной). Это: «чюга бархат червчат двоеморх с орлы»; «чюга, бархат зелен двоеморх с орлы»; «ферези ездовые, зуфь сизовая, подпушка атлас золотный, образцы низаны жемчугом львы да грифы, завязки золото с серебром»; «ферези ездовые, зуфь сизовая, образцы львы да грифы низаны жемчугом с канителью»; «ферези ездовые, зуфь брусничная, образцы львы да грифы низаны жемчугом»⁴⁰⁶.

В самых парадных случаях ездовые одежды дополнялись аксессуарами с аналогичными изображениями. Так, частью царского военного костюма, показанного на Девичьем поле, были «шапка бархат зелен двоеморх, окол соболий с запоны (в запоне орел)» и «рукавицы ролдужные, в запястье львы да грифы низано жемчугом по червчатому атласу, бахрома золотная со звездками, подложено тафтой двоеличной, шелк ал да бел»⁴⁰⁷. Военный смотр запомнился современникам прежде всего роскошью царских одежд, когда «подавалось платье одно утром до обеда и другое вечером после обеда. И то и другое блистало всем богатством и всею красотою, которыми в этом случае окружал себя молодой государь»⁴⁰⁸. Справедливо, что эти царские одежды заслуженно считаются апогеем костюмной роскоши XVII в.

Другим событием, к которому также полагались самые презентабельные одежды, был ежегодный Троицкий поход. Здесь даже царь Федор Алексеевич, который «не любил пышности ни в платье, ни в столе, ни в уборах»⁴⁰⁹, надевал чугу «объярь золотная по рудожелтой земле травы золотые с серебром, кружево низано жемчугом мелким (да на той же чуге на грудях и назади и на плечах нашиты 4 круги, по них низаны орлы жемчугом мелким, да в кругу ж в орлах по изумруду), испод пупчатый соболий»⁴¹⁰.

К концу правления Федора Алексеевича гербовая расшивка ездовых одежд выходит из моды. Ей на смену приходят другие, более лаконичные формы декора. Но символические сюжеты не выходят из обращения: на протяжении всего XVII в. парадные царские одежды выполняются из тканей, где основными мотивами остаются орлы, грифоны и короны. Чаще всего это были золотные итальянские бархаты, «виницейские» или «флоренские».

Ездовые одежды, а среди них прежде всего чуги, выполненные из золотных тканей, были необыкновенным платьем, подчеркивающим особый статус владельца: не случайно «чюги турецкие золотные» упоминаются в описях не только личного имущества богатейших частных лиц, но и в описях государственной казны. Так, в Описи царской казны 1640 г. чуги перемежаются с платнами – не столько одеждами, сколько царскими регалиями, которые, составляя часть Большого наряда, символизировали царскую власть. Это турецкие (турские) чуги из золотного атласа разных цветов, преимущественно темно-красного, лазоревого и белого⁴¹¹.

Эффектные блестящие турецкие атласы поставлялись к московскому двору в довольно значительных объемах: здесь они высоко ценились благодаря яркой декоративности золотого фона и ярких чистых тонов крупного узора. Как уже отмечалось, такие ткани специально отбирались для изготовления царского парадного платья⁴¹². Торжественность парадных одеяний подчеркивалась плоскостностью и условностью орнаментации ткани, а также его специфической цветовой гаммой, состоящей преимущественно из оттенков красного, зеленого и желтого на золоте.

Особое место занимал турецкий текстиль с «хрущатым» узором из трех кругов или шаров, соединенных волнистыми полосками: он имел особенную семантику, несмотря на кажущуюся простоту. В Турции он символизировал власть и воинскую доблесть; этот смысл сохранялся и в Московии⁴¹³.

Возвращаясь к чугам Романовых, стоит отметить чугу «з долгими рукавы», которая встречается среди ездовых одежд довольно редко, поскольку для чуги был более характерен укороченный рукав. Такова была, например, чуга «турская, с долгими рукавами, отлас золотной по лазоревой земле, обвода около золота серебряна; подпушка кутня жолта; подкладка кутня полосата», что упоминается в числе одежд царевича Алексея Михайловича⁴¹⁴.

Именно в силу этих конструктивных особенностей дополнительными украшениями, характерными только для ездового костюмного комплекса, включающего в себя чугу, выступали рукава нижней одежды, зипуна, которые были хорошо видимы под широкими и короткими по локоть рукавами чуги. Так, у царя Алексея Михайловича, при котором пышность ездовых одежд достигла своего предела, был зипун «объярь серебрена травки золоты, старого дела, подкладка тафтяна светлозелена, подпушка камка червчата травная, пуговки обнизаны жемчюгом, у него обнизь бархат червчат двоеморх обнизано жемчюгом большим гурмыцким с изумруды, морхи обнизаны скатным жемчюгом мелким»⁴¹⁵. Этот зипун был частью нарядов, выбранных царем для военного смотра на Девичьем поле летом 1653 г.

Именно для чуги изготавливались зипуны с рукавами из более богатой материи, нежели основная ткань; так, в гардеробе царя Алексея Михайловича был зипун со станом из алой тафты и с рукавами из серебряной объяри⁴¹⁶.

В XVI столетии чуге предшествовал «кафтан с короткими рукавы». Так, «кафтан с короткими рукавы 30 пуговиц» числится в описи имущества Ивана IV⁴¹⁷. «Кафтанец короткий», покроем схожий с чугой, в XVI в. «в ездовом платье занимает свое место постоянно»⁴¹⁸. Так, 10 коротких бархатных кафтанцев «с золотом и с петлями» имелись в гардеробе Ивана IV⁴¹⁹. Вероятно, оба названия обозначали одну и ту же одежду, судя по описи одного из таких кафтанцев: «Кафтан сделати с короткими рукавы, бархат венедитцкой зелен клетчат, круживо широко золото и серебро делано на проем. Пуговицы на него золоты с царевичевы Ивановы шубы, бархат бурской червчат да зелен с золотом и с серебром, круги к тому приделати, всего нашиты тритцеть»⁴²⁰.

Появление собственно чуги на Руси связывают с женитьбой Ивана IV на «черкас пятигорских девице»⁴²¹ Марии Темрюковне в 1561 г. Вместе с княжной в Московию прибыли северокавказские щеголи, чьи традиционные чохи и послужили прототипом новой ездовой одежды⁴²². Родство чуги и чохи подтверждается этимологически, как и их тюркское происхождение⁴²³.

Ранее высказывалась версия о происхождении чуги с Запада через польское посредничество⁴²⁴, что косвенно подтверждалось наличием чуг в гардеробе боярина Н. И. Романова – человека, известного предпочтением западноевропейской культуры всем прочим. Ему принадлежали четыре бархатные, одна суконная и одна камчатая чуга⁴²⁵. Но такое же или примерно такое же количество находилось в гардеробах и других влиятельных лиц государства. Шесть чуг было у царя Михаила Федоровича в 1630–1633 гг.⁴²⁶ Пять чуг числятся среди пожалованного царицей Евдокией Лукьяновной платья своему сыну царевичу Алексею Михайловичу⁴²⁷.

Интересно, что некоторое количество чуг имелось даже у малолетнего царевича Ивана Михайловича, умершего в возрасте пяти лет. Он владел обширным для своего возраста ездовым гардеробом, приспособленным к различным обстоятельствам и временам года: ему принадлежали чуги обычные, теплые и холодные, ездовой панахидный кафтан, ездовые ферези и ездовые шубы. Возможно, это изобилие было связано с тем, что царевича готовили к обряду «посажения на конь». После его смерти в 1639 г. детский ездовой гардероб бережно сохранялся; летом 1655 г. он был передан царевичу Алексею Алексеевичу, которому не исполнилось и полутора лет⁴²⁸.

Чуга из объяри⁴²⁹ «по серебреной земле, по ней травы золоты с серебром» принадлежала, согласно (посмертной?) описи его утвари и платья от 1682 г., царю-лошаднику Федору Алексеевичу; чуга была украшена серебряным же плетеным кружевом⁴³⁰. Известно, что царь Федор отличался более тонким вкусом, чем его предшественники, о чем свидетельствует и это платье, выполненное в деликатном, но весьма эффектном художественном стиле «серебром и золотом по серебру». Любителем объяри был царь Алексей Михайлович, которому принадлежали десятки объяринных одежд⁴³¹.

При выборе одежд предпочтение отдавалось тканям, где золото выгодно подчеркивалось сочными густыми оттенками красного (прежде всего) и зеленого⁴³². Такое цветовое сочетание придавало ткани парадный торжественный вид, как нельзя лучше отвечавший требованиям придворного церемониала. Так, из всех 36 золотных шуб царя Алексея Михайловича, только одну «шубу объярь зелена струи и травы золотые» он надевал на официальные выходы так часто, как только было возможно⁴³³.

Красно-зелено-золотая цветовая гамма была любима на Руси издавна. Так, в летописном свидетельстве под 1252 г. рассказывается о встрече князя Даниила Галицкого и его западных соседей: «…Беша бо кони в личинах и в хоярех (т. е. в попонах. – Б. Ш.) кожаных, и людье во ярыцех (в латах. – Б. Ш.), и бе полков его светлость велика от оружья блистающася; сам же еха подле короля, по обычаю Руску, и бе конь под ним дивлению подобен и седло от злата жьжена и стрелы и сабля златом украшена иными хитростьми, яко же дивитися, кожюх же оловира Грецького и круживы златыми плоскоми ошит и сапози зеленого хъза шити золотом»⁴³⁴.

«Оловиры грецкие», т. е. византийские пурпурные шелка, были известны в княжеско-боярской среде с еще более ранних времен⁴³⁵. Красный цвет бытовал в древнерусской одежде во множестве оттенков⁴³⁶. При этом существовала определенная избирательность красок: первым после золота выбирали червчатый (темно-красный), затем алый (светло-красный) и только после всех красных шел зеленый.

Высокая стоимость привозного текстиля, который даже в царском быту понимался как значительная ценность, стала причиной его долговременного и многократного использования, в том числе посредством так называемого «второго кроя» вещей обветшалых или вышедших из употребления. Второпокройные одежды, сделанные из драгоценных привозных тканей, встречались довольно часто⁴³⁷. Так, в 1634 г. и в 1637 г. чуги царя Михаила Федоровича «участок по зеленой земле» и «бархат золотной червчат» переделывались в платна⁴³⁸, а его же опашень «отлас турской золотной по червчатой земле с розными шолки» был сделан из турского платна⁴³⁹. У царя Алексея Михайловича был «опошень объярь по рудожелтой земле травы золоты и серебряны»⁴⁴⁰, перекроенный из его же шубы. Царь выезжал на военный смотр в нарядной чуге «атлас червчат, нашивка жемчужная широкая»⁴⁴¹, украшенной пуговицами, снятыми с его атласной шубы. Царь Иван IV велел сделать себе «кафтан с короткими рукавы»⁴⁴², снабдив его золотыми пуговицами, снятыми с шубы царевича Ивана Ивановича.

Случалось, что поводом для переделки становилась смерть прежнего владельца. Так, после кончины Михаила Федоровича в сентябре 1646 г. из его ездовых кафтанов были сделаны чуги для нового царя⁴⁴³. Эта практика не была особенностью XVII в.; сохранилось указание изготовить для Ивана IV одежду «из Царевичевского Иванова спорка бархат Венедицкой на бели шолк лазорев рыт, шити и оксамитити золотом и серебром от летнего от 21‐го наряду»⁴⁴⁴.

Кроме того, одежды, выполненные из дорогих тканей, передавались в монастыри в качестве заупокойного вклада в поминовение души новопреставленного раба Божия. Практика вкладов по душе была обыкновенной, для чего из имущества покойного выделялась его часть на помин. Ездовые одежды, находясь среди таких вкладов, почти неизменно дополнялись верховыми или, реже, упряжными лошадьми. Ездовые одежды также были частью вкладов, которые образно можно назвать «воинскими»⁴⁴⁵.

Отметим, что в дарах и вкладах XVII в. чуга сменила терлик, так как он вышел из круга статусного потребления. Сама чуга, пробыв при московском дворе более столетия, выходит из моды во время правления царя Федора Алексеевича; ей на смену пришли другие, более удобные формы.

Все перечисленные виды одежды – терлик, тегиляй, чуга и кафтан – относились к разряду среднего платья⁴⁴⁶. Поверх них надевали верхние ездовые одежды, которыми были чаще всего ездовые ферязи (ферези), представляющие более объемную разновидность ездового кафтана⁴⁴⁷. Главное отличие ездовой ферязи от простой состояло в ее богатом уборе, поскольку одежды, предназначенные для выезда, всегда украшались более богато. Нам известны прежде всего ездовые ферязи Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, в чьем гардеробе их было достаточно; при Федоре Алексеевиче ездовые ферязи вышли из употребления.

Постепенная трансформация ездовой ферязи в сторону увеличения в объеме и, особенно, в ширине подола, необходимая для свободы движения в многослойной одежде, привела к выделению на основе ферязи ее особой формы, которая получила название ферезеи. Объемная и пышно украшенная, она надевалась поверх всех прочих одежд. Ее появление относят ко времени правления царя Алексея Михайловича, когда она получила значение очередной придворной униформы. В 1648 г. ферезея известна как одежда для стольников; в кроильных книгах она появляется с октября 1654 г., в «Выходах государей царей…» – с сентября 1659 г.⁴⁴⁸

Мода на ферезею продержалась не одно десятилетие: даже у Федора Алексеевича насчитывалось 27 обычных ферезей, 9 теплых и 10 холодных ферезей⁴⁴⁹. Самой эффектной, очевидно, была ферезея из золотного венецианского бархата, затканного изображениями орлов⁴⁵⁰.

«Все, что было наиболее ценного и изысканного в области ткацкого производства Запада и Востока, можно найти в описях царского платья», – подводит итог М. Н. Левинсон-Нечаева, анализируя одежду и текстиль позднего русского средневековья⁴⁵¹. Особенности одежды, выполненной из золотного текстиля, – благородство цвета, торжественность крупного геральдического рисунка – как нельзя лучше отвечали требованиям царского парадного конного выезда. Драгоценные, как в прямом, так и в переносном смысле, одежды царя и его свиты, служили одним из наиважнейших средств демонстрации силы государства и его правителя, способствовали выстраиванию иерархии власти, выступая как еще одна форма ее представления в вещном мире.

1.2.5. МОСКОВСКИЕ «АМАЗОНКИ»

Многие обычаи московского двора позднего русского средневековья относятся к числу вопросов, где реальные события в той или иной степени искажены мифологизированным толкованием. Одним из таких моментов русской средневековой истории является женский конный конвой, бытовавший при московском дворе⁴⁵².

Женская верховая езда в мужском седле была характерной приметой повседневности второй половины XVI столетия: об этом сообщают источники 1557–1558 гг.⁴⁵³ и 1568–1569 гг.⁴⁵⁴ Иностранцы, побывавшие в России в первой половине XVII в., отмечали, что в это время при московском дворе появляется своеобразная конная стража, состоящая исключительно из женщин. Эти «амазонки» числом от 24 до 100 сопровождали только женскую половину царской семьи «для их береженья»⁴⁵⁵. Исследователи разных лет усматривали в этом как приверженность к старине, к обычаям XVI в.⁴⁵⁶, так и попытки придать больше пышности государственному церемониалу⁴⁵⁷.

Действительно, царские выезды этого времени были внушительны, и выезды царицы превосходили выезды царя по многочисленности и разнообразию свиты. Здесь добавлялись особенные составляющие, боярыни и прислужницы, в числе которых была и женская конная стража. Как правило, такое сложносоставное окружение сопутствовало царице только при особо торжественных, дальних поездках. Обыкновенные выезды в пределах города и ближайшего пригорода совершались упрощенным порядком: в этом случае царицу сопровождали только мужчины ее ближайшего круга, дворяне и боярские дети. Свидетелем такого «малого» выезда в 1585 г. был гданьский монах-путешественник Мартин Груневег⁴⁵⁸. Придворные «амазонки» в таких выездах не участвовали.

Самыми пышными царскими выездами были годовые (ежегодные) богомолья; в царской семье они одновременно исполняли роль главных годовых парадных женских выездов и совместных семейных. Выезжали, главным образом, к Троице (в Троице-Сергиев монастырь)⁴⁵⁹, царь и царица каждый собственным конным поездом. В сложной системе государственного церемониала именно эти выезды имели смысл «торжественного свидетельства Царского благочестия»⁴⁶⁰, что служило к оформлению не только сакрального образа монарха, но и сакрального пространства вокруг него.

Конная женская стража стала неотъемлемой частью впечатляющей процессии, ежегодно тянувшейся к Троице, о чем сохранились множественные свидетельства современников. Самые ранние относятся к рубежу XVI–XVII вв. 1600 годом датируется рассказ английского дипломата В. Парри; он свидетельствует о наличии в штате царицы Марии Годуновой прислужниц, одетых для верховой езды⁴⁶¹. Выезд с их участием описан очевидцами Троицкого поезда Бориса Годунова и его супруги 6 октября 1602 г. Богомолье было приурочено к предстоящей свадьбе их дочери с датским принцем, «да благословит Небо союз Ксении с Иоанном»⁴⁶². Иностранцы, зафиксировавшие и передавшие обстоятельства этого выезда, представляли датское посольство, сопровождавшее жениха Ксении Годуновой. Говорили, что этот выезд был одним из самых богатых богомольных выездов столетия. Приведем описание этой исключительной по своему блеску процессии⁴⁶³.

Появление царя предварялось шестью сотнями вооруженных всадников; за ними вели в поводу 25 роскошно убранных заводных лошадей, часть их которых была покрыта леопардовыми шкурами. Позади шествовали рыжие лошади, убранные алым бархатом; лошади в таком же уборе, но светло-серые, везли царскую вызолоченную карету, ехавшую следом. За царской каретой ехал верхом тринадцатилетний царевич Федор, одетый в парчу; его окружала плотная толпа из бояр и дворян. За толпой тянулись десятки повозок, где размещались придворные и царское имущество. Далее ехали многочисленные конные дворяне и стрельцы; последние вели в поводу еще 40 заводных серых в яблоках лошадей. Следом, на серых лошадях в алом бархате, ехали бояре. Наконец, «…следовала царица в золоченой повозке с небом из алого бархата, и против нее в повозке сидели две боярыни. Повозка ее была запряжена десятью очень красивыми серыми лошадьми. За нею следовала царевна [Ксения], ехавшая также в золоченой повозке с небом из оранжевого бархата… Повозка ее была запряжена восемью красивыми серыми лошадьми. Как кругом царицыной, так и кругом царевниной повозки бежала большая толпа бояр. За повозкою царевны ехало верхом 36 боярынь, все замужние, одетые в красное, все в белых войлочных шляпах с широкими полями и красными повязками вокруг шляпы и с белою [фатою, закрывавшей] рот. Сидели они на лошадях по-мужски. За ними следовало большое множество повозок…»⁴⁶⁴

Присутствие женского отряда, ехавшего попарно «верхами на иноходцах»⁴⁶⁵, отмечают и другие свидетели этого выезда: «все горничные женщины ехали верхом, как мужчины: на головах у них были белоснежные шапки, подбитые телесного цвета тафтой, с желтыми шелковыми лентами, на них золотые пуговки, к которым придеты были кисти, падавшие на плеча. Лица у женщин закрывались белыми покрывалами до самого рта, а одеты они были в длинные платья и желтые сапоги. Каждая ехала на белой лошади, а всех таких ехавших, одна возле другой, женщин было 24»⁴⁶⁶.

О выезде Марины Мнишек, состоявшемся, очевидно, в мае 1606 г., пишет французский наемник на русской службе капитан Жак Маржерет: «изрядное число женщин следует за ее каретой, сидя верхом по-мужски»⁴⁶⁷. Вероятно, таким же порядком выезжала и Мария Шуйская: в ее гардеробе отмечены особенные головные уборы, предназначенные только для дальней дороги⁴⁶⁸. Судя по всему, это были последние выезды с «амазонками», и последующие политические события надолго приостановили бытование чина торжественного выезда царицы.

Достоверных сведений о женской верховой езде в мужском седле в XVI–XVII вв. ничтожно мало. Очень немногое мы можем узнать, сопоставляя официальные документы и исторический нарратив. Иллюстративный материал ограничен двумя изображениями. Первое – миниатюра из Лаптевского тома Лицевого летописного свода, изображающая конную свиту вдовы Юрия Долгорукого с детьми при поездке в Константинополь⁴⁶⁹. Миниатюра выполнена придворными художниками Ивана IV⁴⁷⁰. Всадница на миниатюре выделяется специфической широкополой шляпой⁴⁷¹, надетой на убрус. Аналогичный головной убор представлен на поясном изображении женщины, которое было опубликовано И. Е. Забелиным как шляпа для защиты от солнца и дождя, известная в древнерусском женском костюме с XVI в.⁴⁷²

Свидетельства современников позволяют очертить особенности такой шляпы довольно полно. Она имела широкие круглые поля и круглую тулью; цвет ее всегда был белым, а материалом для изготовления был войлок⁴⁷³. Шляпа называлась «походная»⁴⁷⁴, или «земская»⁴⁷⁵; несмотря на прозаическое название, она убиралась роскошным декором. Отличительной ее чертой были висящие длинные кисти⁴⁷⁶. Эти кисти сравнивались с украшениями венцов: «венец с кистьми низан жемчугом, что бывает у боярынь на походных шляпах»⁴⁷⁷. Думается, что они могут быть охарактеризованы как рясна⁴⁷⁸.

Шляпа снабжалась длинными шнурами из цветного яркого материала⁴⁷⁹. Эффектным дополнением головного убора была белая фата, висевшая как «шелковая повязка вокруг шеи»⁴⁸⁰. В походе она закрывала нижнюю часть лица⁴⁸¹, защищая его от загара и дорожной пыли, поднимаемой копытами лошадей поезда. Эта деталь была необходимой частью экипировки, поскольку белые румяные лица считались своеобразной «визитной карточкой» московских амазонок. Так, Олеарий сообщал о группе из «36 нарумяненных девиц, которые ехали на лошади по-мужски»⁴⁸², ему вторят и другие современники⁴⁸³. Говорили, что «в Москве не считается зазорным румянить и белить лица, и самые знатные – и мужчины, и женщины – раскрашиваются, и даже сам Великий князь»⁴⁸⁴. Эта особенность воспринималась как национальный обычай⁴⁸⁵. Подтверждение того, что косметика входила в число предметов первой необходимости, мы находим в письме царицы Евдокии Лукьяновны, написанном вскоре после свадьбы. Здесь перечисляются подарки, сделанные молодой царицей сестре; среди обыкновенных для женщин ее круга шелков, серебра и золота, одежд и украшений указаны два фунта белил⁴⁸⁶.

Возвращаясь к походным шляпам, отметим, что современники однозначно связывали их с одеждами особого сопровождения царицы: «шла царица… Ее сопровождали до шестидесяти очень красивых женщин… Вся их одежда была обильно унизана жемчугом, искусно обделанным; на голове они имели белые шляпы, с большими лентами кругом, унизанными жемчугом. Мы никогда не видывали, чтобы женщины в этой стране носили шляпы, кроме только этих дам», – отмечали очевидцы⁴⁸⁷.

Именно такие шляпы появляются в гардеробе царской невесты Евдокии Стрешневой 4 февраля 1626 г., за день до свадьбы: «шляпочному мастеру Оське Жукову от царицыных осьми шляп за дело, рубль 26 алтын 5 деньги»⁴⁸⁸. Другой источник сообщает о семи шляпах⁴⁸⁹. Шнуры к этим шляпам были весьма примечательны: «по отласу по червчатому низан жемчугом большим с канителью, в нем запоны золотые с алмазы и с яхонты и с изумруды; промеж запон, и сверху и с исподи, в гнездах каменье яхонты и лалы и изумруды»; «по отласу по червчатому низан жемчугом большим с канителью, а в нем запоны золоты, в запонах каменье алмазы и яхонты и изумруды и бирюзы; промеж запон, и сверх и с исподи, в гнездах яхонты и изумруды»; «по цке серебряной золоченой низан жемчугом, в нем 4 запоны золоты с финифты и с каменьи с алмазы и с яхонты и с изумруды; меж запан три изумруда»⁴⁹⁰.

Царице Марии Шуйской принадлежали «шестеры снуры с кистьми шиты золотом и серебром с шолки; 4 снуры шиты по белой тафте розными шолки, на концех кисти шолк червчат. Снур шляпочной делан картунелью и трунцалы с жемчуги, подложен тафтою зеленою, 4 кружива снурных, 2 низаны жемчугом, а 2 шиты золотом и серебром, 2 фуника от снур низаны жемчугом»⁴⁹¹.

Особого платья, приспособленного для верховой езды, московские женщины не знали. Специализированная женская одежда для верховой езды в это время только начинает свое формирование: одним из первых примеров стало черное атласное платье для конной охоты королевы-консорта Англии Елизаветы Йоркской (1502). Немногие образцы середины XVI в. представляли собой адаптированное дорожное платье⁴⁹². Уже тогда этот вид одежды оформлялся в мужском стиле; самые смелые дополняли юбку бриджами. Под названием «калесоны» они, по легенде, были введены в женский обиход Екатериной Медичи⁴⁹³.

Эта мода была поддержана не всеми. Так, Елизавета I Тюдор до самых преклонных лет выезжала в парадном придворном одеянии⁴⁹⁴. Мы можем только предположить, что ее платья могли быть несколько упрощены для большей свободы движения. Именно в таком ключе было решено «охотничье» платье Изабеллы Португальской: сохраняя все признаки актуальной моды, оно имело облегченные рукава, укороченную длину и минимум декора⁴⁹⁵.

С 1630–1640‐х гг., с ростом популярности конной охоты, специально приспособленная для этого занятия женская одежда встречается все чаще, и в женском гардеробе появляется понятие «костюм для верховой езды» (riding habit). Еще более частые упоминания относятся ко второй половине XVII в.⁴⁹⁶ Эта одежда представляла собой модное платье с заимствованиями из мужского военного и охотничьего гардероба. В частности, с 1660‐х гг. активно задействуется модная новинка – мужской редингот⁴⁹⁷. Прекрасные охотницы переняли у кавалеров парики и головные уборы – широкополые шляпы, а позднее – треуголки, декорированные галуном и плюмажем⁴⁹⁸. С конца XVII в. при конной езде женщины эпизодически пользуются не только отдельными деталями, но и полным мужским гардеробом⁴⁹⁹.

Очевидно, что эта мода еще не была (да и не могла быть) принята на Руси, и русские всадницы пользовались своими обыкновенными одеждами, долгополыми и широкими в подоле⁵⁰⁰, как поступали в это время и на Востоке.

Стоит отметить, что в восточных культурах женский конный конвой как часть придворного церемониала был известен с гораздо более раннего времени. Так, имеются свидетельства о выездах золотоордынских цариц во время правления хана Узбека (1312–1341): «Тайтуглы царица и самая любимая из всех жена <…> царица между хатунями уходит; затем уходят и прочие из них и провожают ее до ее ставки, а по входе ее в нее каждая на арбе своей уезжает в свою ставку. При всякой [из них] около 50 девушек, верхами на конях. Перед арбой до 20 старых женщин, верхами на конях, между отроками и арбою, а позади всех около 100 невольников из молодежи. Перед отроками около 100 старших невольников верховых и столько же пеших, с палками в руках своих и с мечами, прикрепленными к поясам их; они [идут] между конными и отроками. Таков порядок следования каждой хатуни их при уходе ее и приходе ее», – сообщал арабский путешественник Ибн-Баттута⁵⁰¹.

Обычай сохранился и в позднее время; так, в Алеппо в 1553 г.⁵⁰², по свидетельству английского купца Антона Дженкинсона, «за великим Турком следовали шесть молодых женщин верхом на белых лошадях… с небольшими луками в руках; около каждой по сторонам было по 2 евнуха»⁵⁰³. И. Е. Забелин предположил заимствование этого красивого обычая московским двором⁵⁰⁴.

Одежды московских придворных «амазонок», как уже говорилось, в целом были подобны мужским, но отличались несколько большей шириной⁵⁰⁵. Цветом их верхнего платья был избран красный⁵⁰⁶. Учитывая свидетельства о бытовании при московском дворе женских терликов⁵⁰⁷, а также то, что царские «терлишники» (те, кто осуществлял личную охрану царя) носили чаще всего единообразные красные терлики, можно предположить, что и одежды женского конного конвоя были выполнены в едином «форменном» стиле, а возможно, и в виде женских терликов.

Обувью придворных всадниц были сапоги двух типов – с мягкой и жесткой подошвой. В царском кругу преобладала жесткая обувь. В распоряжении царицы и ее окружения были и чоботы – сапоги с мягкими голенищами; они могли быть полные и полуполные, укороченные, что встречалось чаще⁵⁰⁸. Чоботы на жесткой подошве, скроенные на разные ноги, назывались «кривыми». Женские варианты мужской обуви носили название «на мужское дело»; они встречались даже в гардеробе царицы. Так, в Троицкий вешний поход 1628 г. царица Евдокия Лукьяновна взяла «чоботы отлас червчат, кривые. Чоботы отлас бел, на мужское дело, кривые. Чоботы сафьянные белые, на мужское же дело, кривые»⁵⁰⁹.

Обувь первой трети XVII в., первых царских «амазонок», отличалась заостренным и приподнятым кверху носком головки⁵¹⁰. Именно она была престижной и богато украшенной, густо расшивалась самоцветами и жемчугом, а каблуки подбивались серебряными скобами⁵¹¹. Обувь придворных всадниц была подобна мужской⁵¹², но, как и одежда, не была полностью тождественна ей. Среди отличий были более вычурный декор и более высокий каблук, высота которого составляла в среднем 6–7 см⁵¹³.

В ярких цветных одеждах мужчины и женщины ходят
На каблуках. Все, кто имеют деньги, взбираются на каблуки —

свидетельствовал секретарь английского посольства поэт Дж. Турбервилль⁵¹⁴.

Общее впечатление о придворной женской обуви можно составить по материалам Оружейной палаты, в описи которой отмечен «сапог женский красный, бархатный, на высоком каблуке, при короткой подошве с широким подъемом и таким же проходом в голенище. Верх вырезан козырем, по краям его уцелел кусок снурка зеленого с золотом. Сапог был некогда низан жемчугом, о чем свидетельствуют разводы, прошитые белым шелком и обшитые золотым снуром, начиная от концов носка и задника до половины голенища. Подкладка красного атласа сохранилась только в подъеме, в остальных местах видна лишь парусина, служившая для подшивки и закрепления узоров на бархате. Носок полукруглый; подошва цельная, переходит и на деревянный каблук. Мера, спереди от носка до верхней части козыря, пятнадцать вершков, сзади от конца каблука до верху одиннадцать вершков, длина подошвы с каблуком пять вершков две осьмых»⁵¹⁵.

Известно, что московские всадницы ездили со стременами, которые, вероятно, были укорочены в восточной манере, как и у мужчин⁵¹⁶. Стремена подбирались с прямым подножием, подходящие к обуви с жесткой подошвой. Стоит отметить, что парадные стремена были не только функциональной частью снаряжения, обеспечивающей прочную посадку и контакт всадника и лошади, но и изысканным аристократическим аксессуаром.

К шпорам, как отмечалось выше, русские прибегали нечасто: «сапоги они носят красные и очень короткие, так что они не доходят до колен, а подошвы у них подбиты железными гвоздиками. На носке и на пятке подошва чуть выступает вверх и тоже подбита, чем они пользуются вместо шпор», – отмечал создатель знаменитых «Записок о Московии» историк С. Герберштейн⁵¹⁷. Кроме того, частичной заменой шпорам служили стремена турецкого типа с острыми боковыми ступицами.

При сборе седла московиты стремились к эстетической цельности, выбирая стремена «одного дела с оправою на луках»⁵¹⁸, т. е. такие, чья художественная отделка соответствовала отделке седла.

Данных о специфике женского седла для езды по-мужски в XVI–XVII вв. не выявлено; вероятно, различий с мужскими седлами не существовало. Однако, согласно «Расходу деньгам царицы Евдокии Лукьяновны 135 года» (т. е. 1627 г.), имеются сведения, что седла для государевых выездов выделялись из общей массы, хранились отдельно и использовались только в этих походах⁵¹⁹.

Все известные на настоящий момент свидетельства говорят о том, что московские придворные «амазонки» ездили в мужских седлах, что не означает того, что они не знали седел с боковой посадкой. Едва ли не единственной отправной точкой для размышлений в этом направлении становится сообщение, сделанное в 1848 г. этнографом А. В. Терещенко: «[русские] женщины [XVI века] не ходили далее ворот: они ездили верхом, садясь на седла, сделанные наподобие шотландских стульев, которые делались гладкими из березового дерева»⁵²⁰. На первый взгляд кажется очевидным, что этнограф описывает женское боковое седло, хорошо известное к тому времени в Европе⁵²¹. Однако источником этого заключения послужили стихотворные памфлеты англичанина Дж. Турбервилля, где, несомненно, речь идет об особенностях мужской езды:

Богатый ездит верхом
От места к месту, его слуга, следуя за ним, бежит рядом.
Казак носит свой войлок, предохраняющий от дождя.
Их уздечки не столь нарядны, а седла и совсем просты.
Удил нет, а только везде уздечки, седла сделаны из березы.
Они сильно напоминают шотландские седла,
[имеются на них] широкие попоны, хранящие колени
От лошадиного пота; подстилки стелют намного длиннее
И шире наших. Они используют во время войн короткие стремена.
Так, когда русского преследует жестокий враг,
Он ускачет прочь и, неожиданно повернувшись, поражает его из лука⁵²².

Но все же специальные женские седла в Московском государстве имелись, о чем свидетельствует опись «Древних русских доспехов неопределенных времен, до империи» Оружейной палаты, где среди 119 седел, «окованных золотом, серебром и украшенных драгоценными камнями, жемчугом, финифтью, московской работы и присланных в дар» отмечены «в том числе старинные женские»⁵²³.

Более подробное изучение вопроса затруднено недостатком достоверных источников. Может быть атрибутировано как женское седло, изображенное на фресках Толчковской паперти церкви Иоанна Предтечи в Ярославле, чьи росписи включают более двух десятков сюжетов о коне и всаднике из реального и воображаемых миров. Церковный интерьер расписывался в 1694–1695 гг. артелью Дмитрия Плеханова, который не раз выполнял заказы московского двора⁵²⁴ и был хорошо знаком с царским бытом.

Как правило, московские «амазонки» выезжали на светло-серых, почти белых иноходцах. Эти лошади передвигались быстрым, но мягким, особо удобным для всадника аллюром, при котором одновременно выносятся обе правые или обе левые ноги: «обе ноги правую переднюю и правую заднею подымают и ставят вдруг…»⁵²⁵. Иппологи допускают, что часть из них бежала проиноходью (аллюром, близким к иноходи) или ходой – аллюром, при котором задние ноги опускаются с некоторым запозданием относительно передних⁵²⁶. Такие аллюры, не в четыре, как обычно, а в два темпа, были быстрыми, но мягкими и спокойными, удобными для всадников со слабой физической подготовкой. Так, для Троицкого вешнего похода в мае – июне 1628 г. было выделено «под верхи 26 иноходцев, постельницам и мастерицам»⁵²⁷.

И документы, и очевидцы свидетельствуют, что конное сопровождение царицы набиралось из числа ее придворной прислуги: «А когда царице лучитца куды ехать, и в то время с нею в коретах, или в колымагах и в каптанах, и с царевичами меншими и с царевнами, сидят боярыни; а кореты, или каптаны, бывают закрыты камкою Персицкою, как едут Москвою, или селами и деревнями; а мастерицы, и постелницы, и мовницы ездят верхами на иноходцах, а сидят на лошадях не против того, как в ыных государствах ездят женской пол, таким же обычаем, как и мужской пол: а будет тех мастериц, и постелниц, и мовниц со 100 человек, кроме девиц мастериц и которые живут в Верху; а всех будет их блиско 300 человек»⁵²⁸.

В Троицком осеннем походе 1632 г. «с царицей Евдокией Лукьяновной быти в походе: постельниц 49 ч., мастериц 30 ч., портомой 5 ч., комнатных 2 ч., карлов, карлиц 2 ч. И всего постельниц и мастериц и портомой и комнатных и карлов и карлиц 88 ч. И в том числе постельницам и мастерицам ехать за государыней царицей верхи 40 ч., а под ними 40 иноходцов с седлы и с уздами. По лошеди у человека»⁵²⁹. Судя по крайне низкому размеру годового жалованья⁵³⁰, все эти «верховые мастерицы и ученицы, мовницы, портомои или прачки»⁵³¹, а также все те, «которым указывали быть [за Государыней Царицей] в походе по списку»⁵³², не имели особого положения при дворе, несмотря на фактическую близость к царице.

Имеются немногочисленные косвенные свидетельства о том, что верхами выезжали и боярыни: так, согласно расходной книге царицы Евдокии Лукьяновны, в июне 1627 г. перед Троицким походом она «пожаловала боярынь да кормилицу шляпами». Тогда же царица оплатила «мастерам… для Троецкого походу… за шляпу чорную простую 3 алт. 2 ден. куплена дурке Маньке… За 4 шляпы белых 37 алт. взяты в царицыны хоромы, а царица ими жаловала боярынь»⁵³³. Как уже упоминалось, карлицы тоже принимали участие в верховом выезде. Очевидно, что столь обширное окружение предназначалось не столько для физической охраны царицы, а больше для «тесноты людской», и московиты «всего больше гордятся белыми лошадьми и множеством слуг и невольников, которые идут впереди и сзади»⁵³⁴.

Стоит отметить, что наиболее полно описаны выезды царицы Евдокии Лукьяновны, непременным атрибутом которых являлись московские «амазонки»: источники различного характера описывают события 1628, 1630, 1632, 1634 и 1636 гг.⁵³⁵

О бытовании «амазонок» при дворе Алексея Михайловича рассказывает чиновник Посольского приказа Г. Котошихин⁵³⁶, чьи сообщения охватывают 1645–1664 гг., с начала этого правления до эмиграции рассказчика летом 1664 г. Точку в этой истории ставит С. Коллинс, врач, проведший при дворе Алексея Михайловича девять лет в период 1658–1666 гг. Он сообщает следующее: «недавно вывелось между женщинами обыкновение ездить верхом в белых шляпах с шелковой повязкой на шее, и садиться на лошадь по-мужски»⁵³⁷. Сопоставляя исторический нарратив и документальные свидетельства, можно согласиться с Н. И. Костомаровым, что женская конная стража как часть придворного церемониала упраздняется в середине XVII в.⁵³⁸

Проанализированные материалы 1660–1670‐х гг. не противоречат высказанной версии: нет упоминаний о царских «амазонках» в довольно подробных описаниях придворного быта 1661 г., 1663–1664 гг., 1670–1673 гг., 1675 г. Нет их и в подробных росписях царских поездов 1669 и 1674 гг.⁵³⁹ Нет их и после 1675 г., с началом правления царя Федора Алексеевича, когда придворный церемониал еще более упрощается. Вероятно, последней, кто имел подобное сопровождение, была первая супруга царя Алексея Михайловича М. И. Милославская. После ее смерти в 1669 г., согласно «Описи казне и платью царицы Марии Ильиничны», принадлежащие царице «шляпы и снуры шляпочные» были переданы ее преемнице – Наталье Кирилловне Нарышкиной, которая уже не пользовалась ими⁵⁴⁰.

Таким образом, эволюция женской верховой езды на рубеже XVI–XVII вв. отмечена значительными изменениями, связанными с ее перемещением из повседневного быта в область придворного церемониала. При московском дворе мода на сотенный конвой из «амазонок» в ярко-красных одеждах, выезжавших верхами на белоснежных иноходцах, держалась на протяжении всей первой половины XVII в. В это время она пережила два подъема. Первый пик приходится на первые годы столетия; а именно на выезды Марии и Ксении Годуновых, Марины Мнишек и Марии Шуйской. Второй начинается с замужеством Евдокии Стрешневой и заканчивается в середине столетия при Марии Милославской, незадолго до ее смерти.

* * *

С тех пор как конь и конный выезд приобрели значение атрибутов правителя, его воинской доблести и верховной власти, конское убранство, снаряжение всадника и его ездовые одежды приобрели смысл вещественного выражения этих качеств. Выполненные из золота и золотных тканей, они ассоциировались прежде всего с царской конной культурой: именно этот драгоценный металл в глазах московитов символически выражал сакральные основания царской власти. Особое место в этом ряду принадлежит предметам, отмеченным государственной символикой. Имеющие ярко выраженный репрезентативный характер, они являли собой одну из наиболее эффектных форм демонстрации царского достоинства, выражая главенствующую идею сильной центральной власти.

ГЛАВА 3. HOMO EQUES РУССКОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

1.3.1. МОСКОВСКОЕ КОНСКОЕ ХОЗЯЙСТВО: ИСТОРИЯ, ОБЫЧАИ И ТРАДИЦИИ. ГОСУДАРЕВЫ КОНЮШНИ

Взаимоотношения человека и лошади в силу их тесной связи веками представляли собой один из важнейших элементов мировой культуры. Каждая отдельная культура привносила в эту взаимосвязь свои новшества, так как «у разных народов разные лошади. Они соответствуют характеру, темпераменту, физическим данным, образу жизни, традициям и эстетическим пристрастиям населения страны. Верховая лошадь со всем ее снаряжением – это своего рода образ эпохи и страны… Тип лошади отражает потребности в определенной спецификации в ее использовании, т. е. выявляет род занятий и образ жизни людей, а отношение к коню и его место в иерархии ценностей в известной мере характеризует духовную культуру»⁵⁴¹.

Предыстория царской лошади в России начинается в конце XV в., во время переустройства великокняжеского двора Ивана III по европейскому образцу. Частью нового обустройства стал Хорошевский завод – первые в Московии государевы конюшни⁵⁴². Сведений о заводском поголовье этого времени до нас не дошло, но, судя по многоконным царским выездам, их число должно было быть значительным.

Тогда же оформляется ведомство, подчиненное конюшему (конюшему боярину) – одному из главных дворцовых чинов, первому по старшинству в Боярской думе⁵⁴³. Оно занималось управлением придворными конюшнями, разведением лошадей для царского двора и отчасти для военных нужд государства. Целью разведения было получение так называемых «выкормков» или боярских лошадей – улучшенных русских лошадей крупного роста⁵⁴⁴. Лошади такого типа пользовались устойчивым спросом⁵⁴⁵: образцовой считалась лошадь тучная, массивная, сильная⁵⁴⁶, которая могла нести на себе тяжеловооруженного всадника. Рослых лошадей получали в отечественных конных заводах уже с начала XVI в.⁵⁴⁷; они были настолько крупными, что садиться на них приходилось с «пристýпа» – особой скамеечки, обитой алым бархатом или сукном, которой прежде в Москве не знали. Этот аксессуар стабильно наблюдается только с начала XVI в.⁵⁴⁸

Обязанность носить за царем пристýп возлагалась не на стремянного, которому по должности полагалось быть «у стремяни государьского» «как станет государь на лошадь садится, конюшего повинность за стремя держати, так же как и ссадиться станет»⁵⁴⁹, а на задворного конюха: «Задворные конюхи; чин их таков… раздают всякую казну, и овес и сено… и ходят за царем в походы, и посылаются по приказом же на конские площадки, и надсматривать лугов и сена царского и лошадей, и носят на Москве, как ездит царь по монастырем и по церквам, покровец, чем лошади покрывают, и приступ деревянной обит бархатом, с чего царь садится на лошадь и сходит с лошади. А будет их в том чину человек с 40»⁵⁵⁰.

Резвость пока еще не считалась качеством, обязательным для царской лошади. Согласно традиции, бытовавшей вплоть до правления Петра I, скорость выезда была обратна знатности всадника; поэтому выезжали на боярских лошадях шагом, а в поводу их вели пешие слуги⁵⁵¹.

Продукция отечественного коннозаводства пользовалась недурной репутацией. «У Московитов все лошади высокие и стройные. Они любят коней арабских и альтенбургских, но и в самой Московии родятся лошади весьма замечательные по своей быстроте», – свидетельствовал побывавший в Москве И. Корб⁵⁵². Уже в конце XV – начале XVI в. поступают запросы на лошадей (запросные поминки). Так, согласно челобитью от 1519 г. крымского княжича Тахталдыя, он просил в Москве «лошадь русскую… которая бы борза, да и рожаем пригожа, а и ездом бы была добра, чтобы яз межи другов и недругов хвалился, что меня государь пожаловал князь великий»⁵⁵³.

Объемы отечественного заводского разведения поначалу были невелики, и основная масса лошадей для московских нужд, в том числе и для царских конюшен, поставлялась «из Казани и из Астрахани ногайские и татарские»⁵⁵⁴. Под этим общим названием понимали и монгольских лошадей, и потомков «половецких скоков»⁵⁵⁵, а также каймакских и кипчакских лошадей. По свидетельству современников, это были животные грубой конституции: низкорослые, неказистые, «узкобрюхие с тяжелой головой, с короткой шеей»⁵⁵⁶, самых неблагородных мастей: каурой, чалой, буланой и пегой. Однако эти степные лошадки, неприхотливые и удобные в обиходе, были хорошо приспособлены к труду, бескормице и холоду⁵⁵⁷. «В Московии встречается также множество лошадей, которые вообще росту небольшого, что, впрочем, нисколько не мешает им быть крепкими и нести хорошую службу»⁵⁵⁸, – высоко оценивались современниками их рабочие качества.

Годовой столичный оборот конской торговли составлял 20–50 тысяч голов⁵⁵⁹. Ежегодно приказчики Конюшенного приказа объезжали торговые конские площадки, напрямую отбирая выдающиеся экземпляры «про царский обиход»⁵⁶⁰. Табуны также ставились у Симонова монастыря, где производился главный московский конский торг. Лошади премиального качества на него не попадали. Исключительным был случай, когда боярин князь Д. М. Пожарский приобрел на торгу роскошного аргамачьего жеребца карей масти⁵⁶¹.

Лошадей верховых пород в Московском государстве было немного. Малая часть их поступала через Великий Новгород из Европы, в частности из Великого княжества Литовского; это были известные на Руси с XIV в. крепко сбитые литовские жмудки и ливонские клепперы⁵⁶². Ценными верховыми конями считались коренастые польские бахматы, быстрые и неутомимые⁵⁶³; их качества наилучшим образом проявлялись в бою. Среди особо ценных экземпляров встречались лошади венгерские, которых называли фарями, и лошади испано-неаполитанского типа под названием дзянет⁵⁶⁴; последние использовались для торжественных церемониальных выездов. Знали в Москве и родственных им богемских лошадей. С XVII в. здесь появились лошади ольденбургской породы, эффектные и статные, которые также подходили для оформления официальных торжеств⁵⁶⁵.

Другая часть московского конского хозяйства, более значительная, имела азиатское происхождение. Еще с 1470–1480‐х гг. к царскому двору доставляли рослых и грациозных турухменских (туркменских)⁵⁶⁶ и турецких⁵⁶⁷ аргамаков. «Все, что было на Востоке лучшего из конского богатства, очутилось [в Москве] после покорения Иваном IV Грозным Казани», – отмечали иппологи⁵⁶⁸. После победы над крымским ханом Девлет Гиреем Московское государство стало богаче на 60 000 лошадей; в том числе более 200 аргамаков, большая часть которых получила заводское назначение⁵⁶⁹.

Аргамаки – по словам понимавшего толк в лошадях Ивана IV, «жеребцы добрые»⁵⁷⁰ – были универсальными по своим свойствам, за что ценились особо. В памятниках русской письменности аргамак упоминается и как конь боевой: «быти ему на службе на оргамаке въ кольчуге», и как конь экипажный: «ездила к нимъ Морозова <…> на колеснице <…> устроенной сребромъ и златомъ, и аргамаки многи»⁵⁷¹. Самые дорогие экземпляры были верховыми, т. е. употреблялись исключительно «под седло».

Немаловажную черту дворцового конюшенного быта составляла арабская лошадь, знаменитая своей исключительной пропорциональностью телосложения и изяществом форм. На Востоке она известна с VII в., в Европе – с XIII в.; в отечественном разведении арабская лошадь появилась на рубеже XVI–XVII вв.⁵⁷² Также современники отмечали, что «знатные люди не имеют недостатка в персидских лошадях»⁵⁷³. Так, прибывшие в Москву в 1625 г. посланники передали царю Михаилу Федоровичу в качестве дара персидского шаха 9 аргамаков: 6 жеребцов и 3 кобылиц, от себя еще 10 аргамаков, и еще столько же передали царю купцы, прибывшие с посольством. По 6 аргамаков было в дарах от калмыцких мурз в 1621 и в 1626 гг. Знали московиты и грузинских лошадей, которые не считались редкостью⁵⁷⁴. Белые верховые кони восточного происхождения обозначались понятием актаз⁵⁷⁵. С XVI в. приобрели популярность иноходцы.

По качеству коня делали вывод об успешности придворного – его владельца⁵⁷⁶. В результате «московский двор, боярство и войско поражали красотой и великолепием своих коней, их численностью и их породностью, пышностью и блеском выездов, подбором коней в конных отрядах дворян и жильцов и в „Государевом конном полку“»⁵⁷⁷.

Специально для военных действий выделялось 10 000 государевых лошадей, содержащихся непосредственно в московских царских конюшнях⁵⁷⁸. Они входили в те 40 000 голов (по другим данным – 50 000⁵⁷⁹), среди которых были «средние и всякие лошади, на которых ездят за царем в походах дворовые и конюшенного чину люди, и сокольники, и стрельцы», поскольку царь, по словам современников, «не выходит без того, чтобы при нем не было восемнадцати-двадцати тысяч всадников, ибо все, кто подчинен двору, садятся на коня… Когда Император выезжает за город, пусть даже на шесть-семь верст от города, бóльшая их часть отправляются с ним, получая лошадей из конюшен Императора»⁵⁸⁰.

На царских конюшнях содержались и те лошади, что «ходят во всякой работе на Москве и в городах и в селах»⁵⁸¹. Основная масса животных из этой части царской конюшни была малоросла, вынослива и отлично приспособлена к голоду, работе и холоду; была быстроходна по снегу⁵⁸².

Для царских верховых выездов употреблялись другие, изящные и легкие скакуны⁵⁸³. Среди лошадей «государева седла» особенно ценилась красивая масть без отметин – прежде всего вороная или светло-серая (почти белая, которая выглядит белой и упоминается и в источниках, и в этом тексте, как белая), затем серая в яблоках, темно-гнедая, караковая, бурая. Эти великолепные породные лошади, кованые на серебряные подковы⁵⁸⁴, блестели как зеркала, поскольку, по свидетельству очевидцев, «ежедневно обмываются зимою теплою, а летом холодною водою, с мылом»⁵⁸⁵. К ним применялись и другие особые приемы ухода; большинство их касалось ухода за гривой. У верховых лошадей ее расчесывали и укладывали на левую сторону; у экипажных гриву подседельной лошади приучали лежать на левую, а подручной – на правую стороны. У цуговых лошадей гриву укладывали с той стороны, с которой ее впрягали. Чтобы приучить гриву ложиться на нужную сторону, ее смачивали и заплетали в косы, привешивая гирьки-утяжелители⁵⁸⁶.

Ухоженные должным образом и наряженные лошади являлись предметом гордости придворного конного хозяйства и служили достойным оформлением царского выезда: «да как наденут на них самую нарядную сбрую и выедут на какое-нибудь общественное торжество, то и сами тогда бывают загляденье»⁵⁸⁷. Так, военный и дипломат Михаил Обухович, бывший в Московском государстве в 1650–1660‐х гг., пишет, что «лошадиные головы убирались страусовыми перьями, их спины и дуги саней были покрыты красным бархатом; сами сани были накрыты золотной парчой»⁵⁸⁸. Для наибольшей торжественности лошади подбирались похожие одна на другую.

Лошади назначались в работу по росписи: «вели царского коня, назначенного на этот день»⁵⁸⁹, а другой свидетель повседневной жизни дворцовой конюшни продолжает: «а для всякого царского выходу и походу, в который день бывает выход и выезд, лошади, и сани, и кареты, и колымаги, и каптаны про царицу и царевен, готовят и наряжают по росписи, в котором году и в которой день что было какого наряду, или и вновь что прикажут»⁵⁹⁰. Так, царевичу Федору I Ивановичу при выездах с отцом отводилось «платье чистое каково пригож; седло обычное, иноходец по приказу»⁵⁹¹.

Основная часть государевых лошадей размещалась у Новодевичьего монастыря, на Остоженном дворе. «Аргамаки резвы»⁵⁹², т. е. заводские породные лошади, стояли на Аргамачьих конюшнях в Конюшенном государевом дворце у Боровицких ворот Кремля, на конюшнях Варварки в Китай-городе и на конюшнях Белого города. В Конюшенном государевом дворце также располагалась санниковая и колымажная конюшня, где стояли упряжные лошади. Запасные конюшни размещались в Земляном городе⁵⁹³. Имелись государевы конюшни и в дворцовых селах Коломенское⁵⁹⁴ и Измайлово⁵⁹⁵.

Табуны выпасались на Остоженских лугах и вдоль поймы Москвы-реки от Лужников до Пресни. Неподалеку располагались слободы обслуживающего персонала, что сказалось на топонимике города⁵⁹⁶. По мере разрастания дворцового конюшенного хозяйства взамен Аргамачьей и Большой конюшен («старой государевой конюшни» при Колымажном дворе в Чертолье) было выстроено обширное здание «Аргамачий двор». Это произошло в царствование Федора Алексеевича, когда поголовье всех 16 государевых конюшен за период с 1677 г. по 1681 г. выросло с 4426 до 5163 лошадей (верховых и упряжных)⁵⁹⁷.

Точные цифры конского состава, который находился собственно под «государевым седлом», от года к году несколько разнятся, но общее представление о размерах царских конюшен составить можно. По одним данным, царю Алексею Михайловичу лично принадлежало 150 лошадей, и еще 50 лошадей обслуживало нужды цариц и царевен; вся эта масса делилась на несколько разрядов, основными из которых были верховые, разъездные и экипажные. По другому принципу подсчета, царь владел 75 верховыми лошадьми и двумя сотнями экипажных⁵⁹⁸.

Экипажные, или рысистые, лошади делились на санников, которые запрягались только в сани, и колымажных возников⁵⁹⁹, или каретных лошадей⁶⁰⁰. Породные упряжные лошади имели свои отличительные черты: это были крупные, рослые животные большой физической силы и выносливости. Именно такими были царские возники и санники, которые упоминаются в нарративных источниках как очень дорогие и особо желанные подарки. Спрос на них активизируется со второй половины XVI–XVII в., вместе с распространением экипажей⁶⁰¹. Выше прочих ценились экземпляры, приученные к запряжке квадригой или «рядом», «гусем» и «цугом»⁶⁰².

Вся масса царских экипажных лошадей разделялась на дюжины⁶⁰³, подобранные по масти. Стоит отметить, что в русской культуре лошади, белые «как снег», ценились намного выше прочих⁶⁰⁴. «Белые дюжины» учитывались особо; они запрягались чаще в высокоторжественных случаях: «кареты, в которых ездят царские супруги, обиты красным сукном и везут их большею частью восемь белых, как снег, лошадей, украшенных нагрудниками и нахвостниками из красного шелка, а по бокам идет ряд телохранителей», – восхищались современники⁶⁰⁵. Кроме того, белые лошади запрягались в царицыных конных поездах, которые обыкновенно обставлялись еще более презентабельно, чем совместные выезды царской семьи, поскольку, как уже отмечалось, в культуре русского средневековья «понятия светлого, благого божества и святости неразлучны»⁶⁰⁶.

Соотнесение образа царицы, как спутницы государя, со светом и святостью было еще одной составляющей его образа. Царицу московскую, как и ее супруга, также уподобляли Солнечному божеству, «если случится увидать запряженную многими⁶⁰⁷ белыми лошадьми карету Царицы, подражающую Юпитеру или Солнцу»⁶⁰⁸. Именно в выездах царицы задействовались самые богато украшенные экипажи и самые лучшие лошади: «зимою тщеславятся санями, на которые поставлены кареты со стеклянными окнами, покрытые до земли алым или розовым сукном; летом же они величаются большими каретами. Всего больше они гордятся белыми лошадьми и множеством слуг и невольников, которые идут впереди и сзади», – свидетельствовал лично наблюдавший московские обычаи архидиакон Павел Алеппский⁶⁰⁹.

Белые лошади использовались и для других целей, когда требовалось подчеркнуть торжественность ситуации (например, для церемонии водосвятия, когда лошади везли царские сани с освященной водой⁶¹⁰). Самые эффектные запряжки включали шестнадцать белых лошадей⁶¹¹.

В парадных процессиях также участвовали гнедые и серые в яблоках лошади; для единообразия масти не брезговали их подкрашиванием. «[Карету] тянули 12 серых с яблоками лошадей, из коих одни были такими от природы, другие подкрашены», – вспоминал очевидец появление свадебного поезда М. Мнишек⁶¹². При высокоторжественных выездах лошади частично выкрашивались в красный цвет. Так, при описании все того же поезда Мнишек один из очевидцев говорит о карете царской невесты, запряженной восьмеркой серых в яблоках коней, с красными хвостами и гривами. Сведения отчасти дублируются вторым свидетелем, который утверждает, что ее везли 8 белых турецких коней, выкрашенных красной краской от копыт до половины тела⁶¹³.

Таким образом, на протяжении столетий московское конное хозяйство, трансформируясь под восточным и под западноевропейским влияниями, вырабатывало собственные традиции, обычаи и ценности. Породная лошадь, как уникальное бесценное сокровище, помещалась московитами в особое пространство, связанное прежде всего с царским, придворным бытом.

1.3.2. «КОНЬНОЕ УРИСТАНИЕ»: КОННЫЕ ЗАБАВЫ, СОСТЯЗАНИЯ И КОННЫЙ БОЙ

В последнюю четверть XVII в., в эпоху беспрерывных войн, европеские монархи-военачальники стремились развивать «кавалерийский дух и распространять конные знания, связанные с войной»⁶¹⁴. В войнах этого периода от конницы в целом и от каждого конкретного всадника требовались прежде всего выучка и техничное маневрирование. Основой обучения всадника становится манеж, где отрабатываются приемы конного боя.

Уровень задает французская школа, прежде всего знаменитый Salle du Manège, существующая с 1594 г. Академия верховой езды в Тюильри; на волне популярности манежной езды ее мощностей становится недостаточно. С 1674 г. вновь открывается академия верховой езды в Сомюре. После ее угасания в 1680 г. открывается школа неподалеку, в Анже⁶¹⁵.

В 1679–1683 гг. в Версале строятся Великие конюшни, объединяющие академию верховой езды, Большие и Малые Конюшни⁶¹⁶. В 1682 г. при Версальской академии открывается École des Pages – Школа пажей, дворянских недорослей, которых обучали верховой езде и действию оружием⁶¹⁷. Здесь преподавал великий Дюплесси, которому Людовик XIV доверил конное образование дофина⁶¹⁸. Версальский комплекс стал знаковым для своего времени, превратившись в ведущий культурный центр.

Еще одним признанным центром манежной подготовки была Вена⁶¹⁹; в 1680–1681 гг. здесь коренным образом перестраивается, расширяясь, манеж в Хофбурге – зимней и основной резиденции Габсбургов. Эти два центра выездки, Вена и Версаль, оказывали самое существенное влияние на обучение всадников всей Европы; имели они вес и в России⁶²⁰.

Относительно существования московских школ подготовки всадника и его лошади сведения противоречивые. С одной стороны, по свидетельству иностранцев, побывавших при московском дворе, лошади у московитов были недоездки, т. е. не обученные до конца, или вовсе «не учены ни в упряжь, ни подверх»⁶²¹, или «выезжены дурно»⁶²². Говорили, что в Москве «нет [даже у знатных людей] учителей верховой езды (берейторов), и красивая, или искусная, поступь не известна ни лошади, ни кому-либо из всадников»⁶²³ и поэтому для всадников достоинства лошади заключались в том, чтобы они «больше играли и ржали»⁶²⁴. Но все же московиты любили верховую езду, особенно быструю⁶²⁵, и всегда ездили «очень шибко, всегда во всю прыть, как только можно»⁶²⁶.

Как считалось, большой популярности верховой езды у московитов способствовали русские кони, поскольку «в самой Московии родятся лошади, весьма замечательные по быстроте»⁶²⁷ и особое конское убранство, такое как «маленькие барабаны, прикрепленные у луки седла; от их звука лошади бегут скорее»⁶²⁸. Московские всадники, «сидя верхом, гарцевали и красовались тем, что, ударяя в литавры, заставляли лошадь делать внезапный прыжок, и при этом кольца, цепочки и колокольчики на ногах лошади издавали звуки»⁶²⁹, поскольку считали «всего для себя славнее вдруг погонять лошадей во всю прыть или заставлять их делать безобразные и вовсе неискусные скачки, чтобы тряслись и бренчали от их движения серебряные из больших колец цепочки, украшающие их в виде других уздечек»⁶³⁰. Любопытным кажется применение заимствованных у скандинавов звучащих плетей, где к верхнему кольцу крепилась обойма для бича и шумящие подвески⁶³¹: лошадь была приучена реагировать не на удар, а на взмах.

В отсутствие берейторов царским лошадям, участвующим в процессиях, «по чрезмерной их дикости им приходилось связывать на известном расстоянии самые ноги»⁶³²: эти животные, «под персидскими, богато убранными сапфирами и дорогими камнями седлами [следовали резвясь и играя]… хотя и спутанные веревкою по ногам и ведомые кроме того конюхами, обращали однако на себя особенное внимание зрителей благородной и величавой статью»⁶³³.

Эти сведения опровергаются другим очевидцем, который сообщает, что и московиты, и их лошади были хорошо знакомы с некоторыми элементами европейской Высшей школы верховой езды, например такими, как левада и испанский шаг⁶³⁴. Упряжные лошади обучались «ходить тихо и торжественно»⁶³⁵, т. е. каретному шагу, нужному в церемониальных процессиях: «карету везли 6 фрисландских лошадей в золотой же сбруе, с султанами из белых перьев на голове; они выступали горделиво, придавая процессии много торжественности и, испуская благородное ржание, казалось, точно реяли по воздуху»⁶³⁶.

Также московитам был известен тренинг молодняка. Знали они и манежную «работу в руках» (обучение без всадника. – Б. Ш.)⁶³⁷, и вываживание, о чем современниками упоминалось неоднократно: «а как государь похочет куды ехать, прикажет конюшей яселничему, а яселничей прикажет стремянным конюхам оседлати под государя по повеленью, и оседлав, объездят перво стремянные конюхи, потом яселничей сам, а перед царьским седаньем конюшей»⁶³⁸. А также: «для приготовления к въезду в город… чистили всех лошадей, особенно фрисландских, и водили их по двору нашего подворья для того, чтобы они явились в приличном виде и выступали мирным шагом (при торжественном въезде на них особенно рассчитывали)»⁶³⁹. Лучшими для обучения признавались испано-неаполитанские лошади. Судя по времени появления в расходных документах царской казны сумм, выделенных на «конское учение», выездка как наука утвердилась в Москве к рубежу XVII–XVIII вв.⁶⁴⁰

Испытанным способом проверки возможностей лошади были конные ристания – поединки, военные игры, соревнования всадника и его коня в силе и быстроте, где «сила испытывается трудом, а быстрота сравнением»⁶⁴¹. К одному из самых ранних описаний таких поединков относится рассказ венецианца А. Контарини, наблюдавшего за развлечениями московитов на льду Москвы-реки зимой 1476/77 гг. В число ледовых забав входили «конские бега и другие увеселения; случается, что при этом люди ломают себе шею»⁶⁴², – вспоминал путешественник. Современники отмечали, что у московитов «вся молодежь упражняется в разнообразных играх и притом близких к воинскому делу, состязается в беге, борется и участвует в конском ристании»⁶⁴³, при этом «в каждой игре есть своя награда»⁶⁴⁴.

Знали следующие виды конных поединков: скачки на скорость (к сожалению, источники не дают возможности обозначить принятое сегодня разделение на гладкие и барьерные скачки), гонки упряжек, противоборства всадников и стрельба в цель на полном скаку⁶⁴⁵. Конные лучники ездили, несколько поджав ноги, на коротких стременах⁶⁴⁶: эта манера сообщала им определенные преимущества при стрельбе с коня. Возможно, привычка была перенесена из военного времени⁶⁴⁷.

Поединки, как «всякое играние», запрещались правилами № 50 и 51 «О еллинском бесновании» Святого вселенского шестого собора VII в. Запрет был обновлен решением Стоглавого собора в 1551 г.⁶⁴⁸ «Коньная уристания» порицалась сразу тремя различными списками Кормчей XII–XIII вв., поскольку «не подобаеть на оуристание коньное въсходити, еже есть игрище», «да инъ людьскыи позор да не сътваряеться»⁶⁴⁹.

Категорически против поединков выступал и Домострой XVI в., однозначно относя к богомерзким делам «коньские уристания» наряду с блудом, нечистотой, сквернословием и срамословием, бесовскими песнями, плясками, гудением, игрой на музыкальных инструментах, вождением медведя, охотой с ловчими собаками и птицами, ибо «все вкупе будут во аде, а здесь прокляты»⁶⁵⁰. Наказанием для участников поединков было отлучение от церкви, а убитым «в примерных схватках» обещалось, что «к сим иерей не ходит и службы за них не творит»⁶⁵¹. При этом церковью не одобрялось не только участие в ристаниях, но даже наблюдение за ними⁶⁵².

Стоит отметить, что ристания бытовали и как наследие славянской погребально-поминальной тризны⁶⁵³, так называемого «бойования»⁶⁵⁴, состоящего из военных сцен, где главное место принадлежало конским состязаниям. Традиция проведения военных поединков в честь умершего на месте его захоронения продолжалась и в первые столетия после принятия христианства⁶⁵⁵. Затем обычай трансформировался и, в новом варианте, бытовавшем до XVI в. включительно⁶⁵⁶, потерял привязку к месту погребения.

Традиция проведения конных соревнований, несмотря на запреты и трансформацию культурных норм, не прекращалась, обнаруживая всеобщую склонность московитов к верховой езде.

1.3.3. РУССКИЕ ДЕТИ И КОННАЯ КУЛЬТУРА

Что же представлял собой русский всадник, который не покидал дома иначе, как верхом, «каков бы путь ни был»⁶⁵⁷? «Если русский имеет хоть какие-нибудь средства, он никогда не выходит из дому пешком, но зимой выезжает на санях, а летом верхом»⁶⁵⁸, – свидетельствовал современник. «Ни один знатный человек из тех, что побогаче, не пойдет пешком»⁶⁵⁹, «зажиточные и богатые люди всегда ездят верхом, куда им приведется, в Кремль ли, на торг, в церковь или в гости, для посещения друг друга, и считают большим стыдом и бесчестьем ходит пешком»⁶⁶⁰, а посему они «все хорошие наездники, ибо они с детства до самой смерти ездят верхом; в Москве каждый <…> держит лошадей, и из одной улицы в другую переезжает верхом»⁶⁶¹, при этом «они очень долго могут ездить верхом»⁶⁶², – подтверждали другие.

По выражению современника, размышлявшего о специфике московской культуры, Eques ruthenus⁶⁶³, т. е. русские всадники «…все хорошие наездники, ибо они с детства до самой смерти ездят верхом»⁶⁶⁴. Воспитание ребенка как человека конного поддерживалось традициями, среди которых наиважнейшим был обряд военно-возрастной инициации «посажения на конь». Он проводился торжественным постриганием волос; постригаемый препоясывался мечом, на него возлагали колчан стрел и сажали на седло; атрибуты обряда символизировали мужскую сферу деятельности⁶⁶⁵.

Надевание новой одежды составляло значимую часть обряда, а ритуальное переодевание символизировало возрождение посвящаемых в новом качестве⁶⁶⁶. По обычаю⁶⁶⁷, ко времени «посажения на конь» ребенок обзаводился полным мужским гардеробом, где воинские атрибуты занимали первое место. Так, Алексею Михайловичу в 4–5 лет были скованы латы, а сын Ивана IV царевич Иван Иванович получил свой первый настоящий стальной шлем в три с небольшим года⁶⁶⁸.

Обряд пострига⁶⁶⁹ представлял собой отголосок архаического действа сажания ребенка на живого коня, что означало его посвящение в ратный чин⁶⁷⁰. Как и в других обрядах перехода, конь был важной частью инициации, поскольку он выступал не только атрибутом мужчины и воина, но и транспортным средством, посредником между миром живых и мертвых, и, шире, как сила, обеспечивающая иницианту возрождение в новом мире⁶⁷¹.

Очевидно, что обе формы обряда – и архаическая, и более поздняя – имели особую важность для воспитания царских сыновей в среде, где слово «князь» по народной этимологии означало «конный человек» – Homo Eques, а конь входил в число первостепенных атрибутов княжеской власти⁶⁷².

Символическая значимость фигуры ребенка верхом на коне, юного князя или княжича отмечалась еще в языческий период русской истории. Так, согласно летописным материалам, княжение малолетнего Святослава началось с битвы русского войска с древлянами, когда, сидя на коне, «суну копьемъ Святославъ [на] деревляны, и копье лете сквозе уши коневи, удари в ноги коневи, бе бо детескъ. И рече Свенелдъ и Асмолдъ: „Князь уже почалъ, потягнете, дружина, по князе“»⁶⁷³.

Обряд проводили по достижении мальчиком четырех- или пяти-, иногда семилетнего возраста; после чего царевич переходил с женской половины терема на попечение дядьки, уже в качестве не младенца, но отрока. Еще до совершения обряда малолетний царевич знакомился с «потешной» лошадкой – традиционной деревянной игрушкой, проверенной опытом поколений. Внешний вид потешной лошадки был максимально приближен к натуральному; она была оклеена тканью или жеребячьей кожей, имела гриву и хвост из настоящей «кониной гривы и хвоста», при этом была соразмерна ребенку, имея «вышину в аршин, длину по размеру»⁶⁷⁴.

Знакомство детей с конным миром начиналось в форме игры, в годовалом возрасте или чуть ранее – как указывает И. Е. Забелин, ко времени пробуждения «возрастного смысла»⁶⁷⁵. Так, царевич Алексей Михайлович обрел свою первую лошадь – «коня деревянного потешного» в полном уборе – в возрасте десяти месяцев. Это была игрушка «немецкого дела, делана на столице на деревянном; на коне седло и войлуки оболочены бархатом червчатым рытым; узда и паперсть и пахви и ременье объяринные – оковано медью луженою; стремяна меденые ж лужены, покровец на седле камка двоелична мелкотравна немецкая»⁶⁷⁶.

Царевич Петр Алексеевич получил свою потешную лошадку с полным нарядом накануне своих первых именин летом 1673 г. Обтянутая белой жеребячьей кожей, она была убрана красным сафьяновым седлом с подпругой, пристругами и позолоченными стременами, уздой из черненого серебра и паперстью, украшенной самоцветами, а также чепраком в цвет седла⁶⁷⁷.

Была своя потешная лошадка – деревянная, украшенная «простыми каменьями» (стеклами. – Б. Ш.), сусальным золотом, серебром и красками и у его младшего единокровного брата царевича Федора, самого известного конника Московского царства. Лошадка была оседлана и взнуздана на железное мундштучное оголовье; ее черную тесьмяную узду украшали морхи в виде бахромы из черного сученого шелка⁶⁷⁸. Обыкновенно потешные кони оставались в числе игрушек царевичей до их «полного возраста». Деревянная лошадка Федора Алексеевича стояла в его хоромах вплоть до его одиннадцатилетия, когда состоялось «всенародное объявление» царевича⁶⁷⁹: в русском средневековье оно связывалось с совершеннолетием, после которого сын мог выезжать вместе с отцом в качестве наследника.

Досуг царевичей до «объявления» не предполагал публичных выходов⁶⁸⁰, а состоял, наравне с обыкновенными детскими играми, из ежедневных упражнений в верховой езде, стрельбе из лука и из других подвижных занятий. Такой подход, вполне осознанный и тщательно продуманный, был причиной того, что при московском дворе детская физическая активность приобрела характер культивируемого спорта⁶⁸¹.

Иностранцы, бывавшие при Московском дворе, связывали вынужденное детское затворничество с русскими традициями. «Дети царские, – размышлял Я. Рейтенфельс, – воспитываются весьма тщательно, но совершенно особенным образом, по Русским обычаям. Они удалены от всякой пышности и содержатся в таком уединении, что их не может никто посещать, кроме тех, кому вверен надзор за ними. Выезжают очень редко; народу показывается один только Наследник Престола <…> а прочие сыновья, равно как и дочери, живут обыкновенно в монашеском уединении. От сидячей жизни они слабы и подвержены многим болезням. Лекаря думают, что и старший царевич (Алексей Алексеевич) умер от недостатка деятельности и движения, составляющих необходимость Природы. С некоторого времени уже больше обращают на это внимания, и Царские дети упражняются каждый день в определенные часы в разных играх, конной езде и метании стрел из лука; зимою делают для них небольшие возвышения из дерева и покрывают снегом, отчего образуется гора: с вершины ее они спускаются на саночках или на лубке, управляя палкою. Танцы и другие занятия, у нас обыкновенные, при русском дворе не употребляются <…> Долг справедливости требует сказать, что этот скромный и по-видимому простой образ воспитания Царских детей в России дает им прекрасное направление»⁶⁸². В результате такого подхода конная культура органично и естественно входила в русскую повседневность.

1.3.4. ЦАРСКИЕ КНИГИ «ЛОШАДИНОГО УЧЕНИЯ»

Другим средством приобщения царевичей к конному миру были книги. Царские книжные собрания – еще одна особая страница в истории русской культуры, которая не менее прочих зримо свидетельствует о ее динамике. Интересна трансформация царских библиотек на пороге Нового времени, когда они изменяются и количественно, и содержательно.

Библиотека царя Михаила Федоровича, согласно описям 1634 г. и 1642 г., за 8 лет расширилась от 11 книг, хранящихся «в государеве в большой шкатуле»⁶⁸³, до 29 книг. Это были издания преимущественно духовно-религиозные, с единичными включениями литературы поучительной («Измарагд»), исторической («Троицкое сидение») и философской («Книга Аристотелева»)⁶⁸⁴.

Довольно объемная библиотека духовных, исторических и учительных книг, печатных и рукописных, принадлежала сыну Михаила Федоровича царевичу Ивану Михайловичу, умершему в малолетнем возрасте 5 лет⁶⁸⁵. В XVII столетии широкое включение книг в число детских забав было обычной практикой воспитания детей царского круга. Источники тех лет свидетельствуют об отношении к детским книгам как к некоторой разновидности игрушек; результатом было частое их поновление. Так, щедро украшенный рисунками сборник житий из библиотеки царевича Федора Алексеевича, изготовленный в 1663 г., за два года активной эксплуатации настолько потерял вид, что был временно изъят из хором четырехлетнего царевича и передан на реставрацию⁶⁸⁶.

Четырнадцати- или пятнадцатилетняя дочь Михаила Федоровича царевна Ирина Михайловна, судя по описи, составленной около 1642 г., владела скромным собранием из 5 псалтырей и 2 часовников⁶⁸⁷. Книжное собрание царевича Алексея Михайловича также было невелико. Его библиотека насчитывала 15 изданий, но стоит отметить, что светских книг, прежде всего поучительных и учительных («Азбука, «Грамматика», «Лексикон», и популярнейшая в то время «Космография»), здесь было уже больше, чем в собрании его отца⁶⁸⁸.

Собственными, так называемыми «хоромными», книжными собраниями располагали и дети царя Алексея Михайловича: известны отдельные собрания царевен Софьи и Натальи, царевичей Петра, Алексея и Федора⁶⁸⁹. Библиотеки старших сыновей Алексея Михайловича уже были значительно более обширны, чем книжные собрания первых Романовых. Собрание Алексея Алексеевича (старшего сына Алексея Михайловича, умершего в 1670 г. в пятнадцатилетнем возрасте) насчитывало 192 книги, среди которых было 64 русских и 128 иностранных на «иноземных» языках; по другим данным, ему принадлежало 215 книг, в том числе 78 русских и 137 иностранных⁶⁹⁰. Библиотека царевича отличалась от библиотеки его отца не только количественно; главной особенностью этого собрания называют его разноплановость. Так, в нем хранилась живописная детская энциклопедия, составленная для царевича в 1664 г. Среди прочих иллюстраций в ней были помещены изображения «людей на конях русских»⁶⁹¹.

Однако одним из самых полных и оригинальных книжных собраний позднего русского средневековья была библиотека его младшего брата Федора Алексеевича⁶⁹². О ее специфике мы можем судить по двум описям, составленным в 1682 г. после его смерти: первая, под названием «Опись библиотеки царя Федора Алексеевича», содержит указание на 137 книг на польском, русском и латинском языках, оставшихся во дворце. Вторая, озаглавленная «Книги, которые по указы блаженные памяти… царя… Федора Алексеевича… приняты из его великого государя комнаты книгохранительницы в его государеву Мастерскую палату… в нынешнем в 191 году апреля в 12 день», включает описание 143 книг.

Это собрание значительно превосходило все более ранние библиотеки Романовых не только по объему. Треть содержания обеих описей составляют светские издания⁶⁹³. Среди уже привычной «духовной книжности», агиографической, исторической и поучительной литературы здесь имелись и издания, прежде не характерные для царских библиотек.

Одним из таких раритетов был русскоязычный перевод сочинения наставника Людовика XIII А. де Плювинеля «Maneige royal». Оригинальное издание увидело свет только спустя некоторое время после смерти автора (Плювинель умер в 1620 г.), но впоследствии, признанное классическим, оно выдержало несколько переизданий. Впервые труд был напечатан в Париже в 1623 г., затем, там же, в 1627, 1640 и 1660 гг.; в Амстердаме в 1666 г., во Франкфурте-на-Майне в 1640 г. и в Брауншвейге в 1653 г.⁶⁹⁴ Русскоязычный перевод был сделан в 1670 г. с брауншвейгского издания, где одновременно приводился французский и немецкий текст; перевод «с глаголами в конце предложений и с полонизмами, тяжелый, хотя и понятный»⁶⁹⁵ был сделан с немецкого. Он получил название «Книга лошадиного учения» (Королевская ездная школа господина А. де Плувинелла).

Книга была выполнена рукописным способом, полууставом⁶⁹⁶. Ее формат – большой «в десть», т. е. увеличенный «большой фолио»⁶⁹⁷, специально предназначенный для особенно роскошных изданий; объем – 216 листов. Альбом был проиллюстрирован гравированным портретом Людовика XIII от 1626 г., заглавным листом и гравюрами оригинала⁶⁹⁸ в виде изображений породных лошадей. Эти последние были гравированы с оригиналов работы художника Яна ван дер Страта (Страдануса); они, в свою очередь, были заимствованы из опубликованной в 1578 г. книги «Equile Joannis Austriaci Caroli V Imp. F»⁶⁹⁹. Оформлением списка стал переплет с позолотой⁷⁰⁰.

Судя по всему, роскошно оформленная «Книга лошадиного учения» была в числе «взнесенных в Верх»⁷⁰¹, т. е. подаренных девятилетнему царевичу Федору Алексеевичу, который с детских лет не только увлекался верховой ездой, но и отдавал должное красоте породных коней.

И перевод, и оформление рукописи были выполнены силами Посольского приказа, чья художественная мастерская была ближайшим конкурентом Печатного двора по производству эксклюзивных рукописных изданий. Большая часть изданных Посольским приказом книг была светского содержания. Значительная группа изданий, выпущенных Посольским приказом во второй половине XVII в., предназначалась для обучения царских детей, преимущественно царевичей⁷⁰². Так, сопровождалась аннотацией о значении сочинения «к выстроению подлинного рыцеря» и «Книга лошадиного учения» Плювинеля, подаренная царевичу Федору.

Полный текст аннотации имеет следующее содержание: «Королевская ездная школа господина Плувинелла королевского величества вышшего конюшева. В которой видети мочно и как деется о обыкновениях, каким способом кони к езде добре выучить, и все иные, которые к выстроению подлинного рыцеря надобны суть, все по обыкновению его школы»⁷⁰³. В Посольском приказе издавалась и другая переводная литература, популяризирующая западноевропейскую рыцарскую культуру. Это были серии рыцарских романов, которые в XVII столетии были весьма популярны и распространялись довольно широко⁷⁰⁴.

Наиболее эффектные, богато иллюстрированные издания, предназначенные преимущественно для нужд царского двора, выпускались Посольским приказом в 1670–1690‐х гг. В это время там работали самые искусные златописцы⁷⁰⁵, писцы, иконописцы, переводчики и переплетчики.

Книги «строились» в одном или в двух экземплярах; второй экземпляр, иногда оформленный несколько проще первого, поступал на хранение в приказную библиотеку. Таким образом копировались и те книги, что были изготовлены в качестве царских подарков; как и прочие, они переписывались и распространялись во множестве списков. По всей видимости, именно так появился «Вестеросский» список (из рукописного собрания гимназии шведского города Вестерос) с царской «Книги лошадиного учения». Список объемом в 128 страниц открывает объемный сборник⁷⁰⁶; текстологический анализ указывает на сходство этих двух списков.

Позднее книжное собрание Федора Алексеевича пополнилось еще одной русскоязычной версией сочинения Плювинеля⁷⁰⁷. Издание 1677 г. получило название «Учение како объезжати лошадей, се есть художество о яждении, умершаго господина Антониа де Плувинелла, королевскаго величества французскаго начальнаго конюшего, думнаго статскаго коморника и под-губернатора»⁷⁰⁸. Как и в 1670 г., оно было выполнено специалистами Посольского приказа специально для передачи в царскую библиотеку (как подносная царю). Заказ на ее изготовление исходил уже от самого царя Федора Алексеевича⁷⁰⁹. В XVII столетии пополнение книжных собраний путем переписки было традиционным; к нему прибегали все владельцы частных библиотек, поскольку книгопечатание не удовлетворяло спроса на книгу. Крупнейшим заказчиком рукописных книг был царский двор.

Над переводом основного текста в 1677 г. работали Ефим (Табис) Мейснер, Леонтий Гросс и Андрей Виниус. Перевод был сделан с немецкого языка; язык перевода – русский с церковнославянизмами. Семен Лаврецкий выполнил перевод с латинских стихотворных подписей под иллюстрациями (частично в стихах, частично прозой)⁷¹⁰.

Перевод был оформлен в рукописную книгу объемом в 287 листов размером в десть, с золотом на месте киновари: «А переводов писал тое книгу уставом на меньшой александрийской бумаге в дестовую тетрадь на странице по 30 строк мелким уставом книгописец Лазарь Лазарев и написал тое книги 20 тетратей. Да он же писал в тое книгу клейма и заставицы золотом и краски, да болшие прописные слова фряские и меж статей прописные ж слова и речи прописывал золотом, да вкруг всего писма обводил линейками золотом»⁷¹¹. Как и в 1670 г., в издание 1677 г. были вклеены заглавный лист и гравюры оригинала из «Equile Joannis…» с подлинников Страдануса); вклейки размещались после основного текста. Переплет был бумажный с позолотой⁷¹².

Работа над книгой, которая задумывалась как подносная царю Федору Алексеевичу, велась между 9 марта и 11 ноября 1677 г.; первоначально предполагалось завершить ее создание к Троице – дню, особо почитаемому «лошадниками». Известно, что книгописец и переводчики получили за работу двойное награждение – в ноябре 1677 г. и в марте 1678 г.⁷¹³, что, возможно, свидетельствует о выполнении ими копийного экземпляра для библиотеки Посольского приказа⁷¹⁴.

Два рассмотренных перевода Плювинеля, 1670 и 1677 гг., открыли мир русскоязычной иппологической литературы.

Книжное собрание царственного лошадника после его смерти в 1682 г. было передано в библиотеки Софьи Алексеевны (откуда они вскоре поступили в Государеву Мастерскую палату) и Петра Алексеевича⁷¹⁵. Но традиция собирательства книг, посвященных рыцарству, искусству верховой езды и коннозаводству, не прервалась, а развилась, приобретя новые формы.

В 1685 г. московская иппологическая библиотека пополнилась рукописным переводом польского издания 1647 г. «Hippika albo nauka о konjach» Кшиштофа Дорогостайского. Русскоязычный вариант «Гиппики» был выполнен «переводником» Посольского приказа С. Годзаловским (Гадзалонским). Текст под заголовком «О конех» сопровождался подзаголовком «ко благосердому воинскому читателю»⁷¹⁶. В 1687 г. было издано переводное с польского языка руководство по коннозаводству в трех (по другим данным – в четырех) книгах. Среди материалов издания были тексты «о строении конского дому… для пригону и покою конскаго стада», «описание коней чужеземских» и раздел «о аптеке конской»⁷¹⁷.

К концу XVII столетия мода на литературу «лошадиной» тематики вышла за пределы царского двора. «Книга конская» отмечена в библиотеке главы Посольского приказа А. С. Матвеева, владельца обширного и весьма разнопланового собрания. У В. В. Голицына имелся конский лечебник⁷¹⁸, один из множества переводных и отечественных компилятивных сочинений, изданных на волне новой моды. Несомненно, что наиболее интересные иппологические издания принадлежали собранию царя Федора Алексеевича.

1.3.5. ЦАРЬ-ВСАДНИК. ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ РОМАНОВ

Несмотря на некоторые новые черты, присущие придворной культуре XVII столетия, понимание тесной связи всадника и коня, как первого и главного царского слуги, в русском сознании оставалось неизменным. Эта особенность наиболее специфическим образом сказалась в жизненном пути царя Федора Алексеевича – несмотря на череду биографов, одного из самых малоизученных правителей России⁷¹⁹, для которого умение хорошо держаться в седле значило много больше, чем для остальных детей царя Алексея Михайловича. Из-за хронической болезни, которой с юных лет страдал царевич Федор, только «в седле он [был] хорош, легок, молодцеват, [тогда] исчезают вся тяжесть и неуклюжесть его походки, видны лишь юная сила да искусство управлять лошадью»⁷²⁰.

Сегодня о причинах этой болезни известно только со слов «великого государя ближнего боярина» А. С. Матвеева, записанных по кончине Алексея Михайловича в 1676 г.: «Федор, будучи по тринадцатому году, однажды сбирался в подгороды прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Федор сел на нее, хотя быть возницей у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала в дыбы, сшибла с себя седока и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежавшего на земле Федора и измяли у него грудь, от чего он и теперь чувствует беспрерывную боль в груди и спине»⁷²¹. Других свидетелей этого происшествия не было, и обыватели связали страсть царевича к лошадям с его недугом.

Современные исследователи называют причиной нездоровья царевича Федора не столько эту травму (да и была ли она?), сколько наследственное заболевание в виде хронического неусвоения витамина С, передавшееся сыновьям царя Алексея Михайловича и Марии Ильиничны Милославской⁷²². Так или иначе, царевичевы «ношки»⁷²³ утратили подвижность, и теперь верховая езда давалась царевичу Федору много легче, чем ходьба. Предполагают⁷²⁴, что именно по этой причине он впервые показался своей невесте Агафье Грушецкой именно верхом, «едучи гулять в Воробьево нарочно мимо двора их, снова в окошке чердачном изволил видеть»⁷²⁵.

Как и прочие царские дети, Федор Алексеевич научился искусству верховой езды при дворе своего отца, где для малолетних царевичей и их лошадок мастерами Конюшенного приказа изготавливалось особое снаряжение под общим названием «недомерки»⁷²⁶. Несмотря на то что снаряжение ребенка-всадника и его миниатюрного коня имело и другое название – «потешное», в действительности оно ничем не отличалось от полноразмерных вещей, кроме габаритов. Первоначально такое снаряжение было только импортным и завозилось в Россию как диковинка. Со временем, когда употребление потешных вещей для обучения царских детей верховой езде стало традицией, было налажено и их местное производство⁷²⁷. У шестилетнего царевича Федора уже имелось специальное детское седло; сохранилась запись о том, что к седлу были вышиты серебром по бархату седельные тебеньки⁷²⁸.

Итак, верховая езда с самых ранних лет стала подлинной страстью царевича Федора, не раз оказавшей влияние на ход его жизни. Потешные деревянные лошадки со временем сменились потешными же, но настоящими, только малорослыми, лошадками; так, участник голландского посольства в Москву 1676 г. Б. Койэтт дважды упоминает о наличии на дворцовой конюшне миниатюрных лошадей ростом с английских догов, или чуть больше. «Четыре из [них] были запряжены в карету, карлик сел кучером на козлы, шесть человек сели внутри и, таким образом, несколько раз объехали вокруг двора, причем карлики, в роде парадных лакеев, бежали кругом», – писал он⁷²⁹. Лошади миниатюрных пород в Московии в это время уже не были новинкой: Павел Алеппский свидетельствовал, что еще двадцатью годами ранее путешественники «…удивлялись на обычаи их детей, на то, что они с малых лет ездят верхом на маленьких лошадках <…> так мы видели и удостоверились в этом после многих расспросов»⁷³⁰.

Известно, что уже в 1673 г., т. е. к всенародному объявлению царевича Федора, он владел собственной конюшней, на которой стояло 27 «потешных» лошадей⁷³¹. В 1670–1677 гг., как отмечалось выше, Федор Алексеевич положил начало русскоязычной иппологической библиотеке.

Ему принадлежит еще одно нововведение в русской конной культуре, которое обычно остается без внимания (при довольно хорошо изученной реформе платья 22 октября 1680 г. в целом). Хорошо известно, что в 1680 г. царь Федор запретил ношение традиционного парадного костюма, поскольку «старые одежды были долги, прилично женскому платью, и к служилому и дорожному времени непотребны»⁷³². Заменой морально устаревшим одеждам было избрано служилое платье, учитывающее нужды деятельного, прежде всего, ратного человека. Новый костюм должен был как можно меньше сковывать движения, что предопределило его меньшую длину.

Сходным образом изменился и внешний вид ездового кафтана – одежды, предназначенной для дороги, в том числе и для верховых выездов. Основу нового гардероба всадника составил укороченный кафтан с прямыми боковыми клиньями, сделанными «по-иному, чем у всех прочих; они вшиты вверху не в виде угла, а в виде сборок, расположенных по прямой растянутой линии»⁷³³. Кафтан нового покроя, подчеркивающий талию расходящимися от нее мягкими складками, «придавал фигуре стройность и молодцеватость»⁷³⁴.

В царском гардеробе было несколько таких кафтанов, обозначенных в документах как «кафтаны ездовые с прямым клиньем»: один из бархата лимонного цвета, другой из рудожелтого сукна и еще два из рудожелтой объяри (первый из простой объяри, второй – из гладкой; кафтан из гладкой объяри имел горностаевый подклад – «испод»). Еще один «кафтан ездовой теплый с прямым клиньем» был построен из сукна светло-брусничного цвета, утеплен собольими «пупками» и украшен запонами⁷³⁵. Все перечисленные одежды надевались Федором Алексеевичем в дороге к Троицкому богомолью в сентябре 1679 г.

Новые кафтаны «с прямым клиньем» были более функциональны и удобны, чем близкие им конструктивно кафтаны времен Алексея Михайловича. Декоративное решение верховой одежды в целом также стало более лаконичным: так, самый нарядный ездовой кафтан Федора Алексеевича описывался как «зарбаф золотный по нему кубы серебряные, нашивка образцы жемчужные с алмазы»⁷³⁶. Большинство других его ездовых одежд было оформлено намного проще; после изменения покроя и упрощения отделки верховые одежды царя и царского окружения приобрели сходство с аналогичным европейским (польским) костюмом.

Упростился и сам царский выезд. Говорили, что этот царь «величие свое заявляет не как иные монархи, толпою царедворцев, а больше всего роскошью одежд и красотою коней»⁷³⁷. Отныне внимание уделялось не только пышному конскому убранству, но и красоте породистых коней. Своим безупречным экстерьером, грациозными и изящными движениями эти благородные животные служили достойным оформлением царского выезда.

Общее восхищение дворцовым конным хозяйством разделяли и иностранцы, бывшие в Москве в годы правления царя Федора Алексеевича. Так, участник польского посольства Б. Таннер, бывший здесь в 1678 г., неоднократно отмечал выдающиеся стати лошадей царя и его свиты. Среди прочего путешественник особо выделял красоту царской лошади в ее полном уборе и конного отряда, высланного для встречи посольства, в том числе и тех «крылатых» всадников, которых он прозвал легионом ангелов⁷³⁸.

Особенно любопытно свидетельство уже упомянутого голландского посланника Койэтта, обратившего на царскую конюшню самое пристальное внимание. Хорошо известно его воспоминание об эффектном представлении, организованном для участников посольства «конного учения мастером» Т. С. Ростопчиным⁷³⁹: «шталмейстер [Ростопчин], – вспоминает Койэтт, – велел привести красивого серого жеребца (таковыми была большая часть их), который… услыхав, что ему стал говорить шталмейстер, начал проделывать разные фокусы, изгибал свое тело в странные дуги и курьезно прыгал то на 4‐х, то на 2‐х ногах. Он привел еще 3‐х других лошадей не менее интересных, чем первая, и, после ряда фокусов, поставил их крестообразно друг против друга; расставленные таким образом оне начали прыгать и скакать, как будто они танцовали и стремились превзойти друг друга в ловкости»⁷⁴⁰.

Затем Ростопчин «велел привести к себе белую лошадь средней величины, которая могла делать всевозможные фокусы. Захватив ее за уздцы, он, с острой лозою в руке, велел ей нагнуться. Лошадь так и сделала, и ударила головой об пол по Русскому обычаю; затем она легла на бок, точно спала, с конюхом, лежавшим у нее между ногами и положившим свою голову на ее голову. Коротко говоря, она оборачивалась и лежала, когда приказывал шталмейстер, так спокойно, что последний мог становиться на нее ногами. Она пошла так же, как собака, искать шапку, которую она принесла шталмейстеру. Она на передних ногах приподнялась у стены, и тогда конюх вскочил ей на спину, как мальчишки в известной игре прыгают друг другу на спину. Другой конюх захватил передние ноги этой лошади, положил их себе на плечи и лошадь пошла затем на задних ногах, подобно тому, как иногда мальчики делают с собаками, которых берут за передние ноги, заставляя их идти за ними на задних ногах»⁷⁴¹. Отмечает посланник и другие трюки, которым были обучены царские лошади: подъем и спуск по ступеням и т. д.⁷⁴²

Это описание относится ко времени, когда царские конюшни находились на попечении ясельничего Ф. Я. Вышеславцева; появление значительных успехов в искусстве выучки связывают с деятельностью Вышеславцева как главы Конюшенного приказа (1670–1676). Ранее обучением царских лошадей занимался ясельничий И. А. Желябужский (1664–1668), также преуспевший в этом деле⁷⁴³.

Были у Федора Алексеевича и другие единомышленники, поскольку, как отмечал В. Н. Татищев, «сей государь до лошадей был великой охотник и не токмо предорогих и дивных лошадей в своей конюшне содержал, разным поступкам оных обучал и великие заводы конские по удобным местам завел, но и шляхетство к тому возбуждал. Чрез что в его время всяк наиболее о том прилежал, и ничем более, как лошедьми хвалился»⁷⁴⁴. В истории, кроме уже названных Вышеславцева, Желябужского и царского конюха Ростопчина (бывшего стремянного конюха боярина И. Д. Милославского, перешедшего на царскую службу⁷⁴⁵), остались имена Т. Е. Поскочина, берейтора государевой конюшни («при конюшне его величества славный берейтор и в великой милости был Тарас Елисеев сын Поскочин»⁷⁴⁶); И. Т. Кондырева, потомственного коневода, в 1676 г. поставленного царем во главе Конюшенного приказа; князя В. Д. Долгорукого, одного из лучших в Московии знатоков лошадей, вложившего свое состояние в конные заводы⁷⁴⁷.

Деятельность Долгорукого, не раз поддерживавшего царя Федора Алексеевича в его начинаниях, особенно важна для понимания поступков монарха. Известно, что царь-лошадник с трепетом подходил к подбору «своих великого государя лошадей»⁷⁴⁸, отбирая лучшие экземпляры из возможных. Как одержимый коллекционер, несмотря на приложенные усилия, он считал, что государевы конюшни было недостаточно хороши и разнообразны. Не удовлетворяясь покупкой иностранных образцов, понимая необходимость массового улучшения местных лошадей, царь-лощадник устроил на месте уже существующих «кобылячьих конюшен» первые государственные конные заводы, сменив естественное разведение искусственным подбором⁷⁴⁹. Одним из первых стал конезавод в дворцовом селе Броничи (Бронницы), основанный вблизи обширных пойменных лугов «государевой кобылячьей конюшни»⁷⁵⁰.

Работу по совершенствованию поголовья и увеличению породного разнообразия «своих великого государя лошадей»⁷⁵¹ царь Федор Алексеевич вел все шесть лет своего правления, применяя всевозможные способы. Так, достоверно известно, что в 1676 г. царь выменял понравившегося ему белого жеребца, принадлежащего послу Генеральных штатов Нидерландов К. ван Кленку⁷⁵². Вероятно, именно на царскую конюшню поступила после конфискации имущества опального А. С. Матвеева в том же 1676 г. верховая лошадь, подаренная боярину годом ранее послами Священной Римской империи⁷⁵³. Лошадь была прекрасно выезжена императорскими берейторами и, безусловно, была достойна занять место в конюшне царя-лошадника.

В 1679 г. царь лично поручил шведскому купцу и дипломату Т. Книперу (Книпперу) привезти дюжину немецких лошадей «на Аргамачью конюшню и на запасной двор»⁷⁵⁴. Книпер занимался поставкой европейских лошадей в Московию и позднее; только в феврале 1682 г. он ввез в Россию полсотни голов. Три из них, в том числе два жеребенка по цене 40 р., поступили на царскую конюшню, семь – на царскую запасную конюшню; остальных раскупили приближенные царя.

Апогеем царской «конемании» стал сезон 1680–1681 гг., когда Федор Алексеевич приобрел турского аргамака за немыслимые по ценам того времени 150 р.⁷⁵⁵ Чтобы сегодня оценить размах царского «шопинга», можно привести стоимость покупки в 1667 г. гостем С. Гавриловым для конюшни Алексея Михайловича шести роскошных лошадей за 675 р.⁷⁵⁶ Первоклассные лошади со сказочно богатой, по словам современников, конюшни И. М. Языкова, первого боярина и царского фаворита, в 1682 г. были проданы по 100 р. каждая. Лучшая лошадь со двора боярина К. П. Нарышкина стоила не более 50 р.⁷⁵⁷ Лошади, привезенные Книпером для царедворцев в феврале того же года, стоили:

1) проданные боярину П. М. Салтыкову – семь лошадей общей стоимостью 470 р.,

2) боярину М. Л. Плещееву – две лошади за 116 р.,

3) боярину и князю П. И. Прозоровскому – две за 110 р.,

4) боярину и князю М. А. Черкасскому – одна за 80 р.,

5) боярину и князю П. С. Урусову – три за 200 р.,

6) боярину К. П. Нарышкину и боярину и князю Т. Т. Ромодановскому – два за 150 р. каждому⁷⁵⁸.

Еще одну крупную партию из 44 «немецких» лошадей доставил в Московию любекский купец З. Инаверсен в январе 1682 г.; позже Федор Алексеевич послал конюха А. Рукина к Инаверсену для покупки лошадей для царской ахтамачьей конюшни⁷⁵⁹. Уже тогда царь был серьезно болен (что известно, например, по характеру брачной церемонии 15 февраля 1682 г., когда он венчался с Марфой Матвеевной Апраксиной, не поднимаясь из кресла⁷⁶⁰. Царь уже «не мог ездить на… лошадях, но имея великую к ним охоту, непрестанно смотрел и пред очьми имел»⁷⁶¹.

* * *

Можно с уверенностью предположить, что поручения 1682 г. стали последними заказами на покупку иноземных породистых лошадей, сделанными во время правления царя Федора Алексеевича. По окончании этого царствования развитие русской конной культуры продолжилось. Безусловно, на ход этого процесса повлияли как личные пристрастия Федора, так и обстоятельства его жизни. Несмотря на это, представленный материал полностью исключает возможность рассмотрения начинаний Федора Алексеевича как ограниченных масштабом его личности, имеющих преимущественно местное (придворное) значение. Напротив, именно они подготовили последующие, хорошо известные, изменения русского быта.

Итак, в русской культуре позднего Средневековья диада «конь – всадник», взятая в национально-государственном контексте, осмысливается прежде всего во взаимосвязанных мифологической и царской парадигмах. Универсальный символический образ конного героя, помещенный в пространство царской власти, трансформируется в культурный символ царя-всадника, сохраняя все базовые характеристики, изначально присущие символическому героизированному образу (прежде всего дуальность).

В Московии XVI–XVII вв. церемониал царского парадного конного выезда уже сформирован; особый язык ритуалов и символов царской власти, используемый в нем, определен и обозначен. Конь, как животное с древней мифо-ритуальной историей, в русской средневековой придворной культуре (где наблюдается крайне сильное смешение двух функций коня – утилитарной и ритуальной) был довольно широко вовлечен в эту сферу. В этих условиях конный выезд становится важнейшим средством выстраивания образов царской власти. Дорогие породистые кони – символические спутники солярного божества – и их драгоценное убранство, с его сложной символической системой декора, способствовали формированию образа русского царя как могущественного богоизбранного властителя.

Единение коня и его царственного всадника подчеркивалось целостностью художественного оформления их парадно-сакрального убранства. Вещный мир всадника был призван подчеркивать своим великолепием величие образа; значение царского выезда предопределило роскошь его убранства. Образ царя-всадника стал значимой составляющей московской культуры «государственного устроения». В итоге в русском средневековом сознании конь связывался с фигурой царя в трех контекстах – трех ипостасях, которые соединялись только в лице могущественного властителя, «повелителя и царя над многими странами»⁷⁶². Конный образ стал символом тесной связи с сакральным, символом сильной державной власти и символом воинской доблести.

Часть 2. Русский всадник между царством и империей

ГЛАВА 1. РУССКИЙ ВСАДНИК В ПРОСТРАНСТВЕ ПЕТРОВСКИХ РЕФОРМ

2.1.1. НАЧАЛО РЕФОРМ. «КОННИЦЫ МАЛОЛЮДСТВО». ВОЙНА КАК ОСНОВНОЙ СЦЕНАРИЙ

К концу Московского царства конница все еще была основой русской армии⁷⁶³. В это время она имела весьма самобытные формы, сложившиеся в результате смешения различных культур. Основу войска составляла иррегулярная поместная конница («временное» войско), мобильная и многочисленная. К концу XVII в. ее численность равнялась приблизительно шестидесяти тысячам, составленным из конных сотен дворянской и татарской конницы. Всадники поместной конницы были известны как «добры и конны и оружейны»⁷⁶⁴: по качеству боевой подготовки до определенного момента она была лучшим видом вооруженных сил России.

С 1680‐х гг. поместная конница начала терять боеспособность, а вместе с ней – и свое значение, уступая и пехоте, и войскам иноземного строя. На рубеже XVII–XVIII вв. современник И. Т. Посошков подверг ее резкой критике, приписав ей неимение основных понятий о воинской дисциплине, массу «нетчиков», желание «саблю из ножен не вынимать»⁷⁶⁵. «Клячи худые, сабли тупые», – обвинял он⁷⁶⁶.

Так или иначе, неспособность поместной конницы к успешным наступательным действиям не оспаривалась, поскольку ее главной воинской задачей до настоящего момента предполагалась оборона. «Воинское дело первое из мирских дел, яко важнейшее для обороны своего отечества», – соглашался впоследствии и царь Петр I⁷⁶⁷. В западноевропейских войнах XVIII в., где от конников требовались выучка и техничное маневрирование, поместное войско могло выступать только как вспомогательная сила, равно как и другой вид временного ополчения «русского строя» – даточная конница.

Относительно развитый боевой навык имела конница городового войска казаков-помещиков и «стремянных» стрельцов как первый вид русской «непременной», т. е. регулярной конницы. Рейтарские и драгунские полки, состоящие частью из наемников-иностранцев, частью из русских под руководством иностранных офицеров, несколько уступали им, так как были рассчитаны на бой огнестрельным оружием на медленных аллюрах, не требовавших от всадника особой выучки⁷⁶⁸.

В общий состав русской конницы к концу XVII в. входили 25 копейно-рейтарских полков драгунского типа, а также поместная дворянская конница и люди за ней, даточные конные, городовые, слободские и донские казаки в числе «нестройных» войск и временных ополчений общим числом свыше 55 тысяч человек, и, кроме того, гарнизонные стрельцы и драгуны (количественных данных по этим видам войска нет). В 1694 г. имелась рота палашников и рота конных гранатчиков⁷⁶⁹.

Недостатком такого устройства была прежде всего его многоукладность, каждая из групп была обособлена и имела свою специфику. Ратная повинность отличалась неопределенностью и неравномерностью. Слабыми сторонами «русского строя» также были его архаическая система снабжения и долгая и нестабильная мобилизация, что задерживало выступление на театр войны (так, сосредоточение к Нарвскому сражению 1700 г. заняло более месяца⁷⁷⁰, к Крымскому походу 1687 г. – два месяца).

Поместная система не предполагала систематического воинского обучения, что обусловило размытость требований к качеству подготовки всадника и его лошади. Не были определены требования к подготовке офицерского состава: в дворянской коннице командные должности замещались по родовому признаку⁷⁷¹. «Известно есть всему миру, какова скудность и немощь была воинства российского, когда оное не имело правильного себе учения», – заключил сподвижник Петра I Ф. Прокопович⁷⁷².

В царских указах понятие готовности к государевой ратной службе ограничивалось расплывчатым понятием «добрый»: «да у вас же бы и у людей ваших, которые за вами в полках будут, было огненное ружье, фузеи и пистоли добрые, а лошади польские или ногайские или домашние, или иные какие, добрые ж»⁷⁷³. Таким образом, одним из главных недостатков русской конницы на конец XVII в. было отсутствие единой системы подготовки.

Ключевым моментом в развитии русской конницы стали петровские реформы, призванные превратить Россию в европейскую державу. Первые шаги по переустройству относятся к 1698 г., когда начинается формирование регулярных драгунских полков. В сентябре этого года генералом А. М. Головиным был набран первый четырехротный драгунский полк, названный Преображенским драгунским (полк иноземца «старого выезда» А. А. Шневенца). «Из того выбираю, чтоб были собою человечные и не глупы…»⁷⁷⁴, – докладывал Головин Петру I, отбирая лучших из дворян и дворянских и шляхетных недорослей московских чинов (царедворцев), достигших 15 лет, ростом не менее 151 см (2 аршина 2 вершка). В августе 1700 г. генералом А. А. Вейде сформирован второй драгунский полк (полк Е. А. Гулица). Однако новонабранные драгуны были малознакомы с конной службой и поначалу по своим качествам могли называться только пехотой, посаженной на коней.

Оба полка вместе с наскоро набранной поместной конницей Б. П. Шереметева участвовали в Нарвском сражении в ноябре 1700 г. (1400 драгун, 5250 всадников поместной конницы⁷⁷⁵). Итоги этого сражения хорошо известны. Поместная конница в панике отступила в самом начале боя, бежав с поля сражения к Новгороду; во время переправы через Нарву утонуло около тысячи ее всадников⁷⁷⁶. Потери новых драгун тоже были существенны: полк Шневенца потерял 279 всадников, полк Гулица – 133. Нарвский разгром показал недостатки подготовки и послужил к очередному витку преобразований.

Очевидно, что русская конница as is не могла выполнять тех задач, которые ставились перед русской армией в войнах первых десятилетий XVIII столетия. Согласно замыслу «в Европу прорубить окно», Петру I предстояло прежде всего создать новую боеспособную армию, для чего необходимо было определить такие принципы подготовки всадника, которые позволили бы не только достигнуть общеевропейского уровня, но и превзойти его.

Выбор был сделан в пользу конницы драгунского типа: она не исключала спешивание в бою, что соответствовало современной тактике ведения конного боя. Петр I повелел Б. А. Голицыну набрать в десяти низовых городах 10 драгунских полков и сверх оных в Новгороде два полка. Полки, каждый на 1000 человек, были набраны к середине 1702 г.; кроме того, были сформированы Малолетний драгунский полк, переданный в школу при Посольском приказе, и выборная драгунская рота при Золотой палате и Казанском приказе; все они получили относительно единую организацию. Общие военно-административные распоряжения возлагались на главу Разрядного приказа Т. Н. Стрешнева⁷⁷⁷. Ближняя Канцелярия выдала Золотой палате 100 000 р. «на покупку лошадей для свейской службы»⁷⁷⁸. Обзаведение новосозданных полков лошадьми, по признанию Б. А. Голицына, было больным местом: «…превеликое теснение имею сердцу своему в лошадях», – сообщал он Петру I в апреле 1701 г.⁷⁷⁹

В 1703 г. и в 1707 г. были предприняты попытки создать кирасир и легкую кавалерию. В 1709 г. из драгун были выделены гренадерские роты, временно сведенные в три конногренадерских или драгунских гренадерских полка. Аналогично были переформированы драгунские фузилерные полки⁷⁸⁰.

Учреждение новой конницы (по сути, попытки создания регулярной кавалерии) требовало расходов: снабжение одного драгунского полка стоило свыше 23 000 рублей (согласно «Ведомости что в Кавалерии полков и кто в оных командиры и откуда на те полки из приказов жалованье дается» от 1711 г.)⁷⁸¹; общий расход на содержание армии за 10 лет (1701–1710) удвоился. Для высвобождения средств на военные нужды сократились расходы на содержание двора: со свыше 224 000 р. в царствование Федора Алексеевича до 56 500 р. в 1701 г.⁷⁸² Ограничения затронули все сферы дворцовой жизни; не могли они не коснуться и придворного конного хозяйства.

К началу петровского правления на дворцовых конюшнях содержалось свыше 5 000 лошадей. В селе Коломне находилась Собственная конюшня, где в разные годы содержалось от 287 до 311 лошадей для личных нужд царя. Численность остального поголовья военного и хозяйственного назначения царь оценивал в 50 000⁷⁸³.

После начала Северной войны Конюшенный приказ из экономии был передан в ведение Ингерманландской канцелярии Дворцовых дел под управлением А. Д. Меншикова⁷⁸⁴. Часть из государственных конных заводов закрылась (Беседский, Воробьевский, Остожский), другие были переданы людям, имевшим силы, знания и материальные средства для их содержания. Давыдовский завод был отдан боярину Т. Н. Стрешневу, возглавлявшему в конце 1690‐х гг. Конюшенный приказ, Покровский завод – стольнику и ближнему кравчему К. А. Нарышкину, Хатунский – думному дьяку Д. А. Иванову, возглавлявшему Иноземский, Рейтарский и Пушкарский приказы, Юховский (Юхотский) и Уславцевский – генерал-фельдмаршалу графу Б. П. Шереметеву, Великосельский – генералу князю А. И. Репнину, Софьинский – князю М. П. Гагарину, Бронницкий – первому помощнику Петра I в создании регулярной кавалерии и первому русскому генералу от кавалерии А. Д. Меншикову⁷⁸⁵. Два конезавода, Таннинский и Александровский, были подарены Петром I жене Екатерине⁷⁸⁶. Всего было роздано 10 дворцовых конных заводов. Потребности царского двора обеспечивались оставшимися 11 заводами в Московской, Владимирской и Костромской губерниях. Ценой преобразований была утрата старорусской боярской породы лошади. Крепкая, но тяжелая, она не соответствовала новым потребностям⁷⁸⁷.

Надо сказать, что реализация царских замыслов требовала значительного количества лошадей, в том числе для ремонта (пополнения), так как убыль конского состава в военное время была весьма значительна (так, в разделе «убитые лошади, раненые и безвестно пропавшие» по «Табели потерь, понесенных Русской драгунской конницей в сражении под Калишем 18 октября 1706 года» значилось 678 единиц⁷⁸⁸; в донесениях отмечали, что «лошади все в нашем войске зело от безкормицы ослабели»⁷⁸⁹). Также требовалась замена лошадям, отслужившим свой срок⁷⁹⁰. «В поход со мной пойдут 9 полков драгунских, да только они безконны», – сообщал Петр I в августе 1703 г. Б. П. Шереметеву⁷⁹¹.

Динамика содержания царских указов о военно-конской повинности («лошадиных наборов») для конницы и конных рекрутов в 1704–1707 гг. и их интенсивность ясно иллюстрируют, по выражениям Б. П. Шереметева, и русской «конницы малолюдство», и ее «малолошадство»⁷⁹² в первые годы XVIII в. В 1704–1706 гг. были проведены смотры недорослей, и «которые… явятся собою добры и человечны, и тех писать конной службы»⁷⁹³, т. е. следует определение их в драгунские полки⁷⁹⁴. С 1706 г. в офицеры и рядовые конной службы набираются «служивые московские и городовые». С 1705 г. главным средством комплектования драгун объявляется набор конных рекрутов – сначала с 80 дворов «по [одному] даточному конному человеку, одежного с лошадью и с ружьем… а лошадям и ружью у тех даточных быть добрыми», в 1706 г. – по 1 человеку с 50 дворов «московских и городовых дворян третьей статьи»⁷⁹⁵.

Новоприбранные драгуны подкреплялись пехотой, посаженной на лошадей. Так, в сентябре 1708 г. отряд из 10 драгунских полков под личным начальством Петра I был усилен пятитысячной пехотой, посаженной на коней⁷⁹⁶.

Рекрутам, не знакомым с искусством конного боя, предоставлялись мало и неравномерно обученные лошади, полученные от населения по военно-конской повинности (в качестве альтернативного источника пополнения конского состава также выступали реквизиция и трофейный захват; закупки почти не практиковались)⁷⁹⁷. «Лошадиные наборы» вводятся с 1706 г.; первоначально лошади собирались «с полной сбруей и вооружением, на поставленных и непоставленных помещиками рекрут… со 100 дворов по человеку… а буде они тех лошадей к смотру… не приведут и не запишут и на них те лошади и конская сбруя взято будет вдвое»⁷⁹⁸. В следующем году военно-конская повинность распространилась на попов и диаконов «по числу приходских дворов, с московских с 150, а с городских с 200 дворов по одной драгунской лошади… ценой по 12 рублей лошадь, а меньше б той цены не были, в драгунскую службу годных, чтоб были летами меньше десяти лет»⁷⁹⁹. Тогда же «били челом московских сороков священники и диаконы, что им драгунских лошадей вскорости взять стало негде», после чего повинность заменили на денежный сбор по 15 р. за лошадь⁸⁰⁰.

С началом русского похода Карла XII летом 1708 г. интенсивность рекрутского и лошадиного набора усилилась. Результатом ужесточения стало увеличение численности русской конницы, но не ее качества. Драгуны и легкая кавалерия снабжались коренастыми ногайскими лошадками (как и в прежние времена) и местными лошадьми крестьянских некрупных пород⁸⁰¹ «только б были крепкие и здоровые»⁸⁰². Так, согласно царской инструкции фельдмаршалу Огилви перед Гродненской операцией в феврале 1706 г., «лошадей из Гродни тутошних жителей, хто они ни есть… из монастырей и домов, и також в чем нужда есть, взять нуждное без крайнего разоренья, а лошадей всех»⁸⁰³.

Особое положение было в конногренадерских полках, куда подбирались лошади особые, рослые, в основном голштинские жеребцы, приученные к взрывам и выстрелам⁸⁰⁴. От конногренадера требовалось умение вести такую лошадь на различных аллюрах. На первое место встала проблема подготовки всадника и его лошади.

2.1.2. ПЕРВЫЕ ВИКТОРИИ

Необходимость обучения «людей к лошадям незаобычных»⁸⁰⁵проявилась сразу же после сформирования первых драгунских полков. Еще в июне 1701 г. Б. П. Шереметев обращал внимание Петра I на то, что в драгунских полках, прибывших в действующую армию, «из начальных людей нет никого кто бы знал строй драгунский»⁸⁰⁶, включая полковника драгунского полка, созданного комиссией Голицына, стольника Н. Ф. Мещерского⁸⁰⁷.

Обучение приемам западноевропейского конного боя в полках было налажено более чем оперативно. В 1701–1702 гг. были составлены «Учение драгунское» и «Краткое положение с нужнейшими объявлении при учении (конного) драгунского строю, како при том поступати и во осмотрении имети господам вышним офицерам и прочим начальным и урядникам, и учити на конях стройством, как последует»⁸⁰⁸. «Краткое положение…» стало первым русским кавалерийским уставом, где было сформулировано требование, чтобы «кони шли ровно и люди сидели бодро»⁸⁰⁹ в плотно сомкнутом строю.

В июле 1703 г. драгуны получили «Статьи во время воинского походу» – уточняющую инструкцию авторства А. Д. Меншикова с царской резолюцией: «Достойное учреждение войску»⁸¹⁰. Перед Калишской операцией в июле 1706 г. в качестве дополнений им же были составлены и изданы «Артикул краткий» (в 12 главах) и рисунок порядка (стана) кавалерии на отдыхе и в бою⁸¹¹. Издания 1703–1706 гг. представляли и поясняли основные положения по строевой и боевой подготовке драгун. Их главным содержанием можно назвать стремительность конной атаки на полных аллюрах и ее основное действие холодным оружием: «коннице отнюдь из ружья не стрелять… но с едиными шпагами наступать на неприятеля»⁸¹². Необходимость дополнений была вызвана улучшением качества боевой подготовки драгун. «Люди, государь, во оном полку, когда конным учением поисправятца, доволно добры и лошади отпущены добры ж», – сообщал полковник П. М. Апраксин о состоянии своего полка в 1706 г.⁸¹³

Петровское «Учреждение к бою по настоящему времени» от 1708 г. более четко обозначило общее направление подготовки. Ее основами стали:

1) отделение одиночного обучения для новобранцев от совокупного (группового) для старослужащих, уже усвоивших элементы конного и пешего строя;

2) краткость и ясность формулировок, понятных новобранцам;

3) практичность⁸¹⁴.

Обучение драгун было недолгим. Новобранцев спешно отправляли на передовую, где они совершенствовались в ходе сражений⁸¹⁵. Точное исполнение правил службы гарантировало стабильно высокое качество подготовки, полученное в наикратчайший срок. При этом официально определялись только существенные положения, остальное отдавалось на усмотрение командования: этот подход, резко отличный от западноевропейского, составил характерную особенность петровской тактики.

В том же 1708 г. Петр I разработал новые положения конного боя, которые учитывали изменение качества русской конницы. Документ под названием «Правила сражения» заменял устаревшую атаку колоннами на атаку в развернутом строю: «больше фронта взять велел, чтоб линеями, а не колоннами, как прежде учинено было, атаковать могла»⁸¹⁶.

В помощь русским офицерам для подготовки конницы и управления ею первоначально приглашались иностранцы. Так, обучением драгун заведовал А. М. Головин, а командовали «новыми» драгунскими полками полковники-иноземцы, в том числе Р. Х. Боур (Баур), опытнейший шведский офицер на русской службе, единственный среди генералов, прошедший все ступени воинской карьеры от рядового кавалериста⁸¹⁷. В качестве образчиков на русскую службу были приняты саксонские кавалеристы⁸¹⁸.

Учебную программу составляли упражнения конного строя (смена аллюра, разворот из походной колонны в шеренгу для атаки, сомкнутый строй «колено в колено» и т. д.), вольтижировка с оружием, искусство рубки и конное фехтование. Приемы западноевропейского конного боя были освоены довольно скоро: первые победы отмечаются уже в конце 1701 г. в ходе Ингерманландской операции⁸¹⁹. В 1703 г. в сражении на р. Сестре («Драгунское дело Рене» 7 июля 1703 г.) драгуны, владея линейным боевым построением по правилам западноевропейского военного искусства, уже шли «фрунт на фрунт», атакуя на галопе в шеренгах⁸²⁰.

К 1705 г. были достигнуты более чем серьезные успехи. К этому времени были положены прочные начала русской регулярной кавалерии, которые в дальнейшем только совершенствовались, о чем, например, свидетельствует разгром шведского корпуса Мардефельта драгунами Меншикова под Калишем в октябре 1706 г. К этому времени кадровый состав конницы изменился: офицеры-иноземцы были почти полностью вытеснены русскими дворянами⁸²¹.

Первыми крупными боевыми успехами стали победы при Лесной осенью 1708 г.⁸²² и под Полтавой летом 1709 г.⁸²³, где были развиты основы военного искусства, впервые продемонстрированные в сражении на р. Сестре. Русской конницей были полностью освоены начала современного западноевропейского конного боя.

2.1.3. «КАВАЛЕРСКИЕ НАУКИ НА ЛОШАДЯХ» ДЛЯ ВОЕННО-ПРИДВОРНОЙ ЭЛИТЫ

С началом преобразований потребность в квалифицированных кадрах возросла многократно. Для новых полков требовалось около 100 000 штаб-офицеров, более 1100 обер-офицеров и около 2300 унтер-офицеров⁸²⁴. Петровской армии «нужны были люди, и людей брали отовсюду»⁸²⁵, однако светское общее образование в России тех лет не давало знаний, достаточных для военной службы.

Известно, что Петр I придавал получению образования большое значение⁸²⁶: ученики получали за учебу жалованье, аналогичное жалованью за государеву службу. Набор на учебу по своей значимости приравнивался к рекрутскому набору с четко обозначенной ответственностью за уклонение⁸²⁷. Государь лично проводил смотры детей для определения в полки и в школы⁸²⁸.

Первоначально русские юноши обучались в Европе. Согласно царским указам от конца 1696 г., первая партия выехала из Москвы «для наук за море» уже в начале 1697 г.⁸²⁹; отправки повторялись регулярно⁸³⁰. Молодежь постигала не только морские науки; царем был задуман общеобразовательный проект⁸³¹ с военным уклоном, о чем среди прочего свидетельствует отчет одного из учеников: «Я ныне со всяким прилежанием учусь еще французскому языку, також фортификации, математике, гистории, на лошадях ездить и на шпагах биться», – докладывал из Парижа И. Арсеньев⁸³².

С 1701 г. русские юноши могли получать военное образование и в Москве; в это время она еще сохраняет позиции военного центра. Именно здесь проводились военные смотры⁸³³, здесь формировались многие из новых драгунских полков⁸³⁴. Здесь же проходили первичное обучение новобранцы⁸³⁵. Первой московской школой, где на регулярной основе преподавались военные науки, стала Школа математических и навигацких наук. Она работала с января 1701 г. в замоскворецком Кадашёве, а с июня того же года в «Сретенской по Земляному городу»⁸³⁶ (впоследствии Сухаревой) башне. Курс состоял из трех ступеней: начальной русской школы, цифирной школы и высшей навигацкой школы; это были самостоятельные школы, объединенные территориально⁸³⁷.

Главной целью школы называлось изучение «математических и навигацких» наук; фактически она была универсальной, откуда выпускались «во все роды службы, военной и гражданской, которые требовали некоторых научных сведений или даже одного знания русской грамоты»⁸³⁸. К обучению принимали детей «дворянских, дьяческих и подьяческих, из домов боярских и других чинов»⁸³⁹. Возрастной ценз приема в 1701–1710 гг. был ограничен 12–17 годами (на деле в школе обучались «дети» до 33 лет включительно⁸⁴⁰), с января 1710 г. предельный возраст поступающих был увеличен до 20 лет. Самому молодому воспитаннику на момент поступления было 11 лет⁸⁴¹.

Учебная программа была заимствована у Королевской математической школы при госпитале Церкви Христовой в Лондоне⁸⁴², а первыми учителями стали английские специалисты, приглашенные Петром I во время Великого посольства. «Воинское обучение с мушкетами» и «на рапирах»⁸⁴³, бывшее обязательной частью программы, судя по всему, преподавали присланные из Преображенского и Семеновского гвардейских полков младшие офицеры⁸⁴⁴.

К июню 1702 г. в школу были записаны 180 человек «всяких чинов людей», к июлю того же года был достигнут план в 200 человек⁸⁴⁵, к январю 1703 г. обучалось 300 человек, в 1711 г. – 500 человек⁸⁴⁶. Время окончания как всей школы, так и ее отдельных курсов для них не было строго определено; обучение завершалось с освоением полного курса наук⁸⁴⁷. В условиях тяжелой и длительной Северной войны и нехватки на фронтах людей со специальным военным образованием практиковались ускоренные выпуски. Наиболее способные учились чуть более двух лет⁸⁴⁸. Выпускники привлекались к делу немедленно⁸⁴⁹ и совершенствовались в воинском искусстве на поле боя. Особенно это касалось выпускающихся в кавалерию, поскольку специально кавалерийским искусством в школе не занимались: лошади и конская сбруя в ее документах упоминаются только как принадлежность учительского быта⁸⁵⁰.

Такой подход был вынужденным, обусловленным недостаточным финансированием школы. Так, в 1702 и 1705 гг. были значительно сокращены и без того небольшие размеры кормовых денег, положенных школьникам⁸⁵¹. «Особливо доношу и прошу указу о математической школе, понеже тоя ученики не толико с себя, за недачею чрез 5 месяцев кормовых денег, проели кафтаны, но истинно босыми ногами ходя, просят милостыни у окон», – докладывал адмиралтейский комиссар А. А. Беляев генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину, надзирающему за школой. Кафтаны «по французской моде» должны были придавать ученикам Навигацкой школы особый статус, отличая их от мастеровых и простых горожан, носивших немецкое платье. Полный комплект школьного обмундирования – кафтан, камзол, штаны, рубашка, чулки, башмаки и шляпа – имел немалую по тем временам стоимость в 15 р. 25 к.⁸⁵² Школьникам полагалась и специальная зимняя одежда: теплые венгерские кафтаны, сапоги и рукавицы⁸⁵³.

Щедрое содержание, по замыслу, должно было стимулировать юношество к получению образования. На практике безденежье школяров приводило к тому, что «школ математико-навигацких учеников по приказу князя И. Б. Троекурова часто задерживают в градских воротах, у которых нет платья французского, – как сообщал руководитель школы, дьяк Оружейной палаты А. А. Курбатов генерал-адмиралу Ф. А. Головину, – а кому выкупить нечем, у тех лежат на караулах кафтаны многие дни»⁸⁵⁴. Так или иначе, несмотря на все сложности, к 1715 г. Школа математических и навигацких наук стала крупнейшей в Европе⁸⁵⁵; здесь было подготовлено около 1200 выпускников, составивших военно-интеллектуальную элиту новой России.

Для другой московской образовательной модели, создававшейся в те же годы, культурным ориентиром были избраны немецкие рыцарские академии, где столетиями гармонично сочетались черты общего и военного образования. В первые годы XVIII в. они уже тяготели не столько к придворной культуре, сколько к военной⁸⁵⁶, переживая пик популярности. Стандартная схема обучения включала в себя элементарные науки, математику, фортификацию, верховую езду; многое постигалось на практике после выпуска.

Петр I познакомился с этой системой во время Великого посольства⁸⁵⁷; он интересовался ею и впоследствии: «конницу и пехоту, после цесарской войны, не обучают ли европским обычаем [при дворе салтанова величества] ныне, или намеряются впредь?» – желал знать государь⁸⁵⁸. Московиты учились у немцев еще с первых лет XVII в., как в лютеранских церковно-приходских школах, так и частным образом. Как уже отмечалось, с началом военных реформ обучением новобранцев занимались саксонские кавалеристы, принятые на русскую службу.

На волне интереса к немецкой образовательной системе в самом начале 1705 г. царским именным указом для «бояр и околничих и думных и ближных и всякого служилого и купецкого чина детей их»⁸⁵⁹ в доме боярина В. Ф. Нарышкина на Покровке была открыта еще одна немецкая школа «для общия всенародные пользы»⁸⁶⁰. Руководил школой лифляндский пастор И. Э. Глюк – переводчик, книжник и просветитель, близкий к царю⁸⁶¹. Плененный при взятии русскими войсками Мариенбурга в августе 1702 г., первоначально он был направлен в Посольский приказ «для государева дела»⁸⁶². С января 1703 г. Глюк числился на русской службе и получал жалованье. В феврале того же года ему были переданы ученики немецкой профессиональной языковой школы, существовавшей при Посольском приказе, где обучали «русских детей европским языкам»⁸⁶³ для государственной службы.

С передачей школы Глюку ее концепция была изменена, и учебная программа расширилась за счет общеобразовательных и общеразвивающих дисциплин. Целью стала не узкая прикладная подготовка, а разностороннее светское образование. «Заведены школы разных языков учиться, и просто назвать академия, и кавалерских наук на лошадях, и на шпагах, и бандире⁸⁶⁴, и музыке, и инженерству»⁸⁶⁵, – отметил в своем дневнике появление первой отечественной гражданской школы царский сподвижник Б. И. Куракин.

По указу от 7 марта 1705 г. в школу принимали недорослей «всякого состояния» возрастом от 12 лет. Ученики делились по возрастам на 3 группы. Кавалерийское искусство изучали все без исключения; курс верховой езды и дрессировки лошадей «Рыцарская конная езда и берейторское обучение лошадей» преподавал военный инструктор Иоганн Штурмевель (Johann Sturmwell)⁸⁶⁶. «Конский учитель, охотников от первых детей научает кавалиерским чином ехати, и лошадей во всяких школах и манерах умудрити»⁸⁶⁷, – гласило «Приглашение к российским юношам аки мягкой и к всяческому изображению угодной глине», рекламный проспект, составленный пастором к открытию школы. «Приглашение» сопровождалось приложением «каталога учителей и наук».

О действительном положении дел мы знаем немного. Не сохранилось документа, который подтверждал бы объявленные программу и преподавательский состав. Сам «конский учитель» не упоминается ни в расписании уроков, ни в школьной платежной ведомости⁸⁶⁸. Можно только предположить, что учитель-немец преподавал по методам, принятым в рыцарских академиях его отечества⁸⁶⁹, а качество обучения было достаточным для невысокого по европейским меркам московского уровня. Минимальная программа обучения в первые годы XVIII в. включала в себя подъем в галоп по сигналу трубача, смену аллюра, разворот из походной колонны в шеренгу для атаки, сомкнутый строй «колено в колено», вольтижировку с оружием, искусство рубки и конное фехтование⁸⁷⁰.

Достоверно известно, что школа располагала собственной конюшней и в ее бытность на Покровке, и позднее, когда после пожара в сентябре 1707 г. она была переведена на Новгородское подворье на Ильинке. Упоминаний о наличии в школе собственного манежа нет, в том числе и среди подробного описания ее благоустройства⁸⁷¹, но известно, что имелся обширный двор, где вполне мог разместиться плац для занятий.

Собственных лошадей «для всяких повозок»⁸⁷² школа получила в 1706 г., когда ей были выделены из дворцовой канцелярии две лошади. К началу 1706 г. относится прошение школы иметь «шесть лошадей общих» и «конюшню деревянную взамен каменной»⁸⁷³. В марте 1706 г. по царскому указу было велено купить четыре лошади «учителям для их нужд», в том числе две по 10 р. и две по 8 р. (стоимость лошади для рекрута в те годы равнялась 12 р.⁸⁷⁴), «а также и строение»; но в июле того же года «четырех лошадей велено взять из Дворцовой канцелярии, которые в той канцелярии по вышеписанной цене есть… а буде в той канцелярии и конские кормы, сено и овес, есть, и тех лошадей прислать и с кормами, по скольку иным таким же лошадям тех кормов дают»⁸⁷⁵.

Если предположить, что дворцовые лошади были задействованы и для хозяйственных нужд, и для обучения школьников (количество которых в 1706–1708 гг. доходило до сотни)⁸⁷⁶, становится очевидным, что для качественной работы их было явно недостаточно. Но, как уже отмечалось, именно эти годы были для русского государства самыми безлошадными⁸⁷⁷, и наличие в школе собственных лошадей, пусть не специальных «доброезжих» (спокойных, подходящих для новичков), было много лучшим, чем полное их отсутствие.

Основное место в школьной программе отдавалось языковой подготовке; на все прочие дисциплины суммарно отводилось не более 2–3 часов в день⁸⁷⁸. Такое распределение учебных часов было еще одной причиной, почему ученики немецкой школы занимались верховой ездой нечасто. В списках их достижений кавалерийское искусство не упоминается; косвенные свидетельства говорят о невысоком качестве верховой подготовки.

Можно предполагать, что именно неудовлетворительное материальное обеспечение школы и характерный для петровского времени интерес к сугубо практическому обучению послужили к тому, что при преемниках Глюка (пастор умер в мае 1705 г.) школа начала утрачивать общеобразовательный профиль, постепенно трансформируясь сначала в четыре, а затем в две отдельные языковые школы, «оставив по себе смутную память как об академии разных языков и кавалерских наук на лошадях, на шпагах»⁸⁷⁹. Инструктор Штурмевель вернулся к службе в армии⁸⁸⁰.

Обе школы, и немецкая, и навигацкая, прекратили свою деятельность с развитием новой столицы, куда были переведены учителя-иноземцы⁸⁸¹. Вместе с ними отправились и ученики «молодые добрые и умные, которые б могли науку восприять… летами от 15 до 20»⁸⁸². Некоторые были направлены для продолжения обучения в Европу⁸⁸³. Лучшие выпускники Навигацкой школы по царскому указу направлялись в крупнейшие города России для учительской работы, распространяя европейскую образовательную модель, а вместе с ней – и европейскую культуру. В 1716 г. были открыты аналогичные школы в 12 городах, к 1722 г. – в 42 городах⁸⁸⁴.

В 1715 г. в Петербург были переведены и старшие (морские) классы Навигацкой школы⁸⁸⁵, а оставшиеся в Москве элементарные классы получили статус подготовительного отделения. Чуть раньше (в 1712 г.) отделились специальные инженерная (на 100–150 учеников) и артиллерийская (на 20 учеников) школы. Судя по немногим имеющимся документам, обучение в них велось по образцу Навигацкой школы⁸⁸⁶.

Эти школы продолжали свою деятельность в Москве до 1719–1721 гг., после чего также были переведены в Петербург⁸⁸⁷. Там обучение продолжилось в формах, сложившихся в Москве: кавалерийское искусство составило часть универсального европейского образования. Можно предполагать, что физическая активность осталась в русле приоритетных направлений. Об этом косвенно свидетельствует «План всенародного обучения» сторонника европейской образовательной системы боярина Ф. С. Салтыкова, представленный в том же 1712 г.: согласно ему, образованные русские юноши должны были уметь «на лошадях ездить, на шпагах биться, танцовать для обороны собственной и изящества»⁸⁸⁸.

Очевидно, эти первые московские школы не могли дать петровской кавалерии ни стабильной поставки новых кадров, ни их качественной подготовки. Тем не менее их деятельность сложно переоценить: обе они послужили к формированию новой российской военно-придворной элиты и одновременно к усвоению западноевропейской культуры.

2.1.4. ВЕЩНЫЙ МИР РУССКОГО ВСАДНИКА ДО И ПОСЛЕ ПОЛТАВСКОГО ТРИУМФА

К концу Московского царства Россия была страной с весьма неоднородной культурой; вещный мир подчеркивал этнические различия множества населяющих ее народов. Общероссийского костюма как категории еще не существовало: на рубеже XVII–XVIII вв. он не осознавался совсем, либо понимался как совокупность национальных одежд различных этнических русских групп⁸⁸⁹. Здесь был хорошо известен и европейский, и азиатский костюм. Иноземные путешественники, дипломаты, купцы, военные, врачи и зодчие бывали на Руси с давних времен. Их одежды зачастую становились основой новых форм, которые впоследствии считались русскими.

«Немецкое», т. е. европейское платье было известно в допетровской России как ездовое (выездное, парадное)⁸⁹⁰ и как неформальное. Юпы, курты, кабаты, гусарские шубы, немецкие шляпы и башмаки были в числе снаряжения придворных потешников, царевичевых стольников, а затем и самих царевичей с 1630‐х гг.⁸⁹¹ И. Е. Забелин приходит к выводу, что «малолетние сыновья царя Михаила и почти весь их штат одеты были в немецкое платье»⁸⁹². Известно пристрастие к европейской одежде, тканям, конскому убору, оружию и другим предметам домашнего обихода боярина Н. И. Романова⁸⁹³. Отдельные предметы европейской одежды имелись у царей, сановного дворянства и придворных низкого ранга, чей костюм представлял причудливое смешение относительно самостоятельных и заимствованных элементов. Во второй половине XVII в. интерес к чужеземной культуре стал настолько велик, что в августе 1675 г. последовал указ царя Алексея Михайловича «О неношении платья и нестрижении волос по иноземскому обычаю чтоб… тако ж и платья, кафтанов и шапок, с иноземских образцов не носили, и людям своим потому ж носить не велели»⁸⁹⁴. Этот указ, разграничивший разрешенную «русскую» и запрещенную «иноземную» одежду, относился к последним месяцам правления Алексея Михайловича.

Его преемник царь Федор Алексеевич не был сторонником «многодельных» и многослойных, долгополых одежд; им на смену пришли другие, более удобные формы. Образцом послужило современное царю польское платье. Неофициальным дополнением новой моды стало брадобритие⁸⁹⁵. Эта программа по преобразованию внешнего облика была довольно прогрессивной, но, рассчитанная на узкий круг придворных, не могла послужить основой создания общероссийской моды⁸⁹⁶.

Ключевым моментом в развитии русского вещного мира как универсальной категории стали петровские реформы – одно из переломных для страны событий. Именно в это время ее население принудительно вовлекается в европейский культурный ареал: европейская мода вводится как императив сначала среди придворных, а затем и в самом широком кругу⁸⁹⁷.

Радикальные изменения начались с единоличным правлением Петра I (1696). Знаковым стало возвращение царя из Великого посольства в конце августа 1698 г., сразу после чего «на торжественном приеме боярства в Преображенском он начал резать боярские бороды и окорачивать кафтаны»⁸⁹⁸. Та же сцена повторилась через несколько дней на пиру у генералиссимуса А. С. Шеина⁸⁹⁹. Новый облик подданных⁹⁰⁰ стал частью культурных реформ, призванных превратить Россию в европейскую державу.

После указа о бритье бород была начата разработка статута первого российского ордена – ордена Св. апостола Андрея Первозванного, который почитался как покровитель России⁹⁰¹. Оба начинания были задуманы Петром во время его пребывания в Англии: там был сделан эскиз будущего ордена, там же были наняты два «балбера» (брадобрея)⁹⁰².

На настоящий момент выявлено более 40 «костюмных» и «околокостюмных» Высочайших указов и постановлений Св. Синода с Высочайшей резолюцией, изданных за время правления Петра I. Их можно условно разделить на несколько блоков:

1) о европейском внешнем виде подданных;

2) о военной и гражданской униформе;

3) о наградной системе и знаках отличия;

4) об ограничении роскоши;

5) о поддержке отечественного производства одежды, аксессуаров и тканей по европейским образцам.

Не осталась в стороне от петровских преобразований и русская армия, основой которой была драгунская кавалерия. Ее вовлечение в пространство европейской культуры проходило весьма динамично.

Первым из царских указов, особо значимых в этом контексте, стал указ от последних дней декабря 1701 г. Он жестко регламентировал вещный мир русского всадника, и гражданского, и военного («О ношении всякого чина людям Немецкого платья и обуви, и об употреблении в верховой езде немецких седел… всяких чинов людям носить платье Немецкое верхнее Саксонския и Французския, а исподнее камзолы и штаны и сапоги и башмаки и шапки Немецкия, и ездить на Немецких седлах; а женскому полу всех чинов… и детям носить платье и шапки и кунтуши, а исподнее бостроги и юпки и башмаки Немецкие же, а Русского платья и Черкесских кафтанов и тулупов и азямов и штанов и сапогов и башмаков и шапок отнюдь никому не носить, и на русских седлах не ездить, и мастеровым людям не делать и в рядах не торговать…»⁹⁰³).

На этом, как известно, реформы не закончились. Учреждая драгунскую кавалерию по европейскому образцу, Петр I создает для нее и европейский мундир, а для драгунских лошадей – европейский конский убор⁹⁰⁴.

Понятие «мундир» было введено еще в 1700 г.⁹⁰⁵; он включал в себя «полную дачу»: не только одежду, но и головные уборы, обувь, галантерею и нательное белье и прочее⁹⁰⁶. С осени 1698 г. и до конца 1702 г. драгунский мундир имел своим образцом так называемое «венгерское платье» (венгерский кафтан)⁹⁰⁷. В первые годы реформ мундир (в том числе амуниция, снаряжение и вооружение) и конский убор не соответствовали установленной норме, о чем свидетельствуют многочисленные доклады Петру I генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева⁹⁰⁸. Мундиры были произвольной формы: драгунам первых полков выдали по 4 р. каждому на покупку красных кушака и шапки и темно-зеленого кафтана⁹⁰⁹. Разница между мундирами разных чинов состояла преимущественно «в превосходстве доброты сукон»⁹¹⁰ и в качестве и количестве отделки⁹¹¹. В отсутствие «прогрессивных» немецких седел лошади все еще седлались запрещенными царским указом от 1701 г. седлами старого русского типа – громоздкими, подбитыми войлоком, с высокой крышкой и переметными сумами⁹¹².

Попытки выправить положение дел были сделаны почти сразу же: новый «европейский» внешний вид был частью царского замысла по реформированию армии. С 1703 г. отмечены первые централизованные закупки сукна на мундирные кафтаны⁹¹³; начато изготовление немецких седел и мундштучного оголовья для драгунских полков⁹¹⁴. В именном указе от 8 апреля 1704 г. в качестве требуемой амуниции уже указываются «немецкие седла с войлоки и с пахвы, узды с мундштуки и с наперстьми»⁹¹⁵; в этом же году драгуны в «уборе немецкой конницы»⁹¹⁶ присутствуют на торжественной встрече турецкого посланника в Москве.

1703–1705 гг. представляли переходный период⁹¹⁷, когда европейские мундир и конский убор постепенно замещали все более ранние формы (в то время материальное обеспечение было крайне разнообразно даже в одном полку). Именно на этот период приходятся первые победы русской кавалерии.

С 1706 г. как часть драгунского обмундирования упоминаются зеленые кафтаны и штаны из оленьих и лосиных кож. В качестве «образцовых» фигурируют кафтаны с бархатными обшлагами и ворониками» (для выборного драгунского шквадрона князя А. Д. Меншикова)⁹¹⁸. Эффектный внешне мундир был призван подчеркнуть престиж военной службы.

В качестве образцовых также могли служить мундиры рейтар Любовицкого, взятых в плен в Калишской операции, после чего присягнувших на службу России. «Доношу вашей милости, что… люди зело изрядные и убраны по-немецки, а особливо мундир на них зело добр: кафтаны темно-зеленые и всем убраны, как Немцы, что ежели велит Бог, сам изволишь увидеть», – докладывал А. Д. Меншиков Петру I 23 сентября 1706 г.⁹¹⁹

С того же 1706 г. русской армией использовались преимущественного немецкие седла: «Уже на мой полк немецких седел пять сот в готовности есть отпущено ко мне с Москвы и ныне в пути…» – докладывал А. Д. Меншикову полковник драгун Г. И. Волконский в ожидании выступления из Тулы (30 июля 1706 г.)⁹²⁰. Положение постепенно налаживалось; к 1706 г. полкам были доданы амуничные вещи, не полученные ранее из‐за недостаточного снабжения. Так, Ингерманландскому драгунскому полку наконец-то были даны шпоры, недоуздки и попоны, задержанные при первичном сформировании в 1704 г.⁹²¹

К этому времени в организации русской регулярной кавалерии были достигнуты более чем серьезные успехи; параллельно оформлялся и структурировался ее вещный мир. В 1708 г. для заготовки мундира и снаряжения была устроена общеармейская Мундирная канцелярия; в скором времени снабжение драгун было передано новосозданной Мундирной канцелярии от кавалерии⁹²². С этого года прекратилось снабжение пехоты новыми камзолами: из‐за нехватки средств на обмундирование их предполагалось изготавливать из старых кафтанов и епанчей. Драгуны, как имевшие более высокий статус, получали кожаные камзолы⁹²³.

В 1709 г. были определены цвета драгунского мундира: кафтаны темно-зеленые или белые, а епанчи – красные. В итоге «среднестатистический» драгунский мундир к концу первого десятилетия реформ включал в себя шляпу или, реже, карпуз; черный или красный триповый галстук; зеленый, белый или синий кафтан с красным прикладом и медными пуговицами; камзол козлиной кожи; штаны козлиной кожи; «конные» сапоги со штюльпами, кожаными подвоями или фальшвадами, на высоком каблуке, со съемными (на ремнях) шпорами; чулки; башмаки; портупею, перевязь и лядуночный ремень из яловичной кожи, с медным или железным полуженым прибором⁹²⁴. Конский убор включал в себя немецкое седло (его прототипом было седло европейской рыцарской кавалерии) с паперстью, пахвями и железными стременами, мундштучное оголовье, чепрак и чушки (чехлы на пистолетные ольстры), переметные сумы, попону⁹²⁵.

Так выглядели русские драгуны во время первых крупных боевых успехов – при Лесной осенью 1708 г. и под Полтавой летом 1709 г., когда Россия, по словам В. Г. Белинского, «громами Полтавской битвы возвестила миру о своем приобщении к европейской жизни, о своем вступлении на поприще всемирно-исторического существования»⁹²⁶. Европейский военный мундир стал одним из вещественных символов петровских реформ и петровской эпохи в целом.

Следующий виток реформ пришелся на 1711 г., когда были установлены первые штаты русской армии⁹²⁷ и законодательно закреплено единообразие мундира и конского убора драгун⁹²⁸. В конце 1712 г. кавалерия получила новый мундирный регламент (его исполнение было затруднено, особенно в дальних гарнизонах). Расхождение между проектным и реальным мундиром отчасти объяснялось тем, что вещевые подряды не всегда охватывали все обмундирование разом. На этом этапе требуемое единообразие выдерживалось, по возможности, хотя бы внутри полка.

Единообразие мундира и конского убора достигалось прежде всего централизованным, преимущественно отечественным изготовлением (указ от 18 марта 1718 г. «О делании в Москве на армейские полки мундиров полковыми портными»⁹²⁹ и т. п.); местное производство, кроме того, давало и некоторую экономию средств. В 1720 г. были утверждены новые штаты, табели, а вместе в ними и новые мундирные образцы⁹³⁰. Началась унификация офицерского мундира.

Итогом преобразований стало распространение во всей Российской империи общероссийского мундира, полностью соответствовавшего требованиям современной европейской культуры. Разрыв с традициями и переход от «венгерского» кафтана к мундиру по европейской моде стал еще одним «шагом в комплексе мероприятий по созданию армии как социального института, оторванного от населения и служащего опорой престолу <…> где солдат становился нижним звеном в управляющей вертикали»⁹³¹.

Результат реформ был изложен в январе 1722 г. в «Табели о рангах…» в следующей формулировке: «Понеже такожде знатность и достоинство чина какой особы часто тем умаляется, когда убор и прочий поступок тем не сходствует… того ради напоминаем мы милостиво, чтоб каждый такой наряд… имел, как чин и характер его требует»⁹³². Нарушители новых порядков наказывались штрафами и ссылкой на каторгу⁹³³. Побочным эффектом жесткой регламентации стало почти полное вытеснение традиционного костюма из ареала имперской культуры⁹³⁴.

Одним из последних петровских нововведений стал указ 4 декабря 1724 г., прямо запрещающий изготовление партикулярной одежды, схожей с военным мундиром («О неношении форменных цветов и обшлагов, с какими делаются драгунские и солдатские мундиры, людям неслужащим в сих командах… и чтоб неведением кто не отговаривался, того ради объявляется, что в армию строятся кафтаны из сукон разных цветов, а именно: из зеленых с красными, да из синих с белыми обшлагами»⁹³⁵).

Очевидно, что в системе реформ Петр Великий отводил европейскому мундиру роль конкретно понимаемого современниками визуального кода, указывающего на положение личности в новой имперской иерархии. Петровский военный мундир стал определенным социальным цензом, маркером принадлежности к новому миру силы и власти. Благодаря громкой победе петровские начинания получили легитимное измерение⁹³⁶; успех развития милитаристского сценария открывал пути для дальнейшего оформления новой национально-государственной культуры.

2.1.5. ИТОГИ РЕФОРМИРОВАНИЯ. НЕЗАВЕРШЕННОСТЬ РЕФОРМ

Еще в Полтавском сражении Петр I обратил внимание на то, что шведы сидели на лошадях «заводской крови»⁹³⁷. Сравнение шведских и русских лошадей оказалось не в пользу последних. Часть этих эффектных лошадей была захвачена⁹³⁸ и отправлена в качестве племенного материала на Коломенскую государеву конюшню как «образец для русской конницы»⁹³⁹. С этого момента началось восстановление упраздненного в первые годы столетия отечественного коневодства, конечной целью которого было названо полное обеспечение не нужд дворца, как ранее, а русской армии⁹⁴⁰.

Одними из наиболее подходящих для кавалерии в то время признавались шлезвиг-голштинские лошади, быстрые, выносливые, крепкие, но при том гармоничные. В январе 1712 г. была сделана попытка завести эту породу и в России: издается указ «завести конские заводы, а именно: в Казанской, Азовской и Киевской губерниях; а для заводу кобыл и жеребцов купить в Шлезии и в Пруссах»⁹⁴¹. В ожидании результатов по обеспечению армии конским составом были приняты меры по поддержке торговли лошадьми⁹⁴².

Продолжались «лошадиные наборы» и наборы конных рекрут⁹⁴³. К 1711 г., согласно первым Штатам русской армии, регулярная кавалерия была представлена 33 драгунскими полками на 33 тысячи лошадей⁹⁴⁴. На армейские нужды был изъят почти весь племенной состав дворцовых конских заводов и конюшен⁹⁴⁵. Прекратило существование большинство частных конных заводов, не получив освобождения от наборов⁹⁴⁶. В военных переходах 1710 г. своих любимых лошадей потерял вельможа, военачальник и коннозаводчик Б. П. Шереметев, после чего изливал свое горе Я. В. Брюсу: «Где мои цуги, где мои лучшие лошади: чубарые и чалые и гнедые цуги? Всех марш истратил: лучший мерин, светло-серый, пал»⁹⁴⁷.

Промежуточные результаты преобразований были закреплены в Воинском уставе от 30 марта 1716 г., составленном при непосредственном участии Петра I на основе шведского военного законодательства⁹⁴⁸. Устав включал в себя нескольких частей: «Устав воинский», «Артикул воинский с кратким толкованием», «Краткое изображение процессов» и «Экзерциции»⁹⁴⁹. Он имел систематическое построение; много внимания – уже традиционно – уделялось приемам обучения. «Каждый полк по списку пересмотреть и при том гораздо примечать каждого офицера и драгуна, в совершенном ли они порядке обретаются… как их должность по воинским регламентам требует, и имеет ли надлежащую чистоту… в воинской арматуре, ружье и во всякой амуниции и в мундире, також лошади драгунские и подъемные, и конская сбруя… в добром ли присмотрении и чистоте обретается, и во всем ли такой порядок содержится как Воинский Устав повелевает и должность офицерская требует… Не меньше всего того вышепомянутого надлежит стараться, дабы добрая и благо искусная экзерциция была… как храброй и благообученной кавалерии принадлежит», – предписывалось инструкцией «Об осмотре кавалерийских полков и о принятии оных в команду», созданной на основе Устава⁹⁵⁰.

В 1720 г. вышла «Инструкция» А. Д. Меншикова, в которой отмечалась необходимость дважды в неделю обучать кавалеристов экзерцициям на лошадях и давались подробные указания по конному обучению⁹⁵¹.

Все сохранившиеся конные заводы были собраны в ведении Большого Приказа. В 1721–1723 гг. в дворцовых заводах насчитывалось 2578 «всяких статей лошадей»⁹⁵² улучшенного качества. Астраханский губернатор А. П. Волынский получил распоряжение «завесть в Астрахане чистых лошадей от Персидских жеребцов и Черкесских кобыл»⁹⁵³. Этот указ, как и указ по коннозаводству от 1712 г., не был выполнен (один – из‐за неудачного окончания Русско-турецкой войны 1710–1713 гг., другой – из‐за начавшейся вскоре войны с Персией). Незавершенность реформы конского хозяйства затрудняла и замедляла ход военных реформ.

* * *

Таким образом, к образованию империи 22 октября 1721 г. реорганизация русской конницы была в целом завершена⁹⁵⁴. Главным источником и импульсом (внутренней пружиной) преобразований явились итоги «жестокой трехвременной школы» Северной войны (1700–1721). Война, завершившаяся 30 августа 1721 г. Ништадтским миром, показала качественное изменение русской конницы, подготовленной в боевых условиях. Оставаясь численно близкой к дореформенной⁹⁵⁵, архаичная конница была преобразована в боеспособную регулярную кавалерию, чей уровень не только отвечал тактическим требованиям западноевропейского военного искусства рубежа XVII–XVIII вв., но и превосходил их. При этом накопленный поколениями опыт и национальные черты, свойственные русской коннице в допетровское время, – смелость и решительность атаки на быстрых аллюрах – не были забыты⁹⁵⁶; напротив, они были положены в основу обучения, и, развитые на более высоком уровне, составили специфику русской кавалерийской школы. Результатом петровских преобразований стал качественный прорыв, который заложил основы военного могущества Российской империи. Русская культура была выведена из Средневековья в парадигму Нового времени. С этого времени образ всадника в русской культуре неразрывно связан с имперской идеей.

ГЛАВА 2. ВСАДНИКИ В КРУЖЕВАХ: ВИЗУАЛЬНЫЕ КОДЫ НОВОЙ РОССИИ?

2.2.1. ВЕК ЖЕНСКИХ ПРАВЛЕНИЙ: НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА ТРАДИЦИИ

Петровские реформы вывели женщин русского двора из культурной изоляции, и они, наравне с мужчинами, стали воплощением европеизированного дворянства⁹⁵⁷, где женщины в случае необходимости⁹⁵⁸ пользовались не только отдельными деталями мужского костюма, но и полным мужским гардеробом – прежде всего военной формой. Такие примеры хорошо известны⁹⁵⁹. Уже в Азовском походе 1694–1695 гг. и в Белоруссии в 1705 г. красавица Дарья Арсеньева, будущая супруга А. Д. Меншикова, «гарцевала верхом на европейский лад, к соблазну знатных боярынь»⁹⁶⁰. Характерно, что Арсеньева при этом находилась в составе свиты царевны Натальи Алексеевны, сестры Петра I, которая разделяла увлечение брата западной культурой.

Екатерина I, находясь со своим царственным супругом в действующей армии во время Персидского (Каспийского) похода 1722–1723 гг., носила мужской головной убор на налысо обритой голове. Войсковые смотры первая русская императрица встречала в мужских военных мундирах⁹⁶¹.

Известна склонность к мужскому платью Елизаветы Петровны, которое она носила на полковых праздниках, на балах-маскарадах и на охоте. Екатерина Алексеевна в первые годы замужества также отправлялась на охоту «с ног до головы в мужском платье»⁹⁶². Чаще прочих мест великокняжеская охота проходила в Ораниенбауме⁹⁶³, где «каждый Божий день бывали на охоте и иногда проводили по тринадцати часов на лошади»⁹⁶⁴. Среди прочих и Екатерина «была целый день на лошади и, за исключением воскресений, не носила другого костюма, кроме мужского»⁹⁶⁵.

На охотах и прогулках мужская одежда логичным образом дополнялась верховой ездой по-мужски, что было понято не всеми современниками. «Придрались, – вспоминала Екатерина II впоследствии, – особенно к тому, что я всегда была одета в костюм для верховой езды и что я езжу по-мужски. Когда мы однажды приехали в Петергоф на куртаг, императрица сказала Чоглоковой, что моя манера ездить верхом… и что мой костюм совсем неприличен; что когда она сама ездила верхом в мужском костюме, то, как только сходила с лошади, тотчас же меняла платье»⁹⁶⁶.

Этот период истории женского придворного костюма может быть проиллюстрирован конными портретами Екатерины I⁹⁶⁷ и Елизаветы Петровны с арапчонком⁹⁶⁸, где обе императрицы представлены в офицерских мундирах Лейб-гвардии Преображенского полка. Не менее известен портрет Екатерины II, где императрица изображена в мундире подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка А. Ф. Талызина: в него она была одета во время событий 28 июня 1762 г.⁹⁶⁹ «…Государыня предложила двинуться в голове войска в Петергоф и пригласила меня сопутствовать ей. С этой целью, желая переодеться в гвардейский мундир, она взяла его у капитана Талызина, а я, следуя примеру ее, достала себе от лейтенанта Пушкина, – двух молодых офицеров нашего роста <…> Таким образом я была затянута в мундир, с алой лентой через плечо, без звезды, со шпорой на одном сапоге, и с видом пятнадцатилетнего мальчика», – впоследствии вспоминала сподвижница императрицы Е. Р. Дашкова⁹⁷⁰.

Очевидно, что монархине требовался корректный и при этом удобный придворно-представительский костюм, визуально выражающий силу ее власти. Неудивительно, что первоначально такой одеждой стала амазонка – платье, название которого восходит к сказаниям о женщинах-воительницах, не уступающих мужчинам в искусстве верховой езды и проводящих дни в конных битвах⁹⁷¹. Это платье, специально предназначенное для верховой езды, было первым из множества женских «спортивных» костюмов. Поскольку амазонка не только была одеждой более удобной, чем обычное модное платье, но и придавала своей обладательнице респектабельность и элегантность, она надевалась не только для конной прогулки или охоты, но также и в других случаях, когда требовалась одежда достойная.

Так, именно в амазонке выезжала первая русская императрица в тех случаях, когда партикулярное женское платье не соответствовало значительности исполняемой ею роли: «14‐го [апреля]. Ее императорское величество [Екатерина I]… изволила поехать из Двора Своего в коляске, в амазонском платье, имея в руке жезл правления, на Адмиралтейский луг, где поставлен был в строю Преображенский полк… вышед из коляски, изволила идти к знаменам; и пришед ко оным, изволила надеть на Его Королевское высочество Герцога Голштейно-Готторпского подполковничий знак и шарф и дать ему протазан, и объявила его Подполковником от гвардии»⁹⁷². Царствование женщины без мужа было для России «новым, необычным делом»⁹⁷³; необычным был и наряд самодержицы.

Екатерина надевала амазонку также по случаю Московского маскарада 1722 г., устроенного на масленицу по случаю победы в Северной войне (подписания Ништадтского мира). Во время маскарадного шествия «императрица… несколько раз меняла свой костюм, являясь то голландкой, то амазонкой, то в красном бархатном платье, то в голубом, с разными камзолами и другими принадлежностями»⁹⁷⁴. Дополнениями амазонки были вещественные выражения высокого статуса ее обладательницы: «[Екатерина] имела на боку осыпанную брильянтами шпагу, а через плечо екатерининскую ленту с прекрасною брильянтовою звездою; в руках у нея было копье, а на голове белокурый парик и шляпа с белым пером»⁹⁷⁵.

Поначалу амазонки представляли собой комбинацию женского модного платья, мужского военного мундира и мужского костюма для верховой езды; эти формы сложились уже к началу XVIII в.⁹⁷⁶ С началом петровских реформ русский военный мундир вступил в свой первый звездный час. Как известно, в русской культуре всякая униформа исторически имела приоритет перед партикулярной одеждой, а военный мундир, имевший репутацию «единственной возможности для русского щеголя проявить себя, не уронив в общественном мнении»⁹⁷⁷, был наиболее привлекательной ее разновидностью. Символические коды, используемые при оформлении мундира, – прежде всего золото и серебро металлического прибора – ясно указывали на силу и власть⁹⁷⁸. Мундир выступал определенным социальным цензом, маркером принадлежности к элитарной культуре, отделяющим «своих» от «чужих». Широко известный феномен мундира в русской культуре закладывается именно в XVIII столетии, когда он стал модным ориентиром не только для мужчин, но и для женщин.

Факт присутствия женщин в русском «мире мундира» впервые был зафиксирован петровским Воинским уставом 1716 г.⁹⁷⁹ Мундирные документы, т. е. форменные регламенты (описания образцовых вещей, правила ношения и пригонки обмундирования и амуниции) появились только во второй половине 1720‐х гг., однако они никак не затрагивали вопросы женского внешнего облика⁹⁸⁰. Амазонки, как первые женские мундиры, еще не получили какой-либо официальной или неофициальной регламентации и поэтому выполнялись в произвольных материях и покроях.

Так, на Богоявленском параде 6 января 1727 г. Екатерина I предстала в коляске о восьми лошадях «в амазонском тканом из серебра платье, в белом парике и в шляпе… при пребогато украшенной бриллиантами шпаге, имея в правой руке повелительный жезл»⁹⁸¹. Эта парчовая амазонка императрицы представляла собой уникальный пример сочетания двух принципиально различных видов женской придворной униформы: амазонки как квазимужской одежды, основная характеристика которой – подражание мужскому костюму, и феминизированной – в данном случае придворного платья Robe de Cour, которое только начало свое оформление при русском дворе. Основные характеристики такого платья были даны еще в 1728 г. при описании церемониала погребения цесаревны Анны Петровны: «…серебряное глазетовое платье с длинным шлейфом, вокруг обшитое золотым флером»⁹⁸². Такие Robe de Cour, выполненные из парчовой (глазетовой) ткани были приняты для придворных официальных торжеств: коронаций, венчаний и погребений женщин императорской семьи.

При русском дворе амазонки задействовались очень широко, что позволило им стать привычным атрибутом дворцовой повседневности. Это следует в том числе и из дневника Берхгольца, где в описании годовщины свадьбы Петра I в феврале 1723 г. сказано: «На ее величестве был великолепный амазонский костюм, и все ее дамы имели также амазонские платья одинакового цвета и из одинаковой материи»⁹⁸³. На это указывает и августовская заметка в «Санктпетербургских ведомостях» за август 1734 г., где отмечалось, что за Анной Иоанновной следовал «весь придворный стат… в равноцветном богатом платье, в котором поныне на куртаги в Петергоф ездили… а Дамское платье зделано Амазонским обыкновением»⁹⁸⁴.

Не были забыты амазонки и в правление Елизаветы Петровны: доказательствами служат «Реестр платью старинной казенной», где среди прочего указаны «амазонских шубок с юпками на булочки⁹⁸⁵ – 6 пар; амазонских карсетов с юпками – 2 пары… 1747 года»⁹⁸⁶ и две «Надписи на конное литое из меди изображение ее императорского величества государыни императрицы Елисаветы Петровны в амазонском уборе», сделанные М. В. Ломоносовым между 1751 и 1757 гг.⁹⁸⁷

К этому же периоду относится и роспись предметов женских нарядов для разных случаев жизни, образцы которых прислал из Англии в Петербург русский посол в Лондоне П. Г. Чернышев в сентябре 1751 г. Роспись имеет раздел «В каком ездят верхом и бывают в дорогах», включающий в себя следующий перечень: «Кафтан камлотовой с камзолом, надевающейся на ординарное шнурованье. Юпка такова ж цвету камлотовая. Рубашка муская с манжетами, которая надевается сверх шнурованья. Парик круглой. Карпус⁹⁸⁸ черной бархатной. Башмаки кожаные черные с сталными пряжками. Рукавицы муские. Хлыстик. Сюртук красной ратиновой. Шляпа черная гродетуровая, носящая вместо карпуза во время холоду и дождя»⁹⁸⁹. В середине – начале второй половины XVIII в. именно амазонка и ее производные были основной женской придворной одеждой для активного образа жизни, и портные «едва поспевали их шить»⁹⁹⁰. Однако применение одежд такого типа до мундирных реформ Екатерины II еще не имело характера императива.

Появление в России мундирного платья – униформы, адаптированной к нуждам монархини, – сегодня связывают с правлением Елизаветы Петровны, а точнее – с возрастными изменениями ее тела за время правления⁹⁹¹. Известно, что Елизавета Петровна «была заядлой охотницей, хорошо держалась в седле, неплохо стреляла⁹⁹² и в сороковые годы любила гоняться за дичью в мужском костюме: фигура это еще позволяла»⁹⁹³.

По свидетельству современников, «до 1754 г. Елисавета Петровна являлась за стол лб.-компанцев, яко той роты капитан… в гренадерском офицерском уборе, но с этого года – в дамском униформе, как в полковые праздники»⁹⁹⁴. Доподлинно известно о существовании в ее гардеробе еще как минимум одного предшественника мундирного платья – по форме Лейб-гвардии Конного полка: «дамский кафтан, который цветом на подобие Конной Гвардии мундира» отмечен в камер-фурьерском журнале за март 1755 г.⁹⁹⁵

«Дамский униформ», который также назывался «длинным мундиром»⁹⁹⁶ и «длинным кафтаном», изготавливался по подобию мужского мундира: кафтана либо пары «кафтан + камзол». Во времена Елизаветы Петровны и молодой Екатерины Алексеевны он обыкновенно надевался с подходящей по цвету и смыслу юбкой. Такой принцип формирования женского костюма в России второй половины 1750‐х гг. считался вполне допустимым, и к концу правления Елизаветы Петровны в «дамский униформ» облачилась не только она сама, но и женская часть ее свиты⁹⁹⁷.

«Дамский униформ» Елизаветы Петровны и ее придворных дам не сохранился (по смерти императрицы осталось около 15 000 платьев⁹⁹⁸, которые при ее преемниках послужили материалом для изготовления церковных облачений и маскарадных костюмов). Тем более интересен документ из собрания РГИВИА, который позволяет чуть более подробно представить прототипы известных сегодня мундирных платьев. Это рапорт Д. А. Мерлина в Военную коллегию об изготовлении образцовых мундиров «большого, среднего и меньшего ростов» (т. е. на мужчину ростом в 2 аршина 8,5 вершка, 2 аршина 6 вершков и 2 аршина 5 вершков – 180, 169 и 164,5 см соответственно)⁹⁹⁹. Приведенное в нем детальное описание кавалерийского кафтана для Лейб-гвардии Кирасирского полка с некоторыми оговорками может послужить и для описания конногвардейского мундирного платья императрицы: исходя, во-первых, из того положения, что «дамский мундир» этого времени в целом повторял мужской мундирный кафтан, во-вторых, из‐за известной схожести кирасирского и конногвардейского мундира и, в-третьих, из того, что реформа мундира 1756 г. не затронула покроя кавалерийского кафтана.

Самое раннее из дошедших до нас мундирных платьев датируется не ранее 1763 г. Это платье Екатерины II по форме Лейб-гвардии Преображенского полка из ГЭ¹⁰⁰⁰. Позже в гардеробе императрицы появляются мундирные платья по форме Кавалергардии (1766) Лейб-гвардии Конного полка (несколько экземпляров от 1773 г., 1770‐е, 1776, 1770–1780 гг.), армейской (1772, 1784) и гвардейской пехоты – Лейб-гвардии Измайловского полка (1766), Лейб-гвардии Семеновского (1770–1780‐е) и Лейб-гвардии Преображенского полка (1782) и др. Последнее мундирное платье Екатерины II, сшитое в 1796 г., – по форме Морского флота. Кирасирское платье, упомянутое в «Реестре мундирам государыни императрицы Екатерины II», составленном при передаче мундирных платьев в 1826 г. из Эрмитажа в Арсенал, утрачено¹⁰⁰¹.

На настоящий момент выявлено более десятка принадлежащих ей полнокомплектных мундирных платьев разных полков¹⁰⁰². Все они относятся к одному из трех типов: первый представляет собой комплект из пышной юбки на фижмах и верхнего платья с длинными рукавами, полочки которого имитировали камзол. Второй тип – цельнокроеное платье с длинными рукавами или лиф и юбка и верхнее распашное платье с небольшим шлейфом, открытыми проймами и откидными рукавами, так называемый «казакин». Третий тип аналогичен второму, но казакин притален и имеет баску¹⁰⁰³.

Основой для создания екатерининского мундирного платья вновь послужила амазонка. «В день нашего полкового праздника, 25 марта, все гг. офицеры собирались в Зимний дворец к обедне, у которой присутствовала императрица [Екатерина II], будучи одета в полковой мундир, отороченный золотым кружевом и сшитый на фасон амазонки, т. е. женского платья для верховой езды», – отмечали современники сходство новой униформы и ее прототипа¹⁰⁰⁴. От мужского мундира его отличала прежде всего тонкая шелковая материя, что позволяло сделать мундирное платье более «женским», Т. е. легким и изящным; это было скорее вольное переложение официального военного мундира, пока еще не подверженное регламентам¹⁰⁰⁵.

Известно, что Екатерина II отдавала мундирным платьям явное предпочтение, надевая их не только в дни полковых праздников. В «дамском униформе» ее видели и в высокоторжественные дни, празднование которых проходило в Георгиевском зале, названном в честь высшей военной награды Российской империи. Об этом свидетельствуют воспоминания Н. Брусилова, состоявшего в Пажеском корпусе: «В высокоторжественные дни и кавалерские праздники столы бывали в Георгиевской зале, тогда государыня кушала на троне, в малой короне, ей прислуживали первые чины двора. Иногда государыня имела на себе платье гвардейского полка, то есть дамское платье светло-зеленого сукна, обложенное золотым галуном»¹⁰⁰⁶.

Мундирные платья сопутствовали императрице и на военных маневрах, где она принимала самое деятельное участие. «Летом 1765 г. в первый раз были собраны войска лагерем в Красном селе. Все три дивизии, назначенные в лагерь, расположились у подошвы Дудергофской горы, причем палатка императрицы стояла впереди всего лагеря, – сообщает очевидец. – Конная гвардия была расположена около ставки Ее Величества. Лагерь и маневры продолжались две недели, причем наш полк составлял конвой императрицы, которая все эти дни была в конногвардейском мундире»¹⁰⁰⁷.

Удобство покроя такого платья, допускавшего большую, чем обычно, свободу движения, позволяло использовать его весьма широко¹⁰⁰⁸. «Нет одеяния почетнее и дороже мундира», – заключала императрица¹⁰⁰⁹.

Стоит отметить, что царствование Екатерины II было отмечено появлением первого в русской истории официально утвержденного женского военного мундира. Этой чести удостоилось единственное женское военное формирование того времени – сотенная рота амазонок Балаклавского греческого на русской службе полка, действовавшая в марте и апреле 1787 г.¹⁰¹⁰ Их мундир состоял из широких колокольных юбок малинового бархата и коротких изумрудных курток-спенсеров; юбки и куртки были оторочены золотым галуном и бахромой. Головным убором был белый тюрбан с золотыми блестками и со страусовым пером. Вооружение крымских «амазонок» составляли небольшие сабли и ружья, к которым было выдано по три патрона¹⁰¹¹. Амазонки были обучены не только стрельбе, но также фехтованию и верховой езде: рота умела держать конный строй и перестраиваться.

Очевидно, что серьезные трансформации, происходившие в русском придворном обществе XVIII столетия в череду «женских правлений»¹⁰¹², закономерно нашли отражение не только в ее событийной истории, но также в военно-придворной и в придворно-представительской моде.

В женском костюме наблюдалась постепенная, но уверенная легитимизация элементов мужского костюма: это явление, без сомнения, можно назвать одним из главных событий в истории русской придворно-представительской культуры XVIII в. Платье для верховой езды «амазонка», став первой разновидностью такой униформы, открыло возможности для формирования целого ряда модификаций внутри нового направления – квазимужской одежды. Этот вид одежды обладал необычными для своего времени гендерными характеристиками и более прочих указывал на принадлежность к институту власти, и поэтому был доступен только немногим избранным.

2.2.2. ГАЛАНТЫ И ВОИНЫ: КРОССГЕНДЕРНЫЙ ПРИДВОРНЫЙ КОСТЮМ. АЛЕКСАНДР МЕНШИКОВ И ПЕТР II. ЭПИГОНЫ И ПЛЕННИКИ МОДЫ

Одна из известных теорий элиты связывает изменение взглядов на нормативную маскулинность с развитием придворной культуры Франции в период галантного века¹⁰¹³, когда феминизация содержания и, в обязательном порядке, формы, составляла особую примету времени¹⁰¹⁴. Действительно, во французской культуре времен правления Людовика XIV (1643–1715) и Людовика XV (1715–1774) наблюдается пик активности гендерно-перевернутых образов и коннотаций, имеющих отношение к истории костюма. В это время Франция была в авангарде моды, особенно мужской; желанным ориентиром для всей Европы стал версальский костюм¹⁰¹⁵.

В первый период господства версальских мод (1643–1660) мужская мода расцвела особенно ярко. Из-за специфического покроя верхней одежды, максимально укороченной, а позднее и/или зауженной, центром композиции и важнейшей частью мужского костюма стала рубашка. Спереди такая мужская рубашка почти вся открыта; широкие рукава, собранные на кружевные манжеты, видны почти полностью. Верх рубашки покрывался объемным воротником или густыми оборками жабо, которые в придворном костюме также выполнялись из кружева.

Во второй период версальских мод (1661–1685) такие кружевные рубашки дополнялись изысканными галстуками или шейными платками¹⁰¹⁶.

Пик великолепия мужского костюма версальского типа в европейской моде пришелся на третий период версальских мод (1685–1715). Эскалация роскоши в это время достигла максимума; щегольство в мужском костюме, в том числе страсть к изысканному белью, приобрело характер мании. Так, в июле 1711 г. один из обозревателей модного журнала подчеркивал, что несколько пуговиц верхней одежды непременно должны оставаться расстегнутыми: это позволит щегольнуть белоснежным плоеным бельем¹⁰¹⁷.

В европейском мужском костюме все больше ценилась утонченность. Говорили, что «модельеры и модистки сбивались с ног, выдумывая каждый день новые туалеты»¹⁰¹⁸, каждая новая мода была роскошнее предыдущей, «потому что те, кто создает моды при дворе, бросают их тотчас же, чтобы следовать другим»¹⁰¹⁹. На одежду тратились огромные суммы, и «часто гардероб составлял почти равный капитал с прочим достатком какого-нибудь придворного и щеголя»¹⁰²⁰. «Дворянство носит свои доходы на плечах»¹⁰²¹, – говорили современники. Большинство новых нарядов были исключительно декоративны, отображая богатство и статус владельца.

Основным потребителем модных новинок стал мужчина, о достоинстве которого теперь «…судят по ширине… кружев на его белье, и уважение к нему возрастает в зависимости от их ценности, по ступеням – от понтиньяка до генуэзских»¹⁰²². Современники отмечали версальские моды как «странную пору, когда мужчины внешне стремились походить на женщин»¹⁰²³. В это время цари и царедворцы – сановники, вельможи и военачальники – носили «длинные завитые волосы, посыпанные пудрой и надушенные духами, пряжки и на башмаках и коленях заменены для удобства шелковыми бантами. Шпага надевается как можно реже. На руки надевают перчатки, зубы не только чистят, но и белят, лицо румянят. Не желая ни в чем отставать от женщин…[модник] употребляет тонкое полотно и кружева, обвешивает себя часами, надевает на пальцы перстни, а карманы наполняет безделушками»¹⁰²⁴. Эти детали кардинально изменили облик «идеального» мужчины конца XVII – начала XVIII в., вполне легитимно придавая ему феминный кукольно-неестественный вид.

Новый вид был частью образа «политичного кавалера»¹⁰²⁵, занесенного в Россию с Запада. Кружевная версальская мода была известна уже в допетровской Москве: так, царь Алексей Михайлович заказывал англичанину Ивану Гебдону, через которого в середине XVII в. в Россию поступали «королевские… узорочные товары» на суммы в десятки тысяч рублей¹⁰²⁶, купить «кружев, в каких ходят шпанской и францейской король и цесар»¹⁰²⁷.

Его преемник царь Федор, как уже отмечалось, был приверженцем не русской традиционной, но польской одежды; неофициальным дополнением новой моды стало брадобритие и ношение париков¹⁰²⁸, что укладывалось в общеевропейский модный контекст последней четверти XVII в. Но в допетровской России мода на изящную французскую галантерею не получила массового подражателя, ограничившись только ближайшим окружением царя.

Российский двор максимально близко познакомился с актуальной западноевропейской модой в последние годы XVII в., когда участникам Великого посольства была приготовлена специальная одежда, в том числе «накладные волосы кавалерские», т. е. парики¹⁰²⁹. Широкую популярность одежда такого типа получила с 1700 г., как известно, сперва принудительно, по приказу Петра I, а затем из подражания: известно, что русская аристократия, несмотря на личное пристрастие монарха к голландской и немецкой культуре, ориентировалась именно на французский образец.

Вопреки последовательной политике против роскоши, Петр не препятствовал щегольству царедворцев: сам он открыто пренебрегал внешними атрибутами статуса, но любил блестящее окружение «для славы и красоты государства»¹⁰³⁰. «Чтоб каждый такой наряд, экипаж и ливрею имел, как чин и характер его требует», – прямо указывалось в петровской «Табели о рангах…»¹⁰³¹. В новой государственной системе костюм стал определенным кодом, визуально обозначающим принадлежность его носителя к «большому свету» и указывающим на положение личности в социальной иерархии¹⁰³².

Значимость «чужевластья мод» для царедворца испытал на себе брауншвейгский резидент Ф. Вебер, посетивший Петербург в 1714 г. «Сейчас по приезде [я] получил приглашение на пир от адмирала Апраксина и явился туда в скромном платье без всяких украшений и знаков своего посольского достоинства. Когда я подошел к офицеру, стоявшему на страже у входа в залу, с просьбою пропустить меня, то он отказал мне в грубых выражениях и погрозил бердышем; когда же я сослался на мое право и на приглашение, то меня пренагло вытолкали вниз по лестнице. Злополучный резидент успел попасть в дом Апраксина только при посредстве одного из своих друзей-дипломатов, который при этом в виде наставления сказал ему, что он в своем простом хотя и опрятном кафтане может подвергнуться еще большим неприятностям и даже опасностям, если не прикажет обшить его по всем швам серебром или золотом»¹⁰³³.

В авангарде моды в петровское правление выступали Ф. Я. Лефорт, А. М. Черкасский, Ф. М. Апраксин, братья Трубецкие. Целое состояние стоили роскошные парчовые костюмы коменданта Москвы и сибирского губернатора М. П. Гагарина, украшенные крупными алмазными и золотыми пуговицами и кружевами. Поражали воображение интерьерные вещи, дополняющие образ придворного галанта – кружевные простыни «адмиралтейца» А. В. Кикина¹⁰³⁴.

Роскошью гардероба среди прочих выделялся фаворит царя А. Д. Меншиков – самый могущественный среди некоронованных персон в Европе¹⁰³⁵ – красавец в яркой и богатой одежде¹⁰³⁶, бриллиантах и белом объемном парике «львиная грива»¹⁰³⁷. Талантливый управленец и полководец-универсал, знавший пехотное, кавалерийское, артиллерийское дело¹⁰³⁸, совместно с Петром Великим создавший новую Россию, он отдавал щедрую дань внешним проявлениям галантной культуры. Так, по описи 1728 г., светлейшему князю принадлежали 147 рубах без манжет и с кружевными манжетами и около 50 кружевных галстуков, 55 пар кружевных и шелковых чулок, 25 париков, парчовые домашняя одежда и туфли¹⁰³⁹, по менее известной описи 1732 г. – еще и соболья муфта¹⁰⁴⁰.

Среди имущества Никона Волкова, свояка княжны Марьи Вяземской, близкой к кругу Натальи Алексеевны (сестры Петра I, умершей в 1716 г.), отмечены книжка о брадобритии, а также «бумашки с мушками»¹⁰⁴¹, косметическими средствами, которые по праву можно назвать аксессуаром – «лицом эпохи».

Буквально утопал в пене кружев князь С. П. Долгоруков, в гардеробе которого отмечены многочисленные кружевные домашние уборы, а также тонкие полотняные сорочки с кружевными манжетами и кружевные галстуки, в числе которых «один с кистьми жемчужными»¹⁰⁴². Согласно моде, жемчужные концы таких галстуков намеренно выпускали поверх камзола на всеобщее обозрение. По новой моде камзол даже военного мундира застегивался минимально, чтобы продемонстрировать изысканную рубашку из тонкого полотна; случалось, что и камзол, и кафтан носили нараспашку. Любовь к мужскому красивому белью перешла все разумные границы.

Именно в петровское правление влияние мундира на становление форм партикулярного костюма максимально велико. Появляются первые форменные регламенты – описания образцовых вещей, правила ношения и пригонки обмундирования и амуниции. Мундир получает значение актуальной мужской одежды, эстетика которой наилучшим образом соответствует как военным регламентам, так и придворному этикету.

Придворный в мундире сочетал в себе две самые эффектные ипостаси столетия – галанта и воина. В результате главным потребителем товаров, которые прежде предназначались для усиления женской привлекательности, – тонких тканей нежных и ярких оттенков, кружева, накладных волос и других специфических аксессуаров – становится военная знать.

Феминная манера одеваться, смесь любви к изысканному с «обыденной реакцией на грубую реальность войны»¹⁰⁴³ стала образцом для мужской моды XVIII в., времени, насыщенного «войнами в кружевах», как никакое другое. Говорили, что согласно этикету периода «Великих войн», обыденными были «кружевные перемирия» – с тем, чтобы воюющие стороны могли привести в порядок свой гардероб: «постирать свои кружевные воротники и манжеты, а потом просушить их, развесив на прикладах мушкетов»¹⁰⁴⁴.

Оформление нового типа придворного наблюдается уже при дворе Екатерины I. Характерная фигура этого времени – галант императрицы В. И. Монс – брат фаворитки Петра I, «генеральс-адъютант от кавалерии», герой Северной войны (сражения при Лесной, Полтавская битва), бывший с двадцати лет на военной службе. Военные успехи не препятствовали карьере галанта; в этом качестве Монс владел обширным изящным и весьма оригинальным гардеробом, уделял много внимания своему внешнему виду и светским манерам. Этот «бело-розовый… женственно-красивый камергер… знаменовал собой появление в России нового культурно-исторического типа военного-придворного, – отмечал исследователь русской куртуазной культуры XVIII в. Л. И. Бердников. – Его повышенный интерес к дамам, внимание к собственной внешности, изысканные манеры и куртуазное поведение… станут характерными чертами щеголя-петиметра, укоренившегося у нас к середине XVIII века»¹⁰⁴⁵.

Весьма красноречива опись имущества В. И. Монса от 1723–1724 гг. Согласно этому документу, ему принадлежали разнообразные, но всякий раз изысканные камзолы и кафтаны (штучные, т. е. отдельные предметы, а также пары «кафтан + камзол» и полные комплекты, включающие штаны), в том числе роскошный «кафтан кофейный галанской фондишпании»¹⁰⁴⁶.

Интересно внимание, которое отдавал Монс той традиционно мужской сфере деятельности, где дорогие породистые кони и их драгоценное убранство выступали как атрибуты власти, а «в умении управлять конем видели способность властвовать»¹⁰⁴⁷. Судя по описи имущества, одежда этого «бело-розового херувима»¹⁰⁴⁸ в лучших традициях русской всаднической культуры составляла комплект с конским убранством: конское убранство соответствовало убранству и достоинству ездока¹⁰⁴⁹, подчеркивая их единство.

Так, составляют идеальную пару «кафтан красный насыпной, камзол и на кафтане обшлага штофные серебряные по зеленой земле» из гардероба Монса и «чепрак и чушки красные с серебряным позументом и с кистями»; текстильное конское убранство, расшитое серебром, дополнялось серебряными же снастями «мундштук да уздечка с набором серебряным… цепочка серебряная под персидский мундштук»¹⁰⁵⁰. Кроме того, отмечены:

– гарусные и шелковые чулки разных цветов (2 дюжины), преимущественно красные (6 пар) и пунцовые (8 пар), украшенные серебряной и золотой расшивкой и отдельные нашивки, приготовленные для отделки таких чулок;

– золотые и серебряные пряжки и подвязки с такими пряжками для чулок;

– белые волосы для париков;

– несколько десятков алмазных (50 шт.) и золотых (4 портища) пуговиц;

– шелковые рубашки и кружевные манжеты к ним;

– кружево, предназначенное для отделки шляп¹⁰⁵¹.

Здесь также числились туфли с изображением Христа, жемчуга, синий и фиалковый парики¹⁰⁵².

Идеи Монса относительно актуальных направлений в мужской придворной моде были поддержаны другими фаворитами императрицы – П. И. Сапегой и А. М. Девиером.

В правление Петра II вектор развития моды оставался прежним. Тональность задавал император, который сам имел сильную склонность к франтовству: в его гардеробе находились многочисленные парчовые и бархатные расшитые золотом кафтаны, роскошная домашняя одежда, шелковые чулки с золотыми и серебряными стрелками и неизменный Point d’ Espagne¹⁰⁵³. «Визитной карточкой» императора Петра II называли «французские» обшлага¹⁰⁵⁴. Другим его «достижением» в этой области можно считать введение моды на мужские косы и пудру, что определило направление развития мужской куафюры вплоть до конца столетия.

При Анне Иоанновне придворная мода приняла несколько новый вид: теперь щегольство насаждалось сверху, порой принимая чудовищные формы. Так, известно настойчивое желание императрицы видеть своих придворных всякий раз в новом платье¹⁰⁵⁵. Именно в это время западноевропейская мода оформилась как самоценное явление¹⁰⁵⁶ и феномен русской культуры, впервые зафиксированный в русском языке и печатном слове в словаре Э. Вейсмана (1731)¹⁰⁵⁷.

Известными модниками аннинского двора считались Э. И. Бирон, Б. К. Миних и Р. Г. Левенвольде; последний «настаивал на том, что одежда мужчины должна быть обшита чистым золотом»¹⁰⁵⁸; одежда дополнялась шляпой с золотым кружевом, едва покрывавшей высокий напудренный тупей, и башмаками на высоких красных каблуках. Другую точку зрения на моду представлял Бирон: согласно ему, костюм вельможи выполнялся в нежных пастельных тонах. Сам Бирон «пять или шесть лет сряду ходил в испещренных женских штофах»¹⁰⁵⁹, желая утонченности и изысканности, в чем ему помогал не только особый гардероб, но и «многочисленные туалетные принадлежности: изысканные столики, наборы ножниц, щеточек, гребенок, зеркал; герцогские зубочистки были из чистого золота»¹⁰⁶⁰.

В итоге именно Левенвольде пользовался репутацией законодателя мод; остальные пытались подражать первым щеголям двора, присоединяясь к той или иной позиции. Среди эпигонов Левенвольде прежде всего нужно назвать сына полководца П. Б. Шереметева, чьи одежды, по словам современников, «наносили ему тягость от злата и серебра, и ослепляли блистанием очи»¹⁰⁶¹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Миф – имя – культура // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Т. 1. Статьи по семиотике и топологии культуры. Таллин, 1992. С. 58.

Вернуться

2

Думова Н. Г. Либерал в России: трагедия несовместимости. М., 1993. С. 140.

Вернуться

3

Кондаков И. В. Культура России: краткий очерк истории и теории. М., 1999. С. 199; Яковенко И. Г. Прошлое и настоящее России: имперский идеал и национальный интерес // Полис. Политические исследования. 1997. № 4. С. 88–96.

Вернуться

4

Кондаков И. В. Культура России… С. 201.

Вернуться

5

Мароши В. В. Тройка как символ исторического пути России в русской литературе ХХ века // Филология и культура. 2015. № 2 (40). С. 204–209; Сазонова Л. И. Русь – птица-тройка Гоголя: сакральные основания национальной мифологемы и ее отражения в литературе // Сазонова Л. И. Память культуры. Наследие Средневековья и барокко в русской литературе Нового времени. ИМЛИ РАН. М., 2012. С. 249–292.

Вернуться

6

Гоголь Н. В. Мертвые души. Цит. по: Сазонова Л. И. Русь – птица-тройка Гоголя… С. 260.

Вернуться

7

Андроников И. Л. Четырнадцать русских «Троек» // Андроников И. Л. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1981. С. 105.

Вернуться

8

Сазонова Л. И. Русь – птица-тройка Гоголя… С. 256, 272–276.

Вернуться

9

Гус М. С. Гоголь и николаевская Россия. М., 1957. С. 139; Роговер Е. С. Русская литература первой половины XIX века. СПб., 2004. С. 363.

Вернуться

10

Кара-Мурза А. А. Поэма «Медный всадник» А. С. Пушкина: политико-философские проекции // Философский журнал. 2016. Т. 9. № 2. С. 54; Сазонова Л. И. Русь – птица-тройка Гоголя… С. 276–277.

Вернуться

11

Сокурова О. Б. Георгий Победоносец и «Медный всадник» как архетипы русской исторической судьбы // Труды СПбГИК. 2009. Т. 185. С. 54; Фатеева Н. А. Контрапункт интертекстуальности, или Интертекст в мире текстов. М., 2000. С. 206.

Вернуться

12

Сокурова О. Б. Размышления А. С. Пушкина об исторической судьбе России в поэме «Медный всадник» // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2009. № 2. С. 297.

Вернуться

13

Большинство упомянутых исследований получили свое библиографическое описание в списке источников и литературы.

Вернуться

14

Murray A. All the Kings’ Horses: Royalty and their Equestrian Passions from 1066 to the Present Day. London, 2006. 304 р.; Raber K., Tucker T. The Culture of the Horse: Status, Discipline, and Identity in the Early Modern World. New York, 2016. 371 р.; The Horse as Cultural Icon. Leiden, 2011. 410 р.

Вернуться

15

Николаев П. В. Парсуны всадников конца XVII в. Проблема атрибуции // Наука и школа. 2011. № 4. С. 123–128.

Вернуться

16

Флиер А. Я. Культурная форма как предмет познания // Вестник СВФУ. Серия «Экономика. Социология. Культурология». 2016. № 4 (04). С. 45–51.

Вернуться

17

Ахиезер А. С. Сфера между и ее осмысление // Общественные науки и современность. 2009. № 5. С. 125–133; Кондаков И. В. Культурогенез исторических поворотов // Лики культуры в эпоху социальных перемен. Материалы Всероссийской с международным участием научной конференции. Екатеринбург, 2018. С. 13–16.

Вернуться

18

Кондаков И. В. Культура России… С. 73.

Вернуться

19

Флиер А. Я. История как культура и культура как история // Знание. Понимание. Умение. 2015. № 4. С. 30; Юрганов А. Л. Культурная история России как проблема // Вестник РГГУ. Серия «История. Филология. Культурология. Востоковедение». 2016. № 7 (16). С. 17.

Вернуться

20

Флиер А. Я. Культурная атрибуция как метод исследования // Вестник МГУКИ. 2015. № 6 (68). С. 24–30; Флиер А. Я. Культурная атрибуция как метод исследования // Знание. Понимание. Умение. 2011. № 4. С. 139–144.

Вернуться

21

Кондаков И. В. Архитектоника культуры как метод исторической культурологии (на примере России) // Мир культуры и культурология. СПб., 2012. С. 147, 149.

Вернуться

22

Шмидт С. О. Современные проблемы источниковедения // Источниковедение: Теоретические и методические проблемы: сборник статей. М., 1969. С. 46.

Вернуться

23

Лотман Ю. М. Символ в системе культуры // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Т. 1. Статьи по семиотике и топологии культуры. Таллин, 1992. С. 191; Флиер А. Я. Культурная форма как предмет познания. С. 49; Флиер А. Я. О природе культурного символа // Вестник МГУКИ. 2016. № 1 (69). С. 51–57.

Вернуться

24

Русский музей представляет: Лошади в русском искусстве. Альманах. Вып. 12. СПб., 2001. С. 10.

Вернуться

25

Чежина Ю. И. История лошади: интерпретация античной идеи в конном монументе Петру I работы Б.-К. Растрелли // Актуальные проблемы теории и истории искусства. 2015. № 5. С. 513.

Вернуться

26

Кондаков И. В. Ю. М. Лотман как культуролог (в эпицентре «большой структуры») // Юрий Михайлович Лотман. М., 2009. С. 238.

Вернуться

27

Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Регион Докса. Источниковедение культуры. М., 2005. С. 53–56; Кондаков И. В. Культурогенез исторических поворотов. С. 16; Флиер А. Я. Культурогенез в истории культуры // Общественные науки и современность. 1995. № 3. С. 140.

Вернуться

28

Кузьмина Е. Е. Кони степей Евразии в эпоху энеолита и бронзы // Кони, колесницы и колесничие степей Евразии. Екатеринбург; Самара; Донецк, 2010. С. 5–6.

Вернуться

29

Ковалевская В. Б. Конь и всадник. Пути и судьбы // АН СССР, Ин-т востоковедения. М., 1977. С. 19.

Вернуться

30

Шапиро Б. Л. Конь и всадник в мифах и образах русской культуры // Альманах НОКО России «Мир культуры и культурология». Вып. VI. СПб., 2018. С. 209–215.

Вернуться

31

Шапиро Б. Л. Реликты славянского культа коня в погребальном обряде государского чина по московскому обычаю // Клио. 2016. № 7 (115). С. 134.

Вернуться

32

Соболев А. Н. Балканский культ всадника и принцип множественности // Laurea Lorae. Сб. памяти Л. Г. Степановой. СПб., 2011. С. 597.

Вернуться

33

Фатеева Н. А. Контрапункт интертекстуальности, или Интертекст в мире текстов. С. 206.

Вернуться

34

Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси. Воинская культура русского Средневековья в контексте религиозного менталитета. СПб., 2005. С. 189.

Вернуться

35

Седова М. В. Ювелирные изделия древнего Новгорода (X–XV вв.). М., 1981. С. 66.

Вернуться

36

Бузыкина Ю. Н., Трубицын К. В. Всадники на русских иконах. Можно ли доверять древним образцам? // Батыр. Традиционная военная культура народов Евразии. 2012. № 1–2 (4–5). С. 83; Трубицын К. В. Как новгородцы коня снаряжали // Родина. 2009. № 9. С. 87.

Вернуться

37

Согласно византийской иконографической традиции, лица царского рода могли изображаться с нимбами.

Вернуться

38

Королёв Г. И. Всадник в европейской сфрагистике, нумизматике и геральдике // Труды Историко-архивного института. Т. 34. Сб. ст. геральдического семинара ИАИ РГГУ. Вып. 1. М., 2000. С. 40–41.

Вернуться

39

Так, св. Димитрий Солунский покровительствовал семье князя Изяслава Ярославича (в крещении Димитрия) и князю Дмитрию Донскому. См.: Саенкова Е. М., Герасименко Н. В. Иконы святых воинов. Образы небесных защитников в византийском, балканском и древнерусском искусстве. М., 2008. С. 63. Образ святого всадника-покровителя был преемственным, и переходил от отца к сыну с передачей власти. См.: Королев Г. И. Всадник в европейской сфрагистике, нумизматике и геральдике. С. 41. В мифологии кони героев могли наследоваться от отца к сыну (типично). См.: Багдасаров Р. В. Символика вымышленного коня в русской традиционной культуре // Россия и гнозис: Материалы конференции, 24–25 марта 1998. М., 1999. С. 32.

Вернуться

40

Св. Георгий на иконах обозначается как воин без бороды и усов, в красном плаще, на белом коне; у Димитрия – зеленый плащ и вороной конь. См.: Кочетков И. А. К истолкованию иконы «Церковь воинствующая» («Благословенно воинство небесного царя») // ТОДЛР. Т. 38: Взаимодействие древнерусской литературы и изобразительного искусства. Л., 1985. С. 188. Вороной конь в русской мифологии обозначал удаль, белый – величие. См.: Багдасаров Р. В. Символика вымышленного коня… С. 24.

Вернуться

41

Андреев И. Л. Образ шествующей власти. Первые Романовы в церковных и придворных церемониях // Образы власти на Западе, в Византии и на Руси: Средние века. Новое время. М., 2008. С. 224–225.

Вернуться

42

Которые, в свою очередь, унаследовали античную иконографию. В Византии понятие «небесное воинство» оформилось с конца IX в. См.: White M. Military Saintsin Byzantium and Rus, 900–1200. Cambridge, 2013. P. 94.

Вернуться

43

В рамках дружинной культуры. См.: Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси… С. 187–188.

Вернуться

44

Согласно Збручскому Святовиту IX в. См.: Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1987. С. 243.

Вернуться

45

Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника и верхового коня на Руси IX–XIII вв. // Археология СССР. Свод археологических источников. Вып. Е1–36. Л., 1973. С. 10.

Вернуться

46

Михайлов К. А. К вопросу о формировании всаднической субкультуры в Древней Руси // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 8. Новгород, 1994. С. 93–103.

Вернуться

47

Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника… С. 86; Королёв Г. И. Всадник в европейской сфрагистике… С. 35.

Вернуться

48

Мельникова А. С. Место монет Ивана Грозного в ряду памятников идеологии самодержавной власти // Из истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 613.

Вернуться

49

Образ святого воина происходит из образа мученика, посредника между богом и молящимся.

Вернуться

50

Этот перечень не был постоянным. В первой половине XVI в. предпочтение отдавалось Георгию, Димитрию, Никите, Мине, Феодору Стратилату (почитание которого начало преобладать над почитанием Феодора Тирона). К концу XVII – началу XVIII в. формируется новый ряд. См.: Саенкова Е. М., Герасименко Н. В. Иконы святых воинов… С. 27, 31.

Вернуться

51

Размер картины 396 × 144 см (в настоящее время в собрании ГТГ).

Вернуться

52

Некоторые исследователи видели св. Георгия в фигуре юного конного воина. См.: Мельникова А. С. Место монет Ивана Грозного в ряду памятников идеологии самодержавной власти. С. 614.

Вернуться

53

Кочетков И. А. К истолкованию иконы «Церковь воинствующая». С. 190.

Вернуться

54

Страхи мифологического характера были обусловлены ожиданиями конца света в 1492 г. (по истечении 7000 г. по византийскому календарю); так, например, против этой даты в одном из текстов были пометы «Зде страх! Зде скорбь!». См.: Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 306.

Вернуться

55

Щеглова Л. В., Саенко Н. Р. Образ благородного всадника: культурные модели. М., 2010. С. 64. Внутри древнерусской дружинной культуры можно выделить различные по локализации субкультуры. Так, змеевики с образом Михаила Архангела чаще встречаются в Новгороде, для Киевской Руси более характерны изображения св. Георгия. См.: Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси… С. 198.

Вернуться

56

Не только в московской, но и во вселенской традиции. См.: Панченко А. М. Русская культура в канун петровских реформ // Из истории русской культуры. Т. 3. XVII – начало XVIII века. М., 1996. С. 23.

Вернуться

57

Символика белого коня отразилась не только в древнерусской иконографии, но и в ее обрядности, например в «шествии на осляти».

Вернуться

58

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. М., 1865. С. 96.

Вернуться

59

Фаминцын А. С. Божества древних славян. СПб., 1884. С. 206.

Вернуться

60

Другим ключевым моментом стало введение в круг «византийских» святых воинов национальных русских святых Бориса и Глеба. Именно к ним обращались в важных военных предприятиях, например перед взятием Казани. См.: Лазарев В. Н. Новый памятник станковой живописи XII в. и образ Георгия-воина в византийском и древнерусском искусстве // Византийский временник. 1953. № 6. С. 212; Саенкова Е. М., Герасименко Н. В. Иконы святых воинов… С. 244; White M. Military Saints in Byzantium and Rus, 900–1200. P. 132.

Вернуться

61

Юрганов А. Л. Опричнина и страшный суд // Отечественная история. 1997. № 3. С. 53.

Вернуться

62

У славян конь выступает как спутник Перуна, Хорса и особенно Дажьбога, словами Ипатьевской летописи, «Солнце цесаря, сына Сварогова, еже есть Дажьбог, бе муж силен». См.: Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э. А. Скифы и славяне: мифологические параллели // Древности славян и Руси. М., 1988. С. 112.

Вернуться

63

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. С. 593.

Вернуться

64

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. // ЧОИДР. 1891. № 3. С. 52. Б. Таннер был в составе польско-литовского посольства Михаила Сапеги и Казимира Чарторыйского в 1678 г.

Вернуться

65

Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. С. 338.

Вернуться

66

Шапиро Б. Л. Страшный суд Ивана Грозного: конь как ритуал и символ // Альманах НОКО России «Мир культуры и культурология». Вып. V. СПб., 2016. С. 110–116.

Вернуться

67

Все свидетельства бытования обряда (секретарь австрийского посольства И. X. Гвариента И. Корб называет его «благословлением реки») относятся к третьей четверти XVI в. Позднее, по словам Корба, лошади участвовали в обряде в другой роли: шесть белых лошадей привозили «сосуд, напоминавший своей фигурой саркофаг. В этом сосуде надлежало затем отвезти благословленную воду в дворец его Царского Величества». См.: Акельев Е. В. Дневник путешествия в Московию (1698 и 1699 гг.). СПб., 1906. С. 111–113.

Вернуться

68

Лошади пили из «московской Иордани», которая устраивалась на этом месте до начала XVIII в. Выходом государя к Иордани завершался крестный ход в день Богоявления и в другие крупные церковные праздники. См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. М., 2014. С. 455.

Вернуться

69

Ченслер Р. Известия англичан о России во второй половине XVI века // ЧОИДР. 1884. № 4. С. 18.

Вернуться

70

Дженкинсон А. Путешествие из Лондона в Москву 1557–1558 гг. // Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М., 1937. С. 78.

Вернуться

71

Флетчер Дж. О государстве русском, или образ правления русского царя. СПб., 1906. С. 116.

Вернуться

72

См.: Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Цит. по: Ахиезер А. С. Циклизм ценностных основ российской власти: от Ивана IV до конца советского этапа // Россия и современный мир. 2003. № 3 (40). С. 31.

Вернуться

73

Зимин А. А. О политической доктрине Иосифа Волоцкого // ТОДРЛ. М.; Л., 1953. Т. 9. С. 177. Цит. по: Черная Л. А. Антропологический код древнерусской культуры. М., 2008. С. 272.

Вернуться

74

На сегодня сочинения А. Гваньини, созданные в первой половине 1570‐х гг., имеют репутацию добротных компиляций, однако «безымянный литератор пушкинского времени так представлял Гваньини русскому читателю: „Среди шума военного занимаясь науками, он написал… весьма важную книгу о нашем отечестве… о естественном и гражданском состоянии России“». См.: Козлова Г. Г. Александр Гваньини и его сочинения // Гваньини А. Описание Московии. М., 1997. С. 6.

Вернуться

75

Гваньини А. Описание Московии. С. 93.

Вернуться

76

Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. С. 380.

Вернуться

77

Таубе И., Крузе Э. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Московия при Иване Грозном глазами иноземцев. М., 2014. С. 129.

Вернуться

78

Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. С. 364–366.

Вернуться

79

Юрганов А. Л. Опричнина и страшный суд. С. 54.

Вернуться

80

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника. М., 1925. С. 92. Для современников такая казнь могла иметь семантическое значение жертвоприношения, напоминая о совместном сжигании человека и коня в языческий и раннехристианский периоды русской истории. В славянской древности оно исполнялось во всей его полноте – труп коня хоронился или сжигался целиком, как и труп его хозяина. Это весьма торжественный вариант захоронения, которого удостаивались только вожди и знатные воины. Еще одним вариантом сопогребения с конем, который наблюдался и в средневековой Руси, было погребение с конским снаряжением и/или с чучелом коня. Форму жертвоприношения имели оба ритуала. См.: Анучин Д. Н. Сани, ладья и кони как принадлежность похоронного обряда. М., 1890. С. 109; Шапиро Б. Л. Реликты славянского культа коня… С. 136–137.

Вернуться

81

В Синодике Ивана Грозного И. Палецкая упоминается как инока Александра. См.: Синодик царя Ивана Васильевича Грозного // Устрялов Н. Г. Сказания князя Курбского. СПб., 1868. С. 373.

Вернуться

82

Гваньини А. Описание Московии. С. 131.

Вернуться

83

Например, после взятия Полоцка в 1563 г. Иван IV послал крымскому хану «полоцкого взятья» жеребца в полном убранстве. См.: Юзефович Л. А. Путь посла. Русский посольский обычай. Обиход. Этикет. Церемониал. СПб., 2007. С. 130. Лошади в драгоценном убранстве были и в числе посольских даров Ивану IV. Так, дарами короля Стефана Батория, присланными с посольством Л. Сапеги в 1584 г., были кони в «римском» и «турском» уборах, запряженная шестериком карета и «збруя позлатистая римская на коня и на человека». См.: Загородняя И. А. Дипломатические дары русским царям из Речи Посполитой (по материалам книг приездов польских великих послов второй половины XVII в.) // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 2003. С. 74–75.

Вернуться

84

Юстен П. Посольство в Московию 1569–1572 гг. СПб., 2000. С. 123. По словам А. М. Курбского, еще с 14-летнего возраста Иван IV «начал человеков ураняти и, собравши четы юных около себя детей и сродных оных предреченных сигклитов, по стогнам и по торжищам начал на конех с ними ездити и всенародных человеков, мужей и жен, бити и грабити, скачюще и бегающе всюду неблагочинне». См.: Кн. А. М. Курбский и царь Иоанн IV Васильевич Грозный. Избранные сочинения. СПб., 1902. С. 4.

Вернуться

85

Горсей Дж. Записки о России. XV – начало XVII в. М., 1990. С. 53.

Вернуться

86

Шлихтинг А. Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана Васильевича // Московия при Иване Грозном глазами иноземцев. М., 2014. С. 89.

Вернуться

87

Главные роли коня в обрядовой сфере, которые сложились уже в прескифское и скифское время, это: кони-перевозчики, кони «главного седла», кони-подношения, жертвенные кони – пища для покойника и совместной родовой трапезы, кони-«стражники». См.: Полидович Ю. Б. Конь и конская узда в системе погребальной обрядности народов юга Восточной Европы прескифского и скифского времени // Текст. Контекст. Подтекст. Сборник статей в честь М. Н. Погребовой. М., 2013. С. 174.

Вернуться

88

Гваньини А. Описание Московии. С. 125–127.

Вернуться

89

Шлихтинг А. Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана… С. 102–103.

Вернуться

90

Гваньини А. Описание Московии. М., 1997. С. 101.

Вернуться

91

Выражение «на санях» приобрело в древнерусском языке значение «на смертном одре»; ср. в «Поучении» Владимира Мономаха: «Сѣд￼ на санех, помыслих в души своей…», что переводят как «на смертном одре помыслил в душе своей…». См.: Поучение Владимира Мономаха // Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси). М., 1969. С. 146–147.

Вернуться

92

Юрганов А. Л. Опричнина и страшный суд. С. 63.

Вернуться

93

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. С. 108.

Вернуться

94

Рабинович М. Г. Очерки этнографии русского феодального города. М., 1978. С. 259.

Вернуться

95

8 ноября 1568 г. См.: Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964. С. 256.

Вернуться

96

Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 3. Примечания к IX т. СПб., 1843. Стб. 44.

Вернуться

97

Чумичева О. В. Иконические перформансы Ивана Грозного: трансформация идеи царской власти // Пространственные иконы. Перформативное в Византии и Древней Руси. М., 2011. С. 518.

Вернуться

98

А. Гваньини уточняет: белую жеребую кобылу. См.: Гваньини А. Описание Московии. С. 117.

Вернуться

99

Шлихтинг А. Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана… С. 97–98.

Вернуться

100

Здесь митрополит заменяет патриарха, что допускалось обычаем.

Вернуться

101

Ченслер Р. Известия англичан о России во второй половине XVI века. С. 19.

Вернуться

102

Успенский Б. А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998. С. 439–446.

Вернуться

103

Там же. С. 458.

Вернуться

104

Успенский Б. А. Анти-поведение в культуре Древней Руси // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М., 1994. С. 466.

Вернуться

105

Относительно количества жертв погрома не сложилось единого мнения. В «Повести о приходе царя Ивана в Новгород» сообщается, что во время новгородского погрома в Волхове ежедневно в течение пяти недель топили по 1000–1500 человек: «А тот убо день благодарен, коего дни въвергут в воду пятьсот или шестьсот» См.: Зимин А. А. Опричнина Ивана Грозного. С. 299. Однако «имеются также определенные и достоверные сведения, что он приказал убить 12 000 именитых людей, мужчин и храбрых женщин. Что касается до безвестных бедных ремесленников и простого народа, то было их больше 15 000». См.: Таубе И., Крузе Э. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе. С. 136. Псковская летопись говорит о 60 000 жертв, духовник польского посольства Джерио – о 18 000. См.: Шлихтинг А. Краткое сказание о характере и жестоком правлении московского тирана… С. 97. Дж. Горсей определяет число жертв фантастическими 700 000 человек. См.: Горсей Дж. Записки о России. С. 54. В. Б. Кобрин определяет число погибших во время новгородского погрома в пределах 10 000–15 000 человек. См.: Кобрин В. Б. Иван Грозный. М., 1989. С. 81.

Вернуться

106

По другим данным, было разграблено 175 монастырей. См.: Гваньини А. Описание Московии. С. 115.

Вернуться

107

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. С. 90.

Вернуться

108

Успенский Б. А. Царь и патриарх… С. 439.

Вернуться

109

Имеется в виду перенос в опричную Слободу святынь Новгорода.

Вернуться

110

Чумичева О. В. Иконические перформансы Ивана Грозного. С. 518.

Вернуться

111

Успенский Б. А. Анти-поведение в культуре Древней Руси. С. 468.

Вернуться

112

Иванов С. А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М., 2005. С. 277.

Вернуться

113

Там же. С. 271, 276.

Вернуться

114

Пискаревский летописец // ПСРЛ. Т. 34. Постниковский, Пискаревский, Московский и Бельский летописцы. М., 1978. С. 191.

Вернуться

115

Иванов С. А. Блаженные похабы. С. 272.

Вернуться

116

Петрухин В. Я. Конь // Славянские древности: этнолингвистический словарь. Т. 2. М., 1999. С. 590–591.

Вернуться

117

Иван IV глубоко почитал юродивых: такие события его жизни, как рождение от неплодного Василия III и взятие Казани, якобы были предсказаны именно ими. См.: Иванов С. А. Блаженные похабы. С. 270; Книга степенная царского родословия // ПСРЛ. Т. 21. Ч. 2. СПб., 1913. С. 629.

Вернуться

118

Таубе И., Крузе Э. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе. С. 137.

Вернуться

119

Шапиро Б. Л. «Adversi, aversi, perversi»: конь как часть русского посольского обычая // История: факты и символы. 2016. Вып. 4 (№ 9). С. 24–36.

Вернуться

120

Тьеполо Ф. Рассуждение о делах московских Франческо Тьеполо // Исторический Архив. 1940. № 3. С. 328.

Вернуться

121

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1884. С. 39–46.

Вернуться

122

«Во утверждение дружбы…» Посольские дары русским царям. М., 2005. С. 9.

Вернуться

123

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 127.

Вернуться

124

Савва В. И. О Посольском приказе в XVI в. Харьков, 1917. С. 103.

Вернуться

125

Белокуров С. А. Дневальные записки Приказа тайных дел 7165–7183 гг. М., 1908. С. 70.

Вернуться

126

Адамс К. Английское путешествие к московитам // Иностранцы о древней Москве: Москва XV–XVII веков. М., 1991. С. 40.

Вернуться

127

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 142.

Вернуться

128

Белокуров С. А. Дневальные записки… С. 71. Запись под 8 мая 1660 г.: «А под грузинских послов под митрополита и под боярина с товарыщи и под Меретийских послов под Марка Томаева с товарыщи посланы были лошади з государевы конюшни: под митьрополита с под архимаритов с смирным нарядом, а под боярина с товарыщи и царевичевым чиновным людем лошади з государевы конюшни с седлы и с узды с чистыми наряды по посольскому обычаю». Матери царевича Николая Давыдовича Елене Диасамидзе была послана «колымага з возники… з государевы конюшни». См.: Там же. С. 70.

Вернуться

129

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 84.

Вернуться

130

Барберини Р. Путешествие в Московию Рафаэля Барберини в 1565 году // Сказания иностранцев о России в XVI и XVII веках. СПб., 1843. С. 26.

Вернуться

131

Английский дипломат Т. Смит рассказывал, что в 1604 г. глава миссии и его свита въезжали в Москву на царских лошадях, несмотря на то что посольство привезло с собой два десятка парадных лошадей. На месте встречи иноземцев, в Ростокино, «посол, выйдя из своего экипажа, сел на своего же парадного коня и двинулся дальше при звуках музыки, исполняемой его собственными трубачами. Проехав еще с четверть мили, милорд был встречен дворянином из конюшенного приказа, в парадном платье, который, сняв шапку, объявил послу, что великий государь, молодой царевич и конюший боярин изволили прислать ему испанского жеребца в сбруе, богато убранной золотом, жемчугом и драгоценными камнями, с большою, из чеканного золота, цепью, надетою коню на шею. Тогда посол, сойдя с своего коня, обнял названного дворянина, выразил свою нижайшую благодарность и тотчас пересел на присланного ему иноходца. Далее тот же дворянин объявил, что царю угодно было прислать коней и для королевских придворных, также в богатом убранстве, а затем и для всех прочих членов посольской свиты». См.: Смит Т. Сэра Томаса Смита путешествие и пребывание в России. СПб., 1893. С. 26–27.

Вернуться

132

Горсей Дж. Записки о России. С. 82.

Вернуться

133

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 86.

Вернуться

134

Памятники дипломатических сношений с Римской Империей. Т. 2. С 1594 по 1621 г. СПб., 1852. Стб. 469.

Вернуться

135

Белокуров С. А. Дневальные записки… С. 83.

Вернуться

136

Там же. С. 54.

Вернуться

137

Сохранилось описание участников проводов в Кремль польского посольства 29 января 1660 г.: «А сколько чьей службы и как они шли, и то писмо ниже сего имянно: князя Андрея Волконского: 2 лошеди простых, людей 16 ч. Михаила Корсакова 2 лошеди простых, людей 4 ч. Федора Хрущова з братом 2 лошеди, людей 14 ч. Ивана Бирдюкина Зайцова 2 лошеди, людей 9 ч. Кирила Пущина 1 лошедь, людей 2 ч. Михайла Татищева 2 лошеди, людей 8 ч. Якова Вышеславцова 1 лошедь, 4 ч. людей. Князь Бориса Мещерского 1 лошедь, 6 ч. людей. Кирила Хлопова: 5 лошедей простых, и в том числе одна в цепях гремячих, 1 в поводных, людей 25 ч. Андрея Безобразова: 2 лошеди, людей 6 ч. Князь Семена Лвова: 2 лошеди, людей 10 ч. Дьяка Василья Михайлова: 3 лошеди простых и в том числе 1 в цепях поводных, 2 простые, людей 8 ч. Думного дьяка Алмаза Иванова: 4 лошеди простые, людей 15 ч. Боярина князя Федора Ивановича Волконского: 2 лошеди с гремячими чепми, 3 с поводными, 2 простые, станица литавщиков, станица трубачей, возок, 31 ч. людей. Боярина Петра Васильевича Шереметева: 3 лошеди з гремячими чепми, 4 с поводными, 6 возников, литавщик, станица трубачей, возок о 6 возниках, 18 ч. людей. Боярина князя Никиты Ивановича Одоевского: 4 лошеди з гремячими чепми, 4 с поводными, 2 простых, литавщик, 6 возников, значек, 2 станицы трубачей, 48 ч. людей, возок с 6 возниками». См.: Белокуров С. А. Дневальные записки… С. 54–55.

Вернуться

138

Мильтон Дж. Московия Джона Мильтона. М., 1875. С. 68–69.

Вернуться

139

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 92.

Вернуться

140

Кобенцель И. Письмо Иоанна Кобенцеля о России XVI века // ЖМНП. 1842. № 35. С. 142.

Вернуться

141

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Смоленск, 2003. С. 58; Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии // Утверждение династии. М., 1997. С. 287.

Вернуться

142

Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 1. Т. VI. СПб., 2003. С. 687.

Вернуться

143

Устрялов Н. Г. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 2. Записки Георга Паерле. СПб., 1832. С. 45–46.

Вернуться

144

Там же.

Вернуться

145

Буссов К. Московская хроника. 1584–1613 // Хроники Смутного времени / Конрад Буссов. Арсений Елассонский. Элиас Геркман. «Новый летописец». М., 1998. С. 57; Мнишек М. Дневник Марины Мнишек (1607–1609 г.). М., 1908. С. 47.

Вернуться

146

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 128.

Вернуться

147

Цит. по: Кириллова Л. П. Экипажи XVI–XVIII веков. М., 2006. С. 16.

Вернуться

148

Мильтон Дж. Московия Джона Мильтона. М., 1875. С. 67.

Вернуться

149

Сведения поддерживаются очевидцем, чешским путешественником Б. Таннером, который сообщает, что «цвет длинных красных одеяний был на всех [из нового, невиданного дотоле отряда воинов] одинаков, сидели они верхом на белых конях, а к плечам у них были прилажены крылья, поднимавшиеся над головой и красиво расписанные; в руках – длинные пики, к концу коих было приделано золотое изображение крылатого дракона, вертевшееся по ветру. Отряд казался ангельским легионом». См.: Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. // ЧОИДР. 1891. № 3. С. 44.

Вернуться

150

Исторический рассказ о путешествии польских послов в Московию, ими предпринятом в 1667 году // Проезжая по Московии. М., 1991. С. 321–333.

Вернуться

151

Горсей Дж. Записки о России. С. 82; Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 46.

Вернуться

152

«…свиту двух Послов, назначенных к Королю Польскому, составляли 1500 всадников, одетых большей частью в золотые и шелковые одежды; о дорогих уборах лошадей, блестящих золотом и серебром, расшитых весьма искусно шелком, и говорить нечего. У них было 100 превосходных запасных белых иноходцев». См.: Адамс К. Первое путешествие англичан в Россию в 1553 году // ЖМНП. 1838. № 10. С. 56.

Вернуться

153

Ерлезунда П. П. История о Великом Княжестве Московском // ЧОИДР. 1867. № 2. С. 353. Шведский историк и посланник П. Ерлезунда провел в России первые четыре года XVII столетия.

Вернуться

154

Там же. С. 353.

Вернуться

155

Ключевский В. О. Сказания иностранцев о московском государстве. М., 1866. С. 39. Об одном таком случае сообщает Т. Смит: «эти люди полагают, что составляет большое умаление чести, если при встрече первым сойти с коня. Поэтому эти три боярина и начали было свою довольно нескладную речь, не слезая с своих коней <…> Тогда посол, во избежание обычной докучности их церемониальных речей, предупредил их дальнейшее разглагольствование, обратившись к ним с замечанием, что „не приличествует подданным двух столь могущественных монархов вести речь, сидя верхом, при таких исключительных обстоятельствах“. От этих слов они не только устыдились своего церемонного сиденья в седле… но так растерялись… что тотчас же спрыгнули с коней, словно боясь, что их сбросят с себя лошади. Вслед за ними сошел с своего коня и посол». См.: Смит Т. Сэра Томаса Смита путешествие и пребывание в России. С. 27–28.

Вернуться

156

Ключевский В. О. Сказания иностранцев о московском государстве. С. 42.

Вернуться

157

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 45–46.

Вернуться

158

Устрялов Н. Г. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 2. С. 46.

Вернуться

159

Там же. С. 38.

Вернуться

160

Груневег М. Записки о торговой поездке в Москву в 1584–1585 гг. М., 2013. С. 144–145.

Вернуться

161

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 89–90.

Вернуться

162

Там же. С. 143.

Вернуться

163

Упомянутый Р. Барберини обычай с конца XVI в. выглядел так: «имперские послы спешивались обычно у „середнего быка“ [Казенной палаты], посланники – „у второго окна“, гонцы – „у первого быка“. Польско-литовские дипломаты пользовались правом более близкого подъезда, чем представители других держав <…> но уже не „у середнего быка“, а „у последнего окна“; послам „великим“ разрешалось прямо с седла ступать на подъездной помост лестницы, которая вела на паперть Благовещенского собора». См.: Юзефович Л. А. Путь посла… С. 143. «А как [Грузинский] Царевич [Николай Давыдович] ис кореты у Благовещенья на рундук вышел, а после у Казенные полаты против угла, и царевичеву дворня и лутчие люди, не доезжая рундука, против ворот». См.: Белокуров С. А. Дневальные записки… С. 70. Лошадей, предназначенных в дар русскому царю, позволялось подвести к крыльцу сеней приемного зала. «Кони в уборах и красочные кареты „являлись“ царю не во дворце. Их обычно подводили к крыльцу сеней приемного зала, а затем передавали на конюшню, но во время приема непременно объявляли название дара и имя дарителя». См.: Загородняя И. А. Дипломатические дары из Литвы и Речи Посполитой. Типология и новые атрибуции // Московский Кремль. Материалы и исследования. Вып. 18. Декоративно-прикладное искусство Западной Европы. М., 2006. С. 162.

Вернуться

164

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 123.

Вернуться

165

Царю Алексею Михайловичу 10 апреля 1657 г. князем Ю. Трубецким, М. Тихоновецким и С. Мосальским были подарены «иноходец сер, седло на нем турецкое, нарезано бархатом червчатым с чалдаром, шито золотом волоченым; узда и пахви и паперсть наборчатые серебряные золочены… кон ездной, седло на нем гусарское с каменьем, узда с паперстми, оправа серебряная золоченя с каменьем, концырь золочен с каменьем, чепрак шит золотом, кита, перье то же… жеребец гнед турецких лошадей, на нем седло бархатное, шито золотом, узда и похви и паперсть серебряные золочены». Царь отдарился золотыми кубками, атласами, соболями и значительными суммами денег. См.: Белокуров С. А. Дневальные записки… С. 10–11.

Вернуться

166

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 124.

Вернуться

167

История также знает случай изготовления подносного конского квазидоспеха; идея и ее релизация были восприняты русским царем благосклонно. См.: Когут Е. В. Конская «железная голова» из собрания Музеев Московского Кремля // Московский Кремль. Материалы и исследования. Вып. 28. Оружейное собрание Музеев Московского Кремля. Памятники, история, проблемы изучения. М., 2018. С. 237–241.

Вернуться

168

Пельгржимовский-Пелеш И. Описание посольства Льва Сапеги в Москву в 1600 г. // ЖМНП. 1850. № 68. С. 106.

Вернуться

169

Пельгржимовский-Пелеш И. Описание посольства Льва Сапеги… С. 105–109.

Вернуться

170

Буссов К. Московская хроника. 1584–1613. С. 20.

Вернуться

171

Гамель И. Х. Англичане в России в XVI и XVII столетиях. СПб., 1865. С. 67.

Вернуться

172

Шапиро Б. Л. Русские золотные шубы XVI–XVII вв.: бытование и распространение // Палеоросия. 2019. № 1 (11). С. 135–146.

Вернуться

173

В 1634 г. дарами греческих и турецких купцов и духовных лиц были «два наголовья, с очень искусно приготовленною переднею и заднею отделкой. Две попоны, шитые золотом и жемчугом. Наголовье для лошади, украшенное драгоценными камнями». См.: Олеарий А. Описание путешествия… С. 28–29.

Вернуться

174

«Во утверждение дружбы…» С. 17–18, 35–36.

Вернуться

175

Устрялов Н. Г. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 1. Берова летопись московская. СПб., 1831. С. 34.

Вернуться

176

Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу. СПб., 1900. С. 459.

Вернуться

177

«Во утверждение дружбы…» С. 11.

Вернуться

178

Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка… С. 399–402.

Вернуться

179

[Вебер И., Лунд М. И.] Подлинное известие о русском и московском путешествии и въезде светлейшего высокородного князя и государя, господина герцога Иогансена младшего из королевского датского рода и проч. / Два сватовства иноземных принцев к русским великим княжнам в XVII столетии // ЧОИДР. 1867. № 4. С. 4–8; Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса Шлезвиг-Голштейнского в Россию 1602 г. // ЧОИДР. 1911. № 3. С. 13.

Вернуться

180

Результат подсчета встречников не совпал со сведениями принимающей стороны, согласно которым она предоставила 30 000 всадников. См.: Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости… С. 16.

Вернуться

181

[Вебер И., Лунд М. И.] Подлинное известие о русском и московском путешествии… С. 9. На первый взгляд эти дары были превосходны, но иноземные гости отмечали и поддельные камни, и позолоченное серебро, призванные заменить драгоценные материалы. См.: Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости… С. 13–15. Здесь нужно упомянуть, что в посольских дарах ценилась прежде всего стоимость материалов, и только во вторую очередь техническое и художественное совершенство исполнения. Этот момент крайне важен для оценки качества даров герцогу Иоганну.

Вернуться

182

[Вебер И., Лунд М. И.] Подлинное известие о русском и московском путешествии… С. 9.

Вернуться

183

Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости… С. 16.

Вернуться

184

[Вебер И., Лунд М. И.] Подлинное известие о русском и московском путешествии… С. 13; Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости… С. 17.

Вернуться

185

Юзефович Л. А. Путь посла… С. 224.

Вернуться

186

Тектандер Г. Какаш и Тектандер. Путешествие в Персию через Московию 1602–1603 гг. М., 1896. С. 45.

Вернуться

187

Роде А. Описание второго посольства в Россию датского посланника Ганса Ольделанда в 1659 году // Проезжая по Московии. М., 1991. С. 293.

Вернуться

188

«Если Император не расположен пировать с послом, после приема, по обычаю страны <…> посылает ему обед домой следующим порядком: прежде всего, направляет… знатного дворянина, одетого в золотую парчу, с воротником и в шапке, расшитыми жемчугом, который перед обедом отправляется верхом, чтобы передать послу приветствие и объявить милость Императора, а также чтобы составить ему компанию за обедом. Его лошадь окружают пятнадцать или двадцать слуг, затем идут два человека, несущие каждый по скатерти, свернутой в свиток, затем следуют двое других, несущие солонки, и еще двое с двумя уксусницами, полными уксуса, затем еще двое, один из которых несет два ножа, а другой две ложки, весьма дорогие, далее следует хлеб, который несут шесть человек, идущих парами; далее следует водка и после – дюжина человек, несущих каждый по серебряному сосуду <…> с винами разных сортов <…> После этого несут столько же больших кубков немецкой работы; дальше следуют кушанья <…> в больших серебряных блюдах, но если Император благоволит послу, то вся посуда, которой накрывают на стол – золотая. Затем появляются 18 или 20 больших жбанов, наполненных медоном (медовым напитком) различных сортов, каждый из них несут два человека, далее следует дюжина людей, несущих каждый по пять-шесть больших чаш для питья, и после всего следуют две или три тележки с медоном и брагой для простолюдинов, все несут отряженные для этого стрельцы, которые одеты самым подобающим образом. Я видел до трех и четырех сотен их, несущих… кушанья и напитки для одного обеда, и видел, как в один день посылали три обеда разным послам, но одному больше, другому – меньше; однако тем же вышеописанным порядком». См.: Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях (Тексты, комментарии, статьи). М., 2007. С. 158. Ж. Маржерет находился на русской службе в начале 1600‐х гг.

Вернуться

189

Шапиро Б. Л. Гербовое убранство царской лошади: Россия позднего средневековья и Новое время // История: факты и символы. 2017. № 1. С. 14–26.

Вернуться

190

«Корунные» кареты и телеги занимали не последнее место в формировании эффектного царского выезда. См.: Забелин И. Е. Троицкие походы русских царей. М., 1847. С. 8.

Вернуться

191

Денисова М. М. Конюшенная казна. Парадное конское убранство XVI–XVII веков // Государственная Оружейная палата Московского Кремля. М., 1954. С. 269.

Вернуться

192

Шапиро Б. Л. Церемониальный текстиль XVII века: низаные жемчужные работы мастерских Московского Кремля // Вестник КемГУ. История. 2018. № 1 (73). С. 74–78.

Вернуться

193

Денисова М. М. Конюшенная казна. С. 268. Близко по внешнему виду и по смыслу к покровцам Конюшенной казны примыкали покровцы саадачные: они выносились среди прочих государственных и воинских регалий вместе с саадаком.

Вернуться

194

Висковатов А. В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск с рисунками, составленное по высочайшему повелению. Т. 1: Народная гражданская одежда, с 862 по 1700 год. СПб., 1899. С. 23; Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. Ловчий снаряд. М., 1884. С. 144.

Вернуться

195

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг старинных дворцовых приказов 1613–1725 г. Вып. 2. М., 1883. С. 499.

Вернуться

196

Левинсон-Нечаева М. Н. Золото-серебряное кружево XVII в. // Сборник статей по истории материальной культуры XVI–XIX вв. Труды ГИМ. Выпуск XIII. М., 1941. С. 182.

Вернуться

197

Чалдар – попона с нашитыми металлическими бляхами. Его военное происхождение выдают металлические бляхи или пластинки, нашитые по полю; со временем пластинки заменяются на касты с драгоценными камнями или полностью исчезают (но остается сложная разъемная конструкция панцирного покрова). Поверх чалдара укладывали попону или чепрак, затем седло. См.: Шапиро Б. Л. Текстильное конское убранство в системе атрибутов царской власти // Вестник КемГУ. История. 2017. № 1 (69). С. 75; Gifts to the Tsars. 1500–1700. Treasures from the Kremlin. Exhibition Catalogue. New York, 2002. P. 194.

Вернуться

198

Сегодня находятся в Оружейной палате Музеев Московского Кремля.

Вернуться

199

В основе декоративного решения чепрака лежит низанье жемчугом – круглым «окатным» высокого качества, и более простым неправильной формы, так называемым «угловатым». Из жемчуга на материи выложен цветочный узор с обводкой из волоченого золота веревочкой, из жемчуга же сделана и сквозная сетка в виде «ряски» из жемчужных нитей, окружающая чепрак с трех сторон. Нити сетки имеют длину около 7 см; они заканчиваются закрепами в виде пуговок из серебряной позолоченной проволоки. Сетка расположена на зеленом канвовом подкладе. По манере исполнения эта сетка схожа с жемчужной сеткой подшейного науза и с так называемыми «гривами»: с «гривой конской», то есть с «плетеной из пряденого золота или серебра сеткой, которою покрывали гриву лошади для украшения», и с «гривой одеяльной». См.: Когут Е. В. Науз с владельческой надписью из собрания Музеев Московского Кремля // Московский Кремль. Материалы и исследования. Вып. 28. Оружейное собрание Музеев Московского Кремля. Памятники, история, проблемы изучения. М., 2018. С. 128–135; Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 174; Шапиро Б. Л. Жемчужный чепрак второй половины XVII в. из мастерских Московского Кремля // «История кружева – история страны»: Сборник статей Международной научно-практической конференции. Москва, 3 ноября 2016 г. М., 2016. С. 21–27.

Вернуться

200

Якунина Л. И. Русское шитье жемчугом. М., 1955. С. 81, 139. В схожих материалах и техниках выполнен арчак на парадного коня царя Федора Алексеевича «луки которого украшены эмалью ослепительно зеленого оттенка с узором виноградных лоз. Крупные сапфиры, изумруды, алмазы создают общую цветовую гамму, приятную для глаз. Подушка вышита цветами, скомпонованными из жемчуга и изумрудов. Орнамент в виде городков, вынизанный жемчугом по краю подушки, свидетельствует о том, что арчак сделан в Москве». См.: Оружейная палата. М.: Московский рабочий, 1964. С. 302.

Вернуться

201

Савваитов П. И. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия, ратных доспехов и конского прибора. СПб., 1896. С. 28. Украшением царского выезда были «12 белых лошадей, „обвязанных шелковыми сетками“, [которые] везли колымагу царицы, окруженную 200 стрельцами». См.: Черная Л. А. Придворная культура Алексея Михайловича: от Артаксеркса до Орфея // Исторический вестник. Романовы: династия и эпоха. 2013. Т. 3. № 150. С. 31.

Вернуться

202

Такая грива упоминается в «Приходной и расходной книге товарам и кроильные платью» за 1627 г.: «от царицы из хором принесена одеяльная грива – по атласу по червчатому низаны травы жемчугом; меж трав в гнездах 22 яхонты лазоревых, да 25 изумрудов, да 17 лалов; подкладка киндяк лазорев». См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг старинных дворцовых приказов 1584–1725 г. Вып. 1. М., 1877. С. 339.

Вернуться

203

Лизек А. Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора Римского Леопольда к великому царю Московскому Алексею Михайловичу в 1675 г. // ЖМНП. 1837. № 16. С. 365.

Вернуться

204

Подобным образом оформлялось «шествие на осляти» при интронизации патриарха или митрополита, но здесь осла вел придворный – конюший, боярин или окольничий, который не представлял царя, а только выполнял почетную функцию. См.: Успенский Б. А. Царь и патриарх… С. 458. Ритуал также исполнялся в Кремле: «А после обедни Патриарх Иосиф вышел из Церкви Положения честныя Ризы пречистыя Богородицы, и сойде по лестнице, и сяде на осля у лестницы с приступки, и поехал с Патриарша двора в Ризоположенские ворота, а вел под Патриархом осля за конец повода боярин Василей Петрович Шереметев, а по среди повода вел окольничей князь Андрей Федорович Литвинов Масальской, а у губы осля, с правую сторону, вел его Патриарш боярин Василей Янов, а с другую сторону за узду вел осля стремянной конюх; те же, которые вели и в неделю». См.: Чин Патриаршия круг города на осляти шествия, бываемого в день постановления Российских патриархов, и следующие в том обряды, 1642 года // Древняя российская вивлиофика. 1788. № 2. С. 252–253.

Вернуться

205

Кампани П. Записки. Сведения о России конца XVI в. // Вестник МГУ. 1969. № 6. С. 84. Кампани был в посольстве вместе с ватиканским дипломатом А. Поссевино, прибывшим в Москву в феврале 1582 г.

Вернуться

206

Шапиро Б. Л. Сакральное в царском конном выезде: нарративные источники позднего русского средневековья // Проблемы истории, филологии, культуры. 2017. № 2 (56). С. 103–121.

Вернуться

207

Олеарий А. Описание путешествия… С. 45.

Вернуться

208

Устрялов Н. Г. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 1. С. 71.

Вернуться

209

Буссов К. Московская хроника. 1584–1613. С. 57; Майерберг А. Путешествие в Московию барона Августина Майерберга. М., 1874. С. 143.

Вернуться

210

Из рассказов Дон Хуана Персидского. Путешествие персидского посольства через Россию от Астрахани до Архангельска в 1599–1600 гг. // Проезжая по Московии (Россия XVI–XVII веков глазами дипломатов). М., 1991. С. 179.

Вернуться

211

Опись царской казны на Казенном дворе 1640 года. М., 2014. С. 102.

Вернуться

212

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 106; Писарская Л. В. Оружейная палата Кремля. М., 1975. С. 212.

Вернуться

213

Парри В. Проезд чрез Россию персидского посольства в 1599–1600 гг. // ЧОИДР. 1899. № 4. С. 8. В. Парри был в числе англичан, находившихся в составе персидского посольства от Шаха Аббаса I в Европу.

Вернуться

214

Там же.

Вернуться

215

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 50. Подростки участвовали в конных церемониях наряду со взрослыми мужчинами; эта традиция соблюдалась вплоть до последних лет Российской империи. Вот как описывали современники парадный выезд по случаю коронации Александра III и его супруги Марии Федоровны: «Государыня императрица вместе с великой княгиней Ксенией Александровной села в карету. Государю императору подали верхового коня белой масти. Государь Наследник Цесаревич (на тот момент пятнадцатилетний. – Б. Ш.) сел тоже на лошадь, a Великий Князь Георгий Александрович (двенадцатилетний. – Б. Ш.) поместился на маленьком пони». См.: Коронационный альбом в память священного коронования их императорских величеств в Москве 15 мая 1883 года. СПб., 1883. С. 3.

Вернуться

216

Государева Оружейная палата. Сто предметов из собрания Российских императоров. СПб., 2002. С. 210–211, 242–243.

Вернуться

217

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 5–6, 8, 41–47.

Вернуться

218

Кириллова Л. П. Старинные экипажи. Сокровища Оружейной палаты. М., 2000. С. 194.

Вернуться

219

Там же. С. 191; Ненарокомова И. С. Государственные музеи Московского Кремля. М., 1987. С. 71; Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 30–31.

Вернуться

220

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 206–207; Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 16.

Вернуться

221

Кириллова Л. П. Старинные экипажи. Сокровища Оружейной палаты. С. 194–195. Большинство предметов, украшенных гербовыми сюжетами, было сделано руками русских мастеров, но были и исключения. Так, саадак Большого наряда Алексея Михайловича и посольский топор, украшенный двуглавым гербом под тремя коронами, были изготовлены в Турции. Целый комплекс гербовых регалий 1656 г. – бармы, скипетр, державу и саадак Второго наряда – был изготовлен стамбульскими мастерами. См.: Вельтман А. Ф. Московская Оружейная палата. М., 1860. С. 242; Государева Оружейная палата… С. 210–211, 218–219. Были декорированы русским государственным гербом в виде двуглавого орла под двумя коронами изготовленные в Амстердаме подарки правительства Голландских штатов – блюдо и кувшин, – поднесенные царю Алексею Михайловичу в 1648 г. См.: «Во утверждение дружбы…» С. 72–73. Украшен изображением двуглавого орла под короной парадный чалдар малинового бархата, изготовленный придворными иранскими мастерицами в конце XVI – начале XVII в. См.: Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 192.

Вернуться

222

«Когда царь выезжал верхом, конные стрелки следовали за ним верхом, – сообщал И. Масса, – у каждого из них была лошадь, а алебардщики сопровождали царя пешком до ворот, у которых и ожидали его возвращения. Конные стрелки каждый раз выезжали с заряженными пистолетами». См.: Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 2. Государев двор. Дом Рюриковичей. М., 1912. С. 290. Сегодня русские ольстры известны больше по письменным, нежели по вещевым источникам; к московским археологическим находкам XVII в. относится всего два предмета. См.: Курбатов А. В. Ольстра по письменным и археологическим данным // Stratum plus. Археология и культурная антропология. 2014. № 6. С. 99–104.

Вернуться

223

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 123.

Вернуться

224

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. М., 1883. С. 499; Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 140.

Вернуться

225

Там же. С. 137.

Вернуться

226

Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 58–59. Традиция использования цепей относится, прежде всего, к допетровской России, но они задействовались и в более позднее время. Так, вышеупомянутая цепь с ошейком, украшенным двуглавым орлом, в 1725 г. украшала одну из лошадей во время траурной процессии при погребении Петра I. См.: Мельникова О. Б. Серебряные конские цепи в Оружейной палате. С. 128. Эти похороны стали не только наиболее полным выражением нового имперского ритуала, но и, одновременно, одним из последних погребений, совершенных «по московскому обычаю». Причиной смешения двух разноплановых культур, возможно, стало то, что Я. В. Брюс, возглавлявший Печальную комиссию, намеревался провести аналогию с последними царскими похоронами Московского государства. В результате печальная процессия получила компилятивный характер с включением как западноевропейских, так и московских традиций, что наилучшим образом отражало личность усопшего. Формы старого обряда органично встроились в канву нового церемониала. При Анне Иоанновне цепи в качестве убранства царской лошади уже не встречаются.

Вернуться

227

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 45.

Вернуться

228

Трана А. Дневник Андерса Траны: 1655–1656. Великий Новгород, 2007. С. 38; Олеарий А. Описание путешествия… С. 45.

Вернуться

229

Витсен Н. Путешествие в Московию. 1664–1665. СПб., 1996. С. 157. Описание, приведенное Витсеном, тем более ценно, что царь, как участник торжеств, не всегда выступал в качестве всадника. «Во время церковных торжественных шествий царь идет пешком, верхом он ездит реже, а чаще всего в каретах, которых у него очень много», – отмечал путешественник Я. Рейтенфельс. См.: Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому… С. 299. Заметки Рейтенфельса относятся к первой половине 1570‐х гг.

Вернуться

230

Мельникова О. Б. Серебряные конские цепи в Оружейной палате // Московский Кремль. Материалы и исследования. Вып. 16. Художественные памятники Московского Кремля. М., 2003. С. 128; Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 164–165.

Вернуться

231

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 45–46.

Вернуться

232

Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 58–59.

Вернуться

233

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 111.

Вернуться

234

Пчелов Е. В. Изменения государственного герба России в XVI–XVII вв. и их причины / Тезисы докладов участников VIII международной конференции «Комплексный подход в изучении Древней Руси» // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 3 (61). С. 101; Пчелов Е. В. «Лев и единорог» в русской культуре: к вопросу о семантике символов // Исследования по лингвистике и семиотике. Сб. статей к юбилею Вяч. Вс. Иванова. М., 2010. С. 429.

Вернуться

235

Вилинбахов Г. В. Всадник русского герба // «Полцарства за коня…». Лошадь в мировой культуре. Каталог выставки. Произведения из собрания ГЭ. СПб., 2006. С. 145; Пчелов Е. В. Изменения государственного герба России в XVI–XVII вв. и их причины. С. 101.

Вернуться

236

Вилинбахов Г. В. Русские знамена XVII в. с изображением единорога // Сообщения ГЭ. 1982. № 47. С. 22; Пчелов Е. В. Изменения государственного герба России в XVI–XVII в. и их причины. С. 101; Пчелов Е. В. «Лев и единорог» в русской культуре. С. 428–429, 432.

Вернуться

237

Толстоухова В. Парадное конское убранство и старинные экипажи. М., 1979. С. 2.

Вернуться

238

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. С. 499.

Вернуться

239

Это двусторонняя, не имеющая изнанки шелковая материя, сотканная с применением тонкого пряденого и ленточного золота и/или серебра. Ее исчерпывающую характеристику оставил французский коммерсант и ювелир Ж. Шарден, живший при дворе шаха Аббаса II и Сефи II в 1660‐х гг.: «Они называют парчу зарбафом, то есть золотой тканью. Есть простая – сто сортов; двойная, называемая доруи, то есть двусторонняя, потому что у нее нет изнанки; и махмале зарбаф, то есть золотный бархат, – писал он. – Что замечательно в этих прекрасных тканях, это то… что золото и серебро всегда сохраняют свой блеск и цвет и не изменяются, пока существует ткань». К московскому двору зарбаф поставлялся в значительном количестве. См.: Сазонова Н. В. Мир сефевидских тканей XVI–XVII века. М., 2004. С. 61.

Вернуться

240

Пчелов Е. В. Символика воинских регалий московских царей // Власть. 2009. № 2. С. 115.

Вернуться

241

Например, простую, на первый взгляд, седельную попонку «отлас золотной, шолк зелен, да ал, да червчат да чорн, шиты звери». См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 9.

Вернуться

242

Иоанн V // ЧОИДР. 1848. № 9. С. 366.

Вернуться

243

Шапиро Б. Л. Обувь, шпоры и элементы седельного сбора: материальная культура всадника в Московском государстве XVI–XVII вв. // Вестник ТГУ. Культурология и искусствоведение. 2017. № 26. С. 189–201.

Вернуться

244

Курбатов А. В. Специальная воинская обувь в средневековой России // Батыр. Традиционная военная культура народов Евразии. 2013. № 1–2 (6–7). С. 34.

Вернуться

245

Рабинович М. Г. Очерки материальной культуры русского феодального города. М., 1988. С. 175.

Вернуться

246

Осипов Д. О. Обувь московской земли XII–XVIII вв.: Материалы охранных археологических исследований. Т. 7. М., 2006. С. 45.

Вернуться

247

Рабинович М. Г. Очерки материальной культуры русского феодального города. С. 175; Савваитов П. И. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия… СПб., 1896. С. 43.

Вернуться

248

Осипов Д. О. Обувь московской… С. 63; Федоров О. А. Реконструкция облика знатного дворянина на московской службе (первая половина – середина XVI в.) // Единорог: Материалы по военной истории Восточной Европы эпохи Средних веков и Раннего Нового времени. М., 2009. С. 229.

Вернуться

249

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1013; Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. СПб., 1860. С. 63; Никитин А. В. Русское кузнечное ремесло XVI–XVII вв. / Археология СССР. Свод археологических источников. Вып. Е1–34. М., 1971. С. 42–43; Осипов Д. О. Обувь московской… С. 75–78.

Вернуться

250

Никитин А. В. Русское кузнечное ремесло XVI–XVII вв. С. 42.

Вернуться

251

Осипов Д. О. Обувь московской… С. 18–19; 54–55.

Вернуться

252

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 63; Опись царской казны… С. 130; Савваитов П. И. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия… СПб., 1896. С. 43.

Вернуться

253

Заозерский А. М. Царь Алексей Михайлович в своем хозяйстве. Пг., 1917. С. 152.

Вернуться

254

Книги описные князь Васильевых и сына его князь Алексеевых всяких животов Голицыных на их московском большом и на загородных дворах, что за Никитскими воротами, и привозных // Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. Т. 4. СПб., 1893. Ст. 18.

Вернуться

255

Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев, 1915. С. 151.

Вернуться

256

Висковатов А. В. Историческое описание… Т. 1. С. 20; Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера… С. 125; Строев П. М. Выходы государей царей и великих князей Михаила Федоровича, Алексея Михайловича, Федора Алексеевича, всея Руси самодержцев (с 1632 по 1682 год). М., 1844. С. 99.

Вернуться

257

Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 117. Австрийский дипломат и историк Герберштейн был в России дважды – в 1517 г. и в 1526 г. В основу «Записок…» положены материалы второго путешествия.

Вернуться

258

Осипов Д. О. Обувь московской… С. 15.

Вернуться

259

Бакланова Н. А. Привозные товары в Московском государстве во второй половине XVII в. // Очерки по истории торговли и промышленности в России в XVII и в начале XVIII столетия. Труды ГИМ. М., 1928. С. 54; Опись царской казны… С. 129.

Вернуться

260

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1013; Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 63.

Вернуться

261

Осипов Д. О. Обувь московской… С. 37, 64.

Вернуться

262

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1013; Вишневская И. И. Жемчужное шитье на Руси. М., 2007. С. 18–19.

Вернуться

263

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1013; Осипов Д. О. Обувь московской… С. 51.

Вернуться

264

Осипов Д. О. Обувь московской… С. 48.

Вернуться

265

Висковатов А. В. Историческое описание… Т. 1. С. 20; Рабинович М. Г. Очерки материальной культуры русского феодального города. С. 175.

Вернуться

266

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1013–1014.

Вернуться

267

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. М., 1877. С. 192; Висковатов А. В. Историческое описание… Т. 1. С. 20; Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 63.

Вернуться

268

Висковатов А. В. Историческое описание… Т. 1. С. 48; Денисова М. М. Конюшенная казна. С. 272.

Вернуться

269

Турбервилль Дж. Послания из России // Горсей Дж. Записки о России. С. 254.

Вернуться

270

Принтц Даниил фон Бухау. Начало возвышения Московии. Сочинение Даниила Принца из Бухова, советника августейших императоров Максимилиана II и Рудольфа II и дважды бывшего чрезвычайным послом у Ивана Васильевича Великого князя Московского // ЧОИДР. 1876. № 4. С. 73.

Вернуться

271

Гваньини А. Описание Московии. С. 5, 79.

Вернуться

272

Шапиро Б. Л. Смерть и свадьба – сестры, или Еще раз о военно-свадебной моде XVI века // Теория моды: одежда, тело, культура. 2016. № 42. С. 317.

Вернуться

273

Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника… С. 58; Lacy Ch. The history of the spur. London, 1911. P. 4–5.

Вернуться

274

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1014; Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 1. А–К. СПб., 1893. С. 996. Принимая во внимание, что шуба, покрытая золотной материей, была особой, желанной и статусной наградой с самых ранних времен русской истории, очевидна ценность княжеского подарка. Оба дара, в отдельности обозначая особое достоинство награждаемого, взятые вместе, усиливали символический смысл каждого. См.: Шапиро Б. Л. Русские золотные шубы XVI–XVII вв.: бытование и распространение. С. 135–146.

Вернуться

275

Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника… С. 56; Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси. С. 100; Петрухин В. Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь). М., 2000. С. 250; Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси. С. 307.

Вернуться

276

Самоквасов Д. Я. Могилы Русской земли. Описание археологических раскопок и собрания древностей // Труды Московского комитета по устройству Черниговского археологического съезда. М., 1908. С. 200.

Вернуться

277

Двуреченский О. В. Колесцовые шпоры, происходящие с территории Русских княжеств и Московского государства второй половины XIII–XVII вв. // Военная археология. Вып. 4. М.: ИА РАН, 2018. С. 135.

Вернуться

278

Никитин А. В. Русское кузнечное ремесло XVI–XVII вв. С. 40.

Вернуться

279

Савваитов П. И. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия… СПб., 1896. С. 94; Lacy Ch. The history of the spur. P. 64.

Вернуться

280

Бехайм В. Энциклопедия оружия. СПб., 1995. С. 171.

Вернуться

281

Древности Российского государства. Отд. III. Броня, оружие, кареты и конская сбруя. М., 1853. С. 35–36.

Вернуться

282

«В лето 7092 июня 22 дня посол короля Стефана Батория Лев Сапега в дарех поднес збрую позлатистую римскую на коня и человека». Цит. по: Арендт В. В. Конный доспех из собрания Оружейной палаты (публикация и комментарии А. Ю. Прокопьева и Ю. Ф. Игиной) // Средние века. 2013. № 74 (3–4). С. 21.

Вернуться

283

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 3. Кн. 2. Броня. М., 1884. С. 175–189.

Вернуться

284

Там же. С. 246.

Вернуться

285

Lacy Ch. The history of the spur. P. 47, 49, 50, 54.

Вернуться

286

Бехайм В. Энциклопедия оружия. С. 172.

Вернуться

287

Двуреченский О. В. Предметы вооружения и снаряжения всадника и верхового коня из сборов на территории тушинского лагеря // Военная археология. М., 2008. С. 272.

Вернуться

288

Бехайм В. Энциклопедия оружия. С. 173; Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. М., 1883. С. 498.

Вернуться

289

Lacy Ch. The history of the spur. P. 37–38.

Вернуться

290

Мишуков Ф. Я. Золотая насечка и инкрустация на древнем вооружении // Государственная Оружейная палата Московского Кремля. М., 1954. С. 118–120.

Вернуться

291

Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника… С. 63.

Вернуться

292

Срезневский И. И. Материалы для словаря… Т. 1. А–К. С. 996; Бехайм В. Энциклопедия оружия. С. 162.

Вернуться

293

Lacy Ch. The history of the spur. P. 6–7.

Вернуться

294

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. С. 499.

Вернуться

295

Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 22 (Раскидатися – Рященко) / Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. М., 1997. С. 144–145.

Вернуться

296

Никитин А. В. Русское кузнечное ремесло XVI–XVII вв. С. 40.

Вернуться

297

Савваитов П. И. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия… СПб., 1896. С. 5–6, 131.

Вернуться

298

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 9.

Вернуться

299

Николаева Т. В. Прикладное искусство Московской Руси. М., 1976. С. 55, 205; Савваитов П. И. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия… СПб., 1896. С. 131.

Вернуться

300

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 206–207; Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 16.

Вернуться

301

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 9.

Вернуться

302

Денисова М. М. Конюшенная казна. С. 283. Нужно учесть, что для русских седельных мастеров XVI–XVII вв. характерно смешение восточной и западной традиции. См.: Денисова М. М. Седло конца XVI века // Оружейная палата. М.: Изд. Оружейной палаты, 1925. С. 128.

Вернуться

303

Так, у В. В. Голицына имелись седла гусарское и немецкое, арчаки черкасский, калмыцкий и турецкий «луки высокие», арабские и черкасские удила, бухарские пахви, турецкие и немецкие подковы, турецкий конский покров, «длинные» греческие стремена. См.: Шапиро Б. Л. Московский всадник в конце XVII столетия (по описям имущества В. В. Голицына 1679 и 1689 гг.) // Комплексный подход в изучении Древней Руси. Сборник материалов X Международной конференции (9–13 сентября 2019 г., Москва, Россия) / ИА РАН, ИРИ РАН. Приложение к журналу «Древняя Русь. Вопросы медиевистики». М., 2019. С. 234–235.

Вернуться

304

Денисова М. М. Конюшенная казна. С. 283–284.

Вернуться

305

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 5, 10.

Вернуться

306

Шапиро Б. Л. Золото и золотные ткани в древнерусской мужской одежде // Вестник ТвГУ. История. 2018. № 1. С. 76.

Вернуться

307

Опись царской казны… С. 101; Вишневская И. И. Группа предметов парадного конского убранства иранской работы XVI–XVII веков из собрания музеев Кремля // Московский Кремль. Материалы и исследования. Вып. 5. Новые атрибуции. М., 1987. С. 95, 98, 102.

Вернуться

308

Вельтман А. Ф. Московская Оружейная палата. М., 1860. С. 245.

Вернуться

309

Денисова М. М. Конюшенная казна. С. 290–291; Загородняя И. А. Дипломатические дары из Литвы и Речи Посполитой. С. 165.

Вернуться

310

Михайлова И. Б. «И здесь сошлись все царства…»: очерки по истории государева двора в России XVI в.: повседневная и праздничная культура, семантика этикета и обрядности. СПб., 2010. С. 151.

Вернуться

311

Витсен Н. Путешествие в Московию. 1664–1665. С. 152.

Вернуться

312

Михайлова И. Б. «Солнечная» мода Грозного – царя: золотные ткани в Московской Руси XVI–XVII веков // Теория моды: одежда, тело, культура. 2017. № 44. С. 63–98.

Вернуться

313

Шапиро Б. Л. «Терлики деланы к государской радости…»: мужская ездовая одежда в Московии XVI–XVII вв. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2018. № 1 (71). С. 36–39.

Вернуться

314

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1028.

Вернуться

315

Петр I отмечал, что его предки «лошадей и платье любили пуще протчего». См.: Бегунова А. И. «Лошадей и платье любили пуще протчего» // Коневодство и конный спорт. 1993. № 5–6. С. 28.

Вернуться

316

Михайлова И. Б. «И здесь сошлись все царства…» С. 477.

Вернуться

317

Лизек А. Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора Римского… С. 364. В Европе этого времени также утверждали, что «самая лестная похвала в адрес государя – это сказать, что он хороший наездник: эти слова означали и его доблесть, и его отвагу», а «в умении управлять конем видели способность властвовать» (по словам конюшего при испанском дворе Б. да Варгоса, современника Людовика XIV.). См.: Ракова А. Л. «Le miroir héroique de la Noblesse» («Героическое зеркало дворянства») // «Полцарства за коня…» С. 110.

Вернуться

318

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 2–3, 201. Экипажи, лошади и конское снаряжение, предназначенные для траура, также были черными. См.: Алеппский П. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Москву в середине XVII. Т. 3. Москва. М., 1898. С. 35. «Ввиду траура их повезли на черных лошадях», – сообщал Олеарий подробности аудиенции на другой день после смерти царевича Ивана Михайловича. См.: Олеарий А. Описание путешествия… С. 446.

Вернуться

319

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1042; Рабинович М. Г. Одежда русских XIII–XVII вв. // Древняя одежда народов Восточной Европы. М., 1986. С. 72.

Вернуться

320

Цит. по: Очерки русской культуры XIII–XV веков. Ч. 1. Материальная культура. Одежда. М., 1969. С. 289.

Вернуться

321

Базилевич К. В. Имущество московских князей в XIV–XVI веках // Труды ГИМ. Вып. 3. М., 1926. С. 29; Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. С. 312.

Вернуться

322

Базилевич К. В. Имущество московских князей в XIV–XVI веках. С. 29; Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1005.

Вернуться

323

Жабрева А. Э. Боярский и дворянский костюм XVII века как феномен русской культуры // Вече: Альманах русской философии и культуры. Вып. 4. СПб., 1995. С. 156.

Вернуться

324

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1003.

Вернуться

325

Количество рынд в страже могло составлять 2, 4 или 6 человек, в зависимости от статуса мероприятия. См.: Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 75–76; Семенов И. Н. Российский дипломатический протокол: история и современность. М., 2011. С. 113.

Вернуться

326

Опись царской казны… С. 83–84. В средневековой России «кизылбашскими» могли обозначаться все иранские ткани и ткани, что провозились через Иран, или ткани сопредельных Ширвана и Гиляна. Гилянские и ширванские камка, атлас, бархат и тафта провозились уже через астраханский и казанский рынки; не такие изысканные, как иранские, но довольно высокого качества, они были хорошо известны при московском дворе. Поставки золотных тканей ко двору увеличились после военных походов Ивана IV, открывших широкие возможности для торговли с Ираном, Шемахой и Бухарой. См.: Шапиро Б. Л. Золото и золотные ткани… С. 71.

Вернуться

327

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1005.

Вернуться

328

Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков // Государственная Оружейная палата Московского Кремля. Сб. научных работ. М., 1954. С. 316.

Вернуться

329

Белокуров С. А. Утвержденная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова. М., 1906. С. 78; Молева Н. М. Земли московской давние преданья. М., 1985. С. 76.

Вернуться

330

«Кафтанов ездовых или сокольничьих, пять, малинового бархата, одинаковых, шитых по одной форме. Лиф по талии, с нутреным поясом, юбка на мелких сборах; полукруглый, невысокий ворот и края обшлагов с прибавочным к ним городком могли быть и откидными. С двух сторон, а именно на груди и на спине, наложено по выпукло вышитому золотом и шелками двуглавому орлу, под тремя коронами и с московским гербом. Часть лифа от груди закидывается на бок к вороту и под левое плечо большим клапаном с застежкой так, что перед и зад представляются совершенно одинаковыми. Пристегивается этот клапан вверху и внизу на боку большими крючками на шелковые петли, крючками же застегивается под клапаном и вся грудь до юбки. Рукава, от плеч до локтей широкие, на сборах или складках, или буфах, от локтей к запястью суживаются и заканчиваются разрезом с крючками с задней стороны и прибавкой в виде городка с передней. В подоле с боков также два коротких разреза. Как по этим разрезам, так и по всем краям кафтаны обшиты золотой тесьмой. Полы, спереди, как отороченные указанным выше золотым шнуром, по-видимому, не накладывались одна на другую; нет здесь для того и застежек. Подолы опушены довольно широкой каймой золотистого плюша. Кафтаны подложены желтого цвета киндяком или холстиной, полы, ворот и обшлага, малиновой камкой с мелкими золотистыми цветами». См.: Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 2. Кн. 3. Посуда раковинная, костяная, каменная, кокосовая и проч. Древняя домашняя утварь. Мебель и одежда. М., 1884. С. 202–203.

Вернуться

331

Опись царской казны… С. 83.

Вернуться

332

Амелехина С. А., Бобровницкая И. А., Моршакова Е. А. Венчания на царство и коронации в Московском Кремле. Т. 1. М., 2013. С. 130–131; Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 314; Летин С. А., Вилинбахов Г. В. Российская императорская гвардия. СПб., 2005. С. 17–18.

Вернуться

333

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 437.

Вернуться

334

Личную свиту царя составляли: 7 бояр, 3 дворецких (Московский, Рязанский, Дмитровский), 1 конюший, 2 окольничьих, 1 оружничий, 2 дворцовых воеводы, 1 казначей, 1 постельничий, 1 печатник, 3 дьяка, 6 рынд, 9 поддатней, 1 ясельничий и 10 детей боярских у коня. См.: Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 2. С. 217.

Вернуться

335

Записка о Царском дворе, церковном чиноначалии, придворных чинах, Приказах, войске, городах и проч. // Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. 2 (1598–1613). СПб., 1841. С. 422.

Вернуться

336

Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 2. С. 217; Михайлова И. Б. «И здесь сошлись все царства…» С. 378.

Вернуться

337

Барберини Р. Путешествие в Московию Рафаэля Барберини в 1565 году. С. 27.

Вернуться

338

Донесение Венецианскому Дожу от посланного из Венеции английского приора Джерио о приеме польским послам у Царя Московского и набеге Татар на его земли. 1570 // Тургенев А. И. Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек. Т. 1. СПб., 1841. С. 214.

Вернуться

339

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 144–145.

Вернуться

340

Шапиро Б. Л. Золото-серебряный декор одежды в XIII–XVIII вв. // Вестник ТвГУ. История. 2015. № 4. С. 61–62.

Вернуться

341

Забелин И. Е. Записки касательно дураков, уродивых и др. // Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст. Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 651–658; Забелин И. Е. [Записки касательно] верховых нищих, карл, арапов, псарей и др. // Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 667–686.

Вернуться

342

Там же. С. 673.

Вернуться

343

Там же. С. 684.

Вернуться

344

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 199.

Вернуться

345

Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 314.

Вернуться

346

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1006; Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 314.

Вернуться

347

Книги описные князь Васильевых и сына его князь Алексеевых всяких животов Голицыных на их московском большом и на загородных дворах, что за Никитскими воротами, и привозных // Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. Т. 4. Стб. 61–62.

Вернуться

348

Платье, оружие, ратный доспех и конский прибор царя Бориса Федоровича Годунова 1589 года // Савваитов П. И. Описание старинных царских утварей, одежд, оружия, ратных доспехов и конского прибора, извлеченное из рукописей архива Московской Оружейной палаты. СПб., 1865. С. 47; «Пожитки» Бориса Федоровича Годунова // Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 2. С. 266.

Вернуться

349

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 161.

Вернуться

350

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 66.

Вернуться

351

Опись домашнему имуществу царя Ивана Васильевича, по спискам и книгам 90 и 91 годов // Временник императорского Московского общества истории и древностей российских. 1850. № 7. С. 16. Сложносюжетные композиции, где отсутствуют границы перехода одной сцены в другую, составляют славу иранского текстиля. Их реалистические рисунки с детальной проработкой не скрывают связи с иранскими школами миниатюры, тебризской и исфаханской. Чаще всего ткани вольно иллюстрируют литературные сюжеты. Встречаются сюжеты жанровые и бытовые. В русской средневековой письменности великолепие иранского текстиля описывалось весьма поэтично: «камка кизылбашская, по серебреной земле люди на конех со птицы», «камка кизылбашская по серебряной земле шолк червчат, по ней люди на конех и пешие меж деревья», «камка кизилбашская, шолк бел да черн, на конех люди, промеж людей барсы», «барсы, драконы, звери, инроги, лебеди, лоси, люди крылатые – держат павы, мужики, рыбки» и т. п. См.: Шапиро Б. Л. Золото и золотные ткани… С. 69.

Вернуться

352

Акты русского государства. 1505–1526. М., 1975. С. 174–176, 199.

Вернуться

353

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. С. 45, 85.

Вернуться

354

Кусайнова Е. В. Служилое казачество в русско-ногайских отношениях. По материалам Посольского приказа. 1534–1548 гг. // Исторический архив. 2006. № 3. С. 197.

Вернуться

355

Опись царской казны… С. 83.

Вернуться

356

Материалы для терминологического словаря древней России. М.; Л., 1937. С. 360; Репьева Э. Н. О некоторых тюркизмах в русском и украинском языках XV–XVI веков // Ст. 1976. № 5. С. 40.

Вернуться

357

Акты русского государства. С. 174–176.

Вернуться

358

«…Два терлика бархоту гладково черветые на соболях, ожерелья собольи ж, нашивки золоты с кистми, на вороту по штинадцати гнезд, на прорехах по три гнезда, на мышках у одново по четыре гнезда, а у другово по три гнезда, а у другово по три гнезда, у одново полы и зад от мочи полиняло и на хрепте местами исчернено. Два терлика бархоту черново гладково на соболех, ожерелья собольи ж, нашивка шолк гвоздичной с кистми, на вороту по осминадцати гнезд, на прорехах по три гнезда, на мышках у одново по четыре, а у другово по три гнезда. Два терлика суконные багрецовые на собалех, ожерелья сабольи ж, нашивка серебрена с кистьми, на воротех по штинадцати гнезд, на прорехах по три гнезда, на мышках у одново по четыре, а удругово по три гнезда. Два терлика суконныя темно-синия на собалех, ожерелья сабольи ж, нашивка шолкова лазорева с кистми, на воротех по штинадцати гнезд, на мышках у обеих по три гнезда. Два ожерелья собольи от терликов, одно подложено дорогами черлеными, а другое киндяком зеленым». См.: Опись царской казны… С. 84.

Вернуться

359

Рабинович М. Г. Одежда русских XIII–XVII вв. С. 107. В допетровской России золотный текстиль был представлен весьма разнообразно. Документы этого времени пестрят названиями привозных тканей: турецких, иранских, ширванских и среднеазиатских, китайских, испанских, французских и итальянских. См.: Шапиро Б. Л. Золото и золотные ткани… С. 64–81.

Вернуться

360

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1005.

Вернуться

361

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века. Опыт исторического исследования. СПб., 1888. С. 58. Ездовая одежда сопутствовала царю в самые важные моменты его жизни. Так, в свадебный наряд царя Алексея Михайловича для его брака с Н. К. Нарышкиной в 1671 г. входила ферезея из белого сукна на собольем меху с «образцами из жемчуга и золотых запон с алмазами». См.: Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 314; Строев П. М. Выходы государей царей… С. 622.

Вернуться

362

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1006.

Вернуться

363

Пуговицы были главной отделкой тегиляя – хрустальные, в гранях которых отражался блеск золотых одежд, и золотые или позолоченные «львовы главы» и «львовы главы с бирюзами», «фатисные на золотых спнях», «прорезные грушеваты с каменьи и с жемчуги», «с финифты и с алмазными искрами, и с яхонтики с червчатыми» и т. д. См.: Строев П. М. Выходы государей царей… С. 30, 39; 148, 149, 203. Наличие на одеждах особенного декора из золота, жемчуга и драгоценных камней изменяло не только их внешний вид, но и стоимость. Так, в описи имущества князей Голицыных упоминается «кафтан сукно поморанцевый цвет, на горностаях… по вороту 4 пугвицы золотых резных с олмазы… Цена кафтану 12 р., пугвицам 200 р.» См.: Книги описные князь Васильевых и сына его князь Алексеевых всяких животов Голицыных… Стб. 61.

Вернуться

364

Есть свидетельства о бытовании тегиляев с меньшим числом пуговиц или без пуговиц (на завязках?). Таким был тегиляй из занарядов царевича Ивана Ивановича «бархат венедитцкой червчат гладкой с круживом». См.: Опись домашнему имуществу царя Ивана Васильевича… С. 33. Рассматривая этот пример, нужно учесть специфику «Описи домашнему имуществу царя Ивана Васильевича…». Известно, что текст описи представляет собой перечень статей с указанием отдельных предметов царской казны, в основном тех, которые были помечены как утраченные полностью или утратившие какие-либо детали, либо находящиеся в ремонте, либо заказанные для государя, но еще не изготовленные. См.: Жаринов Г. В. О происхождении так называемой «Описи домашнему имуществу царя Ивана Васильевича» // Архив русской истории. Вып. 2. М., 1992. С. 179–180. Интересные свидетельства о количестве пуговиц на русской одежде приводит П. И. Савваитов: «к кафтану полагалось 13–19 пуговиц, к опашню – 11–30, к однорядке – 15–18, к ферязи – 3–10, к чуге – 3–22, к шубе – 8–16, к зипуну – 11–16, к кожуху – 11, к епанче – 5, к армяку – 11, к терлику – до 35, к телогрее – 14–24». См.: Савваитов П. И. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия… СПб., 1896. С. 112–114.

Вернуться

365

Опись домашнему имуществу царя Ивана Васильевича… С. 21–22.

Вернуться

366

Вишневская И. И. Драгоценные ткани. Сокровища Оружейной палаты. М., 2007. С. 94.

Вернуться

367

Раппорт (повторяемая часть рисунка) таких тканей разворачивался во всю ширину ткацкого куска; в высоту раппорты таких тканей составляли около метра. См.: Клейн В. К. Иноземные ткани, бытовавшие в России до XVIII в., и их терминология. М., 1925. С. 31. Крупноузорные ткани получили название «большой руки». См.: Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 352.

Вернуться

368

Шиндлер О. В. Классификация русских корпусных доспехов XVI века // История военного дела: исследования и источники. 2014. Т. V. С. 467.

Вернуться

369

Горелик М. В. Монголо-татарское вооружение второй половины XIV – начала XV в. // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., 1983. С. 249–250.

Вернуться

370

Комаров О. В. Изучение комплекса вооружения дворянского войска XVI в. и документальные источники // История военного дела: исследования и источники. 2016. Т. VII. С. 437.

Вернуться

371

Ченслер Р. Известия англичан о России во второй половине XVI века. С. 5.

Вернуться

372

Опись домашнему имуществу царя Ивана Васильевича… С. 21–22, 32–33.

Вернуться

373

Стоит отметить сложившееся в древнерусском костюме старшинство «горностай – соболь – белка»; мех горностая имел особый статус. См.: Пчелов Е. В. Символика даров семье Кучума // Quaestio Rossica. 2015. № 4. С. 245–246. В царской одежде «старшие» меха логично сочетаются со «старшими» материями.

Вернуться

374

Алексеев А. И. Вкладная и кормовая книга Московского Симонова монастыря // ВЦИ. 2006. № 3. С. 27.

Вернуться

375

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством в царствование Великого Князя Ивана Васильевича. Ч. 1 (1487–1533). СПб., 1882. С. 12, 30, 45. Этот сорт включал металлический лицевой уток, который вводился для обогащения фона.

Вернуться

376

Клейн В. К. Иноземные ткани… С. 54. Вероятно, они поступали через иранское или среднеазиатское посредство. Техника исполнения индийского текстиля сходна с китайской и ясской, главным образом, наличием тонких позолоченных бумажных полосок. См.: Шапиро Б. Л. Золото и золотные ткани… С. 70.

Вернуться

377

Савваитов П. И. Строгановские вклады в Сольвычегодский Благовещенский собор. СПб., 1886. С. 13.

Вернуться

378

Вельтман А. Ф. Московская Оружейная палата. М., 1844. С. 60.

Вернуться

379

Чернов С. З. Волок Ламский в XIV – первой половине XVI в. Структуры землевладения и формирование военно-служилой корпорации. М., 1998. С. 85, 87.

Вернуться

380

Сторожев В. Н. Материалы для истории русского дворянства. Ч. 1. Десятни и Тысячная книга XVI века. М., 1891. С. 1, 52.

Вернуться

381

Висковатов А. В. Историческое описание… Т. 1. С. 32.

Вернуться

382

Комаров О. В. Изучение комплекса вооружения дворянского войска… С. 437.

Вернуться

383

Висковатов А. В. Историческое описание… Т. 1. С. 32; Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1045.

Вернуться

384

Шиндлер О. В. Классификация русских корпусных доспехов XVI века. С. 467.

Вернуться

385

Кирпичников А. Н. Военное дело на Руси в XIII–XV вв. Л., 1966. С. 4.

Вернуться

386

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 7, 50, 113.

Вернуться

387

Bruyn A. Diversarum gentium armatura equestris. Cologne, 1577. P. 23–24, 26.

Вернуться

388

Amman J., Weigel H. Habitus praecipuorum populorum tam virorum quam feminarum singulari arte depicti. Nuremberg, 1577. P. 148.

Вернуться

389

Vecellio C. De gli habiti antichi et moderni di diverse parti del mondo. Venetia, 1590. P. 357–358.

Вернуться

390

Рабинович М. Г. Одежда русских XIII–XVII вв. С. 74.

Вернуться

391

Платье, оружие, ратный доспех и конский прибор царя Бориса Федоровича Годунова 1589 года // Савваитов П. И. Описание старинных царских утварей, одежд, оружия… СПб., 1865. С. 17–18.

Вернуться

392

Платье, головной и спальный уборы царицы Евдокии Лукьяновны 1642 года // Там же. С. 116; Опись царской казны… С. 89.

Вернуться

393

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 66.

Вернуться

394

Платье, оружие, ратный доспех и конский прибор царя Бориса Федоровича Годунова 1589 года // Савваитов П. И. Описание старинных царских утварей, одежд, оружия… СПб., 1865. С. 17.

Вернуться

395

Михайлова И. Б. Великолепный «косматый», «рытый», «петливатый»: бархат в средневековой Европе // Теория моды: одежда, тело, культура. 2012. № 25. С. 91.

Вернуться

396

Бакланова Н. А. Привозные товары в Московском государстве во второй половине XVII в. С. 93.

Вернуться

397

Опись и продажа с публичного торга оставшегося имения по убиении народом обвиненного в измене Михайлы Татищева // Временник императорского Московского общества истории и древностей российских. 1850. № 8. С. 36.

Вернуться

398

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 191.

Вернуться

399

Нашивками также назывались завязки с кистями-ворворками или висячие петли и пуговицы. Есть мнение, что в XVI столетии кафтаны застегивались чаще завязками, чем пуговицами, а впоследствии завязки вышли из употребления. См.: Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 66. Рассмотрение конкретных одежд показывает, что это не совсем так: например, в ездовом гардеробе Алексея Михайловича находилось достаточное количество одежд с завязками. Среди них приведем только несколько ездовых ферезей: «ферези ездовые, сукно вишнево с завяски»; «ферези ездовые, зуфь малинова, завяски шолк зелен с золотом»; «ферези ездовые, зуфь бела, подпушка участок золотной с червчатым да с зеленым шолком, обрасцы низаны жемчюгом с каменьем по чорному бархату, завяски и кисти золотныя, ворворки болшой жемчюг»; «ферези ездовые, зуфь вишнева, подпушка камка кизылбашская по золотной земле травы серебрены с разными шолки, кружево кованое золотное, образцы низаны жемчугом с канителью, завязки шелк зелен с золотом»; «ферези ездовые, зуфь червчата, подпушка участок золотный с червчатым да с зеленым шелком, образцы низаны жемчугом с каменьем, завязки серебряные, ворворки большой жемчуг» и др. См.: Строев П. М. Выходы государей царей… С. 208, 245, 285–289.

Вернуться

400

Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. М., 1869. С. 589.

Вернуться

401

Бакланова Н. А. Привозные товары в Московском государстве во второй половине XVII в. С. 91–92. Так, зимой 1613/14 гг. «в верх к государыне иноке Марфе Ивановне в хоромы отпущено 16-ть камней, яхонтов лазоревых больших <…> а вставливати те каменья в гнезда в круживо Государю». См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 106.

Вернуться

402

Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 358. XVII век в России стал «золотым веком» декоративной отделки. Именно в это время в царских мастерских создавались шедевры золотного шитья и кружева, жемчужного низанья. В работах русских мастериц жемчуг и тонкая золотая проволока сочетались с «бганью» – с золотыми, серебряными или мишурными блестками, «звездками» и «плащиками», которые делались «выпуклые или плоские, резные, чеканные, с чернью или эмалью», с драгоценными каменьями и с другими декоративными включениями: с птичьим пухом, перьями и мехом горностая. Такие работы были отличительной чертой русских мастериц, так как в иноземных школах многие из перечисленных материалов не применялись. См.: Вишневская И. И. Жемчужное шитье на Руси. С. 12–14; Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… С. 665; Шабельская Н. Л. Материалы и технические приемы в древнерусском шитье // Вопросы реставрации: сборник Центральных государственных реставрационных мастерских. Вып. 1. М., 1926. С. 123; Шапиро Б. Л. Жемчужный чепрак второй половины XVII в. С. 21–27.

Вернуться

403

Традиционно ими выступали фигуры ездеца и четырех животных: грифона, орла, единорога и льва, которых следует рассматривать в качестве единой символической системы. Изображение льва в ездовых одеждах обыкновенно встречается в виде пуговиц «львовы главы» и «львы золоты с бирюзами», но не в расшивке. См.: Шапиро Б. Л. Гербовое и геральдическое в мужской ездовой одежде XVII века // История: факты и символы. 2017. № 4 (13). С. 123.

Вернуться

404

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 608.

Вернуться

405

Платье и некоторые вещи царя Алексея Михайловича 1676 года / Платье, оружие, ратный доспех и конский прибор царя Бориса Федоровича Годунова 1589 года // Савваитов П. И. Описание старинных царских утварей, одежд, оружия… СПб., 1865. С. 69–70.

Вернуться

406

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 285, 287, 290, 293, 295.

Вернуться

407

Там же. С. 286, 293.

Вернуться

408

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1030.

Вернуться

409

Берх В. Н. Царствование царя Федора Алексеевича и история первого стрелецкого бунта. Ч. 1. СПб.: Тип. Х. Гинце, 1834. С. 112.

Вернуться

410

Строев П. М. Выходы государей царей…С. 606.

Вернуться

411

Опись царской казны… С. 85–86.

Вернуться

412

Особенность турецкого текстиля – крупный размер раппорта (это особенно характерно для XV–XVI вв.). См.: Вишневская И. И. Драгоценные ткани при дворе царя Ивана Грозного // Материалы конференции «Московский кремль в эпоху Ивана Грозного». М., 2007. С. 64. Турецкие золотные ткани были несколько грубее иранских; качеством они уступали и западноевропейским, но были более эффектны внешне.

Вернуться

413

Шапиро Б. Л. Золото и золотные ткани… С. 73. Из турецкой серебряной объяри XVI в. с таким рисунком был изготовлен покров на раку князя М. В. Скопина-Шуйского. См.: Вишневская И. И. Драгоценные ткани. Сокровища Оружейной палаты. С. 64–65. В государевой казне числилась «камка бурская на червце шолк лазорев-бел-багров с золотом, розвода и кружечки». Возможно, орнамент и его символика были заимствованы иранскими ткачами; известно, что русскому царю «кизылбаского Аббаса шаха купец челом ударил: кафтан азямской, камка кизылбаская на празелени шолк бел, ал, рудожолт, кружечки золоты, стеган на бумаге, подпушен тафтой». Приходо-расходные книги Казенного приказа. Записные книги Московского стола / РИБ. Т. 9. СПб., 1884. С. 25.

Вернуться

414

Платье, головной и спальный уборы царицы Евдокии Лукьяновны 1642 года. С. 116.

Вернуться

415

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 285.

Вернуться

416

Там же. С. 504.

Вернуться

417

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 845.

Вернуться

418

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1042.

Вернуться

419

Домашнее имущество царя Ивана Васильевича Грозного по исполной описи, составленной из списков 90 и 91 годов XVI века // Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 2. С. 199.

Вернуться

420

Опись домашнему имуществу царя Ивана Васильевича… С. 14.

Вернуться

421

Богуславский В. В. Славянская энциклопедия. XVII век. Т. 1. A–M. М., 2004. С. 698.

Вернуться

422

Рабинович М. Г. Одежда русских XIII–XVII вв. С. 74.

Вернуться

423

Добродомов И. Г. Акцентологическая характеристика булгаризмов в славянских языках // СТ. 1979. № 5. С. 18; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 4. М., 1987. С. 373.

Вернуться

424

Добродомов И. Г. Акцентологическая характеристика булгаризмов в славянских языках. С. 18.

Вернуться

425

Роспись всяким вещам, деньгам и запасам, что осталось по смерти боярина Никиты Ивановича Романова // ЧОИДР. 1887. № 3. С. 57–58, 113.

Вернуться

426

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1017.

Вернуться

427

Платье, головной и спальный уборы царицы Евдокии Лукьяновны 1642 года. С. 116–117.

Вернуться

428

Опись платья и книг царевича Ивана Михайловича // Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 1915. С. 593–594.

Вернуться

429

Все сорта объяри имели богатый узор и яркий блеск – «ярь», который обусловил русское название ткани. При московском дворе объярь применялась весьма широко; из нее изготавливали средние и верхние праздничные и парадные одежды для знати.

Вернуться

430

Царская утварь и платье царя Федора Алексеевича 1682 года // Савваитов П. И. Описание старинных царских утварей, одежд, оружия… СПб., 1865. С. 86.

Вернуться

431

В их числе можно назвать роскошную шубу «объярь зелена струей золотой и травы золоты ж, круживо серебреное, испод черева лисьи, нашивка серебрена, пуговицы серебрены ж золочены с финифты на шишковое дело»; ее царь надевал чаще других. См.: Шапиро Б. Л. Золото и золотные ткани… С. 77.

Вернуться

432

Пчелов Е. В. Символика даров семье Кучума. С. 246.

Вернуться

433

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 147, 150, 174, 198, 219 и др.

Вернуться

434

Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб., 2005. С. 122.

Вернуться

435

Фехнер М. В. Шелковые ткани в средневековой Восточной Европе // СА. 1982. №. 2. С. 64.

Вернуться

436

Среди которых чаще прочих называли алый, жаркий, огненный, багряный и красно-багровый, мясной, брусничный, малиновый, вишневый и темно-вишневый, маковый и темно-маковый.

Вернуться

437

Не в последнюю очередь потому, что одежды XVI–XVII вв. имели общую «прямокройную» конструкцию.

Вернуться

438

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 30, 48.

Вернуться

439

Платье царя Михаила Федоровича 1629 года // Савваитов П. И. Описание старинных царских утварей, одежд, оружия… СПб., 1865. С. 48–49.

Вернуться

440

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 595.

Вернуться

441

Там же. С. 289.

Вернуться

442

Опись домашнему имуществу царя Ивана Васильевича… С. 14.

Вернуться

443

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 988.

Вернуться

444

Опись домашнему имуществу царя Ивана Васильевича… С. 19.

Вернуться

445

Приложение 1.

Вернуться

446

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 66.

Вернуться

447

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 983.

Вернуться

448

Там же. С. 983.

Вернуться

449

Приложение 2.

Вернуться

450

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 675.

Вернуться

451

Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 336. Вот что пишет художник И. Я. Билибин: «Сказочную красоту являла вся эта смесь золотных и разноцветных тканей, свезенных и с востока, и с юга, и с запада, и все это объединялось в одном общем спокойном покрое русского платья». См.: Билибин И. Я. Несколько слов о русской одежде в XVI и XVII вв. // Старые годы. 1909. Июль – сентябрь. С. 456.

Вернуться

452

Шапиро Б. Л. «Амазонки» при московском дворе: седельный сбор и костюм // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2019. № 2 (76). С. 35–44.

Вернуться

453

Описание России неизвестного англичанина, служившего зиму 57–58 годов при царском дворе / Известия англичан о России во второй половине XVI в. // ЧОИДР. 1884. № 4. С. 28

Вернуться

454

Турбервилль Дж. Стихотворные послания-памфлеты из России XVI века // Горсей Дж. Записки о России. С. 260.

Вернуться

455

Забелин И. Е. Троицкие походы русских царей. С. 6.

Вернуться

456

Кириллова Л. П. Царский выезд в XVII столетии // Наше наследие. 1997. № 42. С. 108.

Вернуться

457

Забелин И. Е. Троицкие походы русских царей. С. 12; Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. М., 2014. С. 395.

Вернуться

458

Груневег М. Записки о торговой поездке в Москву в 1584–1585 гг. С. 234.

Вернуться

459

Кроме Троицы, царская семья посещала Страстной, Новодевичий и Новоспасский монастыри и другие пригородные и загородные монастыри и подворья. Сохранилось описание выезда в храм села Покровского, оставленное немецким путешественником и географом А. Олеарием: «Его царское величество со своими боярами, князьями и солдатами, то есть в общем со свитою человек в 1000, отправился с полмили от города на паломничество в какую-то церковь. Великий князь ехал один с кнутом в руке; за ним ехали бояре и князья, по 10 в ряд, представляя великолепное зрелище. Далее следовали великая княгиня с молодым князем и княжною в деревянной, разукрашенной резьбою, сверху обтянутой красным сукном, а с боков желтою тафтою – большой повозке, которую везли 16 белых лошадей. За нею следовал женский штат царицы в двадцати двух деревянных повозках, выкрашенных в зеленый цвет и также обтянутых красным сукном, как была обтянута и конская упряжь… С боков шли более 100 стрельцов». См.: Олеарий А. Описание путешествия… С. 63.

Вернуться

460

Цит. по: Седов П. В. Закат Московского царства. Царский двор конца XVII века. СПб., 2006. С. 184.

Вернуться

461

Парри В. Проезд чрез Россию персидского посольства в 1599–1600 гг. С. 8–9.

Вернуться

462

Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 3. Т. XI. СПб., 1845. Стб. 31.

Вернуться

463

Еще более блестящим называли выезд 1675 г., где традиционный поезд был дополнен сопровождающими его знаменосцами, пушками с канонирами, скороходами и музыкантами (трубачами и барабанщиками). В выезде также участвовали иноземные посланники. Охрана поезда составляла 14 000 воинов без учета ветеранов пехоты, стрельцов, конных стрелков, копейщиков, секироносцев и оруженосцев. В процессии принимали участие и царские дети, для выездов которых, по уже оформившейся традиции, при русском дворе держали малорослых лошадок. См.: Лизек А. Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора Римского… С. 363–364. Тем не менее высказывалось мнение, согласно которому в Московии конные церемонии религиозного характера занимали малое место; при этом богомольные выезды не относили к религиозным. См.: Денисова М. М. Конюшенная казна. С. 300.

Вернуться

464

Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса… С. 26–27.

Вернуться

465

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 36.

Вернуться

466

[Вебер И., Лунд М. И.] Подлинное известие о русском и московском путешествии… С. 16.

Вернуться

467

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 136.

Вернуться

468

Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… М., 2014. С. 604.

Вернуться

469

Жилина Н. В. Русский женский головной убор XV–XVII вв. // ЭО. 2013. № 4. С. 164–165; Лицевой летописный свод XVI века. Русская летописная история. Т. 2. М., 2009. С. 353; Перхавко В. Б., Пчелов Е. В., Сухарев Ю. В. Князья и княгини русской земли IX–XVI вв. М., 2002. С. 198.

Вернуться

470

Изображения головных уборов в Своде не испытали влияния иконописи и могут считаться достоверными. См.: Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 101, 111.

Вернуться

471

Из всего многообразия головных уборов именно шляпы (а не шапки) предназначались для верховой езды, о чем косвенно говорит то, что походные шляпы числились не только по описям имущества цариц, но и по Описям Конюшенного приказа. См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. С. 503.

Вернуться

472

Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… М., 1869. Таб. IV, VI.

Вернуться

473

Гваньини А. Описание Московии. С. 87; Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса… С. 26; Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 136; Олеарий А. Описание путешествия… С. 138. Белый войлок был обыкновенным материалом для изготовления головных уборов.

Вернуться

474

Роспись всяким вещам, деньгам и запасам, что осталось по смерти боярина Никиты… С. 4.

Вернуться

475

Флетчер Дж. О государстве русском… С. 126.

Вернуться

476

[Вебер И., Лунд М. И.] Подлинное известие о русском и московском путешествии… С. 16.

Вернуться

477

Роспись всяким вещам, деньгам и запасам, что осталось по смерти боярина Никиты… С. 4.

Вернуться

478

Жилина Н. В. Русский женский головной убор XV–XVII вв. С. 169.

Вернуться

479

Олеарий А. Описание путешествия… С. 138; Флетчер Дж. О государстве русском… С. 126.

Вернуться

480

Коллинс С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Сочинение Самуила Коллинса, который девять лет провел при Дворе московском и был врачом царя Алексея Михайловича // ЧОИДР. 1846. № 1. С. 20.

Вернуться

481

Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса… С. 26.

Вернуться

482

Олеарий А. Описание путешествия… С. 138.

Вернуться

483

Карлейль Ч. Описание Московии при реляциях гр. Карлейля // Историческая библиотека. 1879. № 5. С. 17; Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 84; Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 136.

Вернуться

484

Груневег М. Записки о торговой поездке в Москву в 1584–1585 гг. С. 20.

Вернуться

485

Шамин С. М. Мода в России последней четверти XVII столетия // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2005. № 1. С. 37.

Вернуться

486

Письмо царицы Евдокии Лукьяновны к ее сестре Федосье Лукьяновне Стрешневой // Временник императорского общества истории и древностей российских. 1849. № 1. С. 15.

Вернуться

487

Парри В. Проезд чрез Россию персидского посольства в 1599–1600 гг. С. 8–9.

Вернуться

488

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 244.

Вернуться

489

Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… М., 2014. С. 604.

Вернуться

490

Платье, головной и спальный уборы царицы Евдокии Лукьяновны 1642 года. С. 122.

Вернуться

491

Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… М., 2014. С. 604.

Вернуться

492

Mackay-Smith А., Druesedow J. R., Ryder T. Man and the Horse: An Illustrated History of Equestrian Apparel. New York, 1987. P. 60.

Вернуться

493

Мерцалова М. Н. Костюм разных времен и народов. Т. 2. М.; СПб., 2001. С. 69; Arnold J. Dashing Amazons: The Development of Women’s Riding Dress, c. 1500–1900 // Haye A. Defining Dress: Dress as Object, Meaning and Identity. Manchester, 1999. P. 11.

Вернуться

494

Longrigg R. The history of foxhunting. London, 1975. P. 39; Womack M. Sport as Symbol: Images of the Athlete in Art, Literature and Song. Jefferson, 2012. P. 51.

Вернуться

495

Шапиро Б. Л. «Одежды Дианы»: женский костюм для конной охоты в западноевропейской культуре Нового времени // Мода и дизайн: исторический опыт – новые технологии. СПб., 2016. С. 35–39.

Вернуться

496

Mackay-Smith А., Druesedow J. R., Ryder T. Man and the Horse… Р. 61.

Вернуться

497

Waugh N. The cut of women’s clothes, 1600–1930. New York, 1968. P. 31.

Вернуться

498

Arnold J. Dashing Amazons. P. 16; Owen R. Art of Side-saddle: History, Showing, Etiquette. London, 1984. P. 98.

Вернуться

499

Ewing E. Women in Uniform: through the centuries. London, 1975. P. 28–30; Owen R. Art of Side-saddle. P. 98.

Вернуться

500

Moscovita Nobile // Vecellio C. De gli habiti antichi et moderni di diverse parti del mondo. Venetia, 1590. P. 353–355.

Вернуться

501

Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. СПб., 1884. С. 291.

Вернуться

502

Так в тексте, но, вероятно, речь идет о 1558 г.

Вернуться

503

Гамель И. Х. Англичане в России в XVI и XVII столетиях. С. 68.

Вернуться

504

Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… М., 2014. С. 398.

Вернуться

505

Олеарий А. Описание путешествия… С. 166.

Вернуться

506

Гюльденстиерне А. Путешествие его княжеской светлости герцога Ганса… С. 26; Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 136; Олеарий А. Описание путешествия… С. 138.

Вернуться

507

«…делать карлице терлик в сорочках с сукон с поталаю, сорочек пошло четыре, по десяти денег сорочка, нашита нашивка шёлк чер[в]лен». См.: РГАДА. Ф. 396. Оп. 2. Ч. 1. Кн. 287. Л. 370. Архив Оружейной палаты. Записные книги и бумаги старинных дворцовых приказов. Расходная книга за 7140 г. Выражаю искреннюю благодарность С. М. Шамину, Д. А. Ляпину и Д. С. Муравьевой за предоставленный материал и его интерпретацию.

Вернуться

508

[Вебер И., Лунд М. И.] Подлинное известие о русском и московском путешествии… С. 16; Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… М., 2014. С. 655.

Вернуться

509

Дополнения к дворцовым разрядам. Ч. 1. М., 1882. Стб. 524.

Вернуться

510

Есть свидетельства о существовании обуви такой формы уже во второй половине XVI в. См.: Гваньини А. Описание Московии. С. 87; Турбервилль Дж. Стихотворные послания-памфлеты из России XVI века. С. 260.

Вернуться

511

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 302; Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 1013; Осипов Д. О. Обувь московской… С. 51.

Вернуться

512

Карлейль Ч. Описание Московии при реляциях гр. Карлейля. С. 17; Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 63; Михайлова И. Б. Иван-царевич в чеботах, а Василиса Прекрасная в поршнях: обувь на Руси в IX–XVII веках // Теория моды: одежда, тело, культура. 2016. № 40. С. 71.

Вернуться

513

«Передняя часть башмака с пальцами ног едва доходит до земли». См.: Олеарий А. Описание путешествия… С. 166.

Вернуться

514

Турбервилль Дж. Стихотворные послания-памфлеты из России XVI века. С. 260.

Вернуться

515

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 2. Кн. 3. Посуда раковинная… С. 207.

Вернуться

516

Гваньини А. Описание Московии. С. 79; Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988. С. 114; Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника… С. 152; Описание России неизвестного англичанина… С. 28.

Вернуться

517

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 117.

Вернуться

518

Опись Московской Оружейной палаты. Ч. 6. Кн. 5. Конюшенная казна. С. 9. Художественная цельность выдерживалась и при оформлении экипажей. Так, очевидцы отмечали: «…следовали великая княгиня с молодым князем и княжною в деревянной, разукрашенной резьбой, сверху обтянутой красным сукном, а с боков желтою тафтой – большой повозке, которую везли шестнадцать белых лошадей. За ней следовал женский штат царицы в двадцати двух деревянных повозках, выкрашенных в зеленый цвет и также обтянутых красным сукном, как была обтянута и конская упряжь». См.: Олеарий А. Описание путешествия… С. 63.

Вернуться

519

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 326.

Вернуться

520

Терещенко А. В. Быт русского народа. Ч. 1. М., 1997. С. 234.

Вернуться

521

Owen R. Art of Side-saddle. P. 96–97.

Вернуться

522

Турбервилль Дж. Стихотворные послания-памфлеты из России XVI века. С. 256. Приходится согласиться с К. Д. Кавелиным в том, что работа А. В. Терещенко «исполнена ошибок и неточностей». См.: Кавелин К. Д. Быт русского народа. Соч. А. Терещенки // Кавелин К. Д. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 4: Этнография и правоведение. СПб., 1900. Стб. 163.

Вернуться

523

Вельтман А. Ф. Московская Оружейная палата. М., 1860. С. 257.

Вернуться

524

Добровольская Э. Д., Гнедовский Б. В. Ярославль. Тутаев. Архитектурно-художественные памятники. М., 1981. С. 196.

Вернуться

525

Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики в русском языке. М., 1980. С. 94.

Вернуться

526

Шапиро Б. Л. Лошади «государева седла» в Московском государстве XVI–XVII вв. // Вестник ТГУ. Культурология и искусствоведение. 2016. № 4 (24). С. 171.

Вернуться

527

Дополнения к дворцовым разрядам. Ч. 1. Стб. 519.

Вернуться

528

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 36.

Вернуться

529

Забелин И. Е. Троицкие походы русских царей. С. 26–27.

Вернуться

530

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 287.

Вернуться

531

Забелин И. Е. Троицкие походы русских царей. С. 12.

Вернуться

532

Там же. С. 11.

Вернуться

533

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 326, 341.

Вернуться

534

Алеппский П. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Москву… С. 34.

Вернуться

535

Дополнения к дворцовым разрядам. Ч. 1. Стб. 638, 903; Забелин И. Е. Троицкие походы русских царей. С. 27–32; Олеарий А. Описание путешествия… С. 138.

Вернуться

536

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 36.

Вернуться

537

Коллинс С. Нынешнее состояние России… С. 20.

Вернуться

538

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 122.

Вернуться

539

Забелин И. Е. Троицкие походы русских царей. С. 30–31; Карлейль Ч. Описание Московии при реляциях гр. Карлейля. С. 21–22; Лизек А. Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора Римского… С. 366; Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 84; Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому… С. 296.

Вернуться

540

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 320.

Вернуться

541

Королькова Е. Ф. «Полцарства за коня…» // «Полцарства за коня…» С. 32.

Вернуться

542

Иваном IV были основаны государственные конные заводы в Александровской и Гавриловской слободах; к началу XVII в. в Московии было 13 «государевых кобылячьих конюшен» – так именовались конные заводы. Частное коннозаводство этого периода было представлено в дворянских и в монастырских хозяйствах. См.: Шапиро Б. Л. Лошади «государева седла»… С. 170–184. Хорошевский завод упоминается как место постоя жеребца «отличной красоты», подаренного Ивану III правителем Швеции Стеном Стуре. См.: Гусев Ю. Коннозаводство XV–XVII веков // Коневодство и конный спорт. 1992. № 1. С. 14.

Вернуться

543

Известно с 1493–1494 гг.; впоследствии с 1548 г. – Конюшенная изба, с 1573 – Конюшенный приказ. См.: Лисейцев Д. В., Рогожин Н. М., Эскин Ю. М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв. Словарь-справочник. М.; СПб., 2015. С. 89.

Вернуться

544

Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство: история, современность, проблемы. М., 1990. С. 14. В его ведении находилась и Конюшенная казна, где хранились драгоценные конские уборы и экипажи.

Вернуться

545

В начале XVII в., по свидетельству Ж. Маржерета, за боярскую лошадь платили 20 р., тогда как за ногайскую лошадь давали не более 3–4 р. По ценам «Уложения» 1649 г. конь стоил 8 р., кобыла ногайская 6 р., кобыла русская 3 р., жеребенок ногайский 3 р., жеребенок русский 1,5 р., мерин 4 р. См.: Денисова М. М. Поместная конница и ее вооружение в XVI–XVII вв. // Военно-исторический сборник / Труды ГИМ. Вып. 20. М., 1948. С. 40.

Вернуться

546

Хитенков Г. Г. Из истории коннозаводства // Коннозаводство и конный спорт. М., 1972. С. 123.

Вернуться

547

Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 15.

Вернуться

548

Гусев Ю. Коннозаводство XV–XVII веков. С. 15; Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 15; Курская В. А. История лошади в истории человечества. М., 2016. С. 194.

Вернуться

549

Записка о царском дворе, церковном чиноначалии, придворных чинах, приказах, войске… С. 422–426.

Вернуться

550

Там же. С. 422–426; Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 91–92. Однако Лжедмитрий Самозванец «…при выездах на богомолье по церквям и монастырям не садился в большую колымагу или коляску, но приказывал подводить себе самую горячую лошадь, которая была лютее всех. Брал в руку поводья и, быстро бросившись в седло, гнал ее точно ловкий рыцарь… Каждый день он находил удовольствие в прогулке, скачке верхом». См.: Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Кн. 2. С. 293. О нем же говорили, что «обычно никогда не ехал в карете, а скакал верхом. Он приказывал привести ему не самого смирного, а самого резвого коня и не допускал, чтобы, как это было принято при других царях, двое бояр подставляли ему скамью, когда он на него садился, а сам брал лошадь под уздцы, и стоило ему коснуться рукою седла, как он вмиг уже сидел в нем. Он так умело объезжал своих аргамаков (Arimachen) и таким отважным витязем сидел на коне, что ни среди его берейторов, ни среди остальных вельмож и воинов не было никого, кто мог бы сравниться с ним. Он любил охоту, прогулки и состязания…» См.: Буссов К. Московская хроника. 1584–1613. С. 52.

Вернуться

551

Хитенков Г. Г. Из истории коннозаводства. С. 125; Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 16.

Вернуться

552

Акельев Е. В. Дневник путешествия… С. 219.

Вернуться

553

Хорошкевич А. Л. Русь и Крым: от союза к противостоянию: конец XV – начало XVI вв. М., 2001. С. 264.

Вернуться

554

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 103. Известно, что разрешение «ногайским гостям ездити к Москве с коньми и со всяким товаром» было получено еще в княжение Василия III. См.: Литвин М. О нравах татар, литовцев и москвитян. М., 1994. С. 119.

Вернуться

555

Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… М., 1990. С. 12.

Вернуться

556

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 122.

Вернуться

557

Тьеполо Ф. Рассуждение о делах московских Франческо Тьеполо. С. 341.

Вернуться

558

Карлейль Ч. Описание Московии при реляциях гр. Карлейля. С. 11.

Вернуться

559

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 103; Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 58; Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 140; Раздорский А. И. Конская торговля Москвы в XVII веке (по материалам таможенных книг 1629 и 1630 гг.). М., 2011. С. 16. В конце XVII столетия на конских площадках в 17 городах продавали в год около 600 000 лошадей. См.: Все о лошади. С. 46.

Вернуться

560

Гусев Ю. Коннозаводство XV–XVII веков. С. 14. Так, в ноябре 1634 г. они выезжали в города Кашин, Углич, Юрьев-Польский, Ростов, Суздаль, Владимир и Романов, где приобрели у частных лиц 703 лошади для драгунского полка, заплатив за всех около 3000 р. См.: Все о лошади. СПб., 1996. С. 28–29; Литвин М. О нравах татар, литовцев и москвитян. С. 119.

Вернуться

561

Сумма сделки составила 100 р., что превышало обыкновенные цены на аргамаков примерно в 2,5 раза. См.: Раздорский А. И. Конская торговля Москвы в XVII веке. С. 281.

Вернуться

562

Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 13.

Вернуться

563

Акельев Е. В. Дневник путешествия… С. 219; Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 107, 110.

Вернуться

564

Аристов Н. Я. Промышленность древней Руси. М., 2011. С. 43; Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 17, 80; Пельгржимовский-Пелеш И. Описание посольства Льва Сапеги в Москву в 1600 г. С. 105.

Вернуться

565

Акельев Е. В. Дневник путешествия… С. 219.

Вернуться

566

Курская В. А. История лошади… С. 194.

Вернуться

567

Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 31, 106–107; Юзефович Л. А. Путь посла… С. 129.

Вернуться

568

Значение ипподромных состязаний для коннозаводства России. М., 2014. С. 135.

Вернуться

569

Гусев Ю. Коннозаводство XV–XVII веков. С. 14. С начала XVII в. на государевых заводах разводили и русскую лошадь, и аргамачью. См.: Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 17.

Вернуться

570

Когда «Баторий в благодарность за кречетов спрашивал, какие вещи особенно любит царь, чтоб прислать их ему; Иоанн отвечал, что он охотник до аргамаков, до жеребцов добрых, до шапок хороших железных с наводом, пищалей ручных, чтоб были добры, цельны и легки». См.: Зезюлинский Н. Ф. Историческое исследование о коннозаводском деле в России. Т. 1. СПб., 1889. С. 84.

Вернуться

571

Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 107.

Вернуться

572

Барминцев Ю. Н., Фомин А. Б., Сорокина И. И. Происхождение конских пород // Коннозаводство и конный спорт. М., 1972. С. 75.

Вернуться

573

Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 58.

Вернуться

574

Все о лошади. С. 29, 36.

Вернуться

575

Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 92–93; Сетаров Д. С. Тюркизмы в русских названиях лошадей // СТ. 1981. № 6. С. 16.

Вернуться

576

Седов П. В. «Аргамаки в чести, и нашу братью выносят в честь» (конюшня московского придворного XVII в.) // Петербургский исторический журнал. Исследования по российской и всеобщей истории. 2017. № 4 (16). С. 249, 251.

Вернуться

577

Витт В. О. Из истории русского коннозаводства. М., 1952. С. 9.

Вернуться

578

Флетчер Дж. О государстве русском… С. 22.

Вернуться

579

Курская В. А. История лошади… С. 195.

Вернуться

580

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 145.

Вернуться

581

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 92.

Вернуться

582

Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 150.

Вернуться

583

Скакуны отличались быстрыми резкими аллюрами. См.: Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 94.

Вернуться

584

В 1680 г. для лошади царя Федора Алексеевича «к его Государеву терскому аргамаку отданы подковы серебряные». См.: Все о лошади. С. 43.

Вернуться

585

Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 462.

Вернуться

586

Для придания гриве благородного вида ее прореживали (сверху от затылка стригли короче, постепенно увеличивая длину). См.: Все о лошади. С. 47.

Вернуться

587

Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 58.

Вернуться

588

Обухович М. Дневник Михаила Обуховича, стражника Великого княжества Литовского, писанный в плену в Москве в 1666 году // Иностранцы о древней Москве… С. 40–42. Обухович был посланником польского и великого князя литовского Яна II Казимира Вазы.

Вернуться

589

Парри В. Проезд чрез Россию персидского посольства в 1599–1600 гг. С. 8.

Вернуться

590

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 93.

Вернуться

591

Перечень одежд XV в. // Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 846–849.

Вернуться

592

Марков М. И. История конницы. Ч. 3. От вооружения конницы огнестрельным оружием до Фридриха Великого. Тверь, 1887. С. 115.

Вернуться

593

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 34, 83, 131; Строев П. М. Выходы государей царей… С. 42 (приложения).

Вернуться

594

Акельев Е. В. Дневник путешествия… С. 219; Курская В. А. История лошади… С. 195.

Вернуться

595

Приходная книга запасов 1676/77 года // Топычканов А. В. Повседневная жизнь дворцового села Измайлова в документах приказной избы последней четверти XVII в. М., 2004. С. 128.

Вернуться

596

Хитенков Г. Г. Из истории коннозаводства. С. 126.

Вернуться

597

Все о лошади. С. 40, 43, 62.

Вернуться

598

Котошихин Г. К. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 92; Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 461. Этот пример иллюстрирует расцвет отечественного конюшенного хозяйства и коннозаводства. Вплоть до конца третьей четверти XVII в. конюшни Алексея Михайловича не имели равных ни по количеству, ни по качеству наполнения. Неплохие конюшни были у приближенных царя Милославских и Морозовых, где стояли и аргамаки, и иноходцы. Боярыня Морозова упоминала, что вдоволь «езживала на аргамаках и бахматах». См.: Все о лошади. С. 33.

Вернуться

599

Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 133–134, 138.

Вернуться

600

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 122.

Вернуться

601

Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 134, 139.

Вернуться

602

Вундерер И. Д. Путешествие по Дании, России и Швеции с 1589 по 1590 годы // Щит и зодчий: Путеводитель по древнему Пскову. Псков, 1994. С. 39; Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 172; Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 138.

Вернуться

603

Магическое значение числа 12 в русской и мировой культуре хорошо известно.

Вернуться

604

Мильтон Дж. Московия Джона Мильтона. С. 42; Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка… С. 461; Олеарий А. Описание путешествия… С. 63; Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому… С. 296; Трана А. Дневник Андерса Траны: 1655–1656. С. 38.

Вернуться

605

Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому… С. 296.

Вернуться

606

Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 1. С. 96.

Вернуться

607

Обыкновенная запряжка для царицы составляла 12 лошадей. Многолошадная упряжь более характерна для XVII в. Количество лошадей в упряжках со временем увеличивалось, что привело к их законодательному ограничению для царского окружения: «только бояре могут ездить на двух лошадях, а в праздники на четырех, во время же свадеб и сговоров на шести. Все прочие, не исключая и стольников, должны ездить летом непременно верхом, а зимой в санях на одной лошади» (1681). См.: Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 120–121. Размеры царского поезда не ограничивались, и здесь встречались запряжки даже в 16 лошадей. См.: Олеарий А. Описание путешествия… С. 63.

Вернуться

608

Аллегория принадлежит А. Майербергу, посланнику австрийского посольства от императора Леопольда I к Алексею Михайловичу в 1662 г. См.: Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 172. Солнцеподобный облик августейшей супруги подчеркивался ее убранством. «Мы, истинно, удивлялись красоте царицыного наряда, – вспоминает греческий архиепископ Арсений Элассонский. – Мысль человеческая не в силах представить тех драгоценных уборов, которыми была украшена голова ей <…> Все были объяты „тихим испугом!“ при виде различных украшений и множества смарагдов бледноватого цвета; последние были так велики, круглы и блестящи, что вес и цену даже одного из них очень трудно определить», – так описывал архиепископ двенадцатиглавый венец царицы, унизанный крупным жемчугом и драгоценнейшими из самоцветов. – На царице была длинная одежда, спускавшаяся до земли, с удивительным искусством сшитая из бархата, со множеством прекрасных узоров красиво унизанных драгоценным жемчугом, а посредине топазами и ярко-красными рубинами, – продолжает архиепископ, отмечая одежды, великолепные и по мастерству исполнения, и по художественному решению. – Все это мы видели собственными глазами и думаем, что если бы взять самую небольшую часть этих сокровищ, то она могла бы собою украсить десяток царей!» См.: Арсений Элассонский. Описание путешествия в Московию // Историческая библиотека. 1879. № 9. С. 67–68. Записки Арсения Элассонского относятся к 1588–1589 гг.

Вернуться

609

Павел Алеппский. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Москву… С. 34. Лошади царицы украшались наряднее прочих: «волчьими, лисьими, собольими хвостами, кольцами, цепочками и круглыми шариками, в виде львиной головки, и покрывались попонами из бархата или объяри, обложенными золотою и серебряною бахромою с кистями по углам», что также приводило свидетелей этого великолепия в изумление (Павел Алеппский путешествовал по России вместе со своим отцом, антиохийским патриархом Макарием, в 1654–1656 гг.). См.: Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 121. Говоря о выездах царицы, вспоминают удивляющие чужестранцев соболиные, волчьи или лисьи хвосты, которыми были увешаны лошади. См.: Стрейс Я. Три путешествия. М., 1935. С. 168. Хвосты привешивались к упряжи санника, к шее и под дугой. См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. С. 128; Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. С. 503; Дженкинсон А. Путешествие из Лондона в Москву 1557–1558 гг. С. 80; Олеарий А. Описание путешествия… С. 196.

Вернуться

610

Шапиро Б. Л. Церемониал конного выезда в русской культуре XVI–XVII вв. по представлениям современников // Творческое наследие А. А. Зимина и современная российская историография. Доклады, статьи и воспоминания (VI Зиминские чтения). РГГУ, 7 апреля 2015 г. М., 2017. С. 333–348. «Когда патриарх длинным молебствием освятит воду и все будет уже совершено по обряду, то, прежде всего, подводят царские сани, запряженные шестью белыми лошадьми, на которые и ставят несколько сосудов с освященною водою, для употребления ее в будущем». См.: Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому… С. 373.

Вернуться

611

Олеарий А. Описание путешествия… С. 63.

Вернуться

612

Немоевский С. Записки Станислава Немоевского. С. 201.

Вернуться

613

Устрялов Н. Г. Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Ч. 1. С. 72; Ч. 2. С. 45.

Вернуться

614

В оригинале: «l’ esprit cavalier et… répandre les connaissances équestres qui [ont] trait à la guerre». См.: Durand J. P. L’ Épopée du Cadre noir de Saumur. Limoges, 1994. P. 12.

Вернуться

615

Grandchamp P. G., Olmer P. Saumur, l’école de cavalerie: histoire architecturale d’ une cité du cheval militaire. Paris, 2005. P. 235.

Вернуться

616

Гарнец А. Д., Зыбина Д. Д. Эволюция архитектуры конных сооружений: от конюшен Рамзеса II до современных конно-спортивных комплексов. Ч. 1. Древний и классический периоды // Academia. Архитектура и строительство. 2015. № 2. С. 50.

Вернуться

617

Милорадович Г. А. Материалы для истории Пажеского Его Императорского Величества корпуса. 1711–1875. Киев, 1876. С. 7.

Вернуться

618

Pierre du Vernet Duplessis (1620–1696). См.: Esperey P. F. La Main du maître: Réflexions sur l’ héritage équestre. Paris, 2008. P. 64.

Вернуться

619

С 1572 г. в Вене работала «Испанская школа верховой езды», первая Высшая школа верховой езды. Именно здесь было введено понятие выездки. См.: Трусов А. Н. Конная культура. Высокие традиции верховой езды // Охраняется государством. 2017. № 3. С. 53.

Вернуться

620

Интерес к манежной езде был больше теоретический; судя по немногим имеющимся свидетельствам, работа с лошадью почти полностью ограничивалась цирковой дрессурой и приучением к стрельбе и воинскому строю. См.: Шапиро Б. Л. «Кавалиерским чином ехати…»: европейские модели военного образования в московских школах петровского времени (1701–1715 гг.) // Вестник университета Дмитрия Пожарского. 2018. № 3 (11). С. 91–105.

Вернуться

621

Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 89, 135.

Вернуться

622

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 122.

Вернуться

623

Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 58.

Вернуться

624

«С большим шумом подъехали москвитяне, незаметно ударяя коней, чтобы они больше играли и ржали». См.: Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 46.

Вернуться

625

Невилль Ф. Записки о Московии. М., 1996. С. 168.

Вернуться

626

Ерлезунда П. П. История о Великом Княжестве Московском. С. 400.

Вернуться

627

Акельев Е. В. Дневник путешествия… С. 219–220.

Вернуться

628

Дженкинсон А. Путешествие из Лондона в Москву 1557–1558 гг. С. 79.

Вернуться

629

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 120.

Вернуться

630

Майерберг А. Путешествие в Московию… С. 58.

Вернуться

631

Конь и всадник. Взгляд сквозь века. Каталог выставки. М., 2003. С. 60.

Вернуться

632

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 72. Сведения подтверждаются в кн.: Chenevix-Trench Ch. A history of horsemanship. New York, 1970. P. 108–109.

Вернуться

633

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 43.

Вернуться

634

Курская В. А. История лошади… С. 195; Пальмквист Э. Заметки о России, сделанные Эриком Пальмквистом в 1674 году. М., 2012. С. 247.

Вернуться

635

Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 467.

Вернуться

636

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 43–44.

Вернуться

637

Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 17; Курская В. А. История лошади… С. 194. «Работа в руках» – элемент классической школы выездки, дополняющий работу под седлом.

Вернуться

638

Записка о царском дворе, церковном чиноначалии, придворных чинах, приказах, войске… С. 422–426.

Вернуться

639

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 42.

Вернуться

640

«Месячные и годовые ведомости, представленные из Конюшенного приказа в Ближнюю канцелярию, о приходе и расходе денежной казны за 1702 г. Неокладные расходы. Конскому учителю и плотникам и работникам 63 чел., которые перекрывали на Аргамачьей и на большой и на Остоженской конюшнях кровля и учебные станки делали… кормовых денег 29 руб… К ученью лошадей за 50 шаров, за 16 плетников крашеных 19 алтын». См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. С. 495.

Вернуться

641

Мяснов П. Н. О конских ристаниях и скаковых лошадях. М., 2011. С. 35, 38.

Вернуться

642

Контарини А. Путешествие в Персию // Барбаро и Контарини в России: К истории итало-русских связей XV в. Л., 1971. С. 228.

Вернуться

643

События описаны А. Кампензе в 1523–1524 гг. См.: Иовий П. Книга о посольстве Василия, великого князя Московского к папе Клименту VII // Россия в первой половине XVI в.: взгляд из Европы. М., 1997. С. 283.

Вернуться

644

Фоскарино М. Донесение о Московии второй половины XVI века // Иностранцы о древней Москве… С. 55.

Вернуться

645

Горбунов Б. В. Традиция конных состязаний – важнейший компонент народной культуры русского этноса // Российский научный мир. 2014. № 2 (4). С. 64, 70, 75; Ерлезунда П. П. История о Великом Княжестве Московском. С. 395; Рейтенфельс Я. Сказания светлейшему герцогу Тосканскому… С. 352.

Вернуться

646

Гваньини А. Описание Московии. С. 79; Герберштейн С. Записки о Московии. С. 114; Иовий П. Книга о посольстве Василия… С. 283.

Вернуться

647

Турбервилль Дж. Послания из России. С. 256.

Вернуться

648

Стоглав // Домострой. Поучения и наставления всякому христианину. М., 2014. С. 279. «Воспрещая то или другое греховное обстоятельство жизни, соединяли с именем этого обстоятельства свои особые, еллинские же или византийские понятия, для которых в живой русской действительности, кроме внешней формы, не заключалось никакого жизненного смысла, или этот смысл был вовсе не таков, каким он представлялся в уме наставников, – отмечал И. Е. Забелин. – Так, в числе запрещенных игр было указано, например, конское уристание. В еллинском Царьграде, на еллинском ипподроме, о великолепии которого трудно было и мыслить русскому уму, эти конские ристания в действительности были языческим спектаклем, где зеленые и голубые возницы были посвящены: одни – матери-земле, другие – небу и морю; где колесницы, запряженные 6 лошадьми, ехали во имя высшего языческого божества, запряженные 4 лошадьми везли изображение солнца, а запряженные двумя – черною и белою – изображение месяца и т. д. Потеха была чисто языческая. Но сколько же языческого представляла наша древняя скачка на диких степных конях, подобная, по всему вероятию, скачкам теперешних степняков?» См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 769.

Вернуться

649

Горбунов Б. В. Традиция конных состязаний… С. 58.

Вернуться

650

Домострой. М., 1990. С. 35, 57.

Вернуться

651

Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни… С. 142.

Вернуться

652

Белякова Е. В. Поучение новопоставленному священнику в восточнославянской традиции // Материалы VIII Международной конференции «Комплексный подход в изучении Древней Руси». М., 2015. С. 14–15.

Вернуться

653

Шапиро Б. Л. Реликты славянского культа коня… С. 135. Игрища сопровождались бряцанием оружием, песнями и криками «бегите, демоны». Особенный смысл среди боевых игр имел бег вокруг погребальной ямы колесниц, запряженных лошадьми. Это действо осмысливалось участниками, как связанное со смертью, поскольку ход колесницы совершался в направлении, противоположном ходу солнца, образуя магический круг около захоронения. См.: Балонов Ф. Р. Колесничные ристания как форма погребального жертвоприношения // Жертвоприношение. Ритуал в культуре и искусстве от древности до наших дней: Сб. ст. М., 2000. С. 194–195. Военным поединкам сопутствовала страва – пиршество с поеданием мяса коней и последующим захоронением останков. Связь стравы и бойования в славянской традиции образует тризну – комплекс погребально-поминальных ритуалов. См.: Срезневский И. И. Святилища и обряды языческого богослужения древних славян. Харьков, 1846. С. 102; Топоров В. Н. Конные состязания на похоронах // Исследования в области балто-славянской духовной культуры: Погребальный обряд. М., 1990. С. 17.

Вернуться

654

Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси. С. 89. Бойование было особым обрядом, призванным отгонять смерть от живых, поединком живых со злыми духами, когда «провожатые озабочены мыслью, что душа покойного может подпасть власти злых духов… поэтому грозным полчищем, на конях и с обнаженными мечами, едут проводники русского покойника… оберегая душу его от враждебных насилий». См.: Котляревский А. А. О погребальных обычаях языческих славян. М., 1868. С. 223.

Вернуться

655

Рабинович М. Г. Очерки этнографии русского феодального города. С. 262.

Вернуться

656

Котляревский А. А. О погребальных обычаях языческих славян. С. 223; Нидерле Л. Славянские древности. М., 2010. С. 299. Бытование этого обряда в позднем русском средневековье наглядно демонстрирует уровень понимания и представлений московитов о загробном мире и о связи двух миров. Возможно, оно было отражением славянского верования, согласно которому в мире мертвых души усопших также носятся верхом на конях, вооруженные копьями и стрелами. В это время в первоначальном или трансформированном виде восстанавливаются многие обычаи «отеческих устоев»: снабжение покойного инвентарем, посыпание пеплом тела или могилы и т. д. См.: Шапиро Б. Л. Реликты славянского культа коня… С. 135.

Вернуться

657

Карлейль Ч. Описание Московии при реляциях гр. Карлейля. С. 21.

Вернуться

658

Дженкинсон А. Путешествие из Лондона в Москву 1557–1558 гг. С. 80.

Вернуться

659

Герберштейн С. Записки о Московии. С. 122.

Вернуться

660

Ерлезунда П. П. История о Великом Княжестве Московском. С. 402.

Вернуться

661

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. С. 117.

Вернуться

662

Фоскарино М. Донесение о Московии второй половины XVI века. С. 52.

Вернуться

663

Bruyn A. Diversarum gentium armatura equestris. Cologne, 1577. Таб. 26.

Вернуться

664

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в. С. 117.

Вернуться

665

Байбурин А. К. Обрядовые формы половой идентификации детей // Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб., 1991. С. 258. «Едва на ножки стал наследник царский, / Ему приносят пушечку и кнут, / Игрушечную сабельку дают, / Рядят в мундир казацкий иль гусарский; / И сабелькой по кубикам водя, / Как войско, их выстраивает в слоги… / А подрастет – есть новая забава: / Солдат набрать, из них составить рать, / Потом рычать „налево“ и „направо“, / Скликать на смотр и плетью муштровать. / Вот почему Европа их боится, / Ведь каждый царь воспитывался так», – отмечал А. Мицкевич в своих путевых заметках-памфлетах раннее включение детей русских правителей в военную культуру. См.: Мицкевич А. Смотр войска // Мицкевич А. Стихотворения. Поэмы. М., 1968. С. 420.

Вернуться

666

Балушок В. Г. Инициации древнерусских дружинников // Этнографическое обозрение. 1995. № 1. С. 41.

Вернуться

667

Аналогичный обряд бытовал и в древнерусской дружинной культуре, где мечом препоясывались посвящаемые в дружинники. Сходство объясняется тем, что и князья, и дружинники принадлежали к единой социальной страте воинов. См.: Балушок В. Г. Инициации древнерусских дружинников. С. 35, 40.

Вернуться

668

Богатырев С. Н. Шлем Ивана Грозного в контексте придворной культуры // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2014. № 2. С. 112–140. Шлем стальной с наведенной по венцу золотой подписью «Повелением благоверного и христолюбивого царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руссии самодержца. Сделан шелом сей благородному сыну его царевичу Ивану Ивановичу в четвертое лето от рождения его, в преименитом и царствующем граде Москве, в лето 7065 (1557) июня в 8 день». См.: Вельтман А. Ф. Московская Оружейная палата. М., 1860. С. 235; Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 730. Сегодня шлем находится в собрании Музеев Московского Кремля. Там же хранятся «Полный германский доспех», выполненный, судя по всему, для детей царя Алексея Михайловича, и пищали-недомерки царевичей. См.: Государева Оружейная палата… С. 24, 120. Связь московской традиции изготовления династического головного убора наследника и «посажения на конь» оспаривается. См.: Лаврентьев А. В. Принадлежал ли Ивану Грозному «шлем Ивана Грозного»? // Slavica et Balcanica Petropolitana. 2014. № 2. С. 92–111.

Вернуться

669

Позднее эта сакральная модель трансформировалась в обычай состригать первые волосы. См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 578.

Вернуться

670

Вельтман А. Ф. Московская Оружейная палата. М., 1860. С. 205; Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 592.

Вернуться

671

Балушок В. Г. Инициации древнерусских дружинников. С. 41.

Вернуться

672

Богомолов С. Н. О значении слова: варяг, казак, росс и рет, или как должно понимать эти слова в истории. Тифлис, 1848. С. 4, 8. Согласно современным представлениям, слова «конь» и «князь» этимологически не связаны. Последнее заимствовано из германского и представляет собой закономерное фонетическое отражение германского *kuningaz «король», восходящего к слову со значением «род» (ср. готское kuni, современное английское kin «род»). См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 2 (Е – Муж). М., 1986. С. 266). Выражаю искреннюю благодарность С. В. Кулланде за предоставленный материал.

Вернуться

673

Лаврентьевская летопись. Т. 1. Вып. 1. Повесть временных лет / ПСРЛ. Л., 1926. Стб. 57–58.

Вернуться

674

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 550, 578, 592, 720; Одинцов Г. Ф. Из истории гиппологической лексики… С. 27.

Вернуться

675

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 592.

Вернуться

676

Там же. С. 591. Имелись деревянные лошадки и у царевен; но в их арсенале были потешные колымажки, кареты, сани и возки «с коньми деревянными» экипажными, а не верховыми. См.: Там же. С. 587.

Вернуться

677

Там же. С. 592, 716, 721.

Вернуться

678

Шапиро Б. Л. Homo Eques русского средневековья: царь Федор Алексеевич Романов // Локус. 2017. № 4. С. 7–18.

Вернуться

679

Берх В. Н. Царствование царя Федора… С. 2–3; Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 554, 591–592.

Вернуться

680

Царские дети после торжественного крещения помещались в покои, где до совершеннолетия вели замкнутый образ жизни. См.: Ракитина М. Г. Обряды рождения и крещения царских детей в России XVI–XVII вв. // Исследования по источниковедению России (до 1917 г.). Сб. статей. М., 2009. С. 69.

Вернуться

681

Богданов А. П. В тени Великого Петра. М., 1998. С. 37; Володихин Д. М. Царь Федор Алексеевич, или Бедный отрок. М., 2013. С. 16.

Вернуться

682

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 555.

Вернуться

683

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 591.

Вернуться

684

Там же; Луппов С. П. Книга в России. Л., 1970. С. 113.

Вернуться

685

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 593–596.

Вернуться

686

Кудрявцев И. М. Издательская деятельность Посольского приказа: (К истории русской рукописной книги во второй половине XVII века) // Книга: Исследования и материалы. Сб. 8. М., 1963. С. 211; Лебедева И. Н. Личная библиотека царя Федора Алексеевича // Книга в России XVIII – середины XIX в. Из истории Библиотеки Академии наук: сб. научных трудов. Л., 1989. С. 88.

Вернуться

687

Белокуров С. А. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М., 1898. С. 311.

Вернуться

688

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 592; Луппов С. П. Книга в России… С. 113.

Вернуться

689

Лебедева И. Н. Личная библиотека царя Федора Алексеевича. С. 85.

Вернуться

690

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… Т. 1. Ч. 2. М., 1915. С. 599; Луппов С. П. Книга в России… С. 113.

Вернуться

691

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 695. Несомненно, сыновья Алексея Михайловича были хорошо знакомы и с «Василиологионом» из отцовской библиотеки, где царская доблесть напрямую связывалась с состоятельностью царя как всадника. См.: Николаев П. В. Парсуны всадников конца XVII в. Проблема атрибуции. С. 123, 125.

Вернуться

692

Шапиро Б. Л. Царские библиотеки XVII в.: книги «лошадиного учения» // Литература в системе культуры. К семидесятилетию профессора И. В. Кондакова: сб. статей по итогам Международной научно-практической конференции. Москва, 15 апреля 2017. М., 2017. С. 112–118.

Вернуться

693

Луппов С. П. Книга в России… С. 115–116. В библиотеке были книги по медицине, биологии, географии, архитектуре и т. д. См.: Савельева Е. А. Книги царя Федора Алексеевича в собрании Аптекарского приказа // Вторые Лупповские чтения: доклады и сообщения. Санкт-Петербург, 12 мая 2005 г. М., 2006. С. 15–28.

Вернуться

694

Назаренко И. И. Некоторые рукописные источники по зоотехнии XVII–XVIII веков // Вопросы истории естествознания и техники. 1956. № 1. С. 235.

Вернуться

695

Соболевский А. И. Западное влияние на литературу Московской Руси XV–XVII веков. СПб., 1899. С. 65.

Вернуться

696

Палеографические снимки с русских рукописей XII–XVII веков. СПб., 1901. Таб. XLI.

Вернуться

697

Лебедева И. Н. Личная библиотека царя Федора Алексеевича. С. 85.

Вернуться

698

Соболевский А. И. Западное влияние на литературу… С. 65.

Вернуться

699

Equile Joannis Austriaci Caroli V Imp. F. Amsterdam, 1578. 24 р. (Рис. 4 и 5).

Вернуться

700

В настоящее время хранится в отделе рукописей РНБ под № F.XI.1. См.: Словарь русского языка XI–XVII вв. Справочный выпуск / Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова РАН. М., 2004. С. 310.

Вернуться

701

Кудрявцев И. М. Издательская деятельность… С. 182; Палеографические снимки… С. 2.

Вернуться

702

Кудрявцев И. М. Издательская деятельность… С. 210.

Вернуться

703

Назаренко И. И. Некоторые рукописные источники… С. 235 (Рис. 6).

Вернуться

704

Костюхина Л. М. Из истории рукописного дела в России XVII века // Археографический ежегодник за 1964 г. М., 1965. С. 58; Кудрявцев И. М. Издательская деятельность… С. 223.

Вернуться

705

Калишевич З. Е. Художественная мастерская Посольского приказа в XVII веке и роль златописцев в ее создании и деятельности // Русское государство в XVII веке. Новые явления в социально-экономической, политической и культурной жизни: Сборник статей. М., 1961. С. 395; Лисейцев Д. В., Рогожин Н. М., Эскин Ю. М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв. С. 133; Луппов С. П. Книга в России… С. 42.

Вернуться

706

Черепнин Л. В. Материалы по истории русской культуры и русско-шведских культурных связей XVII в. в архивах Швеции // ТОДЛР / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Т. XVII. М.; Л., 1961. С. 471–472.

Вернуться

707

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. XVII в. Ч. 1. А–З / ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. СПб., 1992. С. 243.

Вернуться

708

Соболевский А. И. Западное влияние на литературу… С. 66 (Рис. 7).

Вернуться

709

Палеографические снимки… С. 2; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. XVII в. Ч. 1. А–З. С. 243.

Вернуться

710

Там же. С. 242; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. XVII в. Ч. 4. Т–Я. Дополнения / ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. СПб., 2004. С. 494; Соболевский А. И. Западное влияние на литературу… С. 66.

Вернуться

711

Цит. по: Седов П. В. Закат Московского царства… С. 275.

Вернуться

712

Назаренко И. И. Некоторые рукописные источники… С. 235; Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. XVII в. Ч. 1. А–З. С. 242; Соболевский А. И. Западное влияние на литературу… С. 66; Палеографические снимки… Таб. XL.

Вернуться

713

Седов П. В. Детские годы царя Федора Алексеевича // Средневековая Русь: сборник научных статей к 65-летию со дня рождения профессора Р. Г. Скрынникова. СПб., 1995. С. 82; Седов П. В. Закат Московского царства… С. 275.

Вернуться

714

Известен только первый список перевода 1677 г., хранящийся в Погодинском собрании РНБ под № 1717. См.: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. XVII в. Ч. 1. А–З. С. 242.

Вернуться

715

Лебедева И. Н. Личная библиотека царя Федора Алексеевича. С. 89; Луппов С. П. Книга в России… С. 116.

Вернуться

716

Кудрявцев И. М. Издательская деятельность… С. 232; Соболевский А. И. Западное влияние на литературу… С. 64. Второй перевод «Гиппики» с одноименным названием, но от 1752 г., имел подзаголовок «к благоприятным рыцарским читателям», что позволяет причислить эти издания не только к коннозаводческой, но также и к рыцарской литературе. Оба перевода хранятся в РНБ под № F.VI.6. и Q.X.8; перевод 1685 г. под названием «О конской езде» также упоминается в описи собрания графа Ф. А. Толстого. См.: Кудрявцев И. М. Издательская деятельность… С. 232; Назаренко И. И. Некоторые рукописные источники… С. 236; Соболевский А. И. Западное влияние на литературу… С. 65.

Вернуться

717

Там же. С. 66. Книга хранится в рукописном отделе РГБ под № 282. Николаев С. И. Польско-русские литературные связи XVI–XVIII вв. СПб., 2008. С. 61.

Вернуться

718

Луппов С. П. Книга в России… С. 106, 110.

Вернуться

719

Шапиро Б. Л. Homo Eques русского средневековья: царь Федор Алексеевич Романов. С. 7–18.

Вернуться

720

Володихин Д. М. Царь Федор Алексеевич, или Бедный отрок. С. 60.

Вернуться

721

Повествование о московских происшествиях по кончине царя Алексея Михайловича // ЖМНП. 1835. № 5. С. 72.

Вернуться

722

Богданов А. П. В тени Великого Петра. С. 30.

Вернуться

723

Там же. С. 75.

Вернуться

724

Володихин Д. М. Царь Федор Алексеевич, или Бедный отрок. С. 60.

Вернуться

725

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 7, 8. М., 1996. С. 174.

Вернуться

726

Государева Оружейная палата… С. 24. Недомерками называли в том числе и детские седла, как, например, то, что было изготовлено для лошади самого Алексея Михайловича в его 12–13 лет: «седло маленькое крыто бархатом червчатым; гвозди, скобки и репейки, наконешники, приступ серебряные; крыльца одного нет; тебеньки бархат волнистой; вместо войлок подвязаны подушки бархатные червчатые». См.: Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 2. С. 388. Старший сын Алексея Михайловича, царевич Алексей, в шесть лет владел роскошным чепраком; он был подарен царевичу в числе других даров от царегородца Дементия Петрова. «Чепрак шит золотом и серебром волоченым, травы обнизаны жемчугом, в них запоны золоты с алмазы и с яхонты червчатыми» был поднесен византийцами самому государю, а его сыну «чепрак шит золотом и серебром волоченым». См.: Белокуров С. А. Дневальные записки… С. 39–40.

Вернуться

727

Согласно специалистам Музеев Московского Кремля. См.: Посольские дары. М., 1996. С. 174. Есть свидетельства о бытовании в древнем Изяславле «неполномерных детских и юношеских шпор, что наряду с другим детским вооружением устанавливает существование института ученичества молодых дружинников». См.: Кирпичников А. Н. Снаряжение всадника… С. 124.

Вернуться

728

См.: Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 2014. С. 633.

Вернуться

729

Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 461, 510.

Вернуться

730

Павел Алеппский. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Москву… С. 35.

Вернуться

731

Седов П. В. Закат Московского царства… С. 274. Известно, что во время Троицкого выезда 1675 г. в карете, запряженной четырьмя «лошадками пигмейской породы», ехал младший сын царя Петр Алексеевич; то были его собственные лошади. См.: Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 461.

Вернуться

732

Цит. по: Шамин С. М. Мода в России последней четверти XVII столетия. С. 25.

Вернуться

733

Левинсон-Нечаева М. Н. Одежда и ткани XVI–XVII веков. С. 322.

Вернуться

734

Там же. С. 308.

Вернуться

735

Строев П. М. Выходы государей царей… С. 676–678.

Вернуться

736

Там же. С. 671.

Вернуться

737

Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 108.

Вернуться

738

Берх В. Н. Царствование царя Федора… С. 49–50, 126; Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. С. 44, 108; Tanner B. Legatio Polono-Lithuanica in Moscoviam: Potentissimi Poloniae Regis ac Reipublicae Mandato & Consensu Anno 1678. Norimbergae, 1689. P. 47–48.

Вернуться

739

Седов П. В. Закат Московского царства… С. 274.

Вернуться

740

Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 461.

Вернуться

741

Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 461–462.

Вернуться

742

Там же. С. 459–460, 510. Конные забавы преобладали среди развлечений Федора Алексеевича с самого раннего времени. Известно, что в детстве у царевича было 27 «потешных» лошадей, верблюд и осел.

Вернуться

743

Богданов А. П. В тени Великого Петра. С. 39; Лисейцев Д. В., Рогожин Н. М., Эскин Ю. М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв. С. 91.

Вернуться

744

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 7, 8. М., 1996. С. 177.

Вернуться

745

Татищев Ю. В. Местнический справочник XVII в. Летопись историко-родословного общества. Вып. 2–3 (22–23). Вильна, 1910. С. 82.

Вернуться

746

Татищев В. Н. Собрание сочинений. Т. 7, 8. С. 177.

Вернуться

747

Богданов А. П. В тени Великого Петра. С. 40; Богданов А. П. Несостоявшийся император Федор Алексеевич. М., 2009. С. 282; Богуславский В. В. Славянская энциклопедия. XVII век. Т. 1. A–M. С. 392; Лисейцев Д. В., Рогожин Н. М., Эскин Ю. М. Приказы Московского государства XVI–XVII вв. С. 92.

Вернуться

748

Седов П. В. Закат Московского царства… С. 275.

Вернуться

749

Зезюлинский Н. Ф. Историческое исследование о коннозаводском деле в России. Т. 1. С. 18.

Вернуться

750

Подмосковье: памятные места в истории русской культуры XIV–XIX веков. М., 1962. С. 163.

Вернуться

751

Седов П. В. Закат Московского царства… С. 275.

Вернуться

752

Богданов А. П. В тени Великого Петра. С. 40. «Во вторник, 31 марта пришел шталмейстер его царского величества Тарас Степанович [Ростопчин] к его превосх[одительств]у за белым жеребцом и его сбруею: его превосх[одительство] подарил его, по просьбе боярина Богдана Матвеевича Хитрово, его царскому величеству», – вспоминает очевидец. См.: Койэтт Б. Посольство Кунраада фан Кленка к царям… С. 471.

Вернуться

753

Лизек А. Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора… С. 390.

Вернуться

754

Ефимов С. В. Шведский дипломат Томас Книппер в России // От Нарвы к Ништадту: петровская Россия в годы Северной войны 1700–1721 гг. Сборник материалов Всероссийской научной конференции, посвященной 280-летию со дня заключения Ништадтского мира / ВИМАИВиВС. СПб., 2001. С. 38; Проезжая грамота о свободном пропуске из Пскова в Москву 12 лошадей, купленных для высочайшего двора за границей иностранцем Томасом Книпером. 17 декабря 1679 г. // Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографической комиссией. Т. 9. СПб., 1875. С. 133–134.

Вернуться

755

Седов П. В. Закат Московского царства… С. 275.

Вернуться

756

Варенцов В. А., Коваленко Г. М. В составе Московского государства: очерки истории Великого Новгорода. СПб., 1999. С. 80.

Вернуться

757

Седов П. В. Закат Московского царства… С. 493.

Вернуться

758

Пийримяэ Х. А. Торговые отношения России со Швецией и другими странами Европы по материалам нарвского ввоза в 1661–1700 гг. // Скандинавский сборник. 1963. Вып. VII. С. 63.

Вернуться

759

Там же. Ахтамак – мерин, холощеный конь. См.: Севортян Э. В. Этимологический словарь тюркских языков. Т. 1. М., 1974. С. 77, 123, 207.

Вернуться

760

«15‐го была скромно сыграна свадьба, без обычного чина и при запертом Кремле». См.: Богданов А. П. Несостоявшийся император Федор Алексеевич. С. 286.

Вернуться

761

Цит. по: Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3. XVII в. Ч. 1. А–З. С. 243.

Вернуться

762

Ченслер Р. Известия англичан о России во второй половине XVI века. С. 5.

Вернуться

763

Начала утрачивать ведущие позиции с 1680‐х гг. Отставание московской армии от требований времени можно наблюдать уже в Ливонскую войну (1558–1583). См.: Ахиезер А. С., Клямкин И. М., Яковенко И. Г. История России: конец или новое начало? Μ., 2008. С. 108.

Вернуться

764

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 3. 1689–1699. СПб., 1830. С. 191.

Вернуться

765

Что лишило их, по словам Посошкова, военной доблести. См.: Масловский Д. Ф. Записки по истории военного искусства в России. 1683–1762 год. Т. 1. СПб., 1891. С. 24.

Вернуться

766

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра. Т. 1. Кн. 1. СПб., 1912. С. 17.

Вернуться

767

Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 67.

Вернуться

768

Кутищев А. В. Армия Петра Великого: европейский аналог или отечественная самобытность. М., 2006. С. 288.

Вернуться

769

Азанчевский М. П. История Преображенского полка. М., 1859. С. 12; Брикс Г. О. История конницы // Денисон Дж. История конницы. Т. 1. СПб., 1897. С. 114; Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 50–51.

Вернуться

770

Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 74.

Вернуться

771

Бескровный Л. Г. Военные школы в России в первой половине XVIII в. // Исторические записки. 1953. Т. 42. С. 285.

Вернуться

772

Духовный регламент. 1721. СПб., 1866. С. 44.

Вернуться

773

Именной указ, сказанный Стольникам, Стряпчим, Дворянам, жильцам и недорослям. О бытии им в готовности к службе в полном вооружении со своими людьми. 4 декабря 1698 г. См.: ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 3. С. 525–526. Текст почти повторяет указ «О содержании служивым людям лошадей добрых и к стрельбе обычных» от 19 апреля этого же года: «чтоб у них у всех и у людей их, для Его Государевы службы были лошади Польские или домашние или Ногайские, или иные какие добрые и к стрельбе заобычные, чтоб которые стрельбы не боялись; а буде из них у кого на Его Государеве смотре, или по смотру на Его Государеве службе в полках у Бояр и Воевод таких добрых и к стрельбе заобычных лошадей не будет, и тем за то быть от Великого Государя в опале и в наказанье без пощады» от 19 апреля 1698 г. См.: Там же. С. 450–451.

Вернуться

774

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 2.

Вернуться

775

Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 74.

Вернуться

776

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 18.

Вернуться

777

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 21, 32; Епифанов П. П. Военно-уставное творчество Петра Великого // Военные уставы Петра Великого. М., 1946. С. 30; Кутищев А. В. Армия Петра Великого… С. 154; Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 79.

Вернуться

778

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 26.

Вернуться

779

Там же.

Вернуться

780

В 1707 г. была сформирована легкая конница в виде Валахской хоругви в составе 300 человек из венгерцев, сербов, молдаван и валахов, по образцу венгерских и сербских гусарских полков австрийской армии. См.: Витт Л. В. Конница: Вооружение и владение оружием. М., 2011. С. 22; ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. 1700–1712. СПб., 1830. С. 379. Также см. указ от 20 апреля 1707 г. «О принятии на российскую службу Апостола Кигеча, яко коменданта Волохской Хорогви с несколькими офицерами и рядовыми конными». См.: Брикс Г. О. История конницы. С. 139–140; Денисон Дж. История конницы. Т. 1. С. 248; По окончании Северной войны легкая конница была распущена.

Вернуться

781

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 617.

Вернуться

782

Все о лошади. С. 81, 85–86.

Вернуться

783

Витт В. О. Из истории русского коннозаводства. С. 9; Все о лошади. С. 40, 43, 62; Гусев Ю., Манжола А. Коннозаводство в эпоху Петра I // Коневодство и конный спорт. 1993. № 2. С. 30.

Вернуться

784

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 298.

Вернуться

785

Чин генерала от кавалерии присвоен А. Д. Меншикову в 1705 г., одновременно с назначением главнокомандующим над всеми кавалерийскими полками «ради лучшего управления». См.: Кутищев А. В. Армия Петра Великого… С. 352. Сохранились воспоминания путешественника и писателя К. де Бруина (побывавшего в России в 1701–1703 гг.) о конюшне Меншикова в имении [Ново-]Алексеевское на Яузе: «лучше всего для меня показались там громадные конюшни… [где] было более 50 лошадей превосходной красоты». См.: Бруин де К. Путешествия в Московию // Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989. С. 67.

Вернуться

786

Все о лошади. С. 81–82; Гусев Ю., Манжола А. Коннозаводство в эпоху Петра I. С. 30. Из них сохранилось только два завода – те, что были подарены графу Б. П. Шереметеву. Они были переведены в Серебряные пруды, где существовали до 1861 г. См.: Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 19.

Вернуться

787

Гусев Ю., Манжола А. Коннозаводство в эпоху Петра I. С. 30.

Вернуться

788

В том числе убитых, раненых и безвестно пропавших. См.: Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы в эпоху Великого Петра. Т. 1. Кн. 3. СПб., 1912. С. 450–451.

Вернуться

789

Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Т. 1. М., 2004. С. 162.

Вернуться

790

Срок службы строевой лошади был равен шести годам.

Вернуться

791

Письма и бумаги императора Петра Великого: в 6 т. Т. 2. 1702–1703. СПб., 1889. С. 233–234.

Вернуться

792

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 51, 54.

Вернуться

793

Там же. Кн. 2. СПб., 1912. С. 432.

Вернуться

794

Указы «О высылке недорослей на смотр. О распределении явившихся в драгунские полки, о даче им амуниции и о штрафах с неявившихся», «О взятии у Дьяков сказок о их детях и о записании недорослей, находящихся не у дел, в драгуны», «О записании в драгуны недорослей, которые избегая от службы записались в разные Приказы». См.: ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 256, 285, 351.

Вернуться

795

Там же. С. 313, 346, 353.

Вернуться

796

Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 86, 125.

Вернуться

797

«…наши недавно побили в Польше [над которыми командовал Флюк], так что 1200 человек взяли живьем, 3000 возов, 10.000 лошадей». Письмо к Ф. А. Апраксину. 25 ноября 1704. См.: Письма и бумаги императора Петра Великого: в 6 т. Т. 3. С. 196; Роспись, сколько в полон взяли, и что побили, и лошадей и скота отогнали, приходя военным образом, от Азовы Кубанцы. 1705. См.: Письма и бумаги императора Петра Великого: в 6 т. Т. 3. С. 395.

Вернуться

798

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 350.

Вернуться

799

Там же. С. 383.

Вернуться

800

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 393. Небезынтересна статистика рекрутского набора в целом (до Полтавского сражения). См.: Указы от 1704–1708 гг. «О собрании распущенных Московских стрельцов и стрелецких детей, и о посылке их в Смоленск для записки в солдаты или в иные чины», «О взятии в походную Артиллерию с 20 дворов по человеку от 20 до 30 лет», «О наборе рекрут с 20 дворов по человеку, от 15 до 20 лет возраста», «О наборе рекрут в окрестностях Москвы», «О наборе рекрут», «Об ускорении набора рекрут», «О новом наборе рекрут с 20 дворов по человеку», «О наборе рекрут из людей боярских, с 300 крестьянских дворов по человеку, а с помещиков престарелых, увечных и отставных, со вдов, недорослей, девок и купецких людей со 100 дворов по человеку», «О наборе рекрут с двадцати дворов по человеку в тех же округах в которых повелено было взять таковое число прошлого 1705 года декабря 14 дня», «О наборе рекрут с 100 дворов по человеку, в пополнение указа 2 марта сего года», «О взятии из дворовых людей пятого человека в рекруты у тех помещиков которые сами к службе неспособны», «О сборе рекрут с людей разного звания», «О наборе рекрут в Казани и в других низовых городах, с посадов и с уездов», «О наборе рекрут с 20 дворов крестьянских по человеку, «О наборе рекрут в подмосковных городах и уездах на расстоянии 100 верст с 10 крестьянских дворов по человеку». См.: Там же. С. 257, 284, 291, 306, 314, 326, 329, 342, 343, 348, 369, 394, 400, 432, 435.

Вернуться

801

Все о лошади. С. 87. Начальные требования к высоте в холке – не менее 2 аршин (т. е. 142 см), затем они были снижены до 133 см «только б были крепкие и здоровые».

Вернуться

802

Там же.

Вернуться

803

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 2. С. 270.

Вернуться

804

Все о лошади. С. 89.

Вернуться

805

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 301.

Вернуться

806

Епифанов П. П. Военно-уставное творчество Петра Великого. С. 31; Епифанов П. П. Начало организации русской регулярной армии Петром I (1699–1705) // Ученые записки. 1946. № 88 (История СССР). С. 79.

Вернуться

807

Первые полки были обучены слабо – не могли по сигналу конного трубача одновременно менять аллюры (поднимать в галоп), разворачиваться из походной колонны в шеренгу для атаки, делать повороты и т. д. См.: Все о лошади. С. 88.

Вернуться

808

Строевые уставы, инструкции и наставления русской армии XVIII века: сборник материалов. Т. 1. М., 2010. С. 80, 84. По сути, это первый русский кавалерийский устав: кавалерийских уставов в допетровской России не существовало. См.: Епифанов П. П. Военно-уставное творчество Петра Великого. С. 30. Первой русской рукописной военной книгой принято считать «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки» Василия Шуйского, вышедший в 1607 г. и дополненный в 1621 г. См.: Лютов С. Н. Книга в русской армии (конец XVII – начало XX века). Новосибирск, 2011. С. 8.

Вернуться

809

Т. е. были предусмотрены строевой и боевой порядок и порядок обучения конному строю. См.: Епифанов П. П. Военно-уставное творчество Петра Великого. С. 31. Проект Устава под названием «Учение драгунское», составленный в Новгороде в 1701 г., хранился в Кабинете Петра I. Текст «Учения» отличается от текста «Краткого положения».

Вернуться

810

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 197.

Вернуться

811

Там же. Кн. 2. С. 333.

Вернуться

812

Кутищев А. В. Армия Петра Великого… С. 348.

Вернуться

813

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 2. С. 369.

Вернуться

814

Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 71, 167; Масловский Д. Ф. Строевая и полевая служба русских войск времен императора Петра Великого и императрицы Елизаветы. М., 1883. С. 29.

Вернуться

815

Все о лошади. С. 89.

Вернуться

816

Письма и бумаги Петра Великого. Т. 8 (июль – декабрь 1708 г.). Вып. 1. М.; Л., 1948. С. 10. Также Петром I в 1706–1708 гг. были составлены «Пункты командующим над каждым батальоном…», «Учреждение к бою по настоящему времени», «Инструкция как вести себя в сражении солдатам и в особенности офицерам», «Предложенные пункты благородным господам генералам и протчим командирам», «Инструкция генерал-гевальдигеру» и «Статьи пожарные». См.: Бескровный Л. Г. Очерки по источниковедению военной истории России. М., 1957. С. 111–112.

Вернуться

817

Кутищев А. В. Армия Петра Великого… С. 368; Рабинович М. Д. Полки петровской армии 1698–1725. Краткий справочник / Труды ГИМ. Вып. 48. М., 1977. С. 85. «…особливо, что касается до кавалерии, зело искусен, храбр и великих заслуг был». См.: ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 5. 1713–1719. СПб., 1830. С. 222.

Вернуться

818

Манштейн Х. Записки Манштейна о России. 1717–1744. СПб., 1875. С. 313.

Вернуться

819

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 62. В 1701 г. к удачным действиям русской конницы можно отнести битву при Эрестфере – первую крупную победу в Северной войне (8000 конницы Б. П. Шереметева), победу при Гуммельсгофе (вторая крупная победа Шереметева); в 1702 г. – победу на р. Ижоре (П. М. Апраксин), взятие Мариенбурга и Нотебурга (Б. П. Шереметевым); в 1703 г. – взятие Ниеншанца (Б. П. Шереметевым), на месте которого был основан Санкт-Петербург. См.: Марков М. И. История конницы. Ч. 3. От Густава Адольфа до Фридриха Великого. Тверь, 1888. С. 193.

Вернуться

820

Четыре драгунских полка Рене были высланы к р. Сестре, не доходя которой встретили шведов в дефиле на тесной местности, где «отнюдь фронтом стоять не мочно», после чего спешились, прошли тесное место и атаковали конницей «фрунт на фрунт». См.: Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 92.

Вернуться

821

Отечественные специалисты со временем вытеснили иностранных. См.: Витт Л. В. Конница: Вооружение и владение оружием. С. 22; Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 149.

Вернуться

822

В событиях осени 1708 г. принимал участие отряд под личным начальством Петра I в составе 10 драгунских полков (около 7000 человек) и пятитысячной пехоты, посаженной на лошадей. См.: Там же. С. 125.

Вернуться

823

По словам Петра I, победа была достигнута «с легким трудом и малой кровью». См.: Там же. С. 141.

Вернуться

824

Бескровный Л. Г. Военные школы в России в первой половине XVIII в. С. 286.

Вернуться

825

Соловьев С. М. Сочинения в 18 книгах. Кн. XVIII. История России с древнейших времен. Т. 15–16. М., 1993. С. 72.

Вернуться

826

Шапиро Б. Л. «Кавалиерским чином ехати…»: европейские модели военного образования в московских школах петровского времени (1701–1715 гг.) // Вестник Университета Дмитрия Пожарского. 2018. № 3 (11). С. 91–105.

Вернуться

827

Андреев В. В. Общеобразовательный очерк русской истории. СПб., 1871. С. 242–243.

Вернуться

828

Именной указ «о подаче сказок о недорослях, о представлении их на смотр и об отписании поместий и вотчин в казну за утайку недорослей и за убавку им лет». См.: ПСЗРИ: Собрание первое. Т. 4. С. 241 и аналогичные: см. с. 256 и далее. Также см.: Дуров И. Г. Провиантское обеспечение флота в эпоху Петра Великого. Нижний Новгород, 2002. С. 229.

Вернуться

829

Указ от 22 ноября: «Стольникам обеих палат сказано в разные государства учиться всяким наукам». В Голландию и Англию направлено 22 человека, в Венецию – 39. Указ от 6 декабря объявлял о направлении с Великим посольством 30 волонтеров. См.: Там же. С. 236. Первым русским царем, отправившим юношество для обучения в Европу, был Б. Годунов, однако в его годы это начинание не получило ни достойного завершения, ни продолжения. См.: Пастухов В. Б. Культура и государственность в России: эволюция Евроазиатской цивилизации // Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. Т. 2. Россия как субъект. М.: Аргус, 1995. С. 154. «Это значит, что спрос на новое культурное качество личности в ту эпоху уже появлялся. Но ни один из тех, кого послал Годунов, домой, как известно, не вернулся. Мы не знаем, кто были те первые новые русские, чему они учились и научились на Западе и почему там остались. Но можно предположить: они не вернулись домой потому, что ощущали – их время на Руси еще не пришло». См.: Ахиезер А. С., Клямкин И. М., Яковенко И. Г. История России… С. 101.

Вернуться

830

Ведомость о детях знатных особо, посланных для науки за море, 1708–1711 г.; Указ о посылке в Англию для наук детей Шереметевых 1709 г.; Указ о повестке назначенных для науки за море, 1709 г.; Инструкция подштурманам и школьникам, посланным за море для обучения, 1709 г.; Ведомость школьникам, посланным в Англию и Голландию для обучения мастерствам, 1715 г. и др. См.: Материалы для истории русского флота. Ч. 3. Балтийский флот. 1702–1725. СПб., 1866. С. 20, 23–25, 109 и др.

Вернуться

831

Рождественский С. В. Очерки по истории систем народного просвещения в России в XVIII–XIX веках. Т. 1. СПб., 1912. С. 9.

Вернуться

832

См.: Павленко Н. И. Полудержавный властелин: историческая хроника. М., 1988. С. 325.

Вернуться

833

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 23, 222, 227, 344, 351, 400 и др.

Вернуться

834

В том числе драгунский «малолетний» полк. См.: Рабинович М. Д. Полки петровской армии 1698–1725. С. 88.

Вернуться

835

Указ от 22 июля 1712 г. «О обучении 700 недорослей в Москве воинскому артикулу для приготовления их к службе». См.: ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 847.

Вернуться

836

Веселаго Ф. Ф. Очерк истории морского кадетского корпуса. СПб., 1852. С. 5; Материалы для истории русского флота. Ч. 3. С. 289–290.

Вернуться

837

Барбашев Н. И. К истории мореходного образования в России. М., 1959. С. 9; Дуров И. Г. Провиантское обеспечение… С. 227.

Вернуться

838

Веселаго Ф. Ф. Очерк истории морского… С. 7.

Вернуться

839

Рождественский С. В. Очерки по истории систем народного просвещения… С. 6.

Вернуться

840

Именная роспись ученикам, обучающимся морской науке, 1705 года. См.: Материалы для истории русского флота. Ч. 3. С. 299.

Вернуться

841

Указ о принятии в математическую школу недорослей от 12 до 20 лет от 7 января 1710 г. Некто Яков Рукин был записан в возрасте 11 лет; остальные ученики – указного возраста от 12 до 20 лет, кроме 25-летнего Тимофея Закурдаева «по присылке из Петербурга из пушкарей». См.: Там же. С. 302, 305–306.

Вернуться

842

Дуров И. Г. Провиантское обеспечение… С. 226.

Вернуться

843

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1. Введение в историю просвещения в России XVIII столетия. СПб., 1862. С. 124.

Вернуться

844

«Для поддержания воинской дисциплины, обучения строевым приемам, привития практических навыков по обращению с оружием и для командования подразделениями навигаторов в Математико-навигацкую школу из Преображенского и Семеновского лейб-гвардейских полков были направлены сержанты, капралы и солдаты». См.: Дуров И. Г. Провиантское обеспечение… С. 229.

Вернуться

845

Письма Курбатова к адмиралу Головину из Москвы, от 16 июня и 16 июля 1702 г. См.: Материалы для истории русского флота. Ч. 3. С. 293.

Вернуться

846

Веселаго Ф. Ф. Очерк истории морского… С. 8; Дуров И. Г. Провиантское обеспечение… С. 226.

Вернуться

847

Веселаго Ф. Ф. Очерк истории морского… С. 26; Голубцова М. А. Московская школа Петровской эпохи // Москва в ее прошлом и настоящем. Памяти историка Москвы И. Е. Забелина. Т. 7. М., 1911. С. 45.

Вернуться

848

Голубцова М. А. Московская школа Петровской эпохи. С. 45.

Вернуться

849

Ткачева Н. К. К истории Навигацкой школы // Советские архивы. 1976. № 2. С. 93.

Вернуться

850

См.: Ведомость о расходе денег на учителей и на математическую школу: «…на санные одеяла и конские сбруи. Трем учителям иноземцам… на покупку четырех лошадей 105 рублей… им же… на овес и седла… на конский корм». См.: Материалы для истории русского флота. Ч. 3. С. 291–292.

Вернуться

851

В 1706 г. кормовые были немного увеличены, что не повлияло на состояние вопроса в целом.

Вернуться

852

«Ученику Петру Щепину французских кафтана, камзола, штанов, шляпы, рубашек, чулков, башмаков на 15 рублей 9 алтын 2 деньги». См.: Там же. С. 291. Аналогичный комплект для ученика Артиллерийской школы стоил 1 рубль 35 копеек. См.: Грабарь В. К. Вскормленные с копья. Очерки истории детского воинского воспитания. СПб., 2009. С. 71. В частной школе И. Э. Глюка школьники располагали летним и зимним комплектами, стоимостью по 30 р. каждый. См.: Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах в Москве в первой четверти XVIII в. Документы Московских архивов. М., 1907. С. 101–102. Элитарность заведения подчеркивалась пуховой шляпой с жемчужной пуговицей, оленьими перчатками и флеровым галстуком, которые, по всей видимости, и составляли школьную форму. См.: Там же. С. 165.

Вернуться

853

«Теплых венгерских трех суконных кафтанов и трех китайчатых камзолов, штанов, сапогов и рукавиц [на] 18 рублей 8 алтын 2 деньги». См.: Материалы для истории русского флота. Ч. 3. С. 291.

Вернуться

854

«И мы о том князя Ивана Борисовича просили, чтоб тем ученикам платья отдать, и впредь их не задерживать… и против прошения нашего он отказал и без денег платья отдавать и впредь в русском и венгерском платье пропущать их в ворота не велел. Благоволи Государь о том к нам отписать что чинить, а им ученикам многим кафтаны делать нечем, разве милостию Государевою сделаны им будут из казны», – сообщал А. А. Курбатов генерал-адмиралу Головину 7 августа 1702 г. См.: Там же. С. 294.

Вернуться

855

Грабарь В. К. Вскормленные с копья. С. 71–72.

Вернуться

856

Шапиро Б. Л. «Обучается в позитуру изрядно, ездит рысь и скачет»: кавалерийские рыцарские школы в эпоху Миниха // Петербургский исторический журнал. Исследования по российской и всеобщей истории. 2018. № 2 (18). С. 217–230.

Вернуться

857

Посетив Дрезденский кадетский корпус. См.: Федюкин И. И., Лавринович М. Б. Сухопутный Кадетский корпус в Санкт-Петербурге (1730‐е годы) и его берлинский прообраз // «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII века. М., 2015. С. 232.

Вернуться

858

Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 2. 1702–1703. СПб., 1889. С. 33.

Вернуться

859

Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах… С. 1.

Вернуться

860

Там же. С. 6.

Вернуться

861

В доме Глюка в Мариенбурге жила его служанка или родственница «Schönes Mädchen von Marienburg», впоследствии русская императрица Екатерина I. См.: Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1. С. 126.

Вернуться

862

Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах… С. 4.

Вернуться

863

Там же. С. 40.

Вернуться

864

Согласно дневнику Куракина, «bandiera» – знамя.

Вернуться

865

Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина, им самим описанная // Архив князя Ф. А. Куракина. Кн. 1. СПб., 1890. С. 269.

Вернуться

866

Голубцова М. А. Московская школа Петровской эпохи. С. 38; Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1. С. 128; Glück Н., Polanska I. Johann Ernst Glück… Р. 98.

Вернуться

867

Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах… С. 53–55; Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1. С. 130.

Вернуться

868

Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах… С. 14, 106; Glück Н., Polanska I. Johann Ernst Glück… Р. 97.

Вернуться

869

Грачев А. В. Физическое воспитание в России в эпоху реформ Петра I // Очерки по истории физической культуры. Вып. 1. М., 1938. С. 121.

Вернуться

870

Все о лошади. С. 88–89.

Вернуться

871

Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах… С. 9, 25, 64.

Вернуться

872

Там же. С. 5.

Вернуться

873

«Конюшню деревянную, где сено класть, понеже в каменной, ради мокроты, ни лошадей, ни сена, из принадлежащего и поставить невозможно». См.: Там же. С. 9.

Вернуться

874

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 383.

Вернуться

875

Там же. С. 12–13. В итоге учителям дано 4 лошади из Конюшенного приказа ценами две по 12, одна 11, одна 10 р.» См.: Там же. С. 13.

Вернуться

876

Голубцова М. А. Московская школа Петровской эпохи. С. 40.

Вернуться

877

О чем недвусмысленно сообщает статистика военно-конской повинности.

Вернуться

878

Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах… С. 13. Постижению тонкостей кавалерийского искусства также не способствовало отсутствие специальной амуниции, например школьных седел. Среди документов школы конской амуниции посвящено лишь однократное упоминание о выдаче попон «школьничьим лошадям». См.: Там же. С. 20. Впрочем, в первые годы XVIII столетия даже полковые лошади седлались запрещенными петровским указом седлами старого русского типа. См.: Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 28.

Вернуться

879

Ключевский В. О. Сочинения: в 9 т. Т. 4. Курс русской истории. Ч. IV. М., 1989. С. 227.

Вернуться

880

Glück Н., Polanska I. Johann Ernst Glück… С. 98.

Вернуться

881

Белокуров С. А., Зерцалов А. Н. О немецких школах… С. 16.

Вернуться

882

Там же. С. 208.

Вернуться

883

Веселаго Ф. Ф. Очерк истории морского… С. 26; Грабарь В. К. Вскормленные с копья. С. 72.

Вернуться

884

Мельникова Н. Ю., Трескин А. В. История физической культуры и спорта. М., 2013. С. 106.

Вернуться

885

Морская школа в Петербурге развивалась по примеру французских морских училищ и под руководством французских специалистов. См.: Веселаго Ф. Ф. Очерк истории морского… С. 37. Для воинского обучения были приглашены капитан гвардии В. Ю. Одоевский и «шпажный мастер», «чтобы он в год 20 человек кадетов… выучил, а они бы потом и иных обучили». См.: Материалы для истории русского флота. Ч. 3. С. 333, 343.

Вернуться

886

Голубцова М. А. Московская школа Петровской эпохи. С. 46.

Вернуться

887

Рождественский С. В. Очерки по истории систем народного просвещения… С. 6–7, 13.

Вернуться

888

Там же. С. 78.

Вернуться

889

Вишленкова Е. А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М., 2011. С. 60–61; Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. Ч. 4. СПб., 1799. С. 118–132.

Вернуться

890

Викторов А. Е. Описание записных книг и бумаг… Вып. 1. М., 1877. С. 199.

Вернуться

891

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей… М., 1915. С. 63–65.

Вернуться

892

Там же. С. 66, 684.

Вернуться

893

Роспись всяким вещам, деньгам и запасам, что осталось по смерти боярина Никиты Ивановича Романова // ЧОИДР. 1887. № 3. С. 37, 47–49, 58, 60, 62, 69, 74.

Вернуться

894

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 1. 1649–1675. СПб., 1830. С. 1007–1008.

Вернуться

895

Известное на Руси еще с XVI в. См.: Шамин С. М. Мода в России последней четверти XVII столетия. С. 34.

Вернуться

896

Шапиро Б. Л. Homo Eques русского средневековья: царь Федор Алексеевич Романов. С. 7–18.

Вернуться

897

Шапиро Б. Л. Русский костюм: между царством и империей // История: факты и символы. 2017. № 3 (12). С. 132–139.

Вернуться

898

Платонов С. Ф. Собрание сочинений. Т. 1. СПб., 1993. С. 494.

Вернуться

899

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. 3. СПб., 1858. С. 191.

Вернуться

900

Акельев Е. В. Из истории введения брадобрития и «немецкого» костюма в петровской России // Quaestio Rossica. 2013. № 1. С. 90–98.

Вернуться

901

Спасский И. Г. Иностранные и русские ордена до 1917 года. М., 2009. С. 163–164. Известно три версии учреждения ордена: 30 августа 1698 г. (сразу по возвращении в Москву), 30 ноября 1698 г. (день празднования св. Андрея Первозванного) или март 1699 г. (по свидетельству очевидца, секретаря посольства Священной Римской империи Корба). См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Историческое собрание списков кавалерам четырех российских орденов. М., 1814. С. VII; Акельев Е. В. Дневник путешествия… С. 135.

Вернуться

902

Алексеева Е. В. Европейская культура в имперской России: проникновение, распространение, синтез. Екатеринбург, 2006. С. 139; Гладков Н. Н. История государства российского в наградах и знаках. Т. 1. СПб., 2003. С. 29.

Вернуться

903

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 182.

Вернуться

904

Шапиро Б. Л. «Всяких чинов людям носить платье немецкое и ездить на немецких седлах»: русский всадник в петровских реформах // Studia Humanitatis. 2019. № 1.

Вернуться

905

Введенский Г. Э. Пять веков русского военного мундира. СПб., 2005. С. 246.

Вернуться

906

Егоров В. И. «Наш восемнадцатый век…» // Наш восемнадцатый век: Военный сборник. М., 2014. С. 10.

Вернуться

907

За реформу русского военного костюма по венгерскому образцу высказывался еще в 1660‐х гг. публицист Ю. Крижанич. См.: От войны к миру. Россия – Швеция. XVIII век. Ч. 2. Военные противостояния. СПб., 1999. С. 71–72.

Вернуться

908

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 28.

Вернуться

909

Там же. С. 29.

Вернуться

910

Висковатов А. В. Историческое описание одежды… Т. 2. СПб., 1899. С. 43.

Вернуться

911

Летин С. А. Служилое платье от Петра Великого // Родина. 2000. № 11. С. 22.

Вернуться

912

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 28.

Вернуться

913

Там же. С. 29.

Вернуться

914

Все о лошади. С. 87.

Вернуться

915

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 256.

Вернуться

916

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 1. С. 208.

Вернуться

917

Летин С. А. Война камзолов и телогреек // Империя истории. 2002. № 3 (3). С. 19; Летин С. А. Служилое платье от Петра Великого. С. 20.

Вернуться

918

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 2. С. 253, 377, 421.

Вернуться

919

Волынский Н. П. Постепенное развитие русской регулярной конницы… Т. 1. Кн. 2. С. 393.

Вернуться

920

Там же. С. 370.

Вернуться

921

Там же. С. 427.

Вернуться

922

Автократов В. Н. Первые комиссариатские органы русской регулярной армии (1700–1710 гг.) // Исторические записки. 1961. № 68. С. 183.

Вернуться

923

Мегорский Б. В. Камзол как «летняя форма одежды» в петровской армии // История военного дела: исследования и источники. 2018. Т. 10. С. 247.

Вернуться

924

Малышев В. Н. Общие принципы построения военного костюма XVIII–XIX веков // Сборник исследований и материалов ВИМАИВиВС. Вып. VIII. СПб.: ВИМАИВиВС, 2006. С. 251–252; Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. Обмундирование и снаряжение. М., 2008. С. 52–57, 65. Петровский мундир строился по «прусскому маниру», лишенному излишеств. Петр Великий говорил о прусском короле Фридрихе Вильгельме I: «он таков, как и я, – роскоши и мотовства не любит». См.: Егоров В. И. «Наш восемнадцатый век…» С. 12.

Вернуться

925

Татарников К. В. Русская полевая армия 1700–1730. Обмундирование и снаряжение. С. 99–101.

Вернуться

926

Щербина В. Р. Мировое значение русской литературы XIX века. М., 1987. С. 64.

Вернуться

927

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 590–627.

Вернуться

928

Висковатов А. В. Историческое описание одежды… Т. 2. С. 29.

Вернуться

929

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 5. С. 556.

Вернуться

930

Нововведения были реализованы только в 1725 г. вместе с выходом срока службы старых мундиров.

Вернуться

931

Рогулин Н. Г. К вопросу о факторах, влиявших на эволюцию русского мундира в XVIII в. // Военно-мобилизационная деятельность государства и российское общество в XVIII–XX веках. Тамбов, 2008. С. 23–24.

Вернуться

932

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 6. 1720–1722. СПб., 1830. С. 493.

Вернуться

933

Постановления Св. Синода с Высочайшей резолюцией: от 28 июня 1722 г. Об отсылании в Рогервик, а из Сибири в тамошние заводы неносящих указного бородачей, которые не в состоянии заплатить определенного с них указами штрафа, для заработки оного. См.: Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству Св. Синода. Кн. 1 (1716–1800). СПб., 1860. С. 43–44.

Вернуться

934

В попытке искоренить этническое разнообразие исчезли долгополые многослойные одежды из тяжелых золотных узорчатых тканей, которые можно назвать визуальным символом допетровской культуры. Означало ли принудительное выведение традиционных форм русского костюма и замена его инокультурными формами смену культурного паттерна в целом? В петровской России сложились две точки зрения: одна часть ее подданных приняла европейский стиль одежды в частности и жизни в целом, другая же полагала, что, изменив традиционному укладу, откажется и от уникальности русского характера.

Вернуться

935

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 7. 1723–1727. СПб., 1830. С. 383.

Вернуться

936

Ахиезер А. С., Клямкин И. М., Яковенко И. Г. История России… С. 170.

Вернуться

937

Иванов М. С. Возникновение и развитие конного спорта. М., 1960. С. 82. Еще одним героем Полтавского сражения был бурый персидский (по другим данным – ахалтекинский или азербайджанский) жеребец с женским именем Лизетта, принадлежащий лично Петру I. См.: Беляев О. П. Кабинет Петра Великого. Отд. 1. Ч. 2. СПб., 1800. С. 122–123. Чучело лошади «Петра Великого Лизавета называемая, представленная в собственном ее убранстве преславного Полтавского сражения» находилось в экспозиции Кунсткамеры и затем в Зоологическом музее РАН. См.: Зайцев Н. Лошадь Петра Первого // Коневодство и конный спорт. 1986. № 7. С. 31.

Вернуться

938

Царь самолично «прибыл на лошади, которая взята на Полтавской баталии. Весь убор на ней был, також и чепрак, с именем короля швецкого». См.: Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого). Т. 2. М., 2004. С. 130; «Некоторые полки посажены на шведских лошадей, захваченных у Переволочной; лошади остальных весьма плохи», – отмечал дипломат Ч. Уитворт, бывший при дворе Петра I в 1705–1710 гг. См.: Лабутина Т. Л. Британский дипломат и разведчик Чарлз Уитворт при дворе Петра I // Вопросы истории. 2010. № 11. С. 125; Уитворт Ч. Россия в начале XVIII века: Сочинение Ч. Уитворта. М.; Л., 1988. С. 88.

Вернуться

939

Все о лошади. С. 87.

Вернуться

940

Согласно первым Штатам русской армии, регулярная кавалерия представлена 33 драгунскими полками на 33 000 лошадей. Это отражено в Указе от 19 февраля 1711 г. «Штаты Кавалерийских и пехотных полков, с показанием расположения оных по губерниям». См.: ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 592. Согласно «Ведомости что в Кавалерии полков и кто в оных командиры и откуда на те полки из приказов жалованье дается» в списках обнаруживается 33 полка, Лейб-регимент и генеральный эскадрон. См.: Там же. С. 620.

Вернуться

941

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 779.

Вернуться

942

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 5. С. 65, 479.

Вернуться

943

О наборе рекрут опричь городов Московского округа с 20 дворов крестьянских по человеку (1 ноября 1709 г.); О сборе с попов и дьяконов по доношению из монастырского приказа денег на драгунских лошадей (13 июня 1711 г.); О наборе 20 тыс. рекрут и сбор 7000 лошадей со всех губерний кроме Санктпетербургской по переписным книгам 186 года (30 июня 1711 г.); О сборе со ста дворов лошадей (17 июля 1711 г.). См.: ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 465, 691, 707, 719.

Вернуться

944

Там же. С. 592.

Вернуться

945

Витт В. О. Из истории русского коннозаводства. С. 9.

Вернуться

946

Кожевников Е. В., Гуревич Д. Я. Отечественное коневодство… С. 20; ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 4. С. 823; ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 5. С. 8, 18, 20, 26, 34, 35, 46.

Вернуться

947

Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. М., 1994. С. 131.

Вернуться

948

Кутищев А. В. Армия Петра Великого… С. 374.

Вернуться

949

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 5. С. 203–461.

Вернуться

950

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 5. С. 722.

Вернуться

951

Витт Л. В. Конница: Вооружение и владение оружием. С. 24.

Вернуться

952

Преимущественно гнедых и серых. См.: Гусев Ю., Манжола А. Коннозаводство в эпоху Петра I. С. 30.

Вернуться

953

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 6. С. 251.

Вернуться

954

В 1721 г. был сформирован гвардейский конный эскадрон кавалергардов из дворян (впоследствии Лейб-Регимент). Эскадрон был особой дворцовой частью, не принимавшей участия в военных действиях. Он предназначался исключительно для представительских целей, оформления парадных торжеств империи. В 1722 г. вышли новые Штаты армии. См: Генералитет, или Табель о полевой армии драгунских, пехотных и гарнизонных полков, о провианте и рационах и о всей их амуниции. М., 1722; Указ от 9 февраля 1720 г. ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 6. С. 127. В том же году вышла инструкция для желающих «бегать на резвых лошадях в запуски»: «а имеющим охоту бегать на резвых лошадях в запуски, или в заклад и тем людям такое бегание чинить позволяется, токмо выезжая в поле и где мало людей ходит, но и в тех местах осторожно, чтоб кому повреждения никакого не учинилось, а по улицам такого бегания отнюдь не чинить, понеже от многолюдства по улицам тем беганием чинится многим повреждение» (Указ от 10 декабря 1722 г.). См.: Там же. С. 808. В 1723 г. сформирована гусарская конница по образцу австрийской армии. Тогда же сформирована иррегулярная конная ландмилиция. См.: Брикс Г. О. История конницы. С. 141; Денисон Дж. История конницы. Т. 1. С. 250.

Вернуться

955

К концу правления численность регулярной конницы ок. 38 000 человек. См.: Масловский Д. Ф. Записки по истории… Т. 1. С. 153. По другим данным, не менее 45 000. См.: Брикс Г. О. История конницы. С. 173. Иррегулярная конница (ландмилиция, казачья конница, калмыки, башкиры и иррегулярные отряды армян и грузин на персидской границе) – не менее 125 000. См.: Там же. С. 141.

Вернуться

956

Петровскую культуру называли «западной на русской почве» и ранее: См.: Болтунова Е. М. Русская гвардия первой четверти XVIII в.: «Борцы с традицией» или «традиционалистские реформаторы» // Ab Imperio. 2004. № 2. С. 150. «До сих пор еще принято изображать XVII век в протовоположении Петровской эпохе, как „время дореформенное“, как темный фон великих преобразований, столетие стоячее и застойное. В такой характеристике правды очень немного. Ибо XVII век уже был веком преобразований», – справедливо замечено академиком В. Н. Топоровым. См.: Топоров В. Н. Московские люди XVII века (к злобе дня) // Philologia slavica: Сборник статей к 70-летию академика Н. И. Толстого. М., 1993. С. 194.

Вернуться

957

Уортман Р. С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии. Т. 1. От Петра Великого до смерти Николая I. М., 2002. С. 86.

Вернуться

958

Прежде всего при верховой езде и другой физической активности. Но еще не столь часто, чтобы это стало нормативным правилом. См.: Longrigg R. The history of foxhunting. London, 1975. P. 28–30.

Вернуться

959

Щербинин П. П. Военный фактор в повседневной жизни русской женщины в XVIII – начале XX вв. Тамбов, 2004. С. 416; Щербинин П. П. Женщины в русской армии в XVIII–XIX в. // Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2005/2006. Актуальные проблемы изучения. М., 2007. С. 359–366.

Вернуться

960

Щепкина Е. Н. Полковые дамы времен Петра I // Щепкина Е. Н. Женская личность в истории // Исторический вестник. 1913. № CXXXIII. С. 163.

Вернуться

961

Хорошилова О. А. Война и мода. От Петра I до Путина. М., 2018. С. 294.

Вернуться

962

1749 г. См.: Записки императрицы Екатерины Второй. СПб., 1907. С. 271.

Вернуться

963

Летопись Ораниенбаума. История дворцового комплекса в документах, письмах, дневниках и воспоминаниях. 1710–1918. СПб., 2015. С. 77–78, 85, 127. Великокняжеский двор обыкновенно проводил в Ораниенбауме лето и осень. См.: Штелин Я. Я. Музыка и балет в России XVIII века. Л., 1935. С. 158.

Вернуться

964

Записки императрицы Екатерины Второй. С. 306. Екатерина «была очень ловка и очень привычна к верховой езде», поскольку неоднократно брала уроки верховой езды – в казармах Измайловского полка и затем, ежедневные, у лучшего в России берейтора Циммермана, где получила в награду за прилежное учение серебряные шпоры. См.: Там же. С. 156, 233, 305, 385.

Вернуться

965

Там же. С. 331.

Вернуться

966

Там же. С. 332.

Вернуться

967

Конный портрет императрицы Екатерины I (посмертный) работы неизвестного художника XVIII в. находится в Художественном музее Эстонии во дворце Кадриорг.

Вернуться

968

Портрет выполнен Г. Х. Гроотом в 1743 г., находится в собрании ГТГ.

Вернуться

969

Портрет написан художником В. Эриксеном для аудиенц-зала в Большом дворце в Петергофе. В годы царствования Екатерины II копия портрета находилась в Эрмитаже. Слева и справа от картины размещались конные портреты Григория и Алексея Орловых, написанные В. Эриксеном после знаменитой карусели 16 июня 1766 г.; триптих в виде огромных (около 4 м в высоту) картин должен был напоминать о главных действующих лицах известного исторического события. См.: От войны к миру. Россия – Швеция. XVIII век. Каталог выставки 28 апреля – 12 сентября 1999 г. Ч. 1. Династии и монархи. СПб., 1999. С. 46; Ренне Е. П. С Алфеевых – на Невские брега. Карусельные портреты Григория и Алексея Орловых. СПб., 2014. С. 7. Сам мундир хранится в ГИМ.

Вернуться

970

Дашкова Е. Р. Записки княгини Е. Р. Дашковой, писанные ею самой. Лондон, 1859. С. 58, 68.

Вернуться

971

Ковалевская В. Б. Конь и всадник: пути и судьбы. М., 1977. С. 71.

Вернуться

972

Походный журнал 1726 года. СПб., 1855. С. 14–15.

Вернуться

973

Костомаров Н. И. Собрание сочинений Н. И. Костомарова: исторические монографии и исследования: в 8 кн. Кн. 5. Т. 14. СПб., 1904. С. 736.

Вернуться

974

Шубинский С. Н. Московский маскарад 1722 года // Шубинский С. Н. Исторические очерки и рассказы. СПб., 1908. С. 82. Костюм хранится в собрании Музеев Московского Кремля. Ил. также см.: Иванов А. В. Маскарадный кораблик «Миротворец» 1722 г. // Меншиковские чтения. 2017. № 8 (18). С. 255–267.

Вернуться

975

Шубинский С. Н. Московский маскарад 1722 года. С. 82 (Рис. 8).

Вернуться

976

Шапиро Б. Л. Женщина в седле: История костюма для верховой езды. М., 2016. С. 8.

Вернуться

977

Вайнштейн О. Б. Денди: мода, литература, стиль жизни. М., 2005. С. 499.

Вернуться

978

Крейк Дж. Краткая история униформы (Форма напоказ: от традиционализма к вызову). М., 2007. С. 18.

Вернуться

979

В качестве вспомогательного медицинского персонала. См.: Рогатнев А. С. Женские шефские военные мундиры: курьез или необходимость // Курьез в искусстве и искусство курьеза: материалы XIV Царскосельской научной конференции. СПб., 2008. С. 333, 336.

Вернуться

980

Первые документы, законодательно закреплявшие статус и внешний вид женской придворной униформы, появились только в 1797 г. См. Шапиро Б. Л. Конструирование квазимужского и феминизированного придворного костюма в XVIII столетии: русская специфика // Адам & Ева. Альманах гендерной истории. № 27. М.: ИВИ РАН, 2019. С. 48–74.

Вернуться

981

Кавалергарды: История, биографии, мемуары. М., 1997. С. 20.

Вернуться

982

Логунова М. О. Печальные ритуалы императорской России. М., 2011. С. 172.

Вернуться

983

Михайлов Г. В. Зимние дворцы Петра I. Архитектура и художественное убранство. События и люди. СПб., 2002. С. 116.

Вернуться

984

В Санктпетербурге августа 19 дня // Санктпетербургские ведомости. 1734. № 66. С. 312.

Вернуться

985

Разновидность женского нижнего белья, отчасти заменяющая фижмы.

Вернуться

986

Писаренко К. А. Повседневная жизнь русского Двора в царствование Елизаветы Петровны. М., 2003. С. 821.

Вернуться

987

Высказывается мнение, что статуэтка работы итальянского мастера А. Мартелли из фондов ГРМ может изображать Екатерину II. См.: Ломоносов М. В. Избранные произведения. Л., 1986. С. 232, 517.

Вернуться

988

Круглые валяные шапки с козырьками и без полей. См. Глинка В. М. Русский военный костюм XVIII – начала XX века. Л., 1988. С. 26.

Вернуться

989

Писаренко К. А. Повседневная жизнь русского Двора в царствование Елизаветы Петровны. С. 822–823.

Вернуться

990

Записки императрицы Екатерины Второй. С. 306.

Вернуться

991

Шапиро Б. Л. Кавалерийский кафтан: прототип «дамского мундира» Елизаветы Петровны? // Жизнь в Российской империи: Новые источники в области археологии и истории XVIII века: материалы международ. науч. конф. / ИА РАН, ИРИ РАН. М., 2018. С. 116–117.

Вернуться

992

Елизавета полюбила охоту еще в бытность цесаревной, под влиянием Петра II, сопутствуя ему в непрерывных охотничьих поездках. Случалось, что двор выезжал на охоту почти ежедневно. См.: Шапиро Б. Л. «Охотничий» веер Елизаветы Петровны // Проблемы атрибуции памятников декоративно-прикладного искусства XVI–XX веков. Материалы IV научно-практической конференции 20–22 октября 2015 г. / Труды ГИМ. Вып. 208. М.: ГИМ, 2017. С. 345–353.

Вернуться

993

Хорошилова О. А. Война и мода. От Петра I до Путина. С. 298.

Вернуться

994

Панчулидзев С. А. История кавалергардов. Т. 1. СПб., 1899. С. 302.

Вернуться

995

Церемониальный, банкетный и походный журнал 1755 года. СПб., 1870. С. 28. Вероятно, такой кафтан надевался с подходящей по цвету и смыслу юбкой.

Вернуться

996

Бордэриу К. Платье императрицы. Екатерина II и европейский костюм в Российской империи. М., 2016. С. 16.

Вернуться

997

Церемониальный, банкетный и походный журнал 1755 года. С. 52.

Вернуться

998

Анисимов Е. В. Императорская Россия. СПб., 2008. С. 210–211. Только в московском гардеробе императрицы насчитывалось 4 тысячи платьев. См.: Павленко Н. И. Страсти у трона: История дворцовых переворотов. М., 1996. С. 168. Под «платьем» здесь понимаются отдельные предметы одежды, так как это число составилось из «637 робронов с юбками, 475 полшлафоров с юбками, 398 корсетов с юбками, 297 юбок, 81 фижмы, 10 мантий золотых и серебряных» и т. д. См.: Амелехина С. А. Церемониальный костюм Российского императорского двора в собрании Музеев Московского Кремля. М., 2016. С. 73.

Вернуться

999

Приведем описание для третьего кафтана: «…полагая немоченым сукном в указную широту в аршин в 14 вершков, с прибавлением на умочку по одному с половиною вершку на аршин <…> 3‐й кафтан. Синего сукна аглицкого немоченого в аршин в 14 вер[шков], а по мочке в аршин в 8 вершков, – 3 аршина 8 вершков с половиною, в указную широту – 2 аршина 13 вершков 14 дробных. На обшлага и воротник сукна красного аглицкого немоченого [сукна] в аршин в 12 вершков, а по мочке в аршин 11 вер[шков], – 4 вершка, а в указную широту – 3 вершка 18 дробных. Итого в кафтан и с обшлагами – 3 аршина 22 дробных. На подбой каразеи красной в указную широту – 2 аршина 15 вершков с половиною. В фалды и вместо клеенки под пуговицы крашенины красной – 1 аршин 5 вершков. В рукава и на карманы холста подкладочного – 2 аршина 14 вершков. Пуговиц кафтанных – одно портище 4 пуговицы, к рукавам камзольных пуговиц – 6». См.: 27 июля 1759 г. Рапорт обер-кригс-комиссара Данила Мерлина в Военную коллегию об изготовлении при Санкт-Петербургском мундирном магазине образцовых кавалерийских, пехотных и ландмилицких мундиров и епанеч большого, среднего и меньшего ростов, с приложением ведомости о материалах, израсходованных на пошив этих вещей // РГИВИА. Ф. 12. Оп. 2. Св. 179. Д. 453. Л. 21–27. Цит. по: Материалы по истории русского военного мундира 1730–1801. Сборник документов. Т. 1. М., 2009. С. 273–278. Описание позволяет учесть индивидуальные антропологические данные: для мундирного платья Елизаветы Петровны целесообразно использовать мерки кафтана «большой руки»: известно, что она отличалась необыкновенным для женщины высоким ростом. В контексте изучения женского придворно-представительского платья середины – второй половины XVIII столетия более интересен третий, «меньший» кафтан, поскольку в указанное время средним женским ростом считался рост, немного превосходящий 160 см. См.: Бордэриу К. Платье императрицы. С. 82.

Вернуться

1000

Екатерина Великая: русская культура второй половины XVIII века. СПб., 1993. С. 157; Фаллер О. В., Мальцева О. Л. Августейшие покровительницы российских полков. М., 2019. С. 264.

Вернуться

1001

Вершинина Н. М. Мундиры императрицы Екатерины II из собрания ГМЗ «Павловск». Вопросы терминологии и атрибуции // Атрибуция, история и судьба предметов из императорских коллекций: сборник докладов научной конференции «Кучумовские чтения». СПб., 2015. С. 62.

Вернуться

1002

И некоторое количество разрозненных мундирных предметов. См.: Вершинина Н. М. История коллекции мундирных платьев императрицы Екатерины II из собрания Государственного музея-заповедника «Павловск» // Дворцы и события. К 300-летию Большого Петергофского дворца: сб. статей. СПб., 2016. С. 48.

Вернуться

1003

Вершинина Н. М. Мундиры императрицы Екатерины II из собрания ГМЗ «Павловск». С. 62.

Вернуться

1004

Штакельберг К. К. Полтора века конной гвардии. 1730–1880. СПб., 1881. С. 14.

Вернуться

1005

Первые документы, законодательно закреплявшие статус и внешний вид женского костюма как своего рода униформы, появились только в 1797 г. (но регламентировалось не мундирное, а орденское платье). К этому моменту при российском дворе сложилось два типа женской униформы: квазимужская и феминизированная. Они олицетворяли принадлежность к аристократии, бытуя почти исключительно в придворном, но достаточно широком кругу.

Вернуться

1006

Кавалергарды: История, биографии, мемуары. С. 32.

Вернуться

1007

Штакельберг К. К. Полтора века конной гвардии. С. 14–15.

Вернуться

1008

Чаще всего как дорожный и охотничий костюм. См.: Камер-фурьерский церемониальный журнал. 1766–1779 год // Дворец и парк Гатчины в документах, письмах и воспоминаниях. XVIII век. СПб., 2006. С. 42–43. Случалось, что мундирное платье заменяло собой даже и маскарадное: «Февраля 5‐го числа [1787 г.]. В доме графа Петра Александровича Румянцева был маскарад, состоявший из придворных и других 120 особ обоего пола, по билетам, начиная с бригадирского чина… Государыня была не в маскарадном платье, но в женском кирасирском мундире». См.: Полетика А. А. Записки о пребывании Императрицы Екатерины Второй в Киеве в 1787 году. СПб., 1843. С. 7–8.

Вернуться

1009

Бордэриу К. Платье императрицы. С. 15. После смерти Екатерины II мундирные платья утратили свою популярность. Известно, что Мария Федоровна имела «полтора» мундирных платья. Первое было сделано по форме Кавалергардского полка: его мы можем видеть на гравюре 1797 г. из юбилейного издания «Истории кавалергардов» С. А. Панчулидзева (с портрета кисти В. Л. Боровиковского, 1798). См.: Панчулидзев С. А. История кавалергардов. Т. 2. СПб., 1901. С. 125 (Рис. 15). Второе, произвольно украшенное элементами формы Лейб-гвардии Гусарского полка, не относится к мундирным платьям. Вероятно, его наличие в гардеробе императрицы соответствовало моде того времени, когда одежда жен военных выполнялась в цветах мундиров их мужей. См.: Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. М., 2000. С. 56.

Вернуться

1010

Рогатнев А. С. Женские шефские военные мундиры… С. 333; Селиванова Л. Л. Российские амазонки на службе ее величества // Диалог со временем. 2010. № 31. С. 80; Щербинин П. П. Женщины в русской армии в XVIII–XIX вв. С. 360–361.

Вернуться

1011

Кибовский А. В. Амазонская рота. 1787: курьез или первое женское подразделение в России? // Цейхгауз. 1997. № 6. С. 16–19; Рубец И. Ф. Крымские амазонки // Военная быль. 1966. № 80. С. 40.

Вернуться

1012

Анисимов Е. В. Женщины у власти в XVIII веке как проблема // Вестник истории, литературы, искусства. М., 2005. С. 332.

Вернуться

1013

Элиас Н. Придворное общество: Исследования по социологии короля и придворной аристократии. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 299. Согласно Дж. Крейк, маскулинность мужского придворного костюма ослабляли непрерывные войны. См.: Шапиро Б. Л. Границы маскулинности в русском военно-придворном костюме XVIII века: сукно против кружева // Адам & Ева. Альманах гендерной истории. № 26. М.: ИВИ РАН, 2018. С. 180–206.

Вернуться

1014

Даниэль С. М. Рококо: От Ватто до Фрагонара. СПб., 2010. С. 24, 26.

Вернуться

1015

Шапиро Б. Л. Воины в кружевах: дресс-код золотого века // Шапиро Б. Л. История кружева как культурный текст. М., 2018. С. 72–80.

Вернуться

1016

Шапиро Б. Л. Нарративная история придворной культуры XVII–XVIII вв.: мундир, белье и кружева // Ценности и смыслы. 2017. № 3. С. 121.

Вернуться

1017

Cunnington С. W., Cunnington P. The History of Underclothes. New York, 1992. P. 75.

Вернуться

1018

Градова К. В. Театральный костюм. Кн. 2. Мужской костюм. М., 1987. С. 160.

Вернуться

1019

Мерцалова М. Н. Костюм разных времен и народов. Т. 2. М.; СПб., 2001. С. 70.

Вернуться

1020

Карнович Е. П. Замечательные богатства частных лиц в России. М., 1992. С. 57.

Вернуться

1021

Киреева Е. В. История костюма. Европейские костюмы от античности до XX века. М., 1970. С. 81.

Вернуться

1022

Градова К. В. Театральный костюм. Кн. 2. Мужской костюм. С. 130.

Вернуться

1023

Маккензи М. Мода. М., 2010. С. 14.

Вернуться

1024

Киреева Е. В. История костюма. С. 110.

Вернуться

1025

Черная Л. А. Петр I как образец «политичного кавалера» // Петр Великий и его время: материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 290-летию Полтавской победы. СПб., 1999. С. 142. Цит. по: Мухин О. Н. Трансформация маскулинного облика российского монарха в петровскую эпоху: постановка проблемы // Вестник ТГПУ. 2014. Вып. 2 (143). С. 98.

Вернуться

1026

Гурлянд И. Я. Иван Гебдон, комиссариус и резидент. Ярославль, 1903. С. 7, 48, 50.

Вернуться

1027

Бакланова Н. А. Привозные товары в Московском государстве во второй половине XVII в. С. 99.

Вернуться

1028

Шамин С. М. Мода в России последней четверти XVII столетия. С. 35.

Вернуться

1029

Суслина Е. Н. Повседневная жизнь русских щеголей и модниц. М., 2003. С. 158. В 1717 г. двор во главе с царем Петром посетил Францию, и с тех пор русская аристократия, пораженная блеском двора Людовика XV, ориентировалась прежде всего на версальский образец.

Вернуться

1030

Михневич В. О. Век эпикурейства. Черты нравов в России XVIII века // Наблюдатель. 1889. № 11. С. 40. Институт фаворитов, их расточительность, как и великолепие двора в целом, использовались как украшение власти. См.: Уортман Р. С. Сценарии власти. Т. 1. С. 182. «Новоманерные» одежды Петра I (второй половины царствования) чаще сделаны по актуальной моде, нежели «староманерные» начала XVIII в. См.: Моисеенко Е. Ю. Опись гардероба А. Д. Меншикова. К истории мужского костюма первой четверти XVIII века в России // Культура и искусство петровского времени. Публикации и исследования. Л., 1977. С. 90.

Вернуться

1031

ПСЗРИ. Собрание первое. Т. 6. С. 493.

Вернуться

1032

Шапиро Б. Л. Костюм российской знати и мода после петровских реформ (по описям имущества частных лиц и семейно-правовым актам 1723–1730 гг.) // Русь, Россия: Средневековье и Новое время. Вып. 6: Шестые чтения памяти академика РАН Л. В. Милова. Материалы к международной научной конференции. Москва, 21–22 ноября 2019 г. М., 2019. С. 527–530.

Вернуться

1033

Цит. по: Михневич В. О. Век эпикурейства… С. 43.

Вернуться

1034

Тихонов Ю. А. Мир вещей в московских и петербургских домах сановного дворянства (по новым источникам первой половины XVIII в.). М., 2011. С. 86, 99–100.

Вернуться

1035

Уитворт Ч. Россия в начале XVIII века… С. 75.

Вернуться

1036

Согласно описи имущества от 1726 г., в его гардеробе преобладали одежды сильных густых цветов, перенасыщенные вышивкой и галунной отделкой. См.: Моисеенко Е. Ю. Опись гардероба А. Д. Меншикова. С. 92, 103. Роскошь одежд фаворита дополнялась роскошью карет и лошадей, так как «тщеславие не позволяло ему довольствоваться скромным выездом». См.: Павленко Н. И. Птенцы гнезда Петрова. С. 131.

Вернуться

1037

Портрет А. Д. Меншикова. Неизвестный художник, 1716–1720. Меншиковский дворец, Санкт-Петербург.

Вернуться

1038

Артамонов В. А. А. Д. Меншиков как полководец // Меншиковские чтения. 2011. № 2. С. 114–135; Артамонов В. А. Победа генерала А. Д. Меншикова под Калишем в 1706 г. // Северная война, Санкт-Петербург и Европа в первой четверти XVIII в: материалы международной научной конференции. Санкт-Петербург, декабрь 2006 г. СПб., 2007. С. 262–275.

Вернуться

1039

Андреева Е. А. Петербургская резиденция А. Д. Меншикова в первой трети XVIII в.: Описания палат, хором и сада: Исследование и документы. СПб., 2013. С. 261; Бердников Л. И. Щеголи и вертопрахи: герои русского галантного века. М., 2008. С. 140.

Вернуться

1040

Жаркова Н. Ю. Имущество А. Д. Меншикова по неизвестной описи 1732 года // Труды ГЭ. T. 70. Петровское время в лицах – 2013: к 400-летию Дома Романовых (1613–2013). СПб., 2013. С. 173.

Вернуться

1041

«Восемь кусков лент, да полотна галанские и польские, и шалфетки и простыни и камартки, и бумашки с мушками, пуговицы кафтанные и камзольные и башмаки». См.: Дело о пожитках государыни Царевны Наталии Алексеевны // Старина и новизна. 1914. № 17. С. 152.

Вернуться

1042

Роспись приданому 1717 г. // Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П. И. Щукина. Ч. 4. М.: Тип. А. Мамонтова, 1898. С. 7; Шапиро Б. Л. Кружевные вещи в дворянском мужском костюме XVIII в. по материалам сговорных записей и росписей приданого // «История кружева – история страны». С. 40.

Вернуться

1043

Крейк Дж. Краткая история униформы… С. 26.

Вернуться

1044

Буровик К. А. Родословная вещей. М., 1985. С. 63.

Вернуться

1045

Бердников Л. И. Щеголи и вертопрахи… С. 106–107.

Вернуться

1046

Гардероб и некоторые вещи Виллима Монса в 1723–1724 гг. // Семевский М. И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс. 1692–1724. М., 1994. С. 369. «Фондишпании», или «подишпаны» (Point d’ Espagne), – особый вид кружева из пряденых золотых или серебряных нитей, которые скреплялись между собой тонкими сцепками. Основным его отличием был специфический узор – непрерывный растительный, довольно плотный, выдержанный в иррациональной стилистике барокко. Это необычное, эффектное кружево, которое высоко ценилось и в Западной Европе (его большим поклонником был Людовик XIV), и в России. См.: Шапиро Б. Л. Всадники в кружевах: золото-серебряная отделка в мундирных и амуничных вещах XVIII в. // Ученые записки ОрГУ. 2017. № 2 (75). С. 80.

Вернуться

1047

Ракова А. Л. «Le miroir héroique de la Noblesse». С. 110.

Вернуться

1048

Бердников Л. И. Щеголи и вертопрахи… С. 107.

Вернуться

1049

Древности Российского государства. Отд. III. С. xxi.

Вернуться

1050

Гардероб и некоторые вещи Виллима Монса в 1723–1724 гг. С. 368–370.

Вернуться

1051

Там же. С. 368–373.

Вернуться

1052

Бердников Л. И. Щеголи и вертопрахи… С. 106.

Вернуться

1053

Опись о гардеробе Его Императорского величества Петра Второго, платье и протчее // Павленко Н. И. Петр II. М., 2017. С. 280–284.

Вернуться

1054

Егоров В. И. «Наш восемнадцатый век…». С. 12.

Вернуться

1055

Павленко Н. И. Анна Иоанновна (Немцы при дворе). М., 2002. С. 130.

Вернуться

1056

Шапиро Б. Л. Костюм российской знати и мода после петровских реформ… С. 527–530.

Вернуться

1057

Вейсман Э. Немецко-латинский и русский лексикон. СПб., 1731. С. 420. Проблема связи культурных смыслов с языком представляется крайне важной. См.: Флиер А. Я. Безграничный мир культурных смыслов // Культура культуры. 2018. № 2 [Электронный ресурс]. URL: http://cult-cult.ru/unlimited-world-cultural-senses/ (дата обращения 17.12.2019).

Вернуться

1058

Бердников Л. И. Щеголи и вертопрахи… С. 185.

Вернуться

1059

Миних Э. Записки // Безвременье и временщики. Воспоминания об эпохе дворцовых переворотов (1720‐е – 1760‐е годы). Л., 1991. С. 165.

Вернуться

1060

Курукин И. В. Бирон. М., 2006. С. 344.

Вернуться

1061

Цит. по: Михневич В. О. Век эпикурейства… С. 44.

Вернуться