Ксения Шелкова
К нам осень не придёт

Пролог

Уже долгое время прихожане Николо-Богоявленского собора замечали промеж многочисленной и весьма навязчивой нищей братии женщину, что сразу привлекала к себе внимание – и поведением, и видом, и манерой держать себя. Язык не поворачивался назвать её «попрошайкой».

Это была ещё не старая женщина, высокая, статная, с прямой спиной. Зимой и летом она одевалась в чёрное, на голове носила чёрный платок, так что сказать, какого цвета её волосы, было совершенно невозможно.

Даже в сильный холод или ливень, коими так богат петербургский климат, на ней нельзя было увидеть никакого тёплого одеяния, даже самого грубого потёртого армяка вроде тех, в которые кутались остальные нищие обоего пола. Летом она ходила босиком, зимой обувалась в грубые смазные мужские сапоги.

И в поведении она резко отличалась от других обитателей паперти: появлялась раным-рано, почти всё время проводила в молитвах перед иконами или просто преклонив колена на ступенях храма. Никогда не разражалась перед прихожанами плаксиво-монотонной скороговоркой, жалуясь на свою горькую судьбину. Не прикидывалась калекой, хворой, слепой. Её нельзя было найти вечерами в кабаке, в компании пьяных забулдыг и их опустившихся подруг. И когда прихожане вглядывались в её худое, суровое, бледное лицо с впалыми щеками, хранившее следы былой красоты, поневоле многие чувствовали к ней уважение.

Казалось, эта нищенка когда-то знавала лучшие времена, и ей пришлось пережить очень многое. Её усердие в молитвах, полное отсутствие жадности к подаяниям – она всегда брала ровно столько, сколько подавали – также возбуждали сочувствие и интерес.

Она, по-видимому, была бездомной. С некоторых пор повелось, что если у неё не было денег на ночлег, её приглашали переночевать прихожанки, жившие неподалёку. Она не отказывалась, благодарила поясным поклоном, крестила очередную благодетельницу, чуть слышно шептала молитвы.

Эта женщина никогда ни с кем не беседовала. Она, несомненно, вовсе не была немой. При этом любознательная матушка, супруга одного из иереев, пыталась было разговорить нищенку, но та упорно отмалчивалась. Однако, поскольку настырная матушка так и приступала с расспросами: мол, откуда? Чья? Давно ли в Петербурге? Какого звания? и тому подобное, нищенка знаками попросила клочок бумаги и карандаш. И удивлённая матушка прочла корявые, но совершенно грамотные строки: «Дала я обет молчания на долгое время – до тех пор, пока Господь не простит…»

– Как звать-то тебя, странница? – был очередной вопрос.

Женщина немного помедлила, точно затруднялась или вовсе не желала отвечать, но потом всё же написала:

«А Нюркой зовите, коли надобно».

Помимо сего рассказала Нюрка, что пришла в Петербург издалека, званием мещанка, мужа схоронила, никакой родни в Петербурге не имеет. Мол, после мужниной смерти решила богомолкой нищей по миру пойти, грехи свои и его отмаливать.

Словам на клочке бумаги все легко поверили – и Нюрку-молчальницу ещё больше полюбили и зауважали. Её просили молиться за болящих, путешествующих, за души покойных. Прихожане, видя её скудную и трезвую жизнь, которую она вела с таким суровым достоинством, верили, что Нюрка – юродивая ради Христа, что она добровольно взяла на себя подвиг молчания и непрестанной молитвы.

К тому же Нюрка-молчальница как-то сумела заставить остальных нищих уважать себя – а учитывая их нравы, это было и вовсе неслыханно.

Буквально в первый же день к ней подошла Мотька-Жаба, дородная бабища средних лет, что показывала сердобольным прихожанам кучу крошечных ребятишек (взятых «напрокат» в бедных многодетных семьях), и при этом мастерски симулировала паралич правой руки. Она умела виртуозно лить слёзы, рассказывая, как жестокий пьяница-муж отшиб ей руку, а потом и помер, оставив вдовой с малыми детками… В действительности же эта попрошайка отличалась богатырской силой, безжалостностью к своим маленьким «подопечным», и верховодила всеми никольскими нищими.

Новую соперницу она попыталась сразу «взять в оборот» и выгнать с паперти. К удивлению Мотьки-жабы, Нюрка-молчальница не только не стала перед ней заискивать, а лишь глянула на неё с бесконечным презрением и, не удостоив ни единым словом, прошла к храму, встала на колени и принялась молиться. На грубую брань и угрозы в свой адрес Нюрка не отвечала вовсе, а когда рассвирепевшая Мотька размахнулась и отвесила ей оплеуху, Нюрка не дрогнула, не всхлипнула, даже не охнула – только, не разжимая губ, скупо усмехнулась, подошла поближе к Мотьке и пристально глянула ей прямо в глаза…

И тут случилось странное: наглая, никого не боявшаяся бабища помертвела, словно увидела нечто ужасное перед собой, даже щёки её покрыла свинцовая бледность. Она захлебнулась криком, прижала руку ко рту, попятилась и села прямо на пол. Нюрка же спокойно отвернулась и направилась к иконе Николая Мирликийского – земные поклоны класть…

Мотька-жаба отползла на четвереньках, не сводя расширенных глаз с Нюркиной спины. Окружающие с недоумением наблюдали за этой сценой. Что это такое с Мотькой?! Та же подняла дрожащую руку, пытаясь перекреститься, и замычала что-то невнятное. К ней подошла подруга, Фёкла Рыжая – худая, чахоточная девка, и встряхнула Мотьку за плечи. Когда к грозной «хозяйке паперти», наконец, вернулся дар речи, она залепетала что-то невнятное. Фёкла разобрала лишь: «нечистый дух», «должно, ведьма», «как глянула на меня – так будто всю кровь разом высосала» – и тому подобную чепуху.

Остальные нищие уверились, что у Мотьки-жабы, никак, белая горячка: на месте смирной безобидной Нюрки-молчальницы какая-то нечисть ей померещилась! Не встретив поддержки от собутыльников, Мотька завопила, что гнать, камнями бить эту Нюрку нужно, что вовсе не человек она, а демон адовый.

Но никто на этот отчаянный призыв не отозвался… И тогда Мотькин временный дружок Венька, что промышлял, помимо нищенства, воровством и укрывательством краденого, лениво выговорил: «Да привиделась чепуха небось, брось ты эту блаженную, Матрена! Что тебе? Она и собирает-то меньше нас всех, всё молится да поклоны кладет – пусть её».

Вряд ли Венька всерьёз пожалел «блаженную»; но его жизненный опыт подсказывал, что такую, как эта Нюрка, можно избить до полусмерти, но с паперти упрямица не уйдет. А он не одобрял попусту расходуемого времени и усилий.

От Нюрки отстали. К тому же, остальные нищенки, ненавидевшие Мотьку, искренне порадовались, что хоть кто-то сумел ей противостоять.

* * *

Все, кто знали Нюрку-молчальницу, считали её совершенно одинокой. Однако в один из дней Великого поста к храму подъехала справная новая коляска, из которой легко выпрыгнула молодая, красивая, скромно одетая дама. Дама эта щедро раздала милостыню, затем вбежала внутрь собора, взволнованно оглядываясь, и… заметила стоящую на коленях Нюрку-молчальницу. Они бросились друг к другу, точно подхваченные ветром, но не обнялись; Нюрка схватила даму за руку и повела вон из церкви…

Они присели неподалёку на скамейку. Любознательные прихожанки, знавшие Нюрку-молчальницу, рассказывали потом, что молодая барыня была взволнована встречей до слёз. Она целовала Нюрке руки, называла маменькой, что-то рассказывала, взволнованно и быстро; Нюрка же всё это время молчала, и лишь на прощание перекрестила барыню, которая, по сходству черт лица, видно, и впрямь приходилась ей дочерью. А когда карета уже тронулась с места, Нюрка впервые разрыдалась прямо на улице, жадно глядя дочери вслед.

После этого случая все ещё больше уверились, что в жизни Нюрки-молчальницы, помимо смерти мужа, была ещё какая-то тайна.

* * *

Она стояла и смотрела, долго-долго: карета скрылась из глаз, поднятая ею пыль давным-давно улеглась. Наступил вечер, надо было подумать о ночлеге, но она всё стояла и стояла в странном оцепенении. Ей казалось, что всю эту историю она уже выкричала, выплакала, смирилась с ней; теперь осталось лишь идти своим путём. Она и ей подобные были виноваты перед людьми, хотя и не по своей воле. Она понесла наказание и, вероятно, будет нести его впредь. Надо лишь попытаться спастись, вымолить прощение, коли в этой жизни оно ещё возможно.

Эта встреча с дочерью разом всколыхнула в её окаменевшей душе воспоминания, которые тяжким крестом легли на её плечи, и которые она считала давным-давно похороненными…

– Опять она, эта нечисть проклятая! Это не девка, а мавка! Посмотрите на её спину – кожи нет, всё насквозь видать!

– Тьфу ты, чёртово отродье! Прочь! Гоните страхолюдину!

– Бей! Камнями, палками её! Они наших дитёв забирают себе в дочери!

– Такие-то и мужей у нас сманивают! Парней с толку сбивают!

– А чёрная-то какая, как сама земля! Разве ж они все такие урождаются?

– Бывают и такие! А то, говорят, они в ворону чёрную обращаться умеют – смотри, обратится, улетит!

– Ой, поглядите! Остановилась, к нам идёт!

– А-а-а, Господи, помоги! Глазюки-то, глазюки как сверкают, вот страх Господень…

– Ой, что она?.. Бежим!

– Водицы бы святой… Говорят, если окропить их – могут обратно в человека превратиться…

– Вот сам и подходи к ней, коли смелый!

– Подойду! Негоже охотнику от бабы бегать, хоть и мавка!

– Дайте ему воды святой, пусть идёт!

– Ещё чего! Она его как превратит в пакость какую – и будут они двое нечистых! Нам же хуже, как ещё всю деревню загубят, вдвоём-то…

– Остановите его! Эй!

– Трусы! Она, может спастись хочет, а вы…

Охотника хватают за ворот и тащат назад – но всё же он успевает сбрызнуть мавку святой водой. Она падает на колени, подставляет себя ему; святая вода попадает на её голову, плечи, спину… Но всего лишь несколько капель достаётся ей. Нет, слишком мало! Она не чувствует в себе никаких перемен, хотя…

Разбираться уже некогда – озлобленный поступком охотника народ окружает мавку, в неё летят камни, палки, комья мёрзлой грязи… Чья-то рука вцепляется в её густые, цвета воронова крыла кудри… Собравшись с силами, она вырывается, ударяется оземь – люди испуганно ахают и шарахаются в разные стороны. Вот уже и нет мавки; только над их головами проносится стремительная чёрная тень.

Глава 1

Елена стояла у окна и провожала глазами стройный силуэт удаляющегося всадника. Он пустил лошадь шагом, оглянулся и, заметив её в открытом окне, улыбнулся и махнул рукой. Елена притворила окно и уселась в кресло – вот теперь, как всегда после визита Владимира Левашёва – Володеньки, как она звала его про себя – она не сможет уснуть всю ночь. Она представляла, как Володенька возвращается к себе в квартиру на Большой Конюшенной, как сбрасывает в передней плащ на руки лакею, идёт к себе, садится за книгу…

Владимир ездил к ним весьма часто, был внимателен, приветлив и чрезвычайно мил. На приёмах и балах он всегда сопровождал их с сестрой и этим вызывал в петербургском обществе любопытство и пересуды: на какой же из двух барышень Калитиных он намерен жениться? Владимир был отпрыском старинного рода графов Левашёвых, имел прекрасные манеры, утончённо-красивое лицо, коронованного льва на гербе, и… перезаложенный особняк на Моховой и кучу долгов, оставшихся после смерти отца. Левашёв-старший успешно промотал фамильное состояние, и самую простую возможность поправить дела и придать имени былой блеск для Владимира составляла выгодная женитьба. Елена не скрывала от себя, для чего Владимир Левашёв сблизился с их семейством – но, когда она впервые увидела Владимира, разглядела, как следует, его тёмно-карие глаза с длинными ресницами, его статную фигуру, услышала бархатный баритон – ни о ком другом помыслить она уже не могла.

Нельзя сказать, что им с сестрой недоставало внимания кавалеров; барышни Калитины были наследницами солидного состояния. Хотя и происходили они из купцов, однако обе получили прекрасное воспитание: их папаша не жалел денег на гувернанток и учителей. Впрочем, Елена всегда была немного в тени своей старшей сестры Анны. У них были разные матери; матушка Анны, дочь татарского князя, таинственным образом пропала через несколько дней после родов, оставив крошечную дочь на отца. Больше она не появилась в Петербурге ни разу, не писала и никак не давала о себе знать.

Алексей Калитин, утомлённый соломенным вдовством, пересудами света и заботами о дочурке, спустя два года женился вновь. Вторая супруга, Катерина Фёдоровна, была и внешностью, и манерами не в пример хуже княжны. К изумлению окружающих, на этот раз Калитин выбрал жену из собственной прислуги – девушку некрасивую и неизящную, безродную сироту. Она заметно ревновала мужа и к первой жене, и к её дочери.

Когда новая жена Алексея Калитина родила дочь, старшей, Анне, было почти три года. Катерина Федоровна даже и не старалась заменить падчерице мать – такая самоотверженность оказалась выше её сил. И, как ни горько ей было это признавать, она сама и её собственное дитя обречены были оставаться на вторых ролях в сердце отца, Алексея Калитина, и всех родных и близких.

Анна была настоящей красавицей: смуглым лицом, фигурой, тёмными миндалевидными глазами и иссиня-чёрной косой она пошла в мать. Она была тоненькая, легкая и стремительная, точно выпущенная из лука стрела. Её темперамент и нрав неизменно привлекали сердца; Анна умудрялась интересоваться всем на свете, быть с окружающими приветливой, смешливой и ласковой. Она обожала рисовать, танцевала, имела милый, звонкий голос и весьма приличное французское произношение.

Совсем другой была младшая дочь, Елена. Уже в детстве она отличалась застенчивостью, замкнутостью, угрюмым нравом. Её внешность была обычной и довольно блеклой; к тому же она ничего не делала, чтобы поправить это. К ужасу матери, она не старалась никому нравиться, приятному общению и танцам предпочитала книги, игру на фортепиано и собственные мысли.

Елена не завидовала сестре; ей было настолько трудно побороть собственную конфузливость, что обычно она даже радовалась, когда ей уделяли мало внимания. Анна виртуозно танцевала и кокетничала, умела поддержать беседу с любым знакомым. Елена же, когда к ней обращались мужчины, испытывала мучения, супилась и краснела.

В один из морозных зимних дней папенька привел к ним обедать графа Левашёва. Елена, разумеется, слыхала эту фамилию, но не интересовалась, что представляет собой молодой граф. Она, как обычно, ожидала, что граф, поздоровавшись, перенесёт всё внимание на Анну. Так оно и случилось; однако же, разглядев его, первый раз в жизни Елена пожалела, что не обладает красотой и очарованием старшей сестры.

Она заставила себя встряхнуться, поддержать беседу. Анна, добрая и великодушная по природе, охотно стушевалась, позволила сестре развлекать гостя. Краснея и бледнея от застенчивости, Елена улыбалась остроумному собеседнику, вставляла в разговор французские слова, поигрывала веером; она просто не простила бы себе, если бы не сумела поддержать его интерес. Выяснилось, что они с Владимиром любят одни и те же романы, стихи, музыкальные пьесы. Анна предложила Елене сыграть для графа на рояле, тот внимательно слушал и аплодировал; словом, этот вечер стал для Елены настоящим триумфом.

Владимир Левашёв продолжал бывать в их доме. Всё было бы чудесно, если бы не одно «но»: он ухитрялся уделять обеим сёстрам одинаковое внимание, не предпочитая явно никого. Но вот его упорный взгляд, обращённый на Анну… Первый раз в жизни Елена страдала от ревности и мучилась: ведь Анна ничем не виновата перед нею, она даже не старалась нарочно завлечь Владимира своими чарами, догадываясь, что младшая сестра отдала ему сердце. Матушка страдала вместе с Еленой; она болезненно обожала родную дочь, знала её секреты и всегда была на её стороне.

Елена понимала, что Владимир рано или поздно сделает выбор; она пыталась убедить себя, что выбор этот никак от неё не зависит, что это дело его, Владимира. Увы! Да, она нравилась Володеньке, но, вероятно, не менее сильно нравилась ему и Анна. Ещё бы, сестра так красива, грациозна, прелестна! Ещё не родился такой мужчина, которому Анна не пришлась бы по сердцу…

Всё это было унизительно и неприятно; Елена сознавала, что обе дочери Калитиных для Володеньки – прекрасная партия. И не будь у неё сестры… Но тут она одёргивала себя: что за ужасные, гадкие мысли! Бог накажет её, если она будет так думать; Анна – прекрасная сестра и всегда была добра к ней. И всё-таки, временами она убегала в свою комнату и рыдала, уткнувшись в вышитую подушку. Всякий раз Елена слышала рядом с собой мягкие приглушённые шаги и ощущала ласковую руку, поглаживающую её растрёпанные волосы. Мать точно сердцем чувствовала её горечь; она неумело пыталась её утешать и плакала вместе с ней.

– Не плачь, доченька, кровинушка моя… Везде, везде-то она тебе дорогу переходит, красавица наша, вот кабы не поспешил жениться твой отец на маменьке её…

– Не надо, мамаша, – шептала в ответ Елена. – Грех так говорить; не виновата Анна, что красавицей уродилась.

– Так, верно, добрая ты моя, милая… Ты и не думай про это… Только я всё равно не успокоюсь, лучше весь грех на себя возьму.

Елена не задумывалась особенно, о чём говорит мать. Если той казалось, что, говоря про Анну злые слова, она утишит сердечную боль дочери – пусть… Елена была искренне привязана к Анне, несмотря на всегдашнюю подспудную неприязнь матушки; хотя они с сестрой не были особенно дружны и близки – они не ссорились и не делали друг другу пакостей даже в детстве.

* * *

Этой зимой не было и трёх дней подряд, чтобы Володенька Левашёв не появился у них. Матушка смотрела на него с восхищением, папенька благоговел перед его старинным родом, Анна держалась с ним так же, как и с другими: спокойно, просто и приветливо. Елена же всякий раз медленно умирала, видя, как он прогуливается с Анной по анфиладе парадных комнат или танцует с ней. Когда же его бархатные смеющиеся глаза обращались на неё, Елену – душа её разом взмывала куда-то ввысь. Он присаживался рядом с ней и просил: «Елена Алексеевна, смею ли я и сегодня надеяться на блаженство, которое мне доставляет ваша музыка?», и тогда она чувствовала себя так, точно шла к роялю не по полу, а по воздуху, а вокруг вместо золочёных стульев – солнце и облака.

Когда уже наступила весна, и в город пришло ещё несмелое апрельское тепло, Елена первый раз решилась посидеть на балконе перед закатом, полюбоваться светлым вечером. Весь день она была сама не своя: вскоре они всей семьёй должны ехать на лето в загородное имение в Стрельну. Во-первых, это означало долгую разлуку с Володенькой, даже если он будет навещать их. А ещё – она смутно чувствовала, что перед отъездом ему надо будет объясниться… Только вот с кем из них? Она хотела уже выйти на балкон и вздрогнула, услышав свое имя.

– Я с вами не согласна, друг мой, – волнуясь, говорила мать. – С Еленой его сиятельство проводит очень много времени и уделяет ей больше внимания…

– Вам бы хотелось так думать, – в голосе папеньки звучала досада. – Вы всегда радеете за Элен, ибо Анет вам не родная.

– Но, Алексей Петрович, – растерянно пробормотала мать, – неужто вы не замечаете? Еленушка по нему с зимы вздыхает, а Анне всё равно; у неё что ни бал – так толпа кавалеров. Зачем же вы младшую дочь так обидите? Граф Левашёв – первый, кто ей по сердцу пришелся.

«И последний», – пришло на ум Елене, но она не пошевелилась. Ноги её точно приросли к полу; сердце гулко колотилась от испуга: здесь решалась её судьба. Мать и отец стояли рядом на балконе и не подозревали, что их слушают.

– Элен ещё совсем молода, и негоже младшей сестре раньше старшей замуж выходить, – заявил папенька. – Граф Левашёв настроен серьёзно; знает, что я за дочерью прекрасное приданое дам, всё имение наше ей достанется…

– Вы с ним о чём изволили сегодня говорить, когда пошли пройтись перед обедом? – перебила мать. – Сказал он, которой из наших дочерей руки просить будет?

Отец немного помолчал. Было так тихо, что Елена услышала, как он барабанит пальцами по балюстраде.

– Он, видите ли… Я, признаться, не понимаю. Будто бы у него к обеим душа лежит – какую отдам за него, то и ладно, – папенька говорил с несвойственным ему смущением, и Елена поклялась бы, что он при этом недоумённо пожал плечами.

– Да как же так? – неожиданно громко выкрикнула всегда скромная, робкая мать. – Да что же, ему, видать, так деньги да земли нужны, что уж и жениться на ком, не важно? А вы, Алексей Петрович, это ведь дочери ваши!..

– Ну-ну, Катрин, что это за тон? – воскликнул отец. – Да я, собственно, не очень и допытывался… Спросил, каковы его намерения относительно моей, э-э-э, старшей дочери, он и заявил, что будет счастлив… Я ещё сказал, что, ежели он никаких желаний насчет Анет не имеет, а другую на примете держит – неволить не буду.

– А он что же? – помертвевшим голосом спросила мать.

– Ничего. Руками развел, поклонился. Стало быть, на Анет остановились.

На Анет! На негнущихся ногах Елена отошла в сторону и спряталась за большим буфетом из красного дерева. Маменька стремительно пронеслась мимо неё и выскочила из столовой; отец, смущённо покашливая, проследовал за ней. Елена присела в кресло и машинально опустила на колени книгу, которую хотела почитать на балконе. Если бы у неё спросили сейчас, что это за книга, она не смогла бы сказать. Её ладони и пальцы заледенели; в зеркале напротив она увидела своё застывшее, точно гипсовая маска, бледное растерянное лицо. «До чего же я некрасива. Ну и пусть», – промелькнула глупая, суетная мысль. Казалось, вся её будущая жизнь разом потеряла краски и форму и превратилась в какую-то серую, аморфную массу.

Елена посидела ещё немного, потом побрела в свою спальню. Ей хотелось лишь одного: завернуться в одеяло, погасить все свечи, занавесить окна и остаться в темноте. Хоть бы её никогда больше не трогали!

Она начала уже дремать, когда услышала осторожные шаги: кто-то прохаживался около её двери. Этот кто-то останавливался, прислушивался – не иначе, как боялся её разбудить – и снова принимался бродить туда-сюда.

Елена насторожилась, привстала, а затем потянулась за пеньюаром. Сквозь шторы в комнату светила полная луна, так что свечу зажигать она не стала. Елена приоткрыла дверь; не успела она это сделать, как сильная рука сжала её запястье.

– Тише!

– Анет, что это ты?.. Тебе не спится? – удивилась Елена.

– Не спится. Идём!

Елена даже не успела спросить: куда? Невысокая, хрупкая Анна с небывалой силой тащила её за собою. Они вышли из квартиры на чёрную лестницу и начали подниматься по ступеням. Было темно, пахло кошками и помоями; Анна, как видно, отлично ориентировалась в этом пространстве и шла вперёд весьма уверенно. Наконец, они поднялись, как видно, на последний этаж, а затем Анна отворила какую-то маленькую, неприметную дверцу. Дверца скрипнула; они вошли в холодную каморку с небольшим оконцем. Каморку всю заливал лунный свет. Там стояли тазы и вёдра для стирки белья, сломанные стулья, продавленная кровать, мётлы, веники, ещё какой-то хлам… Елена не успела разглядеть всё: Анна пододвинула трёхногий табурет к окну, вскочила на него и распахнула раму. В каморку ворвался ночной холод; ветер взметнул распущенные чёрные волосы Анны. Она стояла на карнизе, раскинув руки, и внимательно смотрела вниз…

– Анет! Спустись сейчас же! Что ты? – испугалась Елена, стараясь преодолеть холодную дрожь.

Анет оглянулась; её фигура в светлом одеянии резко выделялась в ледяном чёрном проёме окна… Она прошептала что-то и поманила Елену к себе; но Елена отшатнулась – она всегда боялась высоты. Ей показалось, что, стоит ей приблизиться к сестре, та потащит ее за собой, в окно, и тогда… Внезапно рука Анет, державшаяся за раму, дрогнула и соскользнула. Анна попыталась уцепиться за что-нибудь, замахала руками, потеряла равновесие, покачнулась, и с глухим, точно задушенным вскриком полетела вниз…

Елена закрыла лицо руками. Она страшилась выглянуть из окна и увидеть там, внизу, на черных камнях, изуродованное тело Анет. Зачем они только пришли сюда? Зачем Анет открыла окно? Елена схватилась за голову и отчаянно, истерически заголосила…

* * *

– Еленушка, родная, проснись же! Что с тобой, детка моя?

Елена открыла глаза. Матушка склонилась над ней, со страхом вглядываясь в её лицо. Елена быстро приподнялась и села – мать протянула ей стакан с водой, промокнула платочком её вспотевший лоб.

– Тебе приснился кошмар? Ты так кричала во сне…

Елена дрожала и тёрла глаза, мучительно стараясь сообразить, что же такое страшное, отвратительное происходило только что, вот просто мгновение назад.

– Анна… Анна разбилась, мамаша! Мы поднялись с нею на чердак, она выпала из окна!..

– Анна? – мать поджала губы и помолчала немного. Затем она глубоко вздохнула и погладила Елену по голове. – Что ты, родная, что выдумываешь – спит Анна давно. И ты засыпай. А про кошмары забудь.

Мать уложила Елену, закутала её в одеяло – её всё ещё трясло, в голове стоял туман. Елена подчинялась заботливым рукам, хотя в груди что-то неприятно ныло – не сильно, но неотступно, не давая забыться. Точно чуть зарубцевавшаяся рана, которая, едва дотронься, снова вскроется и заболит ещё сильней. Елена перевела взгляд на окно, увидела пробивающийся сквозь шторы лунный свет – и тут вдруг разом вспомнила и отчаянно зарыдала.

– Ан-на… Он-на зам-муж в-выходит… З-за Володеньку Л-левашёва… – прерывисто бормотала Елена сквозь слезы, с силой дергала себя за волосы и отталкивала обнимающую её мать. – Оставьте, т-теперь уж всё, мамаша…

– Ты откуда же знаешь, милая? Или отец-деспот уж всё тебе сказал? – помертвевшими губами шептала мать, но Елена не отвечала.

От слёз ей не стало легче, скорее наоборот: боль в груди, казалось, уютно угнездилась где-то глубоко и навсегда; хоть рыдай, хоть кричи – она не уйдет. Если бы можно было уйти куда-нибудь, уехать далеко-далеко, не видеть больше ни одного знакомого лица! Но этому не бывать: придётся стоять в храме, пока будут венчать Анну и Володеньку, присутствовать на свадьбе, провожать молодых, – а потом навещать Анну в доме мужа, гостить у них на праздники, дни ангела, крестины…

Елена пустилась рыдать ещё горше, но сил уже не было: постепенно она затихла и лежала на спине неподвижно, уставившись в потолок; лишь изредка вырывались у неё приглушённые всхлипы. Мать сидела рядом, стиснув руки; её лицо было искажено страданием, и Елена вяло подумала, что матушка, вероятно, отдала бы жизнь за неё; она любит её больше всего на свете – и ничем не может ей помочь! Но она размышляла об этом холодно и отстранённо; никого ей в эту минуту не было жалко больше себя самой. Она несчастна – и придётся матушке с этим смириться.

– Пусть, – произнесла она громким безжизненным голосом. – Мне и дела нет. Сестра замуж выйдет, а я с вами, маменька, останусь. Мне не нужно никого.

Мать испуганно вздрогнула.

– Нет, родимая, что ты, нет, – заговорила она. – Ты молодая, ещё полюбишь; ты же у меня умница. Не стоит он, чтобы так мучиться! Он пустой человек, Еленушка, он на наши деньги зарится, а любви твоей ему не надобно…

Елену передернуло от этих слов, но плакать она уж больше не могла.

– Не нужно, перестанемте о нём, маменька. Пусть их. Пусть Анет за него выходит – она красавица, весёлая, милая, она всегда всем по сердцу. Ей и счастливой быть, а я…

Она перевела взгляд на мать и даже попыталась улыбнуться дрожащими губами, но не смогла: матушка смотрела прямо перед собой, глаза её бешено сверкали, рот был сжат, кулаки стиснуты. Елена еще ни разу не видела свою тихую кроткую мать такою.

– Что с вами, маменька? – оробев, спросила она.

– Не бывать этому. Не будет она счастлива, нет, – отрывисто и глухо проговорила мать. – Ты только и знаешь, что дорогу ей уступать, отец на неё разве что не молится! Только вот я не смирюсь… – она осеклась и замолчала.

Елена испуганно смотрела на мать, не понимая, о чём это она – но та вдруг засуетилась, вскочила на ноги с неправдоподобной лёгкостью, поправила покрывало и задёрнула плотнее шторы. Затем матушка принесла Елене горячего молока с ландышевыми каплями, уложила её в постель и сидела рядом, держа дочь за руку, пока ту не сморил сон.

* * *

Помолвка ещё не была официально объявлена, но граф Левашёв объяснился с Анной и получил согласие. Внешне всё шло как обычно: Владимир продолжал навещать Калитиных, был внимателен и любезен; Анна по-прежнему смеялась, танцевала и рисовала. Она почти ни с кем не говорила о будущем муже, так что непонятно было – любит ли она его, счастлива ли, что станет его женою? Елене жёг язык этот вопрос, но она боялась его задать, как и услышать ответ. Казалось, что пока сестра ничего не говорит, этой помолвки словно бы не существует… Но это была бесплодная надежда! Папенька твердо был намерен породниться с графом Левашёвым и считал брак Анны делом решённым и подписанным.

Семья Калитиных собиралась переехать на дачу в Стрельну, полным ходом шла предотъездная суета, как вдруг неожиданно захворала Анна. С самого утра она была непривычно тихой и молчаливой, не напевала, не пританцовывала, не смеялась – только потерянно бродила по комнатам и часто присаживалась отдохнуть. На расспросы матери она отвечала лишь: «Голова что-то болит, маменька… Не беспокойтесь – посижу немного, и пройдет». Однако за обедом она совсем не могла кушать, жаловалась на головокружение и слабость, а в какой-то момент встала и молча пошла из-за стола. Отец встревоженно окликнул её, но Анна не отвечала, а дойдя до двери столовой, внезапно лишилась чувств.

Доктор, старый знакомый их семьи, однако, никакой опасной хвори не обнаружил, а списал обморок на переутомление и тревогу, вызванную помолвкой. «Ох, уж эти молодые девицы, – приговаривал он, щупая у Анны пульс. – Сперва бегают, пляшут, одни вальсы с контрдансами на уме – а потом допляшутся до обморока». Доктор прописал ей укрепляющее средство и полный покой.

На следующий день Анна встала и спустилась к завтраку, но всё время трапезы сидела молча и лишь притворялась, что кушает… Маменька велела Елене поговорить с сестрой откровенно – мол, может быть, она хоть ей расскажет, что у неё болит. Елена честно старалась выполнить наказ – Анна, в свою очередь, обрадовалась её обществу и попросила посидеть с ней.

Однако на вопросы о здоровье она твердила какую-то нелепицу: что покойная матушка – та, что её родила – приходит и всё стоит во внутреннем дворе; внутрь зайти не может, а её, Анну, к себе зовет. А как Анна сбежит по чёрной лестнице вниз, матушки уж и след простыл. Вот только если спрыгнуть туда вниз, на камни – может, тогда и получиться её догнать.

Елена слушала её бред, леденея про себя. Никогда раньше Анна не высказывала таких жутких мыслей, никакие призраки покойной матери ей не являлись, а теперь… Что же с ней происходит? Но когда она поделилась всем этим с маменькой, та строго-настрого запретила говорить с кем-либо на эту тему.

– Ты же не хочешь, чтобы твою сестру помешанной ославили? И ославят, если будем болтать!

– Но маменька, надо же доктору сказать… Может, ей микстуры или капли какие…

– Никому ни слова! – нервно воскликнула мать. – И папенька твой ничего не должен знать. Незачем ему волноваться да в ужас приходить; Анне скоро лучше станет, вот увидишь.

Елене решение матери показалось весьма странным. Однако она с детства привыкла слушать старших, а потому молча подчинилась.

Матушка сама ухаживала за Анной, проводила с ней много времени, составляла какие-то травяные настои, заваривала чаи. Елена на несколько часов приходила посидеть с больной – Анна почти не покидала своей комнаты. Она порой бывала оживленной, но очень ненадолго. Снова и снова она вспоминала покойную мать, говорила о ней. И, как с содроганием заметила Елена, Анет временами начинала разговаривать с матерью, точно та была жива и сидела рядом с нею.

* * *

По просьбе матери Елена зашла навестить Анну рано утром. Сестра сидела в постели. Она только что выпила присланный матушкой отвар и с улыбкой посматривала в растворённое окно: ночью шёл дождь, а утро выдалось ясное, солнечное. Слышался щебет птиц, в комнате витал аромат зацветшей сирени. Не оглянувшись на вошедшую, Анна оживлённо заговорила:

– А я как давеча окно отворила, так и подумала, что уж непременно нынче придёте… Как же хорошо! Я вас, маменька, ни с кем бы не перепутала, ни за что на свете!

Елена заметила, что Анна смотрит на неё в зеркало, стоящее на туалетном столике у окна, где сестра обычно причёсывалась. Неужели Анет приняла младшую сестру за мать? Да и слова Анны звучали весьма странно. Елена хотела что-то сказать, но Анна прибавила:

– Вы, маменька, всё ещё та чудесная красавица, прямо как на портрете в гостиной! Ах, как я мечтаю о таком великолепном красном платье!.. А синий цветок в волосах!.. Я за всю жизнь не видела никого красивее вас!

Елена похолодела. В гостиной действительно висел портрет в полный рост княжны Алтын Азаматовны, покойной матери Анны – в красном бальном платье, с синим цветком, приколотым к тяжёлому узлу волос. Княжна смотрелась на портрете совсем девочкой – изящная, точно статуэтка, стройная, хрупко-прекрасная со своими тёмными косами и узкими, угольно-чёрными очами. Как знала Елена, этот портрет был написан, когда Алтын Азаматовна Калитина уже носила во чреве дочь Анну… О да, княжна была несказанно красива, а Анна похожа на неё, точно отражение в зеркале!.. Куда уж до них Катерине Федоровне и Елене!

На мгновение невольная горечь заставила Елену забыть о состоянии сестры. Но тут же она вспомнила, что Анна больна… Ей снова мерещится родная мать – а ведь её матери уж двадцатый год, как нет на свете!

Елена выступила вперёд, стремясь успокоить сестру.

– Ты не маменька! – пронзительно вскрикнула Анна; она вскочила с постели и закрыла руками лицо.

– Я Элен, милая, твоя сестра Элен… Не бойся, ты просто захворала, но завтра будет лучше…

Елена приближалась, приговаривая успокаивающие слова; она заметила, что Анна пятится от неё к окну. В белом пеньюаре, исхудалая, с запавшими щеками, она, казалось, просвечивала насквозь в ярком весеннем солнце. Елена ахнула: лёгким неуловимым движением Анна вспорхнула прямо на столик у раскрытого окна… Елена кинулась вперёд и изо всей силы обхватила ноги сестры. «Прямо как тогда, в моём сне… Только то ночью было, а сейчас день», – билась в голове единственная мысль.

– Успокойся же, Анет, тише… Марфуша, Люба, скорее сюда, помогите! Эй, кто там есть?

На крик вбежала горничная Любка; вдвоём они, наконец, стащили отчаянно брыкавшуюся Анну со столика и уложили на постель. Заглянула Марфа и кинулась за барыней.

– Пустите! Где моя мать? Маменька, не уходите, не покидайте меня! – кричала Анна.

В дверях появилась Катерина Фёдоровна; она велела Марфе закрыть окно, властно отстранила Елену и присела рядом с рыдающей Анной.

– Я здесь, Анет, милая, я с тобой. Ты меня звала?

Однако Анет, всегда покорная и ласковая с мачехой, резко оттолкнула её; натянув на себя одеяло, она поджала ноги и съёжилась, точно перепуганный зверёк.

– Уходите, – прошептала она. – Вы не моя маменька. Вы чужая. Я боюсь, боюсь…

Катерина Фёдоровна внимательно всмотрелась в лицо падчерицы; Елене показалось, что глаза матери странно блеснули.

– Ну что ты, бедняжка, – ласково проговорила она. – Ты совсем нездорова. Разумеется, я уйду, коли желаешь; вот, может быть, Еленушка с тобой ещё побудет?

Анна затравленно взглянула на сестру, но перечить не стала. Окно было заперто и занавешено, снизу принесли приготовленные матерью настойки. Анна, казалось, пришла в себя; по крайней мере, она больше не заговаривалась, не звала покойную мать и не кидалась к окну. Елена же страшно трусила: что, если припадок повторится, а у неё не хватит сил или времени остановить больную?

Елена приказала, чтобы Марфа или Любка по очереди сидели у приоткрытой двери в комнату барышни и ни под каким видом не покидали поста. И только после того, как уставшая от истерики Анна уснула, сама она решилась спуститься вниз.

От папеньки скрыть происшествие не удалось. Рано утром он уехал сговориться о покупке нескольких лошадей перед отъездом в Стрельну, и когда воротился – прислуга вовсю обсуждала припадок, случившийся со старшей барышней. Отец пришёл в ужас и резким тоном велел немедленно послать за доктором. Матушка не осмелилась возражать, хотя, как показалось Елене, выполнила приказание весьма неохотно.

Однако доктор Рихтер, много лет пользовавший всё семейство, был в недоумении. Он побеседовал с Анной, подробно расспросил домашних – и сознался, что не понимает причины припадка. Головные боли и слабость, что преследовали Анет последние дни, доктор связывал с переутомлением да ещё женским недомоганием. Бред же, что по-научному звался alucinatio, был возможен при лихорадках, воспалении мозга, а то и умопомешательстве.

– Не хотите ли вы сказать, что моя дочь сошла с ума? – испуганно спросил Алексей Петрович.

– Нет, друг мой – покачал головой доктор. – Анна Алексеевна вовсе не помешана. Беседовала со мной весьма здраво и почти спокойно, а бред свой объяснила тем, что, мол, померещилось. Думала о матушке покойной, да и приняла сестрицу за неё, оттого и напугалась.

– Да как это возможно? – выкрикнул отец. – Элен ведь на жену мою первую, покойницу, ничуть не похожа! И платье другое, и волосы светлые… Как могла Анет вот так, запросто, вместо сестры мать померещиться?

– Бывает, Алексей Петрович, – развёл руками доктор. – И не такое ведь мерещится иногда. Вот третьего дня навещал я госпожу Завадскую…

– Так что же, опасно или нет? – бесцеремонно перебил доктора Алексей Петрович. – Что с моей дочерью будет? Ей венчаться через месяц!

– Не нужно беспокоиться, Алексей Петрович, – прошелестел доктор. – Вот только проследить надобно, чтоб Анну Алексеевну не волновали да не тревожили пустяками.

Они с батюшкой ещё говорили об успокоительных каплях, режиме, воздухе – но Елена не слушала. Её мозг раскалённой иглой пронзили слова батюшки о венчании Анны через месяц. Всего лишь через месяц! А она-то уж бессознательно надеялась: болезнь Анны заставит их отложить свадьбу – возможно, на осень, а то и… Но, судя по речам отца, этому не бывать.

* * *

Следующие несколько дней Анна чувствовала себя недурно; по крайней мере, галлюцинаций у неё больше не было. Елена исправно наведывалась к сестре по нескольку раз на дню – и, хотя давным-давно не слышно было её звонкого смеха, Анна была спокойна и рассудительна. Она иногда упоминала покойную мать, но не пыталась говорить с ней. Батюшка уже совершенно успокоился и был уверен, что не сегодня-завтра старшая дочь встанет с постели. Граф Левашёв бывал каждые два дня, участливо и нежно справлялся о здоровье невесты. Елене же казалось, что её чувства как-то оледенели: прошли и бурная страсть, и отчаяние, и ненависть, и страх за жизнь сестры… Она прекрасно понимала: грех ей надеяться, что болезнь Анны расстроит свадьбу с Володенькой. Но даже ужас перед карой Божьей стёрся и потерял остроту. Ей думалось, всё в её жизни уже предопределено: она останется с маменькой, будет ей поддержкой в старости, а сестра и граф Левашёв – ну и Господь с ними!

И она действительно так думала – вплоть до следующей встречи с Владимиром.

Глава 2

Молодой граф Левашёв направлялся к дому своей уже официальной невесты, Анны Калитиной. Он был в прекрасном расположении духа. Похоже, всё складывалось чрезвычайно благоприятно: он долго обхаживал эту семью с двумя дочерьми на выданье, и наконец-то его сватовство завершилось удачно!

При этой мысли Владимир суеверно сплюнул через левое плечо. Господи, только бы не сорвалось! Он по уши в долгах, ещё чуть-чуть – и последнее имущество пойдёт с молотка. Чёрт бы побрал его предков, отца и дядей вместе взятых! Промотать такое состояние!

Кроме заложенной усадьбы и многочисленных долговых расписок, Владимиру пришлось «унаследовать» от папаши страсть к жизни на широкую ногу: карточной игре, изящной одежде, тонким винам, скачкам, старинному оружию… Да и различные певички и дамы полусвета вводили его в немалые расходы. Граф Левашёв страстно желал удовольствий, но, к его великой досаде, приходилось всё время себя ограничивать. Где же ему взять достаточное количество денег на всё это?

Он не представлял, сколько ещё сможет получать в долг: даже знакомые ростовщики последнее время косились и встречали не очень любезно – медлить с выгодной женитьбой больше уж было нельзя.

Владимир Левашёв, несмотря на молодость – ему шёл двадцать шестой год – не без оснований считал себя зрелым и циничным человеком, достаточно потрёпанным жизнью. В детстве он насмотрелся, как куролесили его отец и дядья, не раз наблюдал слёзы и истерики матери, которой папаша изменял направо и налево… Отец пил, играл в карты, заводил любовниц – впрочем, быстро расставался с ними. Одна из его дам даже имела наглость заявиться в их особняк на Моховой – тот, что нынче был заложен, – и попыталась застрелиться прямо на глазах у неверного любовника и его законной половины…

Все эти безобразия раньше времени свели в могилу мать Владимира. После её смерти отец продолжал то же самое, только более безудержно. Не удивительно, что материны драгоценности, лошади, экипажи, оружие, столовое серебро – всё это одно за другим отправлялось в заклад или с молотка.

Наблюдая такую жизнь, подрастающий Владимир сделал вывод, что самое главное в жизни – владеть собой, уметь управлять своими страстями. Он знал, что весьма строен и красив – это являлось его несомненным преимуществом. Также большим подспорьем оказалось прекрасное французское произношение, перенятое ещё от маменьки. Но на этом, можно сказать, и заканчивались немногочисленные дары судьбы; остальное же зависело от него.

Иногда Владимир с ужасом думал, что идёт ко дну: окончательное разорение и продажа последнего имущества были не за горами! Ну, не мог же он явиться к папаше Калитину и сказать прямо: выдавайте за меня одну из ваших дочерей теперь же! Он узнал упрямого богача весьма хорошо – да и вообще свойством характера Владимира было умение прекрасно разбираться в людях. В этом крылась основная причина его обходительности. Граф Левашёв мог найти общий язык с человеком любого звания и положения, даром что был представителем старинной фамилии.

Люди незнатные млели от его очаровательной простоты, а чопорные аристократы восхищались прекрасными манерами и воспитанием. Поэтому Владимир не сомневался, что легко обворожит обеих дочерей Калитина, а заодно и его самого.

Однако получилось не так просто, как он ожидал. Младшая, Елена, особа некрасивая и ужасно конфузливая, влюбилась в него с первой же встречи, так что ему сразу сделалось скучно. Что же касалось старшей… Анна оказалась в высшей степени прелестной и грациозной девушкой; от её красоты Владимир сперва даже немного смутился, но быстро овладел собой. А вот её спокойствие и независимость, столь редкие в молоденьких девушках, пробудили в нём настоящий азарт! Победить этакую смелую барышню – она и не порозовела, когда встретилась с ним глазами – было делом гораздо более интригующим, чем ловить в который раз обращённые на него томные взгляды и слышать затаённые вздохи!

Однако, даже увлёкшись Анной, граф Левашёв отнюдь не забывал своей истинной цели. Ему была нужна жена с хорошим приданым, которая впоследствии унаследует большую часть состояния семьи. По всему выходило, что это, конечно, Анна. Её страстно обожал отец, упрямый самодур, – а вот младшую дочь он почти не замечал. Весьма сомнительно, что старик Калитин выделит Елене лучшее приданое, чем Анне. А значит – его цель именно Анна, которая к тому же куда сильнее будоражит его воображение!

И на этих мыслях Владимир каждый раз спотыкался. Он ни разу не заметил, чтобы Анна испытывала к нему нечто большее, чем вежливый интерес. Она была с ним неизменно мила и любезна – но точно так же она держала себя со всеми, начиная от свиты кавалеров на балах и скачках и заканчивая престарелыми родственниками своих подруг.

Ни разу она не смутилась в его присутствии, не замолчала внезапно, не посмотрела на него украдкой, пристально и страстно. Владимир кожей чувствовал её откровенное равнодушие, маскируемое приветливостью. Это выводило его из себя: к такому отношению он вовсе не привык! Он удвоил свои атаки на Анну, и чтобы вызвать её ревность, стал проводить больше времени с Еленой, притворяясь, что интересуется ею. Впрочем, общество Елены нагоняло на него такую тоску, что молчать и изображать рядом с ней грусть и мечтательность никакого труда не составляло.

Елена едва не плавилась от его внимания, а Анна… Анна оставалась равнодушна.

Был даже момент, когда Владимир, разозлившись, подумал: может быть, стоит махнуть на всё рукой, пасть к ногам Елены, попросить её руки и удовольствоваться синицей в руках? А насчёт состояния, вероятно, можно будет найти поддержку в лице её маменьки.

Но это показалось ему слишком рискованным. Если старик Калитин разгневается на то, что его нелюбимую дочь предпочли любимой, то не даст за Еленой вообще ничего. Мать же, Катерина Фёдоровна, как он успел заметить, никакого влияния на мужа не имела, так что, женившись на бледной унылой Елене, граф Левашёв мог во всех смыслах остаться с носом. Но всё же Еленой будет легко управлять, она и слова ему поперёк не скажет. Анна же, скорее всего, окажется «норовистой лошадкой», взнуздать которую не в пример труднее!

Потому он скрывал досаду от всего этого, продолжая балансировать на грани: уделял внимание обеим сёстрам, был внимателен, почтителен, мил… Уверял их отца в искренней преданности и дружбе, да и Катерину Фёдоровну не забывал. Словом, Владимир вложил кучу времени и усилий в прожект выгодной женитьбы и, похоже, что не зря!

Когда Калитин прямо и открыто спросил о его намерениях, граф Левашёв откровенно сконфузился… Он до сей поры не знал хорошенько, кого всё-таки из сестёр ему лучше выбрать – Елену, которая будет на него молиться, или Анну – обворожительную, непонятную, таинственную, точно птица Алконост… Приятели и знакомые умрут от зависти, когда увидят его жену!

По счастью, купец куда больше радел о судьбе старшей дочери – можно сказать, что сам и навязал Владимиру ответ на столь сложный вопрос.

* * *

Однако же, перед летним переездом семьи в Стрельну, невеста вдруг захворала… Владимиру ничего не говорили прямо, но из недомолвок Елены и перешёптывания прислуги, которые он пару раз услышал случайно, выходило, что Анет преследуют некие кошмары, галлюцинации. Видеться с нею Владимиру не дозволялось. Да и он не горел желанием лицезреть всегда оживлённую, весёлую Анну, блестящую собеседницу, в таком плачевном состоянии.

Всё это было ужасно досадно. Граф Левашёв изо всех сил демонстрировал беспокойство и скорбь, но на самом же деле испытывал раздражение. Ну как же так – свадьба назначена, а выгодная невеста вдруг решила тронуться рассудком?!

И ещё он заметил странную вещь: когда он находился рядом с Анной, он точно утрачивал свою всегдашнюю рассудительность, наблюдательность и тот лёгкий цинизм, которым всегда гордился тайком! Её красота и обаяние действовали не хуже крепкого вина – так, что голова начинала кружиться. В такие моменты Владимир почти забывал, что ему, прежде всего, нужны деньги, что женитьба на барышне Калитиной есть выгодный прожект, который во что бы то ни стало должен завершиться успешно! Он смотрел на неё и не мог думать ни о ком другом. Он был бы готов предложить ей руку и сердце, даже окажись она безродной нищенкой!

Граф Левашёв решил было, что банально влюбился, будто желторотый мальчишка, но и это оказалось не так. Стоило ему перестать её видеть, как способность рассуждать и трезво оценивать ситуацию сразу возвращалась к нему. Он, разумеется, отдавал должное достоинствам Анны, однако быстро вспоминал, что собирался жениться, в сущности, на деньгах. И никакой туманящей разум влюблённости у себя не наблюдал – разве что холодноватое любопытство.

* * *

Это казалось ему странным. От отца, склонного к мистицизму и вере в различные потусторонние явления, Владимир часто слышал о ворожбе, любовных зельях и приворотах. Сам он ни капли не верил в такие вещи и полагал, что любовь и влечение между мужчиной и женщиной – суть химия, образовывающаяся в крови от близости двух молодых, здоровых, красивых существ. Если же одно из этих существо не красиво или не соблазнительно, то и любви никакой быть не может.

Поэтому и своё чувство к Анне он, без стеснения, характеризовал подобным же образом. Но от всех этих рассуждений не оставалось и следа, стоило ему лишь мельком её увидеть.

«Если бы я только верил во всю эту чепуху, точно решил бы, что приворот какой-то действует», – подумал Владимир, прежде чем позвонить в квартиру Калитиных.

Затем он придал лицу подобающее взволнованно-нежное выражение – ведь он влюблённый жених, переживающий за больную невесту – и позвонил в колокольчик.

* * *

Дверь отворилась, и Владимир увидел любопытное курносенькое личико горничной Любы. Узнав его, девушка вспыхнула от удовольствия и жеманно присела.

– С добрым утром, голубушка, – мягко проговорил Владимир. – Я приехал узнать о здоровье Анны Алексеевны. Лучше ли ей?

– Пожалуйте в гостиную, господин граф, – пропела Люба. – Доктор с утра были, сказали – барышне лучше, скоро и совсем здоровы будут. Пойду, позову младшую барышню, Елену Алексеевну.

Девица бросила на него кокетливый взгляд через плечо и упорхнула.

Владимир продолжал стоять посреди гостиной, как бы не смея шелохнуться. Он не поклялся бы, что за ним не наблюдают из-за портьеры – в гостиную выходили несколько дверей: из кабинета хозяина, из столовой и салона, где стоял рояль. Квартира на набережной Фонтанки, которую уже много лет занимал Калитин с семейством, была куда более обширна и роскошно обставлена, нежели его собственное жилище… Он не показывал виду, что стыдится своего бедственного положения. Напротив, в разговорах с невестой подчёркивал: разорение семьи – его беда, но отнюдь не вина, и он изо всех сил постарается вернуть фамилии Левашёвых былые славу и блеск. Анна слушала, кивала и всячески выражала подобающее сочувствие. Что она думала на самом деле, для Владимира оставалось тайной.

«Ну, ничего, – с внезапной злостью подумал Владимир, – не думайте, Анна Алексеевна, что я отступлюсь. Прячьтесь, не прячьтесь – от меня так просто не избавитесь».

– Владимир Андреевич… – произнёс дрожащий голосок у него за спиной.

Он обернулся и увидел Елену в утреннем туалете, с кружевной косынкой на плечах. Светло-русые волосы были уложены в высокую, строгую причёску, серые глаза смотрели на него печально и восхищённо… Как же не похожи они с Анной! Та вся стремительность, порыв, непокорность – словно тонконогая огненноглазая кобылица с волнистой чёрной гривой! Владимир знал толк в лошадях, и частенько проводил – не вслух, разумеется – такие сравнения. Елена же напоминала послушную извозчичью лошадку. Вся в мать, Катерину Фёдоровну.

Портрет второй супруги Алексея Петровича Калитина находился здесь же, в гостиной. Точно по чьей-то злой иронии он висел аккурат напротив портрета татарской княжны. Эти два изображения, расположенные визави, в самом невыгодном свете представляли вторую супругу хозяина: блеклые глаза, бесцветные ресницы и брови, тонкие губы, плоская грудь…

«И как только папашу Калитина угораздило жениться на этой серой моли после красавицы-княжны?» Впрочем, этой мыслью задавался не он один. Калитин был захудалого рода, но имущество и капиталы делали его женихом более чем завидным.

Всё это моментально промелькнуло в голове Владимира, однако он не позволил себе ни на секунду выйти из роли. Встретившись глазами с Еленой, граф Левашёв умоляюще протянул к ней руки.

– Что с Анной Алексеевной?!

Губы несчастной Елены горько дрогнули.

– Спасибо, Анет гораздо лучше. Доктор навещал её нынче утром…

– Ах, простите, милая Елена Алексеевна, – будто опомнившись, заговорил Владимир и поднёс её вялую, холодную руку к губам. – Болезнь вашей сестры заставила меня забыть о хороших манерах. Но когда же я смогу её увидеть?

Казалось, Елена сейчас расплачется.

– Нам сказали, Анюта уже сегодня сможет выйти к обеду, и если вы останетесь… Она будет вам страшно рада.

Левашёв глубоко вздохнул, сожалея, что силой своих артистических способностей не может вызвать у себе на лице смертельную бледность, а затем – медленно возвращающийся румянец. Хотя, что уж там, для Елены сойдёт и так. Она ведь, как и все, уверена, что граф страстно влюблён в её сестру.

Владимир осведомился у Елены о здоровье её батюшки и матушки и спросил, может ли он засвидетельствовать им своё почтение. Оказалось, узнав, что Анет стало лучше, Калитин уехал по делам, которые несколько забросил в последнее время, а Катерина Фёдоровна отправилась к какой-то своей приятельнице.

Уезжать, не встретившись с Анной, после того как он сам же выразил столь нетерпеливое желание её видеть, было бы по меньшей мере странно. Владимир завёл какой-то тривиальный разговор насчёт великолепной квартиры Калитиных, картин и портретов в гостиной. Елена прервала его дрогнувшим голосом:

– Вы, должно быть, как и все, очарованы красотой маменьки Анны – вот на той картине. Папаша говорил, Анет похожа на мать настолько сильно, что, будь она здесь, они смотрелись бы, как сёстры-близнецы.

– О да, есть такие лица, над которыми не властно время, – галантно подтвердил Владимир. – Я был бы необыкновенно счастлив узнать матушку Анны Алексеевны, и глубоко сочувствую этой утрате… Увы, мы не в силах исправить несправедливость судьбы.

– Кто знает, – продолжала Елена, следуя за ходом своих мыслей, – может быть, это вовсе и не так. Вам ведь известно: никто никогда не видел мать Анны мёртвой. Она исчезла бесследно, будто её никогда и не было в этом доме. Однако её вещи, драгоценности, одежда – всё осталось здесь. А вдруг Анна, и правда, встретила её – и это был не кошмар и не галлюцинация…

– Что-что? – изумился Владимир. – О чём вы, Елена Алексеевна?

Елена запнулась и подняла на него умоляющие глаза.

– Владимир Андреевич, вы благородный человек и друг нашей семьи. Прошу, забудьте, о чём я сейчас говорила, и не передавайте никому мои слова. Это всё болезнь Анет так подействовала… Она захворала столь неожиданно, что мы до сих пор не можем прийти в себя.

Что правда, то правда – Елена выглядела такой усталой и измученной, будто не спала много ночей. Сейчас она казалась старше Анет лет на восемь.

Горничная Люба внесла на подносе чай в изящных фарфоровых чашечках и спросила, не желают ли господа закусить. Однако Елене было не до еды – она пригласила Владимира выйти, подышать свежим воздухом на балконе.

Они уселись в кресла и принялись наблюдать за происходящим на набережной. С наступлением лета город заметно опустел, толпа рассеялась, улицы были почти пустынны. По тёмной воде реки двигались небольшие паромы и лодки. Было так тихо, что до них доносились резкие, нервные крики чаек.

Владимир заметил, что Елена украдкой то и дело поглядывает на него.

– Нынче такой прекрасный, солнечный день, – тихо проговорила она. – Кажется, что осень не придёт, дожди, туманы и сырость никогда не начнутся. Ах, если бы эти краткие мгновения счастья можно было задержать навечно!

– Ну, Елена Алексеевна, думаю, вам бы наскучило солнце каждый день, – добродушно возразил Владимир. – Когда я был маленький, покойная матушка брала меня с собой в Италию – она ездила туда на лечение. Так вот, так много солнца, как там, я не видел нигде, и, надо признаться, оно мне страшно надоело.

Елена засмеялась, первый раз за сегодня.

– А вы бывали в Италии? – спросил у неё Владимир лишь для того, чтобы не иссякал разговор.

– Мы с сестрой очень мало где бывали. Папенька вечно занят, мамаша не любит путешествий: любые сборы и суета для неё очень тяжелы. Даже переезд на нашу дачу в Стрельну каждый раз укладывает её в постель на три дня. Она, знаете, такая домоседка! – принялась рассказывать Елена.

Дверь, ведущая с балкона в гостиную, была открыта; через неё Владимиру прекрасно было видно портрет Катерины Фёдоровны.

«О Боже, зачем Калитин всё-таки женился на этой бледной немочи?» – подумал граф, едва сдерживая зевок. – Если бы не женился, авось, у него была бы сейчас только одна дочь, и всё его состояние было бы… моим. А так, что уж тут говорить…»

Владимир скользнул взглядом по лицу Елены, увлечённо рассказывающей какой-то вздор. И тут ему пришла в голову весьма интересная и довольно-таки гнусная – он понимал это – идея.

«Хорошо, положим, их две сестры, – рассуждал он. – Глядя на морщинистое, дряблое, желтоватое лицо Катерины Фёдоровны, её впалую грудь, трудно предположить, что она вдруг подарит мужу нового наследника. Так что всё состояние достанется дочерям, Анне и Елене. Анна станет моей женой, Елена влюблена в меня без памяти. Я не могу жениться на обеих; значит…»

Значит, ему придётся сделать Елену своей! Так, чтобы она принадлежала ему душою и телом – и, главное, не вздумала выйти замуж! И тогда – тогда всё огромное состояние Калитиных перейдёт к нему! Доходные дома, пекарни, торговые ряды в Гостином и на Сытном рынке, поставки хлеба в рестораны, несколько кондитерских лавок в самом центре Петербурга, пристань с небольшим частным пароходом – недавнее приобретение Калитина-старшего! И прекрасная усадьба в Стрельне с парком, прудом, фруктовым садом, конюшнями! Не говоря уже о кругленьких суммах в банке!

На миг у графа Левашёва захватило дух от восторга: ему казалось, всё уже получилось! Он почти женат на Анне, а Елена – вот она, перед ним! Забывшись, смотрит на него страстными глазами, полными слёз! Надо только действовать осторожно – не спугнуть, не оскорбить…

* * *

Елена постучалась к Анне перед самым обедом: надо помочь сестре встать и одеться, а ещё сказать, что Владимир Андреевич останется у них отобедать и ждёт, что Анна захочет с ним увидеться… Сама же Елена была всё ещё в каком-то чаду; щёки её горели, сердце бешено колотилось.

Три четверти часа назад она вдруг вспомнила, что мамаша просила её сходить к галантерейщице, узнать, не появилась ли, наконец, в продаже туалетная вода с любимыми ею ароматами? А если появилась – купить для неё пару флаконов. Мать не доверяла эту важную миссию горничной Любе, так как та вечно приносила не то, что нужно.

Владимир галантно предложил отвезти Елену в своём экипаже, а затем – немного прогуляться, пока папенька с маменькой не вернулись. Разумеется, в этом не было ничего странного – ведь они будущие родственники – но, уже усаживаясь в коляску, Елена вдруг поняла, что ни разу не оставалась с ним так близко наедине. Владимир приказал кучеру трогаться, расположился рядом с Еленой. Она начала было что-то говорить; слушая её, Левашёв повернулся – так, что она буквально почувствовала его дыхание на своей щеке… О Боже! Хорошо ли это с её стороны – находиться к нему так близко?

Ехать было всего пару улиц. Елене же и вовсе показалось, что прошёл лишь один миг, а экипаж уже затормозил перед дверями лавки. На выбор духов для маменьки ушло некоторое время, но она старалась ещё протянуть эти блаженные минуты: ведь она знала, что Владимир ждёт её снаружи, чтобы отвезти домой!

А когда Елена выходила на улицу, оказалось, что изменчивая петербургская погода приготовила им сюрприз: хлынул тёплый, но сильный летний дождь. Она замялась на ступеньках лавки; Владимир ринулся навстречу, лицо его осветилось улыбкой. Он сорвал с себя светло-серый фрак и накинул ей на плечи, чтобы уберечь от дождя… Весь обратный путь они молчали, но боковым зрением Елена видела, что граф Левашёв не отрывал от неё глаз. Что же это такое? Что с ним сегодня? Она тяготилась неловким молчанием, но не могла заставить себя заговорить.

А когда коляска уже подъехала к дому на набережной Фонтанки, случилась ещё более странная вещь. Владимир уже подал ей руку, чтобы помочь выйти из экипажа, а она примеривалась, куда бы ловчее ступить, чтобы не угодить в лужу, как вдруг – она и понять ничего не успела – он легко, будто пушинку, подхватил её на руки. Елена ахнула и предприняла слабую попытку вырваться; граф перенёс её через лужи и бережно поставил на ступеньки у дверей…

Они поднялись в квартиру, не глядя друг на друга, причём Владимир шёл за ней, печально опустив голову. Когда горничная Люба проводила их в гостиную, забрала у него промокший фрак и ушла, – он взглянул на Елену, покорно и беззащитно, будто провинившийся ребёнок. Сердце у неё сжалось: она заметила, что Владимира бьёт озноб, хотя в гостиной вовсе не было холодно.

– Вам нездоровится, господин граф, или вы продрогли? – взволнованно спросила она. – Я сейчас велю принести горячего чаю или кофею…

– Ничего не надо, – шёпотом произнёс граф Левашёв. – Пожалуйста… Простите меня, Елена Алексеевна.

Она открыла было рот, собираясь спросить: за что? – но тут в передней послышался раздражённый голос папеньки, и Елена бросилась туда.

* * *

Оставшись один, Владимир сделал несколько шагов по тёмно-голубому ковру и остановился перед зеркалом. Отлично – кажется, всё прошло как надо. Он разгладил свои небольшие, аккуратные бакенбарды, очень идущие к его аристократически-удлинённому лицу с орлиным носом и чувственными губами. Граф Левашёв уделял весьма много внимания своей внешности и каждое утро подолгу занимался собственным туалетом: он помнил, что не может позволить себе потерять столь сильное преимущество.

Ещё со времён окончания кадетского корпуса, после которого он не пошёл по военной службе, а был зачислен на гражданскую с чином X класса, Владимир осознал, что покорять женские сердца ему было бы куда проще в гвардейской форме. Увы – всякая дисциплина и муштра были противны его натуре, и служба в армии, при всём почёте, представлялась ему каким-то кошмаром. Поэтому единственное, что ему оставалось – носить гражданское платье с не меньшим шиком, чем военные носили свои мундиры.

Поездка с Еленой явилась весьма кстати: первая «атака» удалась. Елена, похоже, не собиралась стыдить его или отталкивать. Теперь надо быть очень аккуратным, не торопить события, и уж конечно, не проявлять повышенного внимания к Елене на глазах Анны и родителей. И главное: ничего не объяснять, не отвечать ни на какие вопросы! Любые слова и оправдания будут звучать нелепо и только ухудшат дело. Его оружие – взгляды, прикосновения, молчание, а когда его игра увенчается успехом, Елена уже будет полностью в его руках.

* * *

Елена постучалась к сестре ещё раз и, не дождавшись ответа, отворила дверь. Она всё ещё не пришла в себя после того, что происходило с ней сегодня днём. Будучи во власти своих мыслей, она переступила порог спальни Анет, но никого там не обнаружила. Удивлённая, Елена прошла в будуар.

Оказалось, вопреки наказу доктора Анна самостоятельно покинула постель. В кружевном капоте, с небрежно заколотыми волосами, она стояла перед мольбертом, покусывая кончик кисти…

Елена не стала рассматривать рисунок сестры и испуганно бросилась к ней.

– Анет, ты что?! Немедленно ляг! Доктор же не велел тебе вставать самой, а только при мне или маменьке! У тебя может закружиться голова, и ты упадёшь…

Анна не шелохнулась, вглядываясь в свою картину. Затем она повернулась к сестре и улыбнулась какой-то странной, торжествующей улыбкой. Елена заметила стакан с каплями, стоявший рядом на столике.

– И лекарство не выпила! Анет! Маменька будет сердиться…

– Да и Бог с ним, с лекарством: я, наконец, увидела её! Настоящую… – пробормотала Анна, не поворачиваясь.

– Кого это? – удивилась Елена.

– А вот – взгляни.

Анна отступила, и Елена подошла к мольберту. Сначала ей ничего не удалось понять: казалось, на холсте присутствуют лишь хаотично разбросанные чёрно-серые штрихи. Затем изображение начало обретать чёткие контуры: на переднем плане Елена заметила молодую девушку – или девочку – в разорванной холщовой рубахе. Девочка стояла на коленях, склонив голову – её лицо скрывали чёрные кудри, а на спине зияла кровавая рана. Рядом был мужчина с деревянной чашей в руке. Он будто старался защитить девочку от разъярённой толпы, что потрясала кулаками, камнями, палками, дубинами…

На мгновение всё это показалось столь ужасающе ярким и правдоподобным, что Елена невольно вскрикнула. Вот сейчас эти люди забьют, затопчут несчастных – и тут вдруг девочка взмахнула руками, точно крыльями, и бросилась на землю… Толпа отшатнулась, а на месте несчастной жертвы в воздух взвилась чёрная птица.

– Ворон! – прошептала Анна.

Елена изумлённо глянула на неё: нет, не может быть, им всё это кажется – но большая чёрная птица пронеслась мимо её лица, едва не оцарапав острыми когтями.

Елена охнула, попятилась, в ужасе прижала руки к щекам. Птица металась по комнате, сбивая большими сильными крыльями безделушки и статуэтки на полках; стакан с лекарством полетел на пол, туда же отправились и травяные отвары, приготовленные для Анет маменькой.

Анна проворно отдёрнула занавеску и отворила окно. В комнату ворвались свежий, влажный после дождя воздух и солнечный свет, заставивший обеих сестёр зажмуриться.

– Лети! – воскликнула Анна.

Они стояли перед окном, держась за руки, и следили, как чёрный ворон мало-помалу исчез, точно растворился в золотисто-голубой вышине.

Глава 3

Ей пришлось снова вернуться в лес, за последнее столетие превратившийся из любимого, надёжного убежища в опостылевшую тюрьму. Но здесь она хотя бы чувствовала себя в безопасности. Вот зачем, зачем ей понадобилось снова появляться в том, чуждом и враждебном мире?

Даже чтобы долететь сюда, ей пришлось дождаться наступления ночи: весь день она пряталась на каком-то заброшенном чердаке. Так ведь и там покою не было от кошек и несносных детей! Правда, лишь только они увидели её горящие яростью глаза, блеск иссиня-чёрных перьев и острейшие когти – сорванцы в испуге отступили, а от кошек и духу не осталось, удрали сразу.

Ей не хотелось оставаться в облике ворона подолгу; постоянное и вынужденное пребывание в лесной чаще и без того отдаляло её от желанного и неблагосклонного мира людей. Но обращаться здесь было опасно. Да и вообще, город был не местом для таких, как она. И, если бы на чердак поднялась мать или сестра испугавшихся её пострелят, как можно было бы объяснить им своё появление?

А убить человеческую женщину, мать малых ребятишек, она никогда бы не смогла. Хотя и человеком, как давно мечталось, стать всё равно не вышло. Эх, зря старался тогда и чуть не погиб из-за неё охотник!

А вот и он, принесла нелёгкая. Или поджидал? Быстро же пришлось ему мчаться из густых, непролазных чащоб сюда, в такое близкое к городу место.

Она развернулась на кончике крыла, почти задев крупного волка с поджарым мускулистым телом, тёмно-серой шерстью и странными небесно-голубыми глазами. Волк спокойно – он почти всегда был невозмутим – присел на посыпанную иглами и прошлогодними пожухлыми листьями землю.

Вот чёрный ворон – тот, напротив, долго не мог угомониться, покружил ещё над соснами, высматривая что-то, одному ему ведомое, несколько раз слетал вниз, затем снова взмывал… И наконец, сложив крылья, вихрем пронёсся мимо невозмутимого волка, ударился о землю…

* * *

Она поднялась, нервно смахивая с иссиня-чёрных волос прилипшие иголки. Несколько раз едва не расцарапала себе лицо длинными кривыми птичьими когтями; спохватившись, тряхнула кистями рук. Когти исчезли, точно растворились в воздухе – на их месте остались тонкие женские пальчики, обманчиво казавшиеся беззащитными.

– Ты становишься рассеянной, Злата, – чуть насмешливо произнёс волк.

Она не обернулась, лишь дёрнула плечом. Из одежды на ней была лишь длинная холщовая рубаха с полинявшей вышивкой по подолу, рукавам и вороту. Одеяние едва не соскользнуло с плеч, и, почувствовав это, женщина испуганно поправила истончившуюся ткань.

– Не пугайся, некого тут бояться. Да и облик твой ведь уже давно от человеческого не отличается, – спокойно сказал волк.

Она вздохнула и, наконец, повернулась к нему.

– Знаю! Только до сих пор во сне их вижу – тех, что гнали меня от деревни да мавкою кликали. И наяву иногда…

– Тебе ведь только тринадцать или четырнадцать лет тогда минуло, – тихо ответил собеседник. – И ты можешь помнить?

– Может, и четырнадцать… Но я всё помню, всё! Я ведь до сих пор так и осталась для них чужой. А здесь я не могу, Всеслав. Тебе хорошо, ты можешь. А я – нет.

– Просто с тобою судьба злее обошлась, а мне, наверное, повезло.

Он встал, вскинулся на задние лапы – Злата много раз видела, как волк обращается человеком и наоборот, но зрелище было настолько диковинным, что тот, кто видел в первый раз, верно, застыл бы в изумлении.

Волк откинул голову назад, шерсть начала исчезать с его морды, зубы – уменьшаться, уши и лапы становились короче, а хвост съёживался, будто горящая бумага, пока не пропал совсем. Мало-помалу перед ней очутился высокий, ещё молодой человек с длинными тёмными волосами, чернобровый, с худым узким лицом, одетый в простую крестьянскую поддёвку. Совершенный обыватель, житель окрестных сёл. Только ярко-голубые глаза остались теми же – такие не спрячешь, не поменяешь даже за несколько веков…

– Ну, здравствуй, Злата! – он шагнул вперёд, обнял женщину и прижал к себе.

– Здравствуй, Всеслав.

Она закрыла глаза, положила руки ему на плечи, прислонилась лбом к широкой, сильной груди. Пожалуй, только так ей было спокойно, только так она могла глубоко и ровно дышать, не думая ни о чём. Но она знала – это ненадолго. Увы.

Всеслав слегка отстранил Злату от себя, внимательно вглядываясь ей в глаза.

– Ну, что: ты видела свою дочь? Признала она тебя?

Ах, напрасно он заговорил об этом прямо сейчас. Ей так хотелось продлить подольше блаженное ощущение покоя, не возвращаться к своей вечной боли, мучительной и радостной одновременно… Ей хотелось подождать, пока она останется одна. Обдумать всё, как следует, и решить, как быть дальше, причём решить самой, ни с кем не советуясь.

Но, наверное, сегодня у него мало времени – а не спросить он не мог.

– Видела. Она теперь признала меня совсем. Она… Она – это что-то невероятное, Всеслав! Сегодня она нарисовала меня на холсте, а потом воплотила, по-настоящему! Ведь иначе-то пока невозможно! Но как она смогла?! И, наверное, в следующий раз…

– Подожди. Не торопись с этим. Злата, ты же знаешь: твоё появление рядом с ней может быть опасным в первую очередь для тебя – а может быть, и для неё. А мы ведь пока не уверены, какой она получилась.

Злата высвободилась из его объятий.

– Я и так сделала всё, чтобы оградить её от того, что произошло со мною. Сёстры говорили, мы были из проклятого рода: все девочки из наших умирали некрещёными, а потом – приходила Она и забирала…

Всеслав мягко прижал ладонь к её губам.

– Тише! Я слышал эту историю много раз, Злата, но… Ты ведь давно уже не одна из них!

– Но кто бы мог поклясться, что с моей дочерью не случилось бы то же самое? Всеслав! Ты думаешь, мне было легко двадцать лет назад бросить новорождённое дитя, когда оно оказалось девочкой? Если бы проклятье воплотилось в ней, я не смогла бы ничего сделать, не смогла бы даже умереть за неё! Я – нечисть, мавка, про́клятая собственной праматерью!

– Злата, дорогая моя! – взволнованно сказал Всеслав и снова прижал её к себе. – Ты давно уже не живёшь мавкою, ты не причиняешь никому ничего худого! Ты ушла тогда от сестёр; а если и был грех…

– Грех был, – шёпотом сказала женщина. – Я не забыла о нём и не забуду.

– Отмолить можно…

– Знаю. Но рядом с дочерью я во плоти появляться боюсь. Вдруг она тоже…

Всеслав промолчал. Они не знали хорошо, какая, собственно, опасность может грозить дочери Златы, если рядом с той появится родная мать – но Злата непоколебимо верила, что делать этого нельзя. Переубедить её было пока невозможно.

– Ты там, дома, только с дочерью повидалась? – хмуро спросил он.

– Нет, но что теперь делать… Всеслав, да ты уж не ревновать ли к мужу собираешься? Будет, перестань. Столько лет прошло.

– Знаешь ведь, что он тебя до сих пор любит, – Всеслав произнёс это не со злостью, а со спокойной горечью. – Это же одна из твоих чар: кто тебя увидит, больше не забудет, не заменит никем, никогда. Верно, и дочери твой дар передался? Никто перед вашей красотой не устоит.

Злата вздохнула. Она ни о чём не жалела, но знала: Всеславу было до сих пор больно даже вспоминать.

– Ты подумай: будь она твоей, как бы она человеком-то стала? Дочь мавки и оборотня! Жило бы наше дитя в болоте, гонимое всеми, ненавидимое…

– Может быть, ей бы и тут было хорошо.

– Мне хорошо не было! – упрямо воскликнула Злата. – Я как в возраст вошла, сделалась готова, тогда и пошла к людям, думала: не найдётся смельчака, кто святой водой окропит, так и пусть прибьют! Если бы не ты тогда – точно бы пропала!

– Смелая ты у меня, гордая… – с горькой нежностью произнёс Всеслав, прикасаясь губами к её чёрным, как вороново крыло, волосам. – Похожа на тебя дочь? Так же красива?

– Очень, очень похожа, будто отражение в зеркале! И она ещё лучше, чем я, только силы своей пока не знает. Послушай, Всеслав, – Злата подняла глаза и ласково коснулась пальцами его щеки. – Обещай мне.

– Всё, что скажешь!

– Так вот: ты хоть и оборотень, и существование твоё уж много веков длится, но ты всё-таки и в людском миру принят, у тебя и поместье, и состояние, и друзья… Никто из ныне живущих о твоей тайной жизни не подозревает. Так если со мной случится что-нибудь…

– Злата! – молодой человек протестующе поднял руку.

– Нет, не перечь! Кроме тебя, мне некого просить. Позаботься о моей дочери, присмотри за ней! Ты в открытую сможешь за неё вступиться, если нужно будет.

Всеслав был удивлён.

– Злата, милая, у неё же сестра, отец, мать, то есть мачеха – да и сама девица, чай, давно не дитё малое. Разве её там обижают? От кого её защищать?

Но Злате было тяжело объяснить постоянную тревогу за оставленную много лет назад дочь. Они, по сути, были чужими друг другу; неизвестно, встретятся ли они когда-нибудь спокойно, лицом к лицу, будучи в человеческом воплощении? Правда, у дочери другого и не было, но кто знает?..

Да и в любом случае, хоть даже она захочет, никто её в семью, оставленную много лет назад, не позовёт и не примет. Злата надеялась лишь, что дочь когда-нибудь её простит. Может быть.

И Всеслав пообещал – просто чтобы успокоить ту, которую любил и принимал безоговорочно уже столь долгое время, со всеми её страхами, сомнениями, изменами, преступлениями невольными – и горячим раскаянием, желанием искупить грехи.

* * *

А немного позже Всеслав на руках внёс уснувшую в его объятиях Злату в их тайное укрытие – домик, собственноручно выстроенный им здесь, неподалёку от речки Лустовки. Здесь для них было безопасно. Места болотистые, вокруг – топь: человеку не подойти, а зверей они не боялись.

* * *

Анна с малых лет жила в постоянном страхе, о котором никто на свете не догадывался: она инстинктивно старалась скрывать свои чувства. На первый взгляд, ей выпала завидная судьба: богатая невеста, любимое, избалованное дитя, красавица – покорительница сердец, королева балов… У неё не было врагов, она всегда как-то ухитрялась привлекать к себе всех вокруг. К ней тянулись и дети, и старики, и пожилые матроны; даже молодые девицы-соперницы любили её и прощали красоту и успех.

Ну, а кавалеры просто теряли от неё голову. Анна получала предложения руки и сердца с завидной регулярностью, но, так как она пока что сохраняла полную безмятежность и равнодушие к своим обожателям, отец не настаивал с выбором мужа. Скорее, наоборот – папенька пренебрежительно смотрел на большинство молодых людей, волочившихся за его старшей дочерью, и обзывал их повесами, пустыми болтунами и мыльными пузырями.

Анна не хотела слышать о замужестве ещё и потому, что мысль о близости с чужим человеком приводила её в настоящий ужас… Ведь если она будет жить с супругом, делить с ним постель – он может узнать о её страшной, постыдной тайне.

О происхождении этой тайны сама она ничего не знала. Возможно, что-то могла бы объяснить родная мать, но о ней было известно лишь, что она пропала меньше чем через неделю после рождения Анны. За ней никто не приезжал, сама она не приказывала закладывать карету или позвать извозчика, да что там – доктор строжайше запрещал Алтын Азаматовне покидать постель, так как княжна ещё не оправилась после родов.

Но она исчезла, да ещё не ночью, а рано утром, когда домашние были уже на ногах… Никто – ни нянька новорождённой малютки, ни горничная барыни, что находились поблизости, ничего не слышали и не видели. Точно княжна растворилась в воздухе или вылетела в окно.

Разъярённый Алексей Петрович Калитин сгоряча велел выпороть никчёмных девок за нерадивость, да толку-то? Обе дурищи с рыданиями валялись у него в ногах, твердили: «Не видели, не знаем, хоть казнить велите, барин, а ничего не знаем, куда барыня изволили пойти!»

Алексей Петрович махнул на них рукой. Он надеялся, что у супруги случилось временное помешательство, что-то вроде родильной горячки, и та, не помня себя, ушла со двора. Но её, конечно же, найдут! Или сама вернётся: не может же она родное дитя крошечное вот так бросить! Он хорошо помнил, как она обожала младенца, как часами держала его на руках, покрывала крошечное личико дочери горячими поцелуями, смешивая их со слезами, так что даже доктор советовал давать молодой женщине успокоительные настойки! Нет, она обязательно вернётся!

Но Алтын не вернулась. Когда Анна, будучи уже подростком, узнала как следует всю эту историю, сперва она почувствовала ужасную боль и обиду. Она пообещала себе, что даже если мать как-то найдётся – она, Анна, ни за что её не простит. Но потом, сопоставив в уме некоторые свои секреты, о которых знала лишь она сама, Анна одумалась и уже не так строго судила матушку. Ведь та, вероятно, тоже страдала от неких тайн и боялась, что о них узнают окружающие. А значит, могла уйти просто от страха, или же ей кто-то угрожал разоблачением.

Прошло несколько лет. Анна повзрослела и, как все, уверилась, что Алтын давно нет в живых – ведь не может же быть, что та живёт себе где-то, забыв, что у неё есть оставленная дочь. Между тем, её продолжало терзать опасение, что кто-либо узнает и её собственные секреты.

* * *

Лет с семи Анна начала замечать в себе некие странности: на одну неделю в году она превращалась в какое-то дикое, невоспитанное, почти неуправляемое существо. Происходило это в мае. Тогда Анна впервые по-настоящему довела няньку и гувернантку до слёз своим невозможным поведением: она хохотала, прыгала, скакала и плясала весь день. Она не желала кушать, спать, заниматься уроками, слушать старших… На замечания и увещевания смеялась и дерзила, кричала: «Не сметь мне перечить!» А когда нянька решительно приблизилась к девочке, дабы как следует отшлёпать, та сильно, до крови укусила женщину за руку.

Нянька отскочила и заплакала от испуга и обиды. Тогда гувернантка-француженка решила, в свою очередь, приструнить воспитанницу: крепко схватила её за плечо, встряхнула и приказала встать в угол. И тут же пожалела о своих словах: карие, бархатные глаза Анны загорелись каким-то бесовским огнём, она впилась взглядом в испуганное лицо мадемуазель. Щёки девочки побелели, как снег, глаза стали пугающе-чёрными, похожими на бездонные провалы, а из-под губ показались… клыки!

Мадемуазель в ужасе отшатнулась, уговаривая себя, что ей, верно, померещилось. Анна же, получив свободу, снова пустилась напевать, скакать, кружиться в буйном танце…

Её оставили в покое. Обе женщины побоялись жаловаться на девочку папеньке, ибо тот, без памяти любивший дочь, скорее всего, не захотел бы и слушать подобный вздор. К тому же француженке совсем не улыбалось лишиться хорошего места.

Поэтому та и другая скрыли происшествие, приписав его внезапной вспышке буйства и неугомонности, что, как известно, бывает у детей этого возраста. Несколько дней Анна пребывала в таком состоянии, но её никто не трогал. Отец был весь в делах, мачеха занималась лишь собственной дочерью и не обращала на падчерицу особого внимания.

А через некоторое время Анна успокоилась; вернулся её прежний милый, лёгкий характер, ласковое внимание к окружающим. Нянька с гувернанткой облегчённо вздохнули.

* * *

Но через год всё повторилось. Анна сама не понимала, отчего ей хочется буянить, она была не в состоянии слушать учителей и хотя бы притворяться послушной. Ей хотелось танцевать, кружиться, прыгать, хохотать! И ещё она страстно желала оказаться где-нибудь в лесной чаще, на берегу реки – лишь бы подальше от людей. Чтобы никто не мешал ей танцевать и скакать по лугам и кочкам, никто не докучал постылыми нравоучениями…

Она знала уже, что это скоро пройдёт – и ничего не могла с собою поделать. Вечером, оставшись одна, она всё плясала в своей комнате, перед зеркалом. Они с сестрой Еленой никогда не жили вместе. Таково было желание мачехи – она хотела, чтобы родная дочь была рядом с ней, а отец не настаивал и не навязывал девочкам излишней близости.

Кружась в танце и размахивая руками, Анна не заметила, как лёгкая сорочка соскользнула с её плеча… На столе стоял шандал с пятью свечами; в их неверном свете Анна случайно увидела своё отражение в зеркале. Сперва она не могла понять, что не так – однако, приглядевшись, вскрикнула от ужаса… Она подбежала к зеркалу, изогнулась – она всегда была по-змеиному ловкой и гибкой – и внимательно осмотрела себя.

Её спина выглядела страшно… На ней либо не было кожи, либо же она стала прозрачной – Анна не поняла. Она ясно видела в зеркале существо, похожее на себя, но только это была не она!

Преодолевая брезгливость, она ощупала собственную спину и плечи. Ничего не болело, не жгло, не саднило, как бывает, когда поранишься. Но смотрелось это совершенно ужасно. Тут в коридоре раздались шаги служанки, которая несла ей чашку тёплого компоту из сушёных яблок… Анна скорее натянула сорочку и закуталась в большой вязаный платок, замирая от ужаса… Но всё сошло благополучно, никто ничего не заметил.

Анна поняла, что большой удачей явилось мудрое решение няньки и француженки оставлять её в такие дни почаще одну, не пытаться раздеть и уложить. Иначе бы они уже давно обратили внимание на её уродство.

Несколько дней она жила, точно в кошмаре; лишь только оставалась одна в комнате, она запирала дверь и рассматривала себя в зеркале… Ей всё так же хотелось танцевать и хохотать, буянить и сходить с ума, но теперь она всё время помнила о своих страхах.

И в одно тёплое майское утро девочка соскочила с постели, морщась, стянула с плеч сорочку… Голова закружилась от радости – так, что Анна сперва не поверила своим глазам – с ней снова было всё в порядке. Много раз за день она проверяла это, глядя на себя в зеркало; вечером же разделась и тщательно исследовала собственное тело – ничего! Она вновь стала самой собой.

* * *

Вот только подобное с тех пор повторялось каждый год – в эту проклятую майскую неделю. Анна привыкла и уже не сходила всякий раз с ума от ужаса. Никто так и не узнал, она научилась скрывать своё состояние, держать себя пристойно. Она давно уже не бесилась, не бегала и не танцевала… И изменения, происходившие с её телом, также до поры до времени успешно прятала от всех.

* * *

Ещё одну свою особенность Анна не то чтобы нарочно скрывала – та была не так ужасна, как первая, скорее наоборот, являлась неким чудом. Но привычка быть осторожной, не показывать свою несхожесть с людьми накрепко въелась в Анет с раннего детства.

Читать и писать она начала с четырёх лет, что было достаточно рано и восхищало батюшку и гувернантку. Танцевать молодую барышню также приучили с самого нежного возраста. А вот что касалось живописи, то первый по-настоящему самостоятельный рисунок у Анюты получился лишь на седьмом году жизни. До этого она только присматривалась к всевозможным картинам и портретам в гостиной. А когда мадемуазель предлагала ей изобразить на бумаге, например, берёзку, солнышко или цветок – Анна отрицательно качала головой. Гувернантка не настаивала: она уже достаточно изучила характер воспитанницы и знала, что Анет из тех спокойных, покладистых натур, которые редко спорят и обычно рады угодить окружающим. Но уж если им что-то точно придётся не по душе – будут стоять на своём до последнего. Да ещё и барин строго-настрого запрещал неволить дочь в чём бы то ни было.

Каково же было изумление мадемуазель, когда уже шестилетняя Анюта вдруг выразила желание учиться рисовать, да не просто учиться – она с головой ушла в это занятие! Казалось, девочка желала изобразить весь видимый мир – теми способами, что были ей подвластны. Она рисовала акварелью, углём, тушью, карандашами; выпросила себе мольберт и масляные краски. Да ещё, не удовольствовавшись этим, Анюта расписывала стены своей комнаты, разукрашивала оконные стёкла, скатерти, скамьи…

Папенька, как и всегда, был в восторге от таланта дочери. Для неё пригласили учителя живописи, хотя тот был нужен Анне скорее лишь для того, чтобы дать ей теоретические знания. В практических же советах девочка почти не нуждалась. Она с быстротой молнии постигала всё сама.

Анна познала для себя величайшую радость: для неё рисовать стало тем же самым, что видеть и наблюдать прекрасный мир вокруг. Она переносила на холст всё живое и неживое, начиная от горшка с геранью, что стоял на подоконнике в детской и заканчивая морозными искрами на снегу ясным зимним утром.

* * *

Как-то раз Анюта, сидя на балконе, изобразила на рисунке весьма упитанного сизого голубя, виденного ею незадолго до этого на прогулке. Она с удовлетворением оглядела свою работу, и тут ей пришла в голову озорная мысль пририсовать здесь же кошку.

Кошка получилась быстрая, тощая, с алчным блеском в глазах и острыми когтями… Она прищурилась на свою добычу, подобралась, и… Лёгкое тело пружиной взвилось вверх! Анюта ойкнула: в хищных когтях осталось несколько пёрышек, а голубь, вспорхнув с картины, закружился над двориком. Кошка раздражённо заворчала, перебралась по перилам на соседний балкон, а оттуда влезла на крышу…

Ошарашенная Анюта рассматривала опустевший рисунок: на листе осталась лишь скамейка, на спинке которой должен был сидеть голубь, да несколько луж, в которые заглядывало солнце. А ожившие кошка и голубь предавались обычным, свойственным им занятиям: голубь перепархивал с балкона на балкон, поклёвывал крошки и зорко следил за своим врагом; кошка же шныряла по крышам и чердакам в поисках новой добычи.

Анна проводила глазами свои «произведения» и вернулась в комнату. Ей не терпелось убедиться, действительно ли всё было так, как она себе представляла.

Она нарисовала несколько маленьких мышат; те, немного побегав по детской, спрятались среди досок пола. Роскошная чайная роза, написанная маслом, превратилась в настоящую, когда Анна потянулась, чтобы вдохнуть аромат: роза буквально выросла из листа бумаги в натуральном размере!

Анюта поэкспериментировала ещё немного и выяснила: оживает на её рисунках лишь то, что относится к естественной природе. Это были животные, растения, вода, даже насекомые – чтобы довершить опыт, девочка нарисовала злющую осу и натерпелась настоящего страху, когда та с грозным жужжанием запуталась в её волосах.

Как ни забавно, сделать реальным какой-либо искусственный предмет у Анюты не получилось. Она изобразила на бумаге красивое платье, диадему с сапфиром, наподобие той, что надевала мачеха по торжественным случаям, туфельки со сверкающими пряжками – но всё это так и осталось рисунками, хотя и весьма красивыми. И тогда Анюта сделала вывод, что её волшебные способности относятся исключительно ко всему живому. Что же, ну и пусть! Зато она, к примеру, даже летом может получить настоящий снег. Или завести дома льва! Но, стоило ей только представить, что нарисованный лев оживёт, и, вероятно, захочет съесть свою же создательницу, как Анюта от рискованного намерения пока что отказалась.

Ей не удалось проверить, хватит ли её способностей, чтобы оживлять нарисованных людей: Анна ни разу не написала ни одного портрета. Изображать людей для неё было не интересно и отчего-то неприятно. Даже на бесчисленных деревенских пейзажах и городских видах помещать человека она бы не стала. Присутствие людей Анна только намечала с помощью разной утвари, домашних животных или хотя бы теней, силуэтов, отражений в воде…

За всё время гувернантка прочла ей достаточно много сказок, населённых волшебниками, феями и колдунами, добрыми и злыми. Они владели разными чарами, и всегда кто-то что-то от них хотел и старался получить желаемое любым путём. Если окажется, что и она, Анюта – фея, к ней тоже будут приходить незнакомцы и надоедать всякими глупыми просьбами? Вот скука-то!

Поэтому Анюта решила на всякий случай молчать и не делиться ни с кем своим странным талантом.

* * *

Она не знала, как связаны между собой две её удивительных особенности, и понятия не имела, откуда это у неё. Анет взрослела: оживающие рисунки уже не казались ей такими чудесными и забавными, как в детстве: она к ним привыкла. К страшной же неделе в мае, когда она переставала быть собой и превращалась словно в какую-то нечисть, привыкнуть оказалось тяжело. Ей приходилось выдумывать себе нездоровье, дабы не показываться на балах, вечерах и в театрах, где надо было носить открытое платье. Чаще всего Анна притворялась, что страдает обычным женским недомоганием: так было удобнее всего избежать визитов и осмотров семейного доктора.

Она научилась скрываться и прятаться, но каждый год надеялась, что этот кошмар, наконец, закончится… И он действительно закончился – однако получилось это совсем не так, как она могла предположить.

* * *

Нынешний май выдался в Петербурге печальным, дождливым и холодным. Анна предпочитала почаще оставаться в своей комнате; показываться друзьям и знакомым, улыбаться и любезничать с кем бы то ни было ей совершенно не хотелось. Она обречённо ждала своего ежегодного «недуга», что всякий раз отравлял её ожидания весны и тепла. Анна терпеть не могла месяц май и предпочла бы, чтобы он вообще исчез из календаря.

Последнее время к ним зачастил важный гость, граф Левашёв, весьма уважаемый папенькой и Катериной Фёдоровной. Родители просто таяли от его титула, великосветских манер и восхищения семейством Калитиных.

Анет, в общем, догадывалась, с какой целью красавец-граф ездит к ним и ищет их общества. Левашёв был ей, пожалуй, даже и приятен – во всяком случае, он не раздражал, не навязывался, всегда умел рассмешить и позабавить, ухаживал мягко, тактично. В том, что он не сводил с Анны глаз, для неё ничего удивительного не было: она давным-давно привыкла к восторженным мужским взорам.

В душе Анет сохраняла к нему полное равнодушие, и это также не было для неё чем-то новым. За свои двадцать лет она ни разу не встретила мужчины, который заставил бы её сердце биться быстрее. Анна смирилась с такой своей особенностью. Возможно, она и вообще никогда не сумеет влюбиться, так и что с того? Прочтя много книг о любви и страданиях, которые испытывает влюблённое существо, она сделала вывод, что не такое уж это и счастье. И если ты не влюблена, живёшь себе спокойно, дышишь ровно, не зависишь от капризов своенравного Амура, то не лучше ли стараться, чтобы так всё и оставалось?

Владимир почти не отходил от Анны всю зиму и весну, что приводило в отчаяние младшую сестру, Елену. Та, глупышка, влюбилась в него буквально с первого взгляда! Анне было и смешно, и жаль сестру, и одновременно её раздражали все эти глупости. Не знает Елена, каково жить в постоянном страхе, прятаться от домочадцев, постоянно следить за собой… Никакая несчастная любовь с таким не сравнится!

А весной Владимир Левашёв решительно попросил у папаши руки Анны – и отец формально дал согласие. Анет поначалу пришла в ужас: она не ожидала, что именно этой весною решится её судьба, да ещё так внезапно! Она решила было броситься к ногам папеньки, умолить его подождать со свадьбой, ибо вообще не представляла себя в роли жены! И что будет, когда Владимир узнает о странных изменениях, всякий раз происходивших с ней в мае?! А он узнает непременно – ведь они будут жить, как супруги, и долго скрывать свой секрет ей никак не удастся!

* * *

Умирая от тревоги, Анет дожидалась отца, который, как это часто бывало, задерживался в присутственных местах. Последние несколько дней она ощущала, что вот-вот с ней начнёт происходить то самое… Она куталась в шаль, хотя дома было тепло, нарочно покашливала – а вот озноб, что сотрясал её тело, был самым настоящим.

Анна сидела у себя, когда заметила у своего окна крупного чёрного ворона – птица несколько раз подлетала близко, на мгновение замирала, словно разглядывала, что происходило в комнате. Анет засмотрелась на неё и даже перестала всё время прислушиваться к себе, пытаясь не пропустить свою ежегодную пытку. Казалось, ворон внимательно наблюдает за ней своими блестящими, чёрными глазами.

Заинтригованная, Анна открыла окно. Птица не сразу, но влетела в комнату, приблизилась, вглядываясь в лицо Анны живым, умным – почти человеческим – взглядом. Анет протянула руку, коснулась чёрных перьев; птица на миг отпрянула было, но тут же вернулась и вспорхнула девушке на плечо. Анне даже показалось, будто ворон погладил её по голове своим сильным крылом.

Ворон смотрел на неё столь пристально, что Анет засомневалась, не была ли это какая-то дрессированная птица: может быть, она потерялась, улетела из цирка или зоосада?

– Ты, верно, кушать хочешь? – спросила Анна, поглаживая глянцевые чёрные перья. – Я принесу хлеба и молока…

Она ссадила ворона с плеча и, не закрыв окна, вышла из комнаты и направилась на кухню. Чтобы раздобыть чашку молока и ломоть хлеба, ей не пришлось потратить много времени – к счастью, был уже поздний вечер, и кухарка давно закончила работу.

Анет вернулась к себе и с досадой всплеснула руками: комната была пуста. Не стоило оставлять окно отворённым…

– Вот глупый, кто же тебя теперь накормит? – пробормотала она. – Пропадёшь ведь, коли потерялся…

И тут, к её радости, послышался шум крыльев, и из-за шифоньера показался чёрный силуэт – оказывается, ворон прятался!

– Ну, прости – ах ты, умник какой оказался! – приговаривала Анет, потчуя птицу хлебом, смоченным в молоке. – Ведь и правда, увидел бы кто – выгнали бы, ещё и крик подняли!

Ворон пробыл с ней ещё некоторое время, а когда взошла луна, и Анна, облокотившись на подоконник, наслаждалась ясной майской ночью – птица осторожно вспорхнула ей на руку. Посмотрела внимательным, долгим взглядом, коснулась щеки крылом – и растворилась в ночном мраке, быстро и бесшумно, точно призрак.

Анна удивлённо проводила ворона глазами, и вдруг разом почувствовала сладкую, тяжёлую усталость, даже голова закружилась: сил хватило лишь на то, чтобы раздеться и лечь в постель. Она уже готовилась погрузиться в блаженный сон, когда до неё донеслись бурные истерические рыдания Елены, испуганный голос мачехи… Что там ещё случилось? Она потянулась было за пеньюаром: надо бы пойти, узнать, что такое с сестрой – но рука безвольно упала. Глубокий сон накрыл её, словно тёплое одеяло на гагачьем пуху.

* * *

Наутро Анна проснулась свежей, отдохнувшей и полной сил. Ничего похожего на ежегодные майские страдания она не испытывала. Вчера с ней точно произошло что-то хорошее – что же? Она не могла припомнить, однако, подойдя к зеркалу, внимательно осмотрела себя и ожидаемых ужасных изменений не увидела.

Ей захотелось петь и смеяться, но это не был тот приступ буйства, повторения которого она боялась – это оказалась нормальная, естественная радость! Неужели Бог наконец-то смилостивился над ней и больше подобного не повторится?

В дверь постучали; вошла горничная Люба с подносом.

– Барышня, тут барыня вам прислали укрепляющую микстуру, а то вы всё кашляли вчера. Вот они и беспокоились, аж с ночи вам лекарства готовили…

Анет, не вслушиваясь, машинально выпила снадобье, имевшее приятный травяной вкус с какой-то горчинкой. Напевая, она оделась; наверное, сегодня папенька уже решительно заговорит с нею о женитьбе. Анна пока не решила, какой именно ответ даст отцу, но нынешним утром она находилась в таком блаженстве, что хотела обнять весь мир. Если граф Левашёв и правда любит её, пожалуй, она готова будет составить его счастье, помочь ему вернуть промотанное родителем состояние, блеск и славу старинной фамилии. Он хороший, благородный человек и цели его, несомненно, благородны!

* * *

И вот, перед самым отъездом на дачу в Стрельну, Анна, последнее время бывшая совершенно счастливой, вдруг захворала и лишилась чувств. Ей с самого утра нездоровилось, однако это было уже не то, чего она боялась. Наступил июнь, один из самых любимых ею месяцев – ведь теперь целый год можно было жить и не беспокоиться о том.

… Перед тем, как потерять сознание, Анет запомнила лишь, что прошла из столовой в гостиную, остановилась перед портретом пропавшей матери: ей вдруг показалось, что изображение ожило, и в прекрасных глазах княжны заблестели слёзы… Анна испуганно вскрикнула, ноги её подкосились; подбежавшая Елена едва успела подхватить сестру и не дать ей удариться об пол…

Глава 4

Елена зашла к отцу в кабинет, дабы пригласить того к обеду. Папенька, казалось, был чем-то сильно рассержен, однако не забыл небрежно поздороваться с младшей дочерью и осведомиться о здоровье Анет.

– Я ещё не успел зайти к ней сегодня, – добавил отец. – Да и боязно что-то…

– Отчего же боязно, папаша? – внутренне замирая, спросила Елена.

В её памяти ещё было свежо происшествие в спальне Анны – а о том, что происходило не далее, как сегодня утром между нею и Владимиром, Елена боялась даже вспоминать. Её тело всё ещё хранило прикосновение его сильных горячих рук, когда он подхватил её и прижал к себе. Думая об этом, она закрывала глаза от смущения и низко опускала голову. Зачем он это сделал?! Как он мог, когда их с Анет свадьба уже назначена?

Елена старалась уверить себя, что со стороны Владимира это был знак внимания, услуга будущей родственнице из вежливости. Верно, он всего лишь хотел, чтобы она не промочила ног, переходя лужи во дворе! И всё-таки… Его прерывистое дыхание, загадочно-печальный взгляд, устремлённый на неё, «простите», произнесённое шёпотом! Больше он ничего не сказал ей в то утро. Так невыносимо неловко было под его пристальным взглядом, что Елена не выдержала и сбежала в комнату к сестре. Она надеялась, что общество Анны послужит дополнительной преградой для её невозможных, греховных мыслей и поможет вернуть обычное спокойствие и смирение. В какой-то миг Элен даже собралась признаться сестре во всём – пусть та рассердится, пусть побранит её как следует – лишь бы не оставаться больше наедине со своим смятением!

Но, увы, Анет было вовсе не до неё, Елены. И не до Владимира. Став свидетельницей необъяснимого чуда с вороном, улетевшим с картины, Элен даже забыла на миг обо всём другом. А на вопрос «что же это такое было?», Анет посмотрела на неё блестящими глазами, и ответила: «Я бы непременно рассказала тебе всё, если бы знала. Но я не знаю, моя милая, я сама ничего не понимаю».

Элен испуганно вздрогнула, осознав, что папенька что-то говорит, а она, занятая своими мыслями, не слушает.

– …Вот я и думаю, а вдруг не просто так она о матушке родной вспоминает, да видения ей являются? Ведь княжна-то моя, Алтын, как раз в эти майские дни и пропала тогда. Сколько лет прошло, а я по сей день чуть не каждое мгновение помню.

Отец тяжело опустился в кресло, сильно потёр ладонями лоб.

– А что же, вы, папаша, тоже думаете, что маменька Анет вовсе не погибла тогда? – осмелилась спросить Елена, проглотив мгновенное, острое чувство горечи от слов отца «княжна моя».

– Откуда же мне знать… Тоже?! Получается, ещё кто-то так думает?

Алексей Петрович мгновенно вскочил с кресел, схватил Елену за плечи, встряхнул.

– Ты это о чём? Или Анет говорила что? – требовательно спросил он. – Ей опять мерещилось? Что она тебе рассказала?!

Елена печально вздохнула. Всегда, всегда у папаши на уме лишь Анет да её пропавшая маменька, Алтын Азаматовна!

– Н-нет… – нерешительно ответила она. – Уже почти ничего. Последние дни ей больше и не мерещится. Мамаша сестрице всё какое-то снадобье даёт, ей и полегчало.

Алексей Петрович глубоко вздохнул, уселся, откинулся в кресле. Тучи за окном давно рассеялись, вместо них по небу быстро летели лёгкие облачка; погода для петербургского июня была великолепна.

– Коли Анет правда лучше, скажешь матери, пусть теперь же начинает готовиться к переезду в Стрельну. Аннушке свежий воздух, покой нужен; там и совсем поправится. Да чтоб долго не мешкали: через три дня увезёте её на дачу, хоть с ног сбейтесь! Владимиру Андреевичу поклон передайте: будет посещать вас, а свадьбу тогда попозже, в сентябре сыграем.

Елена молча кивнула, едва сдерживая очередной вздох. Вроде бы отец не сказал ничего для неё нового, и всё же…

– Да ведь Владимир Андреевич нынче здесь, папаша. Он Анюту приехал навестить, остался пообедать с нами.

– Здесь? Ну-ну, ладно, пусть навещает, – проворчал отец. – Я к обеду не выйду, а ты вот что: извинись за меня перед графом и пришли-ка Анет ко мне пока, видеть её хочу.

– Да, папаша. Может быть, приказать Любе принести для вас прибор сюда?

– Не нужно, не голоден, – отец снова потёр лоб и лицо. – Что-то тяжко мне, душно, сердце заходится. – Он перевёл глаза на лицо младшей дочери, которая начала было что-то спрашивать, отмахнулся: – А ты ступай-ступай, нечего тут квохтать. Матери скажешь про отъезд, меня пусть не беспокоит. Анюту сюда пришли, не забудь.

* * *

Елена передала матери отцовский наказ и зашла на минуту к себе. В последнее время их упорядоченная жизнь, казалось, летела куда-то кувырком. Знакомство с Владимиром, помолвка Анны, её болезнь… И сегодняшний день, который состоял целиком из непонятных, да что там – неправдоподобных вещей! Елена глянула на себя в зеркало, пригладила волосы, подумала: не переодеться ли, не выбрать ли платье поярче? Если кликнуть Любу прямо сейчас, они могут успеть. Но тут же ей представилось, что она потеряет драгоценное время, тогда как можно вместо этого пройти в гостиную, и снова – пусть даже в присутствии матери и сестры – увидеть Владимира!

Она ещё раз поглядела на себя в зеркало и немного удивилась. Откуда-то на щеках появился румянец, глаза взволнованно блестели – Елена даже показалась себе не такой некрасивой, как всегда.

Она выпрямила спину, подражая Анне, постаралась так же гордо вскинуть голову. Последние дни Елена ненавидела свою ужасную привычку сутулиться и вечно смотреть под ноги. Почему, ну почему матушка никогда не поправляла её, не растолковывала, что надо быть как Анет: держаться прямо, смотреть на мужчин уверенно и немного свысока, не робеть, не прятаться? Впрочем, улыбаться и звонко смеяться, подобно сестре, Елена стеснялась неспроста – собственные зубы представлялись ей большими и длинными, как у лошади, тогда как зубки Анет были мелкими и белоснежными, точно жемчуг! Матушка, Катерина Фёдоровна, слыша все эти разговоры, лишь печально вздыхала, прижимала голову дочери к своей груди, шептала: «Что ты, родная, да ты же у меня миленькая, хорошенькая, ты лучше всех». Елена же от этих слов испытывала лишь досаду и горечь. Не научила её мамаша привлекать мужские взоры – так хоть не пыталась бы утешать пустыми словами! Как будто сама она правды не видит!

В гостиной в ожидании обеда уже восседали Катерина Фёдоровна, Владимир и Анет. Сестра в жёлтом шёлковом платье, с распущенными волосами показалась Елене прелестной, как никогда. Томность движений, бледные щёки и синеватые тени под глазами, казалось, только украшали её. Анна полулежала в кресле, обмахиваясь веером; взгляд миндалевидных глаз был устремлён на портрет княжны Алтын Азаматовны.

Сидящий неподалёку Владимир буквально пожирал Анет взглядом… Впрочем, при виде Елены он тотчас вскочил. Стараясь не смотреть на него, Елена поцеловала Анну в лоб, спросила о самочувствии и передала наказ отца зайти к нему в кабинет.

– Мне показалось, папаша нездоров, – прибавила она. – Он не желает кушать и приказал, чтобы его не беспокоили.

Мать бросила на Елену вопросительный взгляд.

– Не велел ли что-нибудь подать в кабинет?

– Ничего, маменька. – Елена развела руками. – Только вот сказал, чтобы к отъезду спешно готовились.

Мать кивнула; она выглядела спокойною. Это было странно: все в доме привыкли, что Катерина Фёдоровна всегда сильно волновалась, если заболевал глава семейства. Сейчас же её мысли будто были заняты каким-то более важным предметом.

Анет сложила веер.

– Пойду, навещу папеньку, мы ведь, и правда, с ним сегодня не видались. Мамаша, зовите всех к столу, не ждите меня.

* * *

Владимир почтительно продолжал стоять, ожидая, пока та или другая из сестёр Калитиных обратит на него взор. Одинаково опасно было бы и проигнорировать Елену, и выказать к ней при всех чрезмерное внимание. Он чувствовал себя идущим по острому лезвию, но инстинкт подсказывал, что с Еленой может всё получиться, даже очень может! Надо лишь соблюдать осторожность.

Анет грациозно встала, но вдруг замешкалась; Владимиру даже показалось, что она пошатнулась. Тут же его невеста оперлась о спинку кресла, не сводя глаз с портрета княжны Алтын… Владимир рванулся было к ней, но Елена его опередила.

– Что такое, Анет, милая, тебе опять нехорошо? Голова закружилась? – она обхватила сестру за плечи.

– О нет, всё в порядке. Что-то странное показалось там… – Анна кивнула на портрет Алтын Азаматовны. – Что она будто бы покачала головой и пыталась что-то сказать…

– Принести твоё лекарство? Анет, тебе надо лечь! Если снова станет хуже…

– Нет-нет, спасибо, я чувствую себя прекрасно! Нужно идти к папеньке.

– Я помогу, провожу, – суетилась Елена, в то время как Катерина Фёдоровна не двигалась с места, пристально наблюдая за падчерицей.

– Позвольте мне, Анна Алексеевна, – вступил Владимир, предлагая невесте руку. Однако та ласково покачала головой и улыбнулась:

– Благодарю, Владимир Андреевич. Прошу вас, уделите пока внимание маменьке и сестрице, а я скоро вернусь.

И Анна упорхнула. Елена ринулась было за ней, но застыла, услышав суровый голос матери:

– Сядь, Элен. Не нужно бегать за сестрой, как собачонка; в конце концов, Анет вовсе не собирается умирать.

Судя по интонациям в голосе Катерины Фёдоровны, можно было поклясться, что сей факт для неё весьма досаден. Странно: раньше она ни разу не проявляла в открытую неприязни к падчерице – скорее, наоборот, обращалась к Анне с неизменной лаской. Простушка Елена с недоумением поглядела на мать: что это вдруг на неё нашло? Однако госпожа Калитина тотчас овладела собой и с улыбкой обратилась к гостю:

– Идёмте же обедать, граф! Простите меня: все эти волнения, хлопоты, приготовление к отъезду! Я просто сама не своя! Да ещё и болезнь Анет так выбила нас из колеи…

Владимир подал руку хозяйке дома, не забыв, впрочем, бросить через плечо страстный взгляд на Елену, отчего та вспыхнула, как маков цвет.

* * *

– Вы меня звали, папенька? – Анна проскользнула в отцовский кабинет и нахмурилась. Елена права: похоже, папаша и вправду нездоров. – Не прикажете ли послать за доктором? Элен сказала мне, вы скверно себя чувствуете…

– Не важно. Поди сюда, родная, я хочу наглядеться на тебя.

Анна приблизилась к отцу и опустилась на ковёр перед его креслом; отец нежно погладил её по щеке, прижался губами к тёмным кудрям.

– Какая же ты красавица! Вылитая мать! – пробормотал он. – Не увидит, не порадуется тебе княжна моя… Ох, Алтын-Алтын!

Анна осторожно сжала в ладонях руку отца.

– Отчего вы сегодня так печалитесь, папаша?

– Так, накатило что-то: только и вспоминается маменька твоя покойная, вижу её тут всюду, точно живую. Столько лет прошло – нет, не забыть её никогда! А ты не обращай внимания, Аннушка, будь весела: ты ведь у нас невеста!

Отец снова погладил её по лицу, на этот раз рассеянно, явно думая о своём.

– Папаша! Если вы будете тосковать по мне и грустить – так давайте откажем графу, пока не поздно! Я не смогу быть счастливой, зная, что вы…

– Нет! – поспешно перебил Алексей Петрович. – Я вовсе не затем тебя позвал. Напротив, Анет – поклянись, что непременно выйдешь осенью за Владимира Андреевича, даже… Даже если меня уже на свете не будет.

Анна похолодела от испуга.

– Папенька, что с вами, вы больны?! Я сейчас же пошлю за доктором!

– Нет, – отец положил руку ей на плечо, заставляя усесться обратно. – Ничего не надо, я, может, и поскриплю ещё. А вот времени, боюсь, мало: не сегодня-завтра вы в Стрельну поедете, мне же надо с делами тут разбираться, к свадьбе твоей всё подготовить, пока ещё силы есть. А там и… Да ты не плачь, милая, я только рад буду – авось, на том свете свижусь с княжной моей.

Анет опустила голову, скрывая слёзы. Отец никогда в жизни не бросал слов на ветер, и если он заговорил так, значит…

– Обещай мне! – он смотрел ей в глаза требовательно, настойчиво.

– Да, папенька, всё, что угодно.

– Выйдешь замуж за графа Левашёва. С нашими деньгами, его фамилией, старинной да знатной, да его связями – будешь устроена блестяще, при дворе принята, в лучших семействах знатных станешь своей. Вы оба молоды, хороши собой необыкновенно – все будут вами восхищаться: вот, мол, какие граф с графинею великолепные! А детки какие у вас будут: небось, один другого краше! – отец восторженно и мечтательно улыбнулся, точно ему пообещали показать воочию волшебную сказку. – Так и я уйду спокойным за тебя, за внуков будущих.

Он привстал в кресле, придвинул к себе какие-то бумаги.

– Вот, смотри. Всё, что есть у меня: дома, капиталы, землю – всё тебе оставляю. Ты у меня разумница, вместе с мужем, даст Бог, как надо распорядитесь. Он как узнает, чай, ещё пуще любить тебя станет!

Отец засмеялся было и тут же болезненно поморщился. Он прижал руку к груди, однако овладел собой и улыбнулся…

– Папенька! – вскрикнула Анна. – Как это так: всё мне? А Элен?!

Алексей Петрович с досадой отмахнулся.

– Ну, что Элен… Ты не волнуйся за неё, голодной не будет, перепадёт и ей. Чай, у меня на всех хватит. Оставлю им с Катериной Фёдоровной квартирку, капитал небольшой. Проживут. Мне бы только вот увидеть, как ты, родная, под венец с графом Левашёвым пойдёшь! Ведь никто знатнее его к тебе не сватался! Ты у меня на свадьбе саму императрицу затмишь, уж я позабочусь…

– Папенька, – твёрдо перебила Анна. – Так нельзя. Элен не заслуживает такого пренебрежения. Она ведь ваша дочь – такая же, как и я, она ничего дурного нам не сделала, а вы хотите их с мамашей так обидеть!

– Да ништо им, дурёхам, – и тому рады будут! Чай, Катерина-то Фёдоровна не забыла, кто такая и откуда…

– Ну и пусть, – возразила Анна. – А всё-таки она вам законная жена, а Элен – родная дочь. Нельзя, нехорошо. Мне такой несправедливости не надобно.

Отец долго смотрел ей в глаза – пристально, строго – однако Анна, не робея, выдержала его взгляд. Затем она рассмеялась и приласкалась к папаше.

– Ну что же вы такую суровость-то играете, я ведь всё равно знаю: добрее вас и на свете нет! Ни за что вы сестру Елену не обидите, да и меня не захотите огорчить! А я вас прямо прошу, папенька, милый: поделите ваше состояние поровну, как подобает между сёстрами! Тогда всё по справедливости будет.

Отец подумал ещё немного, побарабанил пальцами по столу. Анна неотступно следила за ним блестящими глазами, пока он, наконец, не сдался.

– Ладно, твоя взяла! – воскликнул он, улыбаясь. – Вот плутовка! Уговорила: перепишу я завещание на вас обеих поровну – но вот приданое ты у меня царское получишь! – внезапно он снова сделался серьёзен, заговорил мягко, почти умоляюще: – И ты, Аннушка, взамен поклянись, что выйдешь за Левашёва непременно. Лучше, знатнее нам не найти. И даже если не любишь его теперь – ничего, небось, потом привыкнешь, привяжешься! Так и я спокоен да счастлив буду. Поклянись же!

Он резко замолчал, откинулся в кресле. Анна заметила, что на его висках выступили капли пота…

– Хорошо, папенька. Клянусь, что выйду я за Владимира Андреевича, стану графиней, коли вам от этого радостно.

Анна проговорила это, стремясь успокоить отца. Тот был, несмотря на жару, смертельно бледен, часто дышал, хватался за сердце – всё это так тревожило её, что в эту минуту она готова была пообещать всё, что угодно. Она поднялась – надо было всё-таки послать за доктором – но папаша вновь настойчиво попросил её сесть.

– Позже, Анюта. Оставь, это всё скоро пройдёт. Мне вот теперь надо поделиться с тобой, а то потом времени может не найтись: ведь ты так и не знаешь ничего…

– О маменьке? – с трепетом спросила Анна. – Я, папаша, и правда, ничего не знаю. Слышала только от Катерины Фёдоровны, что она ушла как раз, когда май начался, тёплые дни настали. А вам неужто известно, где она теперь?..

Отец глубоко вздохнул, покачал головой.

– Что ты, родная! Если бы знал, да хоть на край света пешком бы за нею пошёл, на четвереньках бы пополз! Нет. Ты же маменьку свою только на портрете видела, а как мы с ней встретились, я никогда не рассказывал. Слишком молода ты была. А вот теперь знай: никакая она не княжна, а кто, откуда – про это мне до сих пор неизвестно! Только как увидел я её, больше ни о ком, ни о чём другом думать не мог и сейчас не могу. Да и встреча наша больше не на быль, а на выдумку оказалась похожа.

* * *

Как-то раз молодой предприимчивый купец Алексей Петрович Калитин возвращался с одной из своих мельниц, недалеко от Осиновой мызы, под Петербургом, которую они с партнёром приобрели совсем недавно. Работа уже оказалась налаженной, в ближайшее время стоило ожидать прибыльной торговли. Настроение у Алексея было преотличным, погода тоже радовала. Путь в Петербург лежал неблизкий, через лес. Алексей и его друг ехали верхом; людей с ними было только двое: стремянный да на всякий случай – отставной солдат из бывших рекрутов, что служил им охраной.

Друг Алексея хорошо знал эти места и утверждал, что опасаться там некого, о разбойниках последние годы слыхом не слыхивали. Им попалось на пути несколько хуторов, деревенька. Путь вышел спокойным, не считая того, что вечер застиг их в дороге, и добраться до какого-либо постоялого двора, по-видимому, не стоило и надеяться.

Они остановились на ночлег на опушке леса, стреножили лошадей, развели костёр. Начало мая выдалось весьма тёплым, так что предстоящая ночёвка в лесу никого не напугала. Алексей Петрович вместе с другом, не торопясь, поужинали прихваченной в дорогу нехитрой снедью, побеседовали, выкурили по трубке. Собираясь на ночлег, Алексей приказал своему солдату стеречь их, а затем разбудить слугу – пускай тот вторую половину ночи охраняет.

В это время года ночи странны – даже ближе к полуночи казалось, что стоит светлый вечер. Алексей Петрович временами погружался в дремоту, но крепкого сна не было. Он лежал на разостланной полсти, укрывшись плащом; рядом похрапывал его приятель, неподалёку от них устроился слуга. Алексей лениво прислушивался к шелесту ранней листвы, шороху молодой травки, голосам ночных птиц… Как же он раньше не понимал, что нет ничего лучше, чем провести тёплую майскую ночь в лесу! Он заложил руки за голову и потянулся всем телом, чувствуя себя необыкновенно сильным, здоровым: ему даже показалось, что кровь сделалась горячее и быстрее заструилась по жилам. И вдруг неподалёку послышался женский смех – тихий, но звонкий, точно хрустальный колокольчик.

Алексей поскорее сел и настороженно прислушался. Ничего! «Задремал, должно быть, вот и приснилось», решил он и снова лёг. Покосился на приятеля – тот спал, как убитый, лакей тоже. Солдат ровно, будто на плацу, вышагивал по полянке. Алексей Петрович поплотнее укутался в плащ, однако сон ушёл окончательно. Молодой человек ворочался с боку на бок, снова и снова прислушивался: не раздастся ли опять тот самый смех?

Но ветер шелестел в ветвях всё громче, да и небо что-то заволокло тучами. «Надо скорее засыпать!» – подумал Алексей. Как назло, солдат всё расхаживал по опушке, его шаги звучали тяжело и глухо, назойливо отдавались в ушах. Алексей приподнялся на локте.

– Осип, сядь, не маячь! – шёпотом окликнул он.

– Слушаюсь, ваше благородие! – гаркнул в ответ Осип. – Есть не маячить! Вот только по нужде дозвольте отлучиться…

Алексей махнул на него рукой, и солдат исчез за деревьями. «Буду считать, сколько раз луна сквозь тучи покажется»; Алексей Петрович успел насчитать раз пятьдесят. Тёмные облака скользили по небу всё быстрее, на поляне стало почти совсем темно…

И тут Алексей понял, что Осип уже долго не возвращается. Неужели заплутал в лесу? Но зачем бы ему отходить далеко от стоянки?

Молодой купец встал, захватил на всякий случай ружьё, оставленное солдатом у дерева, и отправился в ту сторону, куда ушёл Осип. Никаких следов в полумраке отыскать не удалось; кричать же оказалось бесполезно. Осип исчез.

Встревожившись уже по-настоящему, Алексей направился к месту ночлега. Вероятно, поспать этой ночью никому не удастся, но солдата следовало немедленно искать. Если тот и вправду заблудился, верно, далеко пока всё равно не ушёл, а коли встретился вдруг с волком или медведем – наверняка позвал бы на помощь. Да и нож с кистенём у Осипа имелись. Алексей прибавлял и прибавлял шагу: ему становилось всё более не по себе. Майская ночь уже не казалась такой волшебной и прекрасной, и неспроста – когда он достиг стоянки, оказалось, что ни его приятеля, ни слуги там не было.

Впоследствии он вспоминал, что, помимо естественного желания поскорее выяснить, что случилось со спутниками, Алексей Петрович одновременно испытывал какое-то подспудное томление и будоражащее любопытство. Притом, что он оказался в одиночестве в глухом лесу, да ещё ночью, отчего-то ему хотелось броситься в чащу, но искать там не своих товарищей, а кого-то иного. Кого? В тот миг он не смог бы ответить. Чей это звонкий смех почудился ему ранее, когда он пытался уснуть?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.