Война и мир в отдельно взятой школе: роман-буриме
Предисловие Павла Басинского

В оформлении переплета использована картина Екатерины Самсоненковой

«Редакция Елены Шубиной» благодарит Российскую государственную детскую библиотеку за содействие в реализации проекта

© Ассоциация «Растим читателя», текст

© Скорондаева А.А., Хрусталева А.Н., предисловие

© Басинский П.В., предисловие

© Самсоненкова Е.М., иллюстрация © ООО «Издательство АСТ»

Игра и классики

Идея восхитительная. 24 автора, среди которых есть настоящие акулы пера – Денис Драгунский, Сергей Лукьяненко, Дмитрий Быков; есть недавно вспыхнувшие на литературном небосклоне звезды вроде Григория Служителя и Игоря Малышева; здесь есть опытные писатели и организаторы литературного процесса вроде Владимира Березина и есть писатели еще не слишком известные. Все они собрались вместе, чтобы написать коллективный подростковый роман.

Вообще-то это называется БУРИМЕ.

Буриме – это литературная игра в сочинении стихов, чаще шуточных, на заданные рифмы, иногда и на заданную тему. К буриме относят также «игру в чепуху»: записывают несколько строк или даже строф и передают листок партнеру для продолжения, оставив видимыми только последние из них. Можно также начать рисунок какого-либо существа, например, с головы, подвернув листок бумаги так, чтобы партнер видел только шею и дорисовал туловище, и так далее.

Появилась эта игра в XVII веке. Ее изобретатель – малоизвестный французский поэт Дюло. Но особое распространение приобрела в XIX–XX веках – сначала только в салонах, а затем и в самых широких кругах публики.

Умением писать буриме в России славились дядя А.С. Пушкина В.Л. Пушкин, Д.Д. Минаев, А.А. Голенищев-Кутузов.

Но буриме в прозе, да еще и в виде цельного романа, – это, конечно, особый и непростой жанр.

Что удивительно: авторам, обладающим своими неповторимыми стилями письма, в общем удалось сохранить некую стилистическое единство романа. Тут требовалось большое смирение и понимание коллективной задачи.

Пересказать роман невозможно, там слишком много происходит разных событий. Но если коротко: ученики одной школы пытаются спасти ее здание, которое готовится под снос (как и весь район), чтобы на этом месте отец одной из учениц построил что-то вроде огромного торгово-развлекательного центра. Таким образом, детей не просто переместят в другие школы, но и расселят по разным районам. И они начинают бунтовать.

Но это только присказка. В романе есть все: и тема социального протеста подростков, и мистика, и клады, и колодцы со святой водой, и языческие капища, и… бог знает чего там только нет.

А еще там много литературных аллюзий: от «Тимура и его команды» до русской классики, средневековья и античности. Так что чтение романа будет еще и познавательным.

А еще роман закольцован, и смысл его вы поймете, только прочитав эпилог, изобретательно написанный Дмитрием Быковым, который по совместительству является еще и учителем литературы в средней школе.

Словом, поздравляю! Я читал это с улыбкой, но вполне возможно, что подростки прочтут это иначе, вполне всерьез.

Павел Басинский

Теория большого фокуса

Однажды летом 2018 года, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Пушкинской площади появились две гражданки… Думается, историю возникновения романа-буриме «Война и мир в отдельно взятой школе» стоит начать именно так. Почему? Во-первых, в ней множество по-булгаковски фантастических (при этом абсолютно реальных) поворотов, мистических совпадений, невероятных случайностей и чудесных стечений обстоятельств. Во-вторых, тень самого Михаила Афанасьевича, а также целого сонма других литературных знаменитостей не раз промелькнет на страницах романа. В-третьих, это большое приключение действительно началось в солнечном июле аккурат у подножия памятника Александру Сергеевичу.

Разговор двух гражданок, как водится, несся бурным полноводным потоком, перепрыгивая с пятого на десятое, и в какой-то момент добрался до любимой «книжной заводи». Речь зашла о литературных экспериментах, и как-то сами собой вспомнились «Большие пожары» – коллективный роман, придуманный Михаилом Кольцовым для журнала «Огонек» на излете 1920-х годов. Изобретательный главред предложил тогда самым ярким звездам молодой советской литературы – Александру Грину, Леониду Леонову, Исааку Бабелю, Борису Лавренёву, Алексею Толстому, Михаилу Зощенко, Вениамину Каверину и другим – написать приключенческий роман. Каждому автору было отпущено по главе, в которой он должен был подхватить сюжетную линию предшественников и завязать ее потуже да позанимательней. «Пожары» были написаны быстро, буквально за год, но по разным причинам почти 80 лет пролежали на полке и вышли отдельным изданием лишь в 2009-м.

«А что, если нам повторить этот фокус? – хором воскликнули гражданки. – Собрать команду писателей – взрослых и детских, известных и покамест не очень. И создать современную, захватывающую, авантюрную историю для подростков. Одну на всех. И чтобы там были и приключения, и любовь, и чудеса, и дружба с предательством». Не сговариваясь, гражданки дружно посмотрели вверх – прямо в бронзовое лицо классика. И, честное слово, он им едва заметно подмигнул…

Сегодня мы понимаем, что со стороны наш проект поначалу казался утопическим. По сути, он и был таковым. И все получилось только потому, что мы просто не знали, что беремся за невыполнимое. Как усадить в одну лодку и убедить плыть в одном направлении 24 писателя? У каждого свои убеждения, эстетические принципы, свой жизненный опыт и взгляды на мир. Свое творческое самолюбие, наконец! Писательское дело (если, конечно, вынести за скобки братьев Гримм, Стругацких или Вайнеров) – это путь одинокого воина, идущего лишь одному ему ведомым путем и играющего исключительно по собственным правилам. На это мы и сделали ставку, пообещав каждому «игроку», что не будем ни во что вмешиваться. В своей главе каждый – и капитан, и штурман, и лоцман. Может казнить и миловать, если будет на то его авторская воля.

Разные голоса в итоге слились в общий хор, однако не потерялись в нем, а придали мелодии неповторимое звучание. Конечно же, стоит иметь в виду, что перед нами литературный эксперимент, некая проверка авторов на «абсолютный слух». От внимательного читателя не ускользнет, что не все сюжетные узлы оказались распутаны, а некоторые нити, с виду такие яркие и крепкие, так и не вплелись в общий узор повествования. Что-то искажалось, преломлялось, а то и вовсе исчезало бесследно. Картина в итоге вышла фантасмагоричной и все же завершенной – в этом и была суть нашей игры без правил.

История, задуманная как подростковая (и публиковавшаяся по мере написания на сайте о детском и юношеском чтении), обернулась прозой на злобу дня, где переплелись и сюрреализм, и мистика, и литературные аллюзии.

Начать роман мы попросили замечательно изобретательного Дениса Драгунского. Именно ему принадлежит идея отсылки повествования к краеугольному тексту русской литературы – эпопее Льва Толстого «Война и мир». Созвучные толстовским имена героев с первой главы задали проекту высокую планку и определили характеры персонажей, что, впрочем, не помешало им начать новую жизнь, без оглядки на свои классические прототипы. И юные герои на деле оказались весьма своенравны. В отличие от хозяйки петербургского салона Анны Павловны Шерер, юная москвичка Аня Шергина не намерена довольствоваться ролью второго плана – она метит в примы. Как и крошечная Лиза Дейнен, унаследовавшая от «маленькой княгини» Лизы Болконской рост, имя и любовь к своему «князю» – роскошному Андрею Лубоцкому. На страницах романа вы встретите и «внезапного наследника» Петю Безносова – доброго смешного увальня, и задиру Федю Дорохова, и милых сестричек Наташу и Соню Батайцевых, и красотку Лелю Абрикосову с теми самыми мраморными плечами. Они будут ошибаться и падать, любить и страдать, смеяться и плакать, бороться, проигрывать и побеждать. Им предстоит столкнуться со злом и несправедливостью, научиться решать отнюдь не детские задачи и поминутно делать выбор, от которого зависит не только их будущее, но сама жизнь.

Перед тем как перенести вас в Замоскворечье, где Аня Шергина собирает одноклассников на вечеринку по случаю окончания учебного года и даже не подозревает, что неумолимая судьба уже стучится в дверь, позвольте еще пару слов о наших необыкновенных авторах – настоящих смельчаках и благородных авантюристах, вместе с нами поверивших в чудо и создавших его своими руками. Пожалуй, пора перечислить их всех: Денис Драгунский, Игорь Малышев, Григорий Служитель, Эдуард Веркин, Нина Дашевская, Алексей Сальников, Елена Нестерина, Мария Ботева, Александр Феденко, Анастасия Строкина, Сергей Лукьяненко, Дарья Бобылева, Серафима Орлова, Владимир Березин, Александр Григоренко, Булат Ханов, Антон Соя и Дмитрий Быков (все они живут в России), Валерий Бочков (США), Артем Ляхович (Украина), Ильгар Сафат (Азербайджан), Николай Караев (Эстония). Один из авторов остался и вовсе загадкой – глава Антонины Книппер пришла к нам самотеком. Изначально, помимо писателей, с нами были 24 художника – каждой «электронной» главе полагался свой иллюстратор. В бумажную версию книги попала работа Екатерины Самсоненковой – и сразу на обложку.

Вы спросите, легко ли было уговорить авторов на этот творческий подвиг? По-разному. Мальчики оказались куда смелее девочек – во всяком случае, их в нашей компании куда больше. Кто-то поначалу отказывался, но роман не отпускал, преследовал, нашептывал, звал… И вот уже писатель обнаруживал себя в самой гуще повествования с практически готовой главой в кармане.

А еще у нас была «шпаргалка», где каждый участник оставлял напутствие последователям – делился своим видением сюжета, размышлял, как могут сложиться судьбы героев, предлагал ответы на разбросанные по тексту загадки. Как написал Алексей Сальников: «Хочется, конечно, чтобы в конце была не россыпь брильянтов и золота, а что-то невероятное». Получилось ли у авторов достичь «невероятного», судить вам. Нам кажется – получилось. Наша игра в буриме обернулась цельным произведением, «собраньем пестрых глав», какого в новейшей истории русской литературы вроде бы еще не было. Для тех, кому важны точные цифры, заметим: на создание коллективного романа «Война и мир в отдельно взятой школе» ушло полтора года.

Мы благодарим команду «Редакции Елены Шубиной» за интерес и внимание к проекту.

А теперь… За нами, читатель!

Гражданки

Анастасия Скорондаева,

Анна Хрусталева

Глава 1
Внезапный наследник
Денис Драгунский

– Well, my friend, all these guys, this so called opposition – are totally dependent on the White House and the State Department. They pay them salary. As for this gentleman, whose name I don’t even want to say out loud… This guy is a real rascal! He is hiding behind the children! He calls schoolchildren to the barricades!*[1]

Так говорила пятнадцатилетняя Аня Шергина своему однокласснику Васе Селезневу, сыну известного адвоката, который первым пришел на ее вечеринку. Это был традиционный, уже четвертый, июньский вечер у Ани. Потому что в июле и августе все разъезжались кто куда, чтобы встретиться только первого сентября.

Аня говорила четко и уверенно своим звонким, чуточку трескучим голосом. Говорила как по писаному, будто по телевизору, заранее подготовившись, отвечала на вопрос ведущего.

Понятно, почему она так говорила. Аня была дочерью Павла Николаевича Шергина, крупного московского – а раньше петербургского – девелопера, строителя новых домов, торговых центров и целых кварталов.

Не так давно, еще лет пять тому назад, Павел Николаевич был настроен вполне оппозиционно. Не просто настроен, но даже давал деньги какой-то крохотной либеральной партии в обмен на звание почетного сопредседателя и обещание, «когда они придут к власти», получить министерский пост. Смех, да и только! Но это сейчас ему казалось смешно, а тогда он, бывало, вышагивал во главе колонны с плакатиком и в пикетах стоял вместе со своей тогда еще совсем юной десятилетней Анечкой. Его личные охранники стояли в сторонке, а фотографы изо всех сил щелкали камерами.

Аня обожала папу. В сто раз сильнее, чем маму. Мама у нее была очень красивая, очень добрая и ласковая, все время улыбалась, смотрела сияющими глазами, но с ней было очень скучно.

Как раз тогда, лет в десять или одиннадцать, Аня вдруг услышала, как домработницы обсуждают ее маму. «Она совсем дурочка, что ли?» – спросила горничная. «Да нет, какая же она дурочка, – ответила повариха. – Высшее образование все-таки… Красный диплом, она хвалилась. Не дурочка, но такая вся… Какая-то недалекая». Аня даже не возмутилась, что прислуга в таком тоне говорит о хозяйке дома. Ей показалось, что это слово очень подходит, что оно как раз про маму. Вечером она спросила папу: «А правда, у нас мама какая-то недалекая?» Папа сдвинул брови и вроде бы строго, но на самом деле вполне спокойно сказал: «Нельзя так говорить про маму! Она тебя родила! Она тебя, извини за выражение, грудью кормила! Она тебя любит!» – и хлопнул ладонью по столу, но как-то равнодушно хлопнул, и Аня поняла – все так и есть. Мама целыми днями занималась собой, ходила то на теннис, то в бассейн, то на массаж. Конечно, она любила дочку, всегда гладила ее по головке, но дочке было с ней неинтересно, и мама это чувствовала. Наверное, обижалась немножко, но не навязывалась и все чаще уезжала то плавать в море, то кататься на горных лыжах.

А папа! Папа – совсем другое дело. Почти каждый вечер он усаживал Анечку в кресло и не меньше часа они болтали – обо всем, и особенно о политике. Павел Николаевич объяснял десятилетней дочери, что такое Россия, политика, демократия и все прочее. Не скрывал правды о таких вещах, как коррупция, например. Он говорил просто, мягко и убедительно. И даже брал с собой на демонстрации! Ей нравилось быть смелой и независимой, особенно когда рядом сильный папа и два его охранника.

И вдруг папа так же мягко и убедительно сказал ей, что всё. Поиграли, и будет. Хватит глупой болтовни и беготни. Потому что вся эта суетня с плакатиками и болтовня о коррупции могут помешать ему сделать дело огромной важности, дело всей его жизни. Ведь он строитель по призванию. Он с юности мечтал построить что-то грандиозное, небывалого размаха и мощи. Суперсооружение! И вот недавно он начал по-настоящему крупный проект. Его фирма получила наконец разрешение на строительство огромного комплекса с бизнес-центрами и офисами, апартаментами, магазинами, ресторанами, кинотеатрами, и настоящим театром тоже, и даже с выставочным залом, с галереей современного искусства, не говоря уже о разных фитнесах, бассейнах и катках. С подземными паркингами и теннисными кортами на крыше.

«Все согласовано на самом верху, – пояснил он своей не по годам умной дочери и добавил: – Так что теперь мы накрепко с ними», – и показал пальцем в окно, где по небу летели вечерние облака, а за гостиницей «Балчуг Кемпински» виднелся Кремль. Они жили в Замоскворечье.

Анечке понравилось, что он сказал «мы», а не «я». Это было очень лестно. Что она не просто девочка-дочка из важной семьи, а часть какого-то большого и сильного «мы», которое допущено «на самый верх». Но она все-таки поразмыслила и спросила, как насчет коррупции и демократии. То есть насчет того, о чем они так интересно разговаривали по вечерам.

Папа улыбнулся: «Ты ведь добрая и благородная, правда? Ты знаешь, что есть люди, которым плохо живется. И ты хочешь им помочь, да?» – «Да», – кивнула Анечка. «Так вот, – продолжил папа, – после того, как я сделаю свой Большой Проект, у меня будет много денег. Очень много. Мне не нужны золотые унитазы. Я смогу помогать людям. Не вообще, – он скорчил рожу и нарисовал пальцами в воздухе издевательскую загогулину, – не вот этак вообще, в светлом будущем, ради которого мы с тобой когда-то на демонстрацию ходили, а вполне конкретно. Реально! Бедным студентам – стипендии. Одиноким старикам – оплатить лечение. Бездомным – дать ночлег и ужин. Поняла? Если захочешь, я и тебе буду давать деньги, чтоб ты могла лично помогать людям. Реально и прицельно. Вот у вас в школе, наверное, тоже есть… ну, ребята, которые в чем-то нуждаются? Ведь не все же такие богатые, как ты… То есть как мы, как наша семья. Если надо, ты сможешь им помогать. Только придумай, чтоб это было не обидно. Тактично. Чтоб они даже не догадались…»

Аня задумалась. Конечно, хорошо бы взять и кому-то вот этак тактично и необидно помочь. Тем более что в классе были очень хорошие, но скромные ребята. Например, двоюродные сестры Наташа и Соня Батайцевы. Дочки двух известных братьев-артистов. Наташин папа был не такой знаменитый, как Сонин, но Сонин папа уже умер, так что у них теперь все поровну. Еще – злой, но классный Федя Дорохов. И его лучший друг Петя Безносов. Смешная фамилия, и сам он курносый, очкастый, неловкий и смешной. Говорили, что он дальний родственник какого-то олигарха, – не просто миллионера, а настоящего крутого олигарха в полном смысле слова, который поднялся еще в девяностые. А может быть, однофамилец… Все может быть. Но за него кто-то платил, наверное. Или кто-то звонил директору. Аня прекрасно знала, что просто так в их школу не попадают. При этом у Пети кнопочный мобильник и прошлогодние конверсы, а зимой – тимберы со сбитыми носами.

«Тебе все ясно?» – папа перебил ее мысли.

Ане все стало ясно. Не сразу, дня через три. Но – накрепко.

Поэтому она так строго реагировала на оппозиционные разговорчики Васи Селезнева. Особенно про этого типа, который мутит воду!

– He puts children in terrible danger![2] – сказала она и негромко хлопнула ладонью по столу, как папа.

Однако Вася пожал плечами и засмеялся.

– Why children? – возразил он. – They are grown up enough. They already have passports, they can choose and decide for themselves. Do you have a passport? Yes. You are already fifteen years old, aren’t you? Do you still consider yourself a child?[3]

Аня покраснела и смутилась.

Вася – конечно же, случайно! – попал в самое больное место.

Когда Ане было восемь лет, она заболела какой-то редкой и опасной болезнью позвоночника. Павел Николаевич был очень богат и мог ее отправить в любую самую современную клинику Европы и Америки. Или, к примеру, в Китай, где ее обещали поставить на ноги буквально за два летних месяца. Но дело в том, что сам Павел Николаевич в детстве, ровно в том самом возрасте, переболел той же самой болезнью. И лечили его тогда по старинке: почти два года он пролежал неподвижно в гипсовом панцире в детском санатории Анапы. А с тех пор и думать забыл об этом несчастье и потому решил, что дочь свою любимую будет лечить точно так же, надежным дедовским способом, только не в Анапе, а в Швейцарии, в горном санатории. Сказано – сделано. К десяти с половиной годам Анечка была совсем здорова, но в школу идти наотрез отказалась: как же это я приду во второй класс, рыдала она горько и безутешно, если буду на два года всех старше? Тут надо объяснить, что с экстернатом у них не получилось: среди русских учителей не нашлось охотников ездить к Анечке в Швейцарию даже за деньги Павла Николаевича. Да и сама Анечка не очень любила листать учебники. Ей больше нравилось смотреть в окно, слушать музыку и размышлять.

Что было делать? Павел Николаевич поступил просто и решительно, как он поступал всегда. Он переделал все документы своей дочери, сделал ее на два года моложе и переехал с семьей из Петербурга в Москву. Так что Анечка пошла во второй класс самой лучшей московской школы в том же самом восьмилетнем возрасте. Она даже научилась чувствовать себя на эти минус два года. Первое время ей это было нетрудно – она сама себе объясняла, что время, проведенное в санатории, как будто бы не считается. В четырнадцать лет она легко чувствовала себя двенадцатилетней, в пятнадцать – более или менее могла согласиться на тринадцать, но в почти взрослые семнадцать быть пятнадцатилетней девочкой оказалось уже непросто. Хотя она была маленькая, тоненькая, хрупкая, совсем не похожая на своих рослых одноклассниц.

Тем более что Вася ей очень нравился, и было страшно предположить, что он узнает всю правду. Особенно сейчас. Вот года через два, когда ему самому будет семнадцать, ему, наверное, даже понравится дружба с девушкой немного старше, а значит, умнее, опытнее и вообще взрослее. А пока – тс-с!

Поэтому Аня ответила слегка невпопад:

– Hush! What do you mean? Here I am, in full view. Everyone knows me, I have no secrets. But he? He is a scoundrel. Not only a political criminal, but also an ordinary thief! Public enemy and the marionette of the West[4].

Сказала, как приговор огласила.

– What a virulent assail[5], – вздохнул Вася.

Он умел говорить на том изысканном, чуточку старомодном английском языке, которому учили в гимназии имени Бернарда Шоу. Гимназия № 12, «двенашка», как звали ее ребята не только в самой школе, но и по всей Москве, была одной из первых и лучших английских школ города. Располагалась она в старом здании в Малом Трофимовском переулке, в ближнем Замоскворечье. История ее была особой гордостью учителей и ребят. Когда-то, чуть ли не полтораста лет назад, здесь было Императорское землемерное училище, потом – знаменитая частная гимназия Крейцмана, потом – советская трудовая школа № 12, которой в 1931 году после визита знаменитого ирландца в СССР присвоили имя Бернарда Шоу. Поскольку он побывал именно в этой школе и оставил свой портрет с автографом, который так и висит в кабинете директора. Вот с тех самых пор в «двенашке» учились в основном непростые ребята – сыновья и внуки главных советских начальников, а также академиков, писателей и артистов. Традиция сохранилась до сегодняшнего дня, только к большому начальству и знаменитой интеллигенции прибавился крупный бизнес.

* * *

Пока Аня и Вася спорили, хвастаясь друг перед дружкой своим brilliant English, где-то вдалеке то и дело звонил нежный дверной колокольчик, и огромная комната постепенно наполнялась гостями. Вновь пришедшие здоровались с Аней и тут же отходили в сторону, садились на диваны и кресла, начинали болтать. На столе стояли легкие закуски: фрукты и сыры. Горничная внесла поднос с шампанским в узких бокалах.

– Детское? – сморщил нос Федя Дорохов. – Безалкогольное?

– А ты хотел, чтоб моего папу посадили за спаивание несовершеннолетних? – засмеялась Аня.

Остальные тоже засмеялись. Пришли уже почти все: и двоюродные сестрички Наташа и Соня Батайцевы, обе черноволосые и глазастые, и Коля Дончаков, влюбленный в Соню, и слегка толстоватая красавица Леля Абрикосова, и ее брат-близнец Толя, и нелепая Полина, которая все время громко рассказывала длинные анекдоты из интернета, на ходу все забывая, путаясь в подробностях и обиженно крича: «Дайте же дорассказать! Там сейчас будет очень смешно!», и длинный умный Андрей Лубоцкий, и его верная крохотулька Лиза Дейнен, похожая на белочку. Ну и Петя Безносов, который один бокал с «детским» шампанским сразу вывернул на пол, а другим поперхнулся и долго кашлял и просил Дорохова стукнуть его по спине.

Всего было человек пятнадцать – классы в «двенашке» были маленькие.

– Тост, тост! – закричали все.

– Итак! – сказала Аня Шергина, поднимая бокал. – Все готовы?

Но тут у Пети Безносова громко зазвонил его дурацкий кнопочный мобильник.

Он долго вытаскивал его из правого кармана левой рукой, потому что в правой руке у него был бокал и он не мог догадаться переложить его из руки в руку или поставить на подоконник. Наконец вытащил и, конечно же, уронил на пол. Крышка отлетела, выскочила батарейка. Федька Дорохов – ну просто как нянька – тут же подбежал к нему, и они вдвоем вставили батарейку на место. Нажали на перезагрузку. Запела мелодия «нокии».

– Нормуль, – сказал Дорохов.

– Ну, теперь можно? – насмешливо спросила Аня, наблюдая эту сцену.

– Да, да, извини! – смутился Петя.

– Пожалуйста! – засмеялась Аня, и все подхватили. – Ну, итак, мои дорогие!

Все подняли бокалы.

Петькин телефон зазвонил снова.

– Извини еще раз! – пробормотал он и ответил: – Да? Алё! Да, я… Здравствуйте. Кто? Оля? А это обязательно? Как? А Катя тоже? А, да, да. Извините. Сейчас… – Он повернулся к Ане. – Какой твой точный адрес? Как сюда лучше заехать, с Ордынки или с Полянки?

– А это еще зачем? – возмутилась она. – Кому это я должна давать наш точный адрес?

– Оля Мамонова и Катя Мамонова, – машинально ответил Петя. – Ну, ты их не знаешь, ладно… – и заговорил в телефон: – Тогда я лучше выйду сам. На улицу. На угол Полянки. Ага.

Он нажал отбой.

– Извини, – обратился он к Ане. – В третий раз извини! – и неловко захихикал. – Мне надо срочно линять. Они уже тут.

– Звучит угрожающе! «Они уже тут!» Кто «они»? – усмехнулась Леля Абрикосова.

– Сестрички Мамоновы, – объяснил Петя. – Мои двоюродные.

– Красивые? – тут же встрял Толя Абрикосов.

– Очень миленькие, но совсем старенькие, – вмешался Федя Дорохов. – Я их с Петькой видел. Им уже по двадцать два точно. А то и больше. Петька, что случилось?

– Пока не говорят, – сказал Петя, двигаясь к выходу. – Но как-то волнуются.

– Ну, счастливо! – раздраженно бросила Аня ему вслед и, выждав недолго, обратилась к Феде: – Ты-то хоть расскажи, в чем дело?

– Хэ зэ, – махнул рукой Федя. – Какие-то семейные скандалы, откуда мне знать… Ну, где твой тост?

– Итак, мои дорогие, в третий раз, – слегка обиженно сказала Аня. – Друзья! Ребята! Эй! Все сюда! Давайте за нашу школу, за наш класс, за нас! Ура!

Все потянулись чокаться.

– Через два месяца мы снова все встретимся! Ура! До дна!

– Не все, – качнул головой Лубоцкий.

– Это еще что?

– Уезжаю, – объяснил он. – Переезжаю, в смысле. И не я один. Вот Федька тоже. И Лиза. И Безнос. И они тоже, – он показал на Батайцевых.

– Вы что? Так это же… Это же нашего класса больше не будет? – изумилась Леля Абрикосова. – Вы что, совсем уже? Зачем?

– Не зачем, а почему, – сказал Лубоцкий. – Потому что мы все живем в Калачёвском квартале. А Калачёвский квартал сносят. Буквально совсем скоро. Потому что на этом месте будет, – и тут он закашлялся, – будет что-то большое-пребольшое.

– Фигасе, – выдохнула Полина.

– Фигасе, – повторили Леля и ее брат Толя.

Толя добавил:

– А чего сносить? Нормальные дома, я так считаю!

Калачёвский квартал – это были три небольших четырехэтажных дома между Большим, Малым и Средним Трофимовскими переулками. Когда-то, в самом начале прошлого века, эти дома построил фабрикант Калачёв для служащих, которые управляли его московскими фабриками.

– Мы все тоже так считаем, – покивал Лубоцкий. – Но кто-то считает по-другому.

Он пристально посмотрел на Аню.

– А я тут при чем? – Она даже покраснела. – Это сейчас идет по всей Москве. Всем дадут новые прекрасные квартиры.

– За МКАДом? – спросил Толя Абрикосов. – Блин. Совсем краев не видят!

– Почему обязательно за МКАДом? – пожала плечами Аня. – Глупости.

– Нашего класса не будет, – гнул свое Лубоцкий. – Вот всей этой нашей компании. Это только так кажется, типа «все равно будем общаться». Не будем. Я узнавал, в Калачёвском квартале живут, представь себе, тридцать шесть наших ребят, если по всей школе. И пятеро учителей. Выходит, нашей «двенашки» тоже не будет.

– Как это не будет? – не поняла Полина. – Тоже снесут? Ни фига себе!

– Да, ходят такие разговоры, что и школу снесут. Она же совсем рядом. А если и не снесут, то все равно ее не будет – в переносном смысле, – объяснил ей Абрикосов. – Вроде та, да не та. Поняла? Вот как если у тебя нос оторвать, – и он потянулся к ней скрюченными пальцами. – Ты будешь ты? Вроде ты! Но не совсем!

– А-а-а… – протянула она, на всякий случай отшагнув в сторону. – Теперь понятно.

* * *

Тем временем Петя ехал в большой черной машине. Он сидел сзади. Рядом с ним сидела его двоюродная сестра Оля Мамонова. Это была красивая стройная девушка, но с совершенно каменным лицом. Смотрела прямо перед собой и разговаривала, едва шевеля губами.

– Куда ты меня везешь? – спросил Петя.

– Он умирает, – ответила она. – Катя сейчас с ним. Все совсем плохо.

– Кто умирает? – спросил Петя.

– Кирилл Владимирович.

– Кто-кто? – нарочно переспросил Петя.

– Твой папа.

– Нет у меня никакого папы, – мрачно сказал Петя и стукнул ее кулаком по коленке.

– Нет, есть! – зашипела Оля, больно шлепнув его по руке. – Он тебя признал своим сыном! Дал тебе фамилию и отчество!

– Спасибо большое! – Петя довольно-таки зло осклабился. – Высади меня у метро. Пожалуйста!

– Дурачок. – Оля обняла Петю. – Как говорили в старину, какой-никакой, а все-таки отец. Родная кровь. И потом. Он вдовый и бездетный. У него никого нет. Совсем никого, кроме нас с Катей. Но мы всего лишь племянницы. Он все оставил тебе.

– Что – все? – не понял Петя. – В каком смысле?

– Все в смысле все. От и до. Нет, не все, конечно. Пятьдесят процентов завещал на благотворительность. Совсем чуточку нам с Катей. А остальное, процентов, наверное, сорок восемь, – тебе. Единственному сыну. Постарайся не сойти с ума. Но ты не бойся. Есть попечительский совет, будет следить, чтоб ты все не спустил на чупа-чупсы. И я буду за тобой следить.

Она обняла его еще сильнее, громко чмокнула в щеку и отстранилась.

Машина въехала в ворота особняка. Охранник поздоровался с Олей, черной лопаткой металлоискателя погладил Петю по спине, груди и ногам.

Катя встречала их у дверей.

– Идем, – велела она Пете.

– А это… а это не страшно? – вдруг сморщился он.

– Страшно, – сказала она и взяла его за руку.

Большая комната была оборудована совсем как палата в реанимации. Капельницы, провода, трубочки. Приборы, на которых выскакивали зеленые дрожащие цифры. Мужчины и женщины в белых халатах ходили вокруг кровати. На ней лежал совершенно лысый старик. У него было исхудавшее лицо с пористым круглым носом. «Похож на меня», – подумал Петя.

– Дядя Кира, – громко окликнула Оля. – Петя пришел.

Старик чуть повернул голову, слабо кивнул и прошептал:

– Сынок. Поцелуемся.

Оля толкнула Петю в спину, он нагнулся и притронулся губами к коже, пахнувшей медицинским спиртом. Почувствовал, как сухие горячие губы коснулись его щеки.

– Вон там, – произнес старик и куда-то махнул рукой.

Оля вытащила из сумочки ключ, стала отпирать сейф, который прятался за дверцей книжного шкафа. Достала оттуда тонкий кожаный портфель.

Медсестра вскрикнула. Все обернулись. Она стала разматывать провода из коробочки, прилаживать их к груди старика. Но врач сказал:

– Хватит уже, не надо его больше мучить.

Старик дышал медленно и протяжно, все тише и тише.

– Есть варианты, – вдруг сказала Катя и попыталась забрать портфель у Оли.

– Нет вариантов! – Из угла комнаты вдруг выскочила еще одна дама и помогла Оле удержать портфель. – Нет никаких вариантов, все подписано вчера вечером. Девочки, – очень строго сказала она, – обнимитесь и поцелуйтесь. Немедленно!

Оля и Катя обнялись и поцеловались. Потом обняли и поцеловали Петю. Велели ему сесть на табурет, взять за руку старика и сидеть так, пока его дыхание не стихнет. Кто-то снимал все это на видео.

Затем они с Олей и Катей прошли в комнату на втором этаже. Сестры объяснили, что вступление в права собственности – через полгода. А пока Оля перевела Пете, как она выразилась, «некоторую сумму» на его карточку. На текущие надобности. Пискнула эсэмэска. Перед глазами заплясало семизначное число. «Главное – не сойти с ума», – подумал Петя.

* * *

С дороги он позвонил маме.

– Ты еще у Анечки? – спросила она.

– Нет, – сказал Петя. – Мам! Тут такое дело. Я был у отца.

– Зачем?! – возмутилась она. Она ненавидела Кирилла Владимировича, считала, что он жизнь ей изломал, и это в каком-то смысле было правдой. Он ей не помогал с ребенком. После рождения Пети они почти не виделись. Последние двенадцать лет вообще ни разу.

– Он умер только что, – объяснил Петя. – И оставил мне наследство.

– Если ты возьмешь хоть копейку, – закричала она, – я тебя прокляну!!!

Петя замолчал. Она молчала тоже. Но потом спросила:

– А сколько он тебе оставил?

– Всё, – сказал Петя.

– Не хочешь разговаривать с матерью?! Что ты всёкаешь? Что ты хамишь?

– Мама, не кричи. «Всё» в смысле всё. Всё свое имущество. Ну, то есть половину на благотворительность, а половину мне. Смешно, правда?

– Ты сейчас домой? – спросила она.

Петя подумал и сказал:

– Я сначала зайду к Аньке. Я там рюкзак забыл.

* * *

Когда он вошел в комнату, там происходил какой-то громкий, напряженный разговор.

Все вдруг замолчали и посмотрели на него.

– Ну и чего? – спросил Федя Дорохов.

– Ничего, – на всякий случай сказал Петя. – А вы тут чего?

– Да так, – отозвалась Аня, с трудом сдерживая злобу и желание выгнать всех ребят к черту. – Решаем разные вопросы… Вот скажи мне, Петечка… Do you think children are responsible for the deeds of their fathers? Or not?[6]

– I think no[7], – честно ответил он.

– Спасибо, Петя. Ты умный. Ты хороший. А вы, – она повернулась к остальным, – тоже мне! Нашли главную виноватую!

Глава 2
Kuraga
Игорь Малышев[8]

В России ничего не делается быстро. Когда герои нашей истории вернулись с летних каникул, вопрос со сносом Калачёвки все еще не был решен. То ли не хватало какого-то высокого согласования, то ли важные бумаги заблудились в бюрократических лабиринтах, но дело застопорилось.

Все заинтересованные лица напряженно ждали исхода.

В 10-м «Б», как и во многих современных классах, был свой внутренний чатик в WordApp. Там можно было обменяться новостями, выяснить что-то, спросить, как решать задачу в домашнем задании. Пустая болтовня не приветствовалась, спамеры безжалостно банились на неделю и даже больше в случае рецидива.

На последнем уроке, когда химичка по прозвищу Глюкоза, дама за сорок, весьма жесткая и, вопреки кличке, совсем не «сладкая», муштровала класс, смартфоны почти всех ребят вздрогнули, принимая сообщение. Федькин айфон, не переведенный в беззвучный режим, громко тенькнул.

– Дорохов, к доске, – моментально отреагировала Глюкоза.

– Да ё-моё, – тихо выругался Федор. – Что ж так не везет-то…

До конца урока оставалось целых десять минут, и шансы схватить пару были самые очевидные.

Глюкоза вцепилась в жертву, а десятиклассники тем временем успели глянуть на экраны смартфонов.

Писал Андрей Лубоцкий: «Дядя Федор, Лиза, Безнос, Батайцевы, Шерга, останьтесь после урока. Есть серьезное дело».

– Лубок, ты охренел? Ты чего пишешь посреди урока? – наехал на Андрея Федька, когда за Глюкозой закрылась дверь. – Я еле-еле на трояк вытянул.

– Извини-извини, – примирительно поднял руки Андрей. – Но дело срочное, я боялся, что вы разбежитесь. Петька! Безносов! Стой, не уходи. Поговорить надо. Вечно я забываю про твою «нокию».

По техническим причинам Петя был единственным, кто не состоял в чате.

Класс опустел, остались только перечисленные в сообщении и почему-то Вася Селезнев.

– Василий, дружище, ты чего домой не идешь? – спросил Андрей.

Селезнев неловко оглянулся на Шергину и чуть покраснел.

– Да вот тоже решил послушать. Интересно.

– Ну, сиди, если хочешь.

Лубоцкий оглядел собрание:

– Как там у Гоголя было? «Я пригласил вас для того, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие». Хотя это уже никакое не известие. Короче, отец тут на днях все как следует разузнал. За Калачёвку берутся всерьез. В течение месяца, максимум двух, окончательно решится, будут ее сносить или нет. Правда, Аня?

Между Лубоцким и Шергиной никогда не было особо теплых чувств, скорее ровные, подчеркнуто нейтральные. Андрею не очень нравилось, что Аня по делу и без дела использует свой английский (пусть и вправду безукоризненный), а девушка не без оснований полагала, что Лубоцкий считает себя самым умным. И плюс к тому Аня как ни убеждала себя, так и не смогла полностью преодолеть ощущение, что она здесь самая старшая. Опять же, «Шерга»… В пятнадцатилетнем возрасте клички воспринимаются как само собой разумеющееся, а в семнадцать смириться с ними уже сложнее. Детским садом отдает.

Впрочем, Аня была неплохой актрисой (уже три года играла в любительском молодежном театре), и скрывать от посторонних свои переживания для нее труда не составляло.

– Дюш, Дюша, – подал голос Вася, – мы ж уже все обсудили. Это не ее вина. Она тут вообще не при делах. Ты хотя бы представляешь, насколько серьезные дядьки будут решения принимать?

– Представляю, – заверил его Андрей. – Только у Ани папа тоже, знаешь, не просто так погулять вышел. От его позиции многое зависит, не?

Одноклассники внимательно смотрели на Шергину. Даже Федька оставил GTA и вынырнул из смартфона.

– В общем, так. Ни я, ни моя семья не хотим переезжать куда-нибудь в Бутово или Балашиху. Кого-нибудь тут манит Бутово?

– На фиг, на фиг, – заметил Федька, снова ныряя в экран.

– Я тоже не хочу никуда переезжать, – подал голос Петя, – только, по-моему, Василий прав. От Ани тут вообще ничего не зависит.

– Она дочь своего отца, пусть повлияет! Мне все равно каким образом. Я хочу остаться в своей квартире и своей школе. Меня тут все устраивает.

Сестры Батайцевы поднялись со стульев.

– Ань, правда, поговори с отцом, – заговорили наперебой. – Мы тоже не хотим ни в Бутово, ни в Саларьево! Москва большая! Пусть найдет другое место для своего комплекса!

Лиза Дейнен стояла рядом с Лубоцким, всплескивала руками и увещевала Аню и остальных глубоким красивым голосом:

– Аня, девочки, парни! Нельзя это так оставлять! Андрюша прав, надо что-то делать!

Аня вскочила и закричала, перекрикивая общий гомон:

– Да поймите же вы! Отец меня даже не послушает! Это для него дело всей жизни. Он знаете с какими людьми завязался, чтобы этот комплекс пробить? Выше только звезды. Даже и говорить с ним на эту тему не стану!

– Станешь! – наперебой выкрикивали одноклассники. – Станешь! Иначе не подходи к нам!

Аня чувствовала, как лицо ее идет пятнами. Встал Вася, взял ее за плечо и потащил к выходу.

– Алё! Кончай базар! – проорал он, внезапно растеряв всю интеллигентность, отступая и прикрывая собой подругу. – Вы чё упертые-то такие? Сказали вам, без вас дело решать будут. Как ее батя отрежет, так и станете носить.

– Вот пусть Шерга и поговорит с ним! Тридцать пять человек, блин, пострадают! Не считая учителей!.. А если и школу снесут, то гораздо больше!

– Всё! Закрыли вопрос!

Вася хлопнул дверью.

– As it turned out, Vasya, you could be a harsh person[9], – нервно посмеиваясь, сказала Аня, шагая по опустевшему коридору школы.

– I got that from my father, – успокаиваясь, сообщил парень. – He defended a lot of thugs in the 90s! Some really spirit-lifting words are just popping out from his lips every now and then, haha![10]

Василий сделал паузу.

– Why didn’t you talk to your father?

– I talked to him! He told me not to ask him such questions any more[11].

* * *

Обстановка в классе меж тем медленно, но верно накалялась. Через три дня после той стычки Лубоцкий подошел к парте Ани. За спиной его тенью маячила Лиза Дейнен.

– Ты говорила с отцом? – без предисловий спросил Андрей.

– Нет. И не собираюсь, – ответила Анна, чувствуя, как начинают дрожать пальцы и сохнет горло. – Да поймите вы, в конце концов, я не виновата в этой ситуации и никак, вообще никак не могу на нее повлиять…

– В таком случае мы тоже не видим смысла с тобой разговаривать, – спокойно объявил Андрей и добавил, как припечатал: – Бойкот!

Отвернулся и пошел вдоль рядов парт.

Дейнен вдруг начала размеренно хлопать в ладоши, глядя в упор на Аню. Некоторое время Лиза молчала, а потом, следуя за ритмом, принялась бесстрастно выговаривать, словно хлестать мокрой тряпкой:

– Бойкот! Бойкот! Бойкот!

Следом за ней поднялся весь класс и тоже принялся повторять:

– Бойкот! Бойкот! Бойкот!

Эхо от хлопков звенело под потолком, больно отдаваясь в ушах.

Вася, сидевший теперь за одной партой с Аней, с размаху ударил ладонью по столу.

– А ну, завалили пищевод!

Хор рассыпался и смолк.

Три дня после этого Ане никто не сказал ни слова. За исключением Васи, конечно. Он не отходил от нее ни на шаг и сам перестал разговаривать с одноклассниками.

– Вася, ты зря отношения с классом рвешь. Ты тут ни при чем, – пробовала убедить его Аня. – Я бы знаешь как хотела все восстановить, но…

– Я так решил.

А потом в общем чате в WordApp появилось новое лицо – Kuraga.

Kuraga. 09.09_18:21. Ну что, пупсы, как будем на Шергу воздействовать? Сами видите, бойкот ее не парит. А часики тикают. Осталось меньше месяца.

Лубоцкий. 09.09_18:25. Ты кто вообще?

Kuraga. 09.09_18:25. Какая разница? Важно, что я в этой ситуации тоже лицо заинтересованное.

Лубоцкий. 09.09_18:26. Как ты сюда попала? Или попал?

Kuraga. 09.09_18:26. Тоже мне, бином Ньютона. Это не проблема, если руки откуда надо растут.

Дейнен. 09.09_18:27. Ничего, что Шергина нас тоже тут читает?

Kuraga. 09.09_18:28. А пофиг. Пусть наслаждается. Так есть идеи?

Kuraga. 10.09_15:41. Нет идей? Может, у кого-то есть знакомые хакеры, пусть на школьном портале или на сайте школы крупными буквами напишут «Шергина – …». Я заплачу́. Жду предложений на kuraga666@mail.ru.

Kuraga. 10.09_23:08. Шерга, если ты ничего не предпримешь, беги из города! Я тебе устрою сладкую жизнь.

На следующий день в 10-м «Б» все разговоры были только о таинственной «кураге». На переменах одноклассники сбивались в группы и, то и дело посматривая в сторону Шергиной и Селезнева, вели обсуждение.

– Откуда это существо вообще вылезло? – спросил Петя. – Я посмотрел, кто его пригласил в чат, там нечитаемый набор букв.

– Похоже, хакнули наш чатик, – согласился Лубоцкий.

– Мне что-то не по себе от этого фрукта, – признался Петя.

– Да, чел отмороженный, походу, – мимоходом согласился Дорохов, терзая мобильник, в котором был открыт PUBG.

– Нормально, – сказал Лубоцкий. – Так с Шергой и надо. Словами и мягкостью тут ничего не добьешься.

– Резковато, конечно, но мне нравится, – согласилась Дейнен.

– Аня все-таки наша подруга, – не сдавался Безносов. – Нельзя отдавать ее вот так на съедение.

– Никто ее на съедение не отдает. А насчет подруги… Была бы подругой, поговорила бы с отцом.

– Я считаю, «курагу» надо забанить, – сказал Петя с необычной для себя твердостью.

– Не лезь, Безнос. – Федор закончил миссию и спрятал телефон. – Каждый должен нести ответственность за свои дела. И за бездействие тоже. Вот так. Тем более что добавилась «курага» один раз, добавится и во второй. Если это и вправду хакер, ничего мы тут не сделаем.

– Был бы это хакер, не просил бы сайт школы подломить.

– А как же он с WordApp справился?

– WordApp, насколько я знаю, слабо защищен от взлома.

– Короче, вопросов больше, чем ответов. Ладно, понаблюдаем, как дело дальше пойдет.

* * *

Бабье лето накрыло столицу. Солнце лило с небес волны почти июльского жара. Асфальт прогревался и исходил сухой духотой. Липы за окнами школы шелестели пыльной листвой. Воробьи и голуби смотрели скучно, летали лениво и тоже казались присыпанными пылью.

Окна класса были плотно закрыты. На задней стене тихо шуршали кондиционеры. Урок английского в самом разгаре. После невразумительных «выступлений» Лели Абрикосовой и Полины с историями о летних каникулах «англичанка» Мясникова по прозвищу Масонка с восторгом выслушала рассказ Ани Шергиной.

– …Beautiful country, beautiful people, beautiful music. That’s how I would like to finish my report about Austria[12].

– Спасибо, Анна, – учительница сияла. – Это лучший ответ, который мы услышали сегодня. Конечно же, пять.

Шергина вернулась на место, стала прятать тетрадь в рюкзак, письменных работ сегодня не предвиделось, и вдруг завопила, будто рука ее попала в капкан.

Все, забыв про бойкот, вскочили с мест, кинулись к ней. Она, не прекращая вопить, вытряхнула из рюкзака на пол его содержимое. С грохотом посыпались учебники, тетради, ручки, линейка, айпод, губная помада, тушь, упаковка влажных салфеток, ключи и… дохлая крыса с голым противным хвостом.

– Мамочки! – закричала Леля, которой тушка грызуна упала прямо на кроссовки.

Класс наполнился движением и шумом. Загрохотали стулья, задвигались парты. Все ринулись смотреть на причину переполоха.

Масонка с трудом восстановила дисциплину. Послала Колю Дончакова за уборщицей, та явилась, убрала труп.

Аня сидела за партой, скривившись, смотрела на руку, которой недавно трогала грызуна. По всему было видно, что она до сих пор чувствует его в своей ладони.

– Анечка, ты как, в порядке? Сходи вымой руки, умойся холодной водой, попробуй прийти в себя, – мягко посоветовала Масонка, которая, к слову, не входила в число тех, кого должна была коснуться проблема Калачёвки.

– Чья работа, дебилы? – заорал Вася, не смущаясь присутствием учительницы, когда Шергина вышла из класса. – Кто? Это «курага» ваша, да? Кто это, колитесь! Вычислю – под шконарь загоню!

– Вася! Вася! – попыталась утихомирить его Масонка, опешившая от лексики и эмоциональности интеллигентного юноши.

– Лубоцкий, ты? Конец тебе, падла! – не унимался Селезнев.

– Вася, я тут вообще ни при чем, клянусь! – побледнев, твердо ответил тот.

После уроков во дворе школы под липами состоялось собрание класса. Присутствовали все, кроме Шергиной и Селезнева. После английского прошло еще три урока, народ немного успокоился и пытался рассуждать трезво. Федя оперся спиной о мощный ствол, закурил.

– Меня угости, – попросила Соня Батайцева.

Федя взглянул на нее удивленно:

– Ты куришь?

– Летом стала баловаться.

– Вы что, с дуба рухнули? – повернулся к ним Лубоцкий. – Сейчас директор или завуч запалят, родителям настучат. А они вам.

– Мои знают, – равнодушно сказал Федя.

– А мои догадываются, – пожала плечами Соня.

Петя вышел в центр сборища, потер лоб, собираясь с мыслями. Снял очки, подышал на них:

– Ребята, что происходит? Кто это сделал?

– Точно не я… Я не в курсе… Не знаю… – раздались голоса.

– Но я, честно говоря, не вижу в этом большой проблемы, – сказала малышка Лиза. – Ну крыса, ну дохлая.

– Послушай, Лиза, нельзя же так, – укоризненно посмотрел на нее Петя. – Мы же были классом. Единым целым. Всегда все вместе. Один за всех, и все за одного. Откуда этот кошмар вдруг взялся? «Курага», крыса… Зоопарк.

Никто ему не ответил. Петя прошелся взглядом по лицам. Родные, знакомые с начальной школы, а то и с детсада, сейчас они вдруг изменились. В них поселилась настороженность, недоверие друг к другу.

– Это мог быть только кто-то из нас, – вздохнув, произнес он. – Крысу подсунули во время урока или на перемене, что более вероятно. Не думаю, что это можно было провернуть, пока Аня шла в школу.

– Логично, – согласился Лубоцкий.

– Стопудово, – выдыхая дым вверх, кивнул Федька.

– Кто-нибудь заметил что-то подозрительное? Может, кто-то брал рюкзак Шергиной? Или хотя бы расстегивал? Видели?

Одноклассники помолчали, прокручивая в голове события дня.

– Нет… Не было ничего особенного… Никто вроде не цапал…

Петька водрузил на нос очки, которые все это время вертел в руках.

– Только ведь это все равно кто-то из нас. Понимаете? Ну ладно. Не хотите признаваться, не надо. Но давайте договоримся, что на этом всё, хватит. Больше никаких гадостей. Согласны? Я спрошу каждого, чтобы все было по-честному. Андрей Лубоцкий, с тебя начнем. Неважно, ты это сделал или нет, просто поклянись, что не причинишь вреда и не обидишь Аню Шергину. Клянешься?

– Клянусь. Но право сохранять бойкот я оставляю за собой.

– Как хочешь. Теперь ты, Лиза.

– Клянусь. Но от бойкота не отказываюсь, – подняла руку Дейнен.

…Класс разошелся по домам. Под липами остались Петя, Федька и Соня.

– Безносик, ну чего ты так расстраиваешься? – спросила девушка, становясь поближе к Дорохову. – Три к носу, все пройдет. Поговорка есть такая, знаешь?

– Гадко все это, Соня, гадко. Федь, дай закурить.

– И ты, Брут? – снова удивился Дорохов.

Петя с каким-то отчаянным видом сделал подряд три глубокие затяжки. Покраснел, потом побледнел и разразился жутким, выворачивающим наизнанку кашлем. Федька и Соня согнулись пополам от смеха.

– Тоже гадость… – проскрипел Петя, держась за горло и отплевываясь. – Ох-х-х… Ладно. Я домой. Пока.

Пошатываясь, он двинулся к выходу с территории школы. Дорохов подался за ним, но Соня придержала его за рукав:

– Дойдет.

– Дойдешь, Петь? – крикнул ему вслед Федя.

Безносов, не оборачиваясь, покачал в воздухе рукой с поднятым вверх большим пальцем.

Вечером у всех одноклассников звякнул мобильник.

Kuraga. 13.09_18:41. Что, пупсы, понравилось шоу двух крыс? То ли еще будет! Готовьтесь все, и Шерга особенно.

На следующий день перед первым уроком, едва войдя в класс, Безносов демонстративно подошел к парте, за которой сидели Шергина и Селезнев. Протянул руку Василию, повернулся к девушке.

– Аня, привет.

– Привет, – немного подозрительно ответила та.

– Как ты?

– Да ничего, спасибо. Пришла в себя. Уходить не собираюсь, – пошутила она.

– Ну и отлично. Обращайся, если вдруг что-то нужно будет, – чуть повысив голос, чтобы слышали остальные, сказал Петя.

Лубоцкий, склонив голову набок, наблюдал за этой сценкой, потом пожал плечами и отвернулся. Остальные сделали вид, будто ничего не произошло.

* * *

Когда накануне Петя пришел домой, мама приблизилась к нему, привстала на цыпочки, поскольку была уже на полголовы ниже сына, и втянула воздух.

– Ты закурил? Совсем с ума сошел?

Петю немного мутило от трех затяжек, и выслушивать материнские упреки не было никакого желания. Мать же, напротив, была на взводе. Мысль о свалившемся, но пока недоступном богатстве нервировала ее хуже гвоздя в ботинке. Она то и дело срывалась по поводу и без повода. И чаще всего, конечно, на Петра.

– Уже куришь, да? А что потом будет? Пить начнешь, гулять?

– Ма, ну хватит. Я случайно затянулся… – пробурчал Петька и тут же понял, что сморозил глупость.

– Случайно – это как?! – взвилась мать. – Сигарета тебе сама в рот попала? У тебя головы, что ли, вообще нет? Ты кем хочешь вырасти? Как отец твой? Таким же? Детей бросать?..

Петька понял, что «концерт» может растянуться на целый вечер, и поступил так, как делал уже не раз. Собрал рюкзак и двинулся к двери.

– Ты куда, опять к Федьке? – спросила мать, оборвав монолог.

– Угу, – максимально неопределенно промычал в ответ сын.

– И ночевать опять у него останешься?

– Если его родители не прогонят.

– Когда это они тебя прогоняли?

Как ни странно, известие о том, что она проведет вечер одна, успокоило Галину Алексеевну. Больше всего она любила одиночество, общение с людьми давалось ей с трудом.

Петя поцеловал мать на прощание:

– Ма, я правда по глупости затянулся. Больше не буду, честно.

– Ладно, ладно, верю, – оттаивая, обняла его в ответ мать. – Точно не будешь?

– Точно.

Петька натянул свои пожившие конверсы («Новые, что ли, купить?») и постарался поскорее выскользнуть из квартиры. Врать он не любил, а между тем соврать ему только что пришлось. Дело в том, что он совсем не собирался к Федьке. С некоторых пор у него образовалось свое убежище, которым он мог пользоваться втайне от матери. Во время последней встречи адвокат покойного отца Евгений Адамович Чарторижский передал ему ключи от трехкомнатной квартиры в Колпачном переулке. Одной из многих, что числились за почившим олигархом. Не самой просторной и роскошной, но самой любимой и часто посещаемой.

– Обживайте, юноша. Все равно по завещанию она ваша. Только, чур, без дебошей и шумных компаний. Консьерж проследит.

Когда Петя пришел в Колпачный в первый раз, консьерж, как и было уговорено, связался с Чарторижским, адвокат по видеосвязи перекинулся несколькими фразами с парнем и, удостоверившись, что он именно тот, за кого себя выдает, приказал пропустить гостя.

Высокая, тяжеленная, покрытая резьбой деревянная дверь открылась мягко. «Словно у холодильника», – подумал Безносов.

Потолки под три метра, в лепнине. На окнах тяжелые, словно отлитые из бронзы шторы, стены сплошь покрыты картинами и фотографиями, всюду книжные шкафы и полки с собраниями сочинений, томами в кожаных переплетах. Древняя, огромная, как телевизор, ламповая радиола, рядом стеллаж с пластинками – от Вивальди до Стравинского, от Чака Берри до Ника Кейва. Массивный письменный стол, на нем лампа со стеклянным витражным абажуром. Диваны, кресла, пуфики, торшеры с бахромой. Ковры на полу. Но больше всего Петю вдохновил отделанный темными изразцами камин со стоящими на каминной полке подсвечниками в наплывах воска.

Петя вышел на лестницу, спустился к будке консьержа:

– Э-э-э… там, в квартире, камин…

– Совершенно верно, – с готовностью отозвался страж подъезда.

– Скажите, он в рабочем состоянии? Можно его затопить?

– Да, конечно. Там есть небольшие хитрости, но ничего сложного. Могу объяснить.

– Хорошо, спасибо. Я пока топить не собираюсь, но, когда похолодает, попробую.

В ящике письменного стола обнаружилось два десятка толстых кляссеров с марками, и Петька с головой ушел в их изучение. Тут были и современные экземпляры, и дореволюционные, и множество советских. В основном отчего-то космос.

Петя никогда не интересовался филателией, но, возможно, только потому, что никогда не получал в руки такое богатство. А то, что это богатство, он понял сразу. Магия, заключенная в цветных кусочках бумаги, проявила себя внезапно и окатила парня с головой. До трех часов ночи он рассматривал изображения планет, космических кораблей, животных, насекомых, рыб, спортсменов, теплоходов…

С тех пор он при первой возможности сбегал в квартиру отца и «обживался».

После марок настал черед картин, фотографий, книг. Петя научился разжигать камин, полюбил слушать пластинки на ламповой радиоле.

Он сам себе напоминал ученого, открывшего неизвестную страну и жадно ее изучающего.

* * *

В понедельник утром Безносов, как обычно, дождался у своего подъезда Федьку, и они пошли к школе. Петя никогда не отличался внимательностью, да сейчас он к тому же был спросонья, поэтому не сразу заметил, что Дорохов взбудоражен сверх всякой меры. Он молчал, но это было спокойствие закипающего чайника.

– Ты чего такой?

– А какой я должен быть, по-твоему, после этого?!

– В смысле? После чего?

– А, ты ж у нас технически непродвинутый… Купи уже, наконец, нормальный телефон!

Федька достал из кармана смартфон, пробежал пальцами по экрану.

– Смотри. Ночью пришло.

На экране светилось сообщение из WordApp: «Kuraga. 17.09_03:06. Веселье продолжается!»

Ниже висело черное окошко видеофайла. Дорохов тронул экран, несколько раз нажал на регулятор громкости.

Снимали, судя по ракурсу, камерой, укрепленной на голове по типу налобного фонарика.

На экране был поздний вечер. Снимающий прятался за деревом возле набережной реки, но не Москвы, какой-то поменьше, может быть, Яузы. Параллельно реке шла узкая дорога, машин на ней в этот час почти не было.

– Вот она идет. Наша крыса. Идет… – раздался приглушенный голос.

Говорил явно мужчина, и, скорее всего, молодой. На набережной появился девичий силуэт. Безносов вгляделся, снял очки, поднес телефон почти к самым глазам.

– Шергина? – обратился он к Дорохову.

Тот кивнул.

– Смотри дальше.

– Ну что, поехали, – сказал глухой голос.

Объектив на мгновение заслонила рука, и на камере включился фонарик. Снимающий пересек дорогу и подбежал к девушке сзади. Та, видимо почувствовав угрозу, обернулась и кинулась наутек, но слишком поздно. Преследователь схватил ее за волосы.

– Стоять!

Камера металась, слышались звуки возни, шумное дыхание, крики Ани.

– Отпусти!.. Кто ты?.. Что тебе надо?.. Полиция!..

– Заткнись!

Судя по тряске, девушка отчаянно сопротивлялась. Луч камеры на мгновение выхватывал ее лицо, и изображение тут же снова размазывалось.

Мимо проехала машина, осветила фарами дерущихся, но не притормозила, а вроде бы даже газанула.

Изображение остановилось. Голова Шергиной была прижата к покрытому трещинами асфальту. Вид у девушки был загнанный, глаза метались.

– Тебя ведь как человека просили, поговори с отцом, убеди. Неужели не пойдет навстречу любимой дочке? Не зверь же он? – сдавленно цедил напряженный голос. – Ты хоть понимаешь, что с тобой может быть, а?

– Отпусти, – прохрипела девушка. – По-хорошему отпусти.

– А то что?

Та замолчала, сообразив, что злить напавшего сейчас не стоит.

– А то что, крыса? – Камера вплотную приблизилась к лицу Ани. – По-плохому будет?

Девушка закрыла глаза от бьющего в упор света.

– Ты хоть понимаешь, что я с тобой могу сейчас сделать? Понимаешь, а?

Он рывком поставил ее на ноги. Видео снова расплылось, заметалось, опять послышались звуки борьбы.

– Пусти, я сказала!..

Когда изображение зафиксировалось, Аня лежала на перилах, наполовину свешиваясь над водой.

– Не дергайся, а то уроню, – посоветовал, тяжело дыша, мужчина.

Аня замерла, затихла и только иногда всхлипывала.

– Нравится? – спросил он, насладившись страхом жертвы. – Хочешь вниз?

– Нет! Нет! – выкрикнула истерично Шергина.

– Тогда делай, что говорят, ясно?

Он качнул ее, словно собираясь сбросить в реку, Аня снова взвизгнула. Человек уронил ее на асфальт. Девушка, рыдая, сжалась в комок, прижавшись спиной к перилам.

Камера отвернулась, похоже, человек пошел прочь от своей жертвы. Снова появилась рука, выключила фонарь. Прежде чем изображение угасло, послышался выкрик, похожий на истеричный хохот.

– Что скажешь? – спросил Дорохов, пряча смартфон. – Финиш, да?

– Финиш, – согласился Петр. – Но одно обстоятельство меня радует.

– Какое?

– Голос этого человека и близко не похож на голос кого-то из наших.

– Может, на компьютере исказили?

– Нет, Анин голос шел без искажений, значит, и его не искажен. – Безносов вздохнул с облегчением и заулыбался. – Это не из наших, понимаешь? Вот что главное!

– В принципе, да, – согласился Дядя Федор. – Но как же крыса? Как она попала в шергинский рюкзак?

Безносов потер лоб:

– Вопрос, согласен.

До начала урока было еще пятнадцать минут, однако весь класс был уже в сборе и плотной стеной стоял вокруг парты Шергиной и Селезнева.

На щеке у Ани виднелись несколько небольших запекшихся царапин, «асфальтная болезнь», как называют обычно такого рода ранения. Выглядела девушка бледновато, но в целом неплохо. Бойкот был явно позабыт и похоронен, и класс наперебой выражал Ане свое сочувствие.

Глава 3
«Двенашка»
Григорий Служитель[13]

Почти каждый день после уроков Петя шел пешком из Замоскворечья в Колпачный переулок. Путь занимал около часа, и все это время, предоставленный самому себе, Петя размышлял о последних событиях. Он по-своему любил «двенашку» и всю их школьную компанию. Петя не особо задумывался о предопределении, но если уж они оказались вместе, значит, это неспроста, значит, так зачем-то нужно. И все же в глубине души к предстоящему сносу школы он был почти безразличен. Петя оглядывался вокруг: на маму, на Федю, на учителей, на случайных прохожих – и видел, что вся жизнь состоит как бы из кругов. Если разобьется один круг, то сразу обязательно возникнет другой. И так будет всегда. А раз так, имеет ли смысл горевать из-за «двенашки»? В конце концов, если одноклассники захотят, они смогут видеться и вне старой школы. А если не захотят, получается, что не так уж и сильна была их привязанность (насчет Дяди Федора он не сомневался: с этим корешем они пройдут вместе через всю жизнь). А вот ситуацией с Шергиной Петя был искренне возмущен. Несколько раз даже набирал ее номер, желая как-то поддержать, но Аня сбрасывала звонок. Вот и сегодня в столовой он попробовал уступить ей место в очереди. Но вышло это как-то неловко и глупо: как будто если она поест раньше на одного человека, то обида ее ослабеет. Она вежливо отказалась. Петя сказал:

– Ань, слушай. Я на твоей стороне. Ты ни в чем не виновата. Это все какая-то жесть. Теперь вон до побоев дошло. Если тебе нужна какая-то помощь, сразу скажи!

Аня молча смотрела в пол.

– Ты только не подумай, я не подкатываю к тебе.

На этих словах Аня быстро взглянула ему в глаза, криво ухмыльнулась и отошла. Петю смутила такая реакция, высокомерная и злая. Тем более что он и правда даже в мыслях не имел к ней подкатывать. Еще полгода назад хотел, но боялся, а теперь и желание пропало.

В сентябре Пете всегда казалось, что он вернулся с каникул обновленным и обогащенным, что за лето достаточно вырос, научился быть самим собой и обрел долгожданную уверенность. В начале каждого учебного года он не сомневался, что уж на этот раз класс наконец воспримет его всерьез. Но то ли он ошибался насчет себя, то ли одноклассники за летние месяцы тоже успевали сильно измениться, но они снова оказывались на два-три вершка впереди Пети. Летом, знакомясь с новыми людьми, Безносов сам себе удивлялся, каким он может быть раскованным и легким. А в школе старые связи брали свое, и получалось, что отведенное ему однажды место слишком крепко держит его.

Петя успел по-настоящему полюбить квартиру в Колпачном. Он бывал в ней уже много раз, но как бы тщательно ни исследовал каждый угол, его не покидало ощущение, что он тут впервые. Три просторные комнаты вернее было бы назвать залами. Судя по всему, последний жилец (отец ли?) покинул квартиру несколько месяцев назад. Холодильник, если не считать мумии лимона на дверце, был пуст. Комплекты белья аккуратно сложены в шкафах. Кроме двух халатов и почему-то овчинного тулупа, никакой одежды в доме не оказалось. В ванной не водилось ни зубных щеток, ни шампуней. Тем не менее квартира представляла собой настоящий паноптикум, склад различных диковин. Пете быстро наскучило разглядывать бесчисленные альбомы с марками. Он тут и там находил предметы, до этого ускользавшие от его внимания. То склеенную заново китайскую вазу. То слоновий бивень в стеклянном саркофаге (внутри бивня был высечен целый город: рыночная сутолока, сценка суда, кто-то играл в шашки, ловил рыбу). На одной стене висела фотография отца, пожимающего руку мэру Лужкову на фоне нового торгового центра, на другой – икона в серебряной ризе. Над входной дверью, больше напоминавшей резной портал в готический собор, красовались две перекрещенные сабли времен наполеоновских войн. С эфесов свисали сине-бело-красные кисточки, на рукоятках можно было различить букву N в обрамлении лавровых листьев. Наконец, на глаза Пете попалась старинная гравюра, которую он раньше не замечал. На ней была изображена церковь. Внизу вилась надпись: «Церковь Святаго Трофима Ираклионского, 1776». Петя уже было отвлекся на чучело рыбы-шар, но вдруг снова уставился на гравюру. Склонил голову влево, потом вправо, приблизился к изображению, затем отошел подальше. Да, не было никаких сомнений – эта церковь стояла на месте «двенашки». Собственно, она и дала название трем прилегающим к ней переулкам.

«Фигасе! – произнес Петя вслух. – Это же наш Трофимовский!» На гравюре был изображен въезд во двор с высокими воротами. Сейчас от них уцелели только два столба. Двухэтажный домик рядом с церковью прирос еще одним этажом. Пете даже показалось, что коробейник с пышными усищами в углу картинки – точь-в-точь охранник дядя Саша из их школы. В остальном узнать современный Малый Трофимовский было почти невозможно. Петя плохо знал историю «двенашки». Он что-то слышал про церковь, которая стояла на месте будущей школы, но понятия не имел, снесли ли ее большевики или она сама сгорела еще раньше.

Разумеется, прогуглить он ничего не мог – на его «нокии» просто не было интернета. Ни компьютера, ни ноутбуков, ни планшетов в квартире не водилось. От досады он выругался: давно пора собраться и купить новую «трубу»!

Петя еще с полчаса бродил по квартире, изучая каждую мелочь, каждый закуток, но из раза в раз возвращался к гравюре. Порывшись в фонотеке, поставил пластинку The Doors, открыл бар и выпил подряд три рюмки коньяку. Через десять минут Петя в овечьем тулупе кружился по квартире, подпевая Моррисону: I’m a backdoor man. Позвонил Дяде Федору и предложил ему подъехать в Колпачный – осмотреть хату и заодно отведать коньяка («Только колу захвати. Нормальный коньяк без колы не пьют»). Пока друг был в пути, Петя решил исследовать последний в квартире загадочный остров – отцовское бюро. Одну за другой он открывал полки и извлекал их содержимое. Стопки старых фотографий. Какой-то младенец, насупившись, хмуро смотрит в объектив. Потом мальчик с выбритой макушкой и длинной челкой верхом на деревянном конике. На следующем снимке уже можно было угадать и додумать будущие черты отца. Вот маленький Кирилл Владимирович на общей школьной фотографии (причем поначалу Петя принял за него совсем другого парня и даже чокнулся с ним рюмкой). А тут отец в армии, в пилотке набекрень, расхлябанно облокотился о корпус танка. А здесь он с лопатой, в косынке, завязанной на голове узелками, стоит по пояс в яме. Что-то копает. Фотография старинного кувшина, монеты, черепа. Затем начались засвеченные поляроидные снимки из девяностых. Вот отец в казино, вот ест с кем-то шашлыки. Какие-то девицы липнут к нему в ночном клубе: лица у всех очень радостные, но глаза закрыты от вспышки.

Петя выдвинул другую полку. Там в больших конвертах были сложены какие-то записки, письма, награды за первые места в исторических олимпиадах и грамоты за участие в археологических экспедициях. «Кирюша, узна́ю, что ты целовался с Ежовой, – отрежу сам знаешь что!» «Кира, отче купил в Венгрии двойник Джизас Крайст Суперстар, заинтересован?» На другом клочке нервным почерком было нацарапано: «Ставь на пики, Кира, не тупи! 150 косарей». Петя перерыл весь стол: вымпелы, медали, аттестаты и дипломы. Наконец добрался до блокнотов отца. Выбрал записную книжку за последний год. Открыл на странице, заложенной тесемкой, и обомлел: наискосок крупными, несколько раз обведенными буквами было написано: «Позвонить Паше Шергину!!!» Запись была дважды подчеркнута.

Петя внимательно пролистал записную книжку, но Паша Шергин больше ни разу не упоминался. Он встал, скинул тулуп и заходил по комнате. Почему Аня ничего не говорила о том, что их отцы были знакомы? Или она сама этого не знала? Не может быть, чтобы не знала. Или это вообще однофамилец и к отцу Ани он никакого отношения не имеет? Ну еще чего, не имеет! Петя разозлился на себя за то, что столько выпил и голова отказывается работать. Оставалось дождаться Федю и, пока тот не выскажет своих догадок, коньяка ему не давать.

Петя еще раз рассмотрел запись в блокноте. «Позвонить Паше Шергину!!!» Представил себя детективом: что странного он смог бы заметить в этой фразе? «Да все тут странное!» – сам себе ответил Петя. Ну да, не «Павел», а именно что «Паша». Значит, знакомство длительное и, судя по всему, в прошлом отношения были приятельские. Что еще? Несколько раз обведенные буквы. Кажется, отец обвел их не для того, чтобы отметить их важность, а как будто делал это на автомате, думая уже о другом. О чем? Мысль Пети дальше не шла.

Все, все было странно! Наконец домофон залился трелью. Пришел Федя.

– Поднимайся, скажи, к сыну Кирилла Владимировича.

В первый раз Петя открывал гостю дверь своей квартиры. И почему-то именно в этот момент он окончательно осознал, что это его дом, что это не шутка и не розыгрыш.

– Ну у тебя охрана жесткая тут, блин.

– Федя, тут такое дело! Не поверишь!

– Хоть впусти хоромы посмотреть.

– Да заходи, конечно.

Дядя Федор переступил порог и, оказавшись в коридоре, бесстрастно произнес по слогам:

– А-хре-неть.

– Ты понимаешь…

– Понимаю. Это ж, блин, ваще.

– Нет, я не про это!

– Ну ни хрена ж себе! – сказал Федя и даже засмеялся. Такой роскоши он никак не ожидал.

Пока Федя осматривал комнаты, Безносов путано пересказывал ему суть последних открытий.

– Это же реальные доспехи!

– Но я только не понимаю, при чем тут отец Ани!

– Гусарские сабли! Дай стул, хочу подержать в руках!

– Да подожди! Блин! Это же все взаимосвязано.

– Вау! Бивень мамонта! Тебе сюда билеты надо продавать.

– Слона! Федя. Подожди ты.

– Неси рюмки. Кто обещал дать бухну́ть? – Дядя Федор останавливался перед каждым предметом, чтобы сделать селфи.

– Посмотри на эту гравюру! Посмотри внимательно!

Федя, нахмурившись, вгляделся в изображение и вдруг расплылся в улыбке:

– А-ха-ха-ха! Точно, мужик с усами – вылитый дядя Саша!

– Да нет! Ты посмотри на церковь! И вокруг нее посмотри, что и как!

– О! Подожди-ка… Фигасе! Это же на месте нашей «двенашки». Точно, церковь Трофима. Круто. И все по-другому.

– Ты вообще меня не слышишь. Пойдем в комнату, я тебе еще раз все расскажу.

– Блин… Просто музей у тебя тут какой-то…

Друзья вошли в комнату, где стояло бюро.

– А-а-а-а, камин! А чё у тебя пластинка шумит? Переверни.

Петя и не заметил, что пластинка уже час как вхолостую шипела на проигрывателе.

– Да хрен с ней! В общем, что-то тут совсем неладно с отцом Шергиной.

– Ну это мы все и так давно без тебя поняли.

– Нет!!! Мой отец его знал!

– Ну, на родительских собраниях, разумеется, мог встречаться.

– Да какие собрания, Дорохов! Блин! Я отца первый раз увидел за пять минут до его смерти.

– А, ну да. Прости, забыл…

– В общем, тут какая-то тайна.

Федя делано привычно выдохнул, опрокинул рюмку и скривился:

– Я правильно тебя понял, что снос Калачёвки, эта картинка с церковью, твой папаша и папаша Шергиной… что все это как-то взаимосвязано?

– Именно.

Федя вытер слезы, навернувшиеся после рюмки, сделал большой глоток колы и спросил друга:

– А кстати, от чего твой отец умер?

– В смысле?

– Да так. Приятель, у тебя квартира не прослушивается?

– Да нет вроде. Не замечал.

– В общем, влипли мы с тобой, Петруша, в историю. Будем выкарабкиваться. Мне нужно связать все ниточки, – сказал Федя, многозначительно потирая переносицу, хотя очки никогда не носил. – Ясно одно: это вопрос больших денег и еще большего тщеславия.

– В смысле?

– Не ссы. Будем разбираться.

Глава 4
Разговор на Калачёвке
Эдуард Веркин

– Rakhmetoff, really![14]

Дейнен быстро сфотографировала Лубоцкого, замершего с гирями в позе классического циркового атлета.

– Я в том смысле, что он тоже не ел апельсинов, – пояснила Дейнен и сфотографировала Лубоцкого тщательнее.

Лубоцкий уронил гири, благовоспитанно остановил их падение в сантиметре от пола и осторожно установил на самодельный деревянный помост.

– У меня просто на цитрусовые аллергия, – пояснил Лубоцкий, потирая запястья. – А ты откуда про Рахметова знаешь?

– Лагерь интеллектуального резерва, литературная смена, отряд имени Державина, – зевнула Дейнен. – «Что делать?», «Как закалялась…», «И в гроб сходя…» – ну и вообще, сплошной бетон и железобетон, весь август мимо… А мастер тухло косплеил Мастера… – Дейнен отстраненно хихикнула.

Лубоцкий опустил руки в оловянный тазик, обильно вспылил магнезию, растер между пальцами, похлопал в ладоши, принялся вращать плечами, разминая передние и средние дельты.

Дейнен вытянула ноги и поставила их на старый телевизор.

– Знаешь, такой мужичочек, лет тридцати, – брезгливо рассказывала Лиза. – Волосенки, штанишки узкие, бороденка карасем, хипстота вроде как и шапочка с буковкой…

– Неужели М?

– Не, W, вроде как Writer. Так он эту шапочку постирал, вывернул и случайно надел, как? Голова кругом от этих разночинцев…

– Да уж…

Лубоцкий подпрыгнул, легко повис на перекладине. Дейнен чихнула.

– А ты зачем туда ездила? – Лубоцкий подтянулся. – Ты же вроде передумала в писатели?

– Не передумала. Потом, там все уже были…

Дейнен достала из сумочки блокнот с Коньком-горбунком на обложке и изгрызенный оранжевый карандаш.

– У меня обострился кризис идентичности, – пояснила она. – Но теперь я излечилась березовой почкой.

– Л-карнитин тоже помогает, – заметил Лубоцкий. – Л-карнитин и кроссфит – и все кризисы… отступят.

Лубоцкий продолжил мягко, с легким хрящевым хрустом в левом локте подтягиваться. Дейнен сидела в кресле, листала блокнот.

– Моей маме помогли пиявки. Знаешь, там, на углу с Трофимовским, открыли чудесное пиявочное бюро…

– Имени Дуремара, – не удержался Лубоцкий.

Лиза поглядела на Лубоцкого порицательно, всякую пошлость она не переносила с детства.

– В пиявках – гирудин, – попытался исправиться Лубоцкий и подтянулся еще раз.

– Ну да… А ты слышал, что в восемнадцатом доме исчезли две пенсионерки?

Лубоцкий помотал головой, подтянулся.

– Да, исчезли, – подтвердила Дейнен. – Средь бела дня две пенсионерки. Словно растворились… Прямо как у Тарковского в «Зеркале», помнишь?

Лубоцкий замер в негативной фазе движения, пытаясь вспомнить пенсионерок Тарковского. Дейнен снова чихнула.

– Как в июне сопли текут, аллергии мне не хватало, что за погода… Роман, что ли, написать…

Погода держалась удивительная, бабье лето заблудилось в старых московских переулках, похоже, надолго, вода в реке зацвела и стала изумрудной, впрочем, многие грешили на ирландцев.

– Я думаю, это все Шергин-старший. – Дейнен высморкалась в платок. – Его мутантство.

– Похищает пенсионерок?

– Ну зачем похищает? Просто денег им дал и вывез в Чертаново.

– В Чертанове – пришельцы, – сказал Лубоцкий. И подтянулся.

– А все думают, что пенсионерки исчезли, потому как там портал…

На портал Лубоцкий не нашел что сказать, вспомнил про отца и «Госуслуги», где тот нашел информацию по сносу, подтянулся молча.

– А чтобы недвижимость подешевела, Шергин распространяет слухи. – Дейнен почесала лоб карандашом. – Пенсионерки пропадают – это раз. Некоторые слышат вот такой зловещий звук… – Дейнен вытянула губы свистком и протяжно погудела.

На балкон ворвался словно бы высвистанный Лизой ветер, колыхнул органзу штор, взболтал магнезию и железо, Лиза чихнула в третий раз.

– …Это два. Некоторым звонят в дверь, человек открывает, а там пустота…

– Мне так звонили, – согласился Лубоцкий. – Я открыл – а там пустота.

– А на чердаках каменная плесень.

Лубоцкий едва не сорвался с турника фирмы «Хват и Ко», поставщика инвентаря для понимающих атлетов.

– Каменная плесень? – уточнил он.

– Ну да. Камнееда. Она ест кирпичи, превращая их в прах.

Дейнен достала телефон, быстро сверилась:

– Да, есть такая. Если в домах заводится такая плесень, то все – недвижимость катастрофически дешевеет. Скупай – не хочу.

– Пожалуй… – Лубоцкий повис на левой руке, отдыхая и размышляя о несомненных преимуществах «мексиканки», немного о разночинцах, о Шергине и о плесени.

– Шергин выводит пенсионерок через портал, – сказал Лубоцкий, перекинувшись на правую. – Через портал… В Чертаново. Так?

– Он – Чичиков!

Дейнен, сидящая на подлокотнике монументального вишневого кресла, сверзилась от восторга на пол. Не поднимаясь, принялась быстро писать в блокнот, энергично пиная пяткой чугунную двухпудовую гирю.

Из мебели в комнате имелось лишь кресло, старинное, красной кожи, и телевизор, тоже старинный, все остальное пространство занимала спортивная коллекция Лубоцкого: штанги, шведские стенки, булавы, цепи, колосники, кувалды и колесные пары вагонеток, стальные цирковые шары и разновесные купеческие гири, одну из которых энергичной пяткой пинала в тот погожий сентябрьский день Лиза Дейнен.

Иногда, видимо в шаг с мыслями, Лиза отрывалась от записей и смотрела в потолок с видом настолько изумленным, что Лубоцкий, продолжавший висеть на турнике, опасался, что она может укусить себя за руку.

Лубоцкий возобновил подтягивание и сделал четыре подъема.

– Чичиков не Шергин. – Дейнен оторвалась от раздумий. – Чичиков – сама Шерга!

– Почему? – спросил Лубоцкий.

– Это же ясно: она лечилась в Швейцарии, – ответила Лиза.

Лубоцкий хотел почесать голову, но были заняты руки.

– Да ладно, это же все знают. – Дейнен принялась обмахиваться Коньком-горбунком. – Сизый давно рассказывал, его папенька пробивал, а ты все мимо. Она в Швейцарию уехала в восемь лет, во второй класс ходила. И приехала – тоже во второй класс пошла, тоже в восемь лет. Где два года?!

Лубоцкий почувствовал усталость в предплечьях.

– Вот и рассуждай. Что она два года делала?

– Лечилась? – предположил Андрей.

– Да она здоровая, как зебра! Лечилась… Известно, где она лечилась! – Дейнен пощелкала зубами.

– И что? – не понял Лубоцкий.

– Как что? Я же говорю – это все она! Она своему папочке в уши поет: давай снесем Калачёвку, давай снесем, а я всех уговорю съехать в Бибирево!

Лубоцкий замер. Подтягиваться и думать одновременно было нелегко.

– Она вроде не уговаривала, – заметил Лубоцкий после паузы.

– Это тебе так кажется. Ах, я не при делах, ах, это мой папа, а сама… а сама… – Дейнен замолчала.

– А как же пенсионерки? – спросил осторожно Лубоцкий. – Как же плесень?

Дейнен замерла, задумавшись, а потом хлопнула себя блокнотом по лбу.

– Ее подменили!

Лубоцкий замер на перекладине, попытался подтянуться, не смог. Он шумно выдохнул и спрыгнул на пол.

– Сорок восемь, – сказала Дейнен. – Ничего так, плюс пять с июня…

– Мало. – Лубоцкий вздохнул. – Отстаю от графика на сто километров.

– Ты что, в космонавты готовишься? – усмехнулась Дейнен.

Лубоцкий не ответил.

– Ты слишком длинный для космонавта, – сказала Лиза. – Иди в вертолетчики, там длинные нужны.

Лубоцкий подошел к подоконнику. Из западного окна открывался унылый вид на стену соседнего дома, в окне напротив сидела мрачная белая кошка.

– У Шерги никаких моральных устоев, – сказала Лиза. – Могу поспорить – она сама убила эту крысу из травмата!

Лубоцкий надел синюю толстовку, достал из кармана телефон и набрал номер Анны.

– Привет, Шерга, – сказал он неприятным сутяжным голосом. – Да, конечно, тридцать три! Ракетчики лошадь в овраге доедают! Не благодари…

Дейнен показала Лубоцкому язык, встала и громко прошептала:

– Ее подменили на чучело!

– Да, Аня, нам это не нравится! – сказал Андрей. – Тут слухи нехорошие ходят… Да, да, про тебя… В каком вагоне?

Лубоцкий внимательно слушал в трубку. Дейнен сняла с полки резиновый жгут, наступила на него ногами и попыталась растянуть.

– Нет, я могу, конечно, хоть в рынду, но ты пойми, это не выход!

Лубоцкий сел на подоконник, стал слушать. Мрачная кошка в окне не шевелилась.

– Воблер? – удивленно спросил Лубоцкий. – Кость? Сама, Шерга, замотайся!

Дейнен забыла про растягивание жгута и смотрела на Лубоцкого.

– Какой-какой? – пораженно спросил он. – При чем здесь жабры? Ты погоди бычить, вот и Лиза со мной согласна…

Жгут звонко шлепнул Лизу в лоб. Дейнен ойкнула и сощурилась на Лубоцкого.

– Сама крыса, – сказал Лубоцкий и отключился.

Он озадаченно потер ладони и положил телефон на подоконник.

– Сказала, что вырвет гланды. – Лубоцкий пожал плечами.

Несколько секунд Лиза сидела с обиженным лицом, потом захохотала. Лубоцкий тоже засмеялся, и они некоторое время смеялись вместе, Дейнен прекратила первой.

– Да-да, Андрюшенька, ловко ты, молодец! – сказала она. – Крыса или кость! Не, я, конечно, знала, что ты не тормоз, но ты вообще… Зачем тебе в космонавты, иди в скоморохи.

– О чем ты?

– Сделал вид, что позвонил Шерге, а сам не звонил! – Дейнен похлопала в ладоши. – Браво, буратинка, Бернард Шоу одобряет! Не зря к тебе зашла сегодня, буду веселиться. Ну-ка помоги кресло сдвинуть!

Дейнен принялась выталкивать кресло на балкон. Кресло было тяжелое, толкалось туго, хотя Лиза старалась упираться ногами не только в пол, но и в стену. Лубоцкий помогать не спешил.

– А если так? А если они не торговый центр строить собираются, – говорила Дейнен. – То есть наверняка не торговый центр, зачем в Москве еще один торговый центр, их и так девать некуда… Если они собираются строить… – Дейнен уперлась в стену крепче. – Я ей сама все гланды вырву, козе…

Кресло сдвинулось и застряло поперек выхода, Дейнен толкнула еще раз, устала, бухнулась на сиденье, вернулась в блокнот.

– У Шергиной, кажется, истерика, – сказал Лубоцкий. – Несет поразительный бред.

Он вытер руки полотенцем, снова похлопал в тазике с магнезией, поднял с пола цепь, пропустил ее за спиной и принялся сосредоточенно растягивать.

– Знаешь, почему я с тобой дружу, Лубоцкий? – не отрываясь от блокнота, спросила Лиза.

– Я подарил тебе зеленые санки.

Цепь натянулась.

– Ты, Андрюша, нескучный. Хотя и санки тоже. Жаль будет с тобой расставаться.

– Почему расставаться?

– Ты уедешь в Свиблово сегодня, завтра в Люберцы уеду я. Шерга, которую подменили в Швейцарии, скупает у жителей Калачёвки квартиры, чтобы снести квартал и на его месте построить пирамиду… Увы, мы бессильны перед поступью гремящего хаоса.

Лубоцкий распустил цепь, пожал плечами.

– Необязательно, – сказал он. – Совсем и необязательно пирамиду. Возможно, это будет небоскреб. Я слышал, собираются его построить в виде огромной ракеты.

Лубоцкий напрягся, цепь зазвенела, но не поддалась.

– В виде ракеты?

Цепь звенела, но не рвалась.

– Мой прадед мог порвать, – вздохнул Лубоцкий печально и опустил цепь. – Он преподавал в гимназии.

– Имени Бернарда Шоу?

– Имени Кржижановского.

– Говорят, они были друзьями.

Дейнен взяла маленькую бутылочку с минералкой, открыла и стала мелко пить.

– Шерга, конечно, не Чичиков, – сказала печально Дейнен, – до Чичикова ей далеко, нет, обычная дура с папой… Помнишь, она мне кликуху придумала?

– Не очень… Белка?

– Бобр.

Дейнен улыбнулась, Лубоцкий отметил, что на бобра она похожа все-таки больше, чем на белку, и снова натянул цепь.

– И что? – спросил он.

Лубоцкий достиг изометрического пика, высчитал двенадцать секунд, расслабил мышцы.

– А у меня тогда как раз черная полоса началась, из художественной школы выгнали, все вокруг как озверели… – Дейнен выпила полбутылки. – А тут Шерга подойдет так и говорит потихоньку: «Эй, Бобр! Эй, Бобр!» Потом мне полгода снились, знаешь, такие мордастые, всё ходят, ходят, ходят…

Лубоцкий несколько потерял нить разговора и не уловил, кто именно настойчиво снился Дейнен, бобры или мастера художественных искусств.

– Я же тебе жаловалась, – напомнила Дейнен.

– Я думал, про бобров ты иносказательно.

– Нет, – покачала головой Лиза. – Ты не представляешь, как я ненавижу бобров. Иногда мне кажется, что я чувствую их запах…

Дейнен понюхала воздух, поморщилась. Лубоцкий вооружился резиновой лентой. Кошка напротив оказалась не чучелом и принялась умываться лапой.

– Моего отца в детстве бобер укусил, – сказал Лубоцкий. – А сейчас их еще больше стало…

Лиза пила минералку. В широкие окна четвертого этажа задувал теплый ветер, пятница, и в школу завтра не надо, и… Лубоцкий пробовал почувствовать радость от предстоящих выходных, но почему-то не чувствовал ничего. Завтра они собрались встретиться у Дорохова и обстоятельно обсудить сложившееся положение, потом куда-нибудь сходить посидеть, отдохнуть.

Лубоцкий поглядел в северное окно на каштаны. Каштаны гораздо лучше весной.

– Я как вижу Шергину, так у меня… Да ну их… Я даже перевестись из нашей школы хотела. Просила у мамы…

Дейнен допила воду, свинтила крышечку, приладила ее на левый глаз, как монокль, встала в кресле, уставилась на Лубоцкого.

– «Это лучшая английская школа! – пропищала Дейнен, видимо, передразнивая мать. – Туда очередь как до Владивостока! Ах, Лиза, Бернард Шоу ходил по этим коридорам! Он опирался на эти стены и оставил на них свой автограф! Здесь все дышит культурой! Здесь творилась история! Здесь…»

Дейнен замолчала и вдруг пошла красными пятнами, Лубоцкий испугался и подал Лизе еще бутылочку. Дейнен вернулась в кресло с пробкой в глазу.

– То есть ты за? – не понял Лубоцкий.

– Не знаю. Если Шергина снесет квартал – в старших классах я ее не увижу. Если Шергина не снесет квартал – я порадуюсь, что ее планы расстроились.

– А я?

– Тебя, конечно, жаль. Но…

Дейнен допила вторую бутылочку, открутила пробку, зажала ее правым глазом. Лубоцкий взял пружинные кистевые эспандеры.

– Я буду грустить о тебе в Мытищах. Вспоминать, писать стихи. Это хорошо для души.

– Это хорошо для души?

– Это хорошо.

Дейнен подняла брови и уронила пробки. Лубоцкий закрыл эспандеры.

– Но до Чертанова не так уж и далеко, – с сомнением заметил Лубоцкий.

– Не надо! Нет, нет, это вселенная, я в Мытищах, ты в Чертанове, между нами Москва, как бездна. Только так, только так…

Дейнен достала телефон, набрала номер, приложила трубку к уху и приготовила лицо. Улыбнулась, верхние зубы чуть подвыступили и подняли губу.

– Анечка! Как у тебя здоровье?! Нет, не чешется. Вот Андрюша Лубоцкий тебе тоже приветки передает…

Дейнен заквирикала в трубку. Лубоцкий сосредоточился на эспандерах.

– Да-да, да-да, – говорила Дейнен, легкомысленно покачивая ногой. – Да-да, подпрыгнула. Самбисты всегда в авангарде… Нет, на идиотов не похожи…

Лубоцкий щелкал эспандерами.

– Что делаем? Да как сказать… Страдаем. Да. У Андрюшеньки бабушка… да-да, та самая – с носками! – Дейнен подмигнула Лубоцкому. – Это точно, одной ногой в Валгалле, но еще ого-го! Короче, кое-как держится. Хочет помереть в своей постели, а ее постель в доме нумер три Калачёвского проезда. Что значит – «ну и что?» Ты совсем старость не уважаешь?!

Дейнен попыталась сделать строгий голос, получилось что-то вроде болгарки, кошка в соседнем доме убралась с окна.

– Нет, крысу тебе не Петька подкинул, – продолжала беседу Дейнен. – Крыса – это вроде как…

Дейнен замолчала, слушая.

– Сама коряга, – сказала Дейнен через минуту и отключилась.

У Лубоцкого не было бабушки, тем более с носками.

– Ответный удар? – спросил Лубоцкий.

– То есть? – не поняла Дейнен.

– Сделала вид, что позвонила, а сама не звонила.

Дейнен зевнула. Лубоцкий закрыл эспандеры.

– Это Шерга! Сделала вид, что ее топят, а сама ничуть не тонула!

– Ты думаешь?

Лубоцкий открыл эспандеры и закинул их в тазик с магнезией.

– Молодежный театр имени неистового Тыбурция, – пояснила Дейнен. – Она сама себя высекла, у них это повсеместно.

– Зачем ей это? – не понял Лубоцкий.

– Какой именно ей? А может, их две? – Дейнен выразительно постучала пальцем по виску.

– Одна хочет снести Калачёвку, а другая хочет сама себе помешать. Ну вроде как у нее ментальное раздвоение. Залечили в Швейцарии. И теперь она как бы сама себя каждый день высекает на подмостках.

– Не. – Лубоцкий покачал головой. – Раздвоение – это было. У всех раздвоение…

Лубоцкий посчитал по пальцам, некоторое время смотрел на них задумчиво.

– Со счета сбился… Короче, штук двадцать с раздвоением. Джекилл и Хайд, Тайлер Дёрден…

Дейнен почесала голову карандашом.

– Ну, не знаю, – сказала она. – Если не Чичиков и не раздвоение, то что?

– Заговор тамплиеров…

Дейнен хихикнула.

– Заговор лилипутов, – передразнила она. – Знаешь, заговоров тамплиеров в сорок раз больше, чем раздвоений. В сердце каждого графомана бешено стучит маятник Фуко.

Дейнен понравилось, она немедленно внесла фразу в блокнот и отделила ее от прочих записей зубчатым заборчиком.

– А вообще, воблер и кость, – сказала она. – Так я все и назову: «Воблер и кость». Произведение литературы. Книгу! Роман!

Дейнен потрясла блокнотом и пририсовала Коньку-горбунку на обложке букву З.

Лубоцкий снял с полки жестяную банку, вытряс из нее белковые батончики, предложил Дейнен со вкусом клюквы, себе взял со вкусом черники. Стали жевать.

– А почему тебе пирамида не нравится? – спросила Дейнен, доев батончик. – Пирамида – это красиво и неслучайно.

– По-моему, скучно, – возразил Лубоцкий, тоже доев батончик. – Пирамиды вышли из моды семнадцать бестселлеров назад, придумай чего-нибудь, ты же литератор.

– Хорошо, – сказала Дейнен. – Легко. Слушай. А если не пирамида? Если башня? Знаешь, по-моему, в Москве давно хотели построить башню…

Дейнен потерла пальцами виски.

– Башню ленинского коммунизма, – сказала она. – Так, кажется?

– Вряд ли сейчас такую даже в книгах строить будут. Какую-нибудь другую построят.

– Башню имени Бернарда Шоу.

– Бернард Шоу был мужем Сары Бернар, – сказал Лубоцкий и протянул руку к миске с магнезией. – У него была широкая саксонская кость, он мог…

Договорить Лубоцкий не успел, громыхнуло, пол подпрыгнул, гантели, гири и прочий инструментарий, знаменующий полтора столетия увлечения семьи гигиенической гимнастикой, тяжело звякнули. С полки на стене осыпались медали и кубки, завоеванные предками Лубоцкого в спортивной борьбе.

Дейнен прикусила язык и зашипела, Лубоцкий же опрокинул магнезию на себя.

– Что бы это могло быть? – поинтересовался Лубоцкий.

– Взорвалось, кажется, – ответила Дейнен.

Она достала зеркальце и рассматривала окровавленный кончик языка. На улице орали автомобильные сигнализации.

– Что могло взорваться? – Лубоцкий тер нос.

– Похоже на газовый баллон, – проявила осведомленность Дейнен. – У нас на даче у соседей взорвался – весь погреб разворотило.

И Андрей, и Лиза перебрались через кресло на балкон. Снизу, со стороны переулка, поднималась кипящая пыль.

– Что это? – Лубоцкий сощурился.

– Она, – ответила Дейнен.

У Дейнен зазвонил телефон, она ответила. Молчала в трубку.

Лубоцкий наблюдал за пылью. Пылевая стена поднялась до третьих этажей и теперь приближалась и бурлила, как при взрыве Кракатау или Везувия. Но метров за сто до дома Лубоцкого туча выдохлась и осела, и стала видна улица. Все дома были на месте, припаркованные вдоль тротуаров машины посерели и мигали аварийками, на перекрестке возник затор от погасшего светофора, но люди из машин не выходили, опасаясь пыли, и Лубоцкий узнал странное сиротливое чувство, точно умер мир и остались только они с Дейнен на балконе, и даже пыль не поднялась.

Он оглянулся на Лизу и чихнул в первый раз за этот день.

Дейнен спрятала телефон.

– Безносов звонил, – сказала она.

– И что? – осторожно спросил Лубоцкий.

– Водокачку взорвали. Рядом с его домом старая водокачка, ну помнишь же, с буквами? Взорвали. Сложилась, как спичечная.

– Да. – Лубоцкий потер лоб. – Что бы это значило?

– Это Шерга, – уверенно сказала Дейнен. – Посылает нам зловещий знак.

– Какой?

– Сегодня водокачка – завтра ты.

Дейнен указала пальцем на Лубоцкого. По улице, вопя сиреной и моргая мигалками, проехала пожарная машина. Пыль снова поднялась, ненадолго.

– И еще… – Дейнен замолчала.

– Что еще?

– Там вроде как стену начали строить.

– Какую?

Дейнен пожала плечами. Лубоцкий нахмурился.

– Надо завтра все это серьезно обсудить на собрании, – сказал Лубоцкий и чихнул.

– Взрыв водокачки? – уточнила Дейнен. – Стену?

– И стену тоже. Если уж Шерга взялась за водокачки…

– Ты серьезно? – перебила Дейнен.

– Абсолютно. Бирюлево не пройдет. Надо оказать ей сопротивление.

– Ага… – усмехнулась Дейнен.

– Придешь? – спросил Лубоцкий.

Дейнен не ответила. Она смотрела на обезлюдевшую улицу, на замершие машины и на пыль. Дорогу наискось медленно переходила толстая ленивая собака, в пыли за собакой оставались круглые следы. Неожиданно Лизе стало сильно грустно. Обычно грусть приходила ближе к ноябрю, но в этом году случилась раньше. То ли Лубоцкий со своими эспандерами, то ли взрыв водокачки, то ли ситуация с Шергиной, но Лиза загрустила. Она вдруг подумала, что это надолго, на год и дальше и, может быть, навсегда.

– Приходи, – опять предложил Лубоцкий.

Лиза снова не ответила. Она поудобнее пристроила блокнот с Коньком-горбунком на перила и стала писать.

Глава 5
От Калачёвки к Колпачному
Нина Дашевская[15]

– Ну ты и накрутил, – сказала Наташа. – Ты что, действительно во все это веришь?

– Лубоцкий врать не будет, – отозвался Петя, – да и Дядя Федор…

– Федя вечно строит из себя самого умного. А твой Андрей вообще возомнил себя сверхчеловеком, от него уже телефон можно заряжать.

Они шагали с Петей по узкому, в неровной плитке, тротуару. Навстречу шла нестарая еще тетка, споткнулась, пробормотала привычное «гори в аду» в адрес нынешнего мэра. Соседний дом с забитыми окнами (под снос) зацепил Петю за капюшон болтающимися проводами. Наташа освободила его, оглянулась: ругательная тетка испарилась, как привидение.

– Вот видишь! – обрадовался Петя. – Зуб даю, она уже в Чертанове. Лубоцкий зря не скажет.

– Петя! Твой Андрей, как всегда, строит теории заговора, а ты ведешься!

Петя хмыкнул. У Наташи Батайцевой была нежная привычка называть одноклассников по именам, даже Шерга во время бойкота у нее оставалась Аней. Вообще Петя не собирался никуда идти с Наташей, она не казалась ему интересной. Наташа была самая младшая в классе и, откровенно говоря, интеллектом не блистала. В школе сестры Батайцевы оказались только из-за своих звездных отцов, но старшая, Соня, была упертая, честолюбие не позволяло ей учиться хуже других. Маленькая же, Наташа, хватала свои тройки, хлопала черными глазами и не расстраивалась. Вот и сейчас она замахала руками, как только Петя попытался хоть как-то проанализировать ситуацию.

– Лубоцкий, может, и строит теории заговора, а водокачку взорвали, – сказал Петя. – Верь не верь – все равно окажешься в Чертанове, как исчезающие пенсионерки. А потом и подальше.

Наташина бестолковость начинала его раздражать. Вот это ее «ничего не будет, а если и будет – ничего не изменишь, а я так и буду хлопать глазами, хоть в Чертанове, хоть в Бутове».

– Чего ты привязался к Чертанову? – спросила Наташа. – Нормальный район… У меня там бабушка живет.

– Вот и поезжай в свое Чертаново, – огрызнулся Петя.

Калачёвку, кстати, они уже прошли, чего вот Наташа за ним тащится, домой не идет? Не обиделась, ну и ладно. Нырнули во дворы, где возле кинотеатра рос старый дуб.

– Дуб ведь тоже спилят? Жалко… А мы тут с Андреем во втором классе желуди собирали, – ностальгически произнесла Наташа. – Он потом в меня с балкона кидался…

Петя на секунду представил Лубоцкого, интересующегося желудями. Хмыкнул. И вообще Наташа сумасшедшая, конечно. Дуб ей жалко, а дома что, не жалко?

Тренькнул телефон. Сообщение от Лубоцкого: «Тайная ветка метро. Заговор хамовников?»

Какие, к черту, еще Хамовники, это совсем другая сторона; что они, всю Москву накрыли, что ли? И в Хамовниках давно есть метро, красная ветка… «Фрунзенская». «Парк Культуры». Чего там еще… на МЦК какая-то станция…

«Заговор храмовников», – исправился Лубоцкий. А, тамплиеры. Лубоцкий в своем репертуаре. Вот… из-за одной потерянной буквы весь смысл… хотя какой тут вообще смысл? Никогда не поймешь, Лубоцкий это всерьез или они с Дейнен придумывают там всякую пургу. Хотя, с другой стороны, не раз уже выходило, что пурга авторства зубастой Дейнен оказывалась ближе всего к истине.

Ветер гнал навстречу пустую пивную банку, Петя наступил на нее, смял – и банка будто обняла его конверс, прицепилась и хрустела при каждом шаге. Петя запрыгал на одной ноге, отцепляя ее, Наташа засмеялась:

– Какой же ты, Петя… в самом деле!

Ей нравилась Петина неловкость, да и весь Петя. Хотя, надо признаться, Наташе нравились все. И Толя Абрикосов, похожий на актера Камбербэтча, и Федя Дорохов, и – как бы ни хотелось скрыть это от самой себя – сверхчеловек Лубоцкий. Но все они видели в ней в первую очередь дочь Батайцева. Конечно, в «двенашке» у многих были звездные родители, но не у всех же это написано прямо на лице, а лицо не спрячешь. Вот же угораздило – Наташа была ужасно похожа даже не на отца, а на дядю Женю, который смотрел на людей с каждой второй киноафиши. Наташа походила на него даже больше, чем Соня, его родная дочь. «Ах, вы дочь Батайцева?» – слышала Наташа, сколько себя помнила, и нужно было отвечать, что да, Батайцева… да не того. Наташин отец всегда жил в тени брата, а потом еще нелепая смерть Евгения, до сих пор кормящая журналистов желтых изданий… Наташа уже привыкла к заголовкам «Шок! Смерть Батайцева и банда черных археологов!» Виноваты были то археологи, то сектанты, то спецслужбы, то инопланетяне; журналисты изощрялись в догадках. Каково было Соне, лучше не думать. Но Соня умела уходить от переживаний и учиться, учиться, как псих. А Наташа отключать эмоции не умела. Да и быть в первую очередь дочерью и племянницей ей изрядно надоело. Поэтому ей так легко было именно с Петей, который однажды спросил: «Батайцев? А это кто такой?»

Они вынырнули на шумные улицы ближе к центру, быстрым шагом перешли оба моста и двинулись дальше. Для Пети это был привычный путь: он любил обходиться без метро, кеды будто сами выучили путь до Колпачного. Москва то разворачивалась перед ними – через мосты до самого университета, – то опять сворачивалась узким Хохловским переулком.

– Что это, орга́н? – спросила Наташа.

Петя кивнул:

– Да, это в «Петре и Павле» репетируют.

Лютеранский собор со своим органом, озвучивавший кривые московские улицы, вызывал у Пети легкое кружение головы.

На стене зачем-то был вырезан кусок штукатурки, обнажился квадрат красной кирпичной кладки. Наташа потрогала кирпич и серые пятна на нем:

– Смотри… Рыцарь и дракон. Ты видишь?

Детский сад… Петя вгляделся в пятна оставшейся штукатурки, но ничего не увидел.

– Какой еще рыцарь?

– Ну, не знаю. Тамплиер.

Петя вздрогнул. Наташа вдруг вытащила маркер и подписала прямо на стене: «Рыцарь верхом на драконе».

«Во дает. У себя бы на стенах писала», – с неудовольствием подумал Петя. Выходит, он уже чувствует себя здесь своим? «Снесут Калачёвку – останусь в Колпачном», – внезапно подумал он.

Он шел, будто совсем к себе домой. Там тихо… можно спокойно подумать… Только Наташа-то ему здесь зачем?

– Ничего, что я с тобой иду вдруг? – спросила она.

Петя вздрогнул и будто почувствовал себя виноватым. И тут же ляпнул:

– А у меня, кстати, тут квартира.

– Чего? – опешила Наташа. – Какая еще квартира?

– Ну… – Петя замялся. – Это… Отец оставил. Наследство.

Наташа присвистнула, как пацан:

– Ничего себе. Так это правда, что ли? Твой отец олигарх? Я думала, врут всё…

– Вот видишь. Иногда самые невероятные теории оказываются правдой, – вздохнул Петя (он, кстати, совершенно не умел свистеть). – Зайдешь?

Консьерж посмотрел на Петю неодобрительно, но промолчал. Наташа вдруг покраснела:

– Что он про нас подумал?

– Ерунда, – отмахнулся Петя: его голова была занята другим.

Он внутренне поморщился, предполагая Наташины восторги по поводу квартиры. Вот же дурак, не смог отвязаться. Но Наташа ничего такого особенно не сказала, аккуратно сняла кроссовки (Петя же ходил прямо в конверсах и не парился) и сразу бросилась к фотографии на книжной полке:

– Ой, какой котик!

На снимке Кирилл Владимирович косплеил известную фотографию Юрия Кнорозова, где тот тоже был изображен с котом. Этого кота, кстати, Кнорозов пытался как-то протащить в соавторы научной статьи. Кота же Кирилла Владимировича Петя не знал. Их не знакомили.

– Твой отец? – спросила Наташа, изучая то фотографию, то Петино лицо. – Да, вроде на тебя похож…

Петя аж поперхнулся: лицо на фотографии имело довольно инфернальное выражение… чего там похожего?

– А ведь я его знаю, – сказала вдруг Наташа.

– Как знаешь?! Откуда?

– Ну, у папы вечно народу толчется, он любит гостей… ходит кто попало, то есть… извини. Просто у нас не дом, а проходной двор. Папа говорит, это для профессии нужно. Играешь профессора физики – общаешься с физиками. Бандита – с бандитами…

– Вампира – ищешь контакты с потусторонним миром, – подколол Петя (а говорил, не знает, кто такой Батайцев!).

Наташа терпеть не могла фильм, где отец играл вампира, поэтому поспешила продолжить:

– Археолога – с археологами… Да на самом деле просто папа любит тусоваться, принимать гостей. Ходят, ходят… часто знакомые лица, а потом и не поймешь, где видела, то ли на «Дожде», то ли в рекламе «Макдоналдса».

– Так твой отец разве не умер? – ляпнул Петя.

– Это Сонин же умер. – Наташа задумалась, стоит ли ей обижаться, но решила: тут у нее одной был живой отец, так что нечего. – И… постой… кажется, на похороны дяди Жени как раз вот этот твой и приходил… точно, он был!

Петю кто-то будто дернул за язык, и он спросил:

– А шергинского отца там случайно не было?

– Аниного? Конечно. Они вообще с дядей Женей дружили.

Петин телефон снова дернулся. Эсэмэс: «На месте водокачки обнаружен тайный ход. Заложен кирпичом».

Вот же Лубоцкий, неугомонная работа мысли…

Стоп.

Это не Лубоцкий. Эсэмэс пришло от Дорохова.

Тайный ход. Тамплиеры. Наташа… нет, Петя вроде бы еще ничего не пил… Нельзя, необходима ясность мысли.

– А твой этот… дядя Женя, – спросил Петя, – он где снимался? Какую роль играл, последнюю? Ну, с кем общался?

– Да они с папой вместе… там сериал какой-то, исторический. Они тогда так загрузились историей, археологией… черт знает, документы какие-то искали про наш квартал.

– Про Калачёвку? – быстро спросил Петя. Он смутно помнил, что смерть Батайцева была какой-то непростой, связанной… с чем? И тело то ли нашли, то ли нет…

– Может, твои Батайцевы из-за этого общались с моим отцом? – стал думать он. – Он тоже вроде… историей увлекался. Тоже… про Калачёвку есть документы…

– Петя, – так же быстро спросила Наташа. – А твой отец. Он… умер от чего?

– От старости, – отмахнулся Петя.

– Чего-то мне не нравится, – сказала Наташа, – когда люди умирают. Особенно внезапно.

– Прости, – Петя снял очки, потер переносицу, – мне нужно задать тебе идиотский вопрос. А твоего дядю Женю… вообще нашли?

– Да… только как-то непонятно. То ли он… то ли… А что?

– А то. В Чертанове искать не пробовали?

Глава 6
Марки и маски
Алексей Сальников[16]

Мусор на месте снесенной водокачки стремительно расчистили, само место огородили красными и белыми пластиковыми секциями, чем-то похожими на гигантские детали лего. По пути в школу и домой Лубоцкий то и дело заглядывал в яму, в которой имелось еще одно углубление, где кирпичную кладку убрали, предвкушая, возможно, подземный ход или сундук с сокровищем. Однажды вечером Андрей даже спустился, чтобы посмотреть, что там, хотя все и так знал из новостей. Остатки печки, метла, угольная пыль на полу – вот и все добро, что там обнаружилось. Андрей чувствовал неловкость, когда вспоминал, как надеялся на совсем другое – чтобы там была находка (что за находка, Андрей не мог придумать), которая бы помешала стройке.

Он вспоминал, как телеведущий, практически неотличимый от других телеведущих местного канала, наверняка неузнаваемый в толпе, когда оказывался вне экрана, с ленивым разочарованием в голосе рассказывал, как ломали кладку. Лубоцкий догадался не соваться к телекамере, но затем, когда сюжет попал на ютьюб, пересмотрел его несколько раз, пытаясь зачем-то различить свое присутствие за кадром. Камера почти повторяла взгляд тогдашнего Андрея – оглядывала шевеление немногочисленных любопытствующих и мерные взблески металлического лома, которым охаживали кладку позади телекорреспондента.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

*Ну, мой друг, все эти ребята, вся эта так называемая оппозиция, – они целиком зависят от Белого дома и Госдепа. Они платят им зарплату. А что до этого господина, чье имя я даже не хочу произносить, он настоящий негодяй! Он прячется за детьми! Он зовет школьников на баррикады! (англ.)

Вернуться

2

Он подвергает детей страшной опасности! (англ.)

Вернуться

3

Почему детей?.. Они уже взрослые, у них есть паспорта, они могут сами решать за себя. У тебя есть паспорт? Да! Тебе уже пятнадцать, разве нет? Неужели ты все еще считаешь себя ребенком? (англ.)

Вернуться

4

Хватит! Ты о чем? Вот она я, как на ладони. Все меня знают, у меня нет секретов. А он? Настоящий подлец. Не только политический преступник, но и обыкновенный вор! Враг общества и марионетка Запада! (англ.)

Вернуться

5

Какая опасная атака (англ.).

Вернуться

6

Как ты думаешь, дети отвечают за дела своих отцов? Или нет? (англ.)

Вернуться

7

Я думаю, нет (англ.).

Вернуться

8

Игорь Малышев – прозаик, публицист. Публиковался в журналах «Москва», «Новый мир», «Дружба народов». Автор книг для детей и взрослых «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Номах. Искры большого пожара».

Вернуться

9

Какой ты, Вася, оказывается, можешь быть резкий (англ.).

Вернуться

10

Это я от отца нахватался. Он в девяностые таких отморозков защищал! У него и сейчас нет-нет да и вырвется что-нибудь эдакое… бодрящее (англ.).

Вернуться

11

А ты чего с отцом не поговорила?

Я говорила. Он сказал, чтобы я этих вопросов ему больше не задавала (англ.).

Вернуться

12

Прекрасная страна, прекрасные люди, прекрасная музыка. Так я хотела бы закончить свой рассказ об Австрии (англ.).

Вернуться

13

Григорий Служитель – писатель, солист группы O’Casey.Актер «Студии театрального искусства», автор романа «Дни Савелия». Лауреат премии «Большая книга», специального приза премии «Ясная Поляна».

Вернуться

14

Точно, Рахметов! (англ.)

Вернуться

15

Нина Дашевская – детский писатель, музыкант. Автор книг «Семь невысоких гномов», «Около музыки», «Вилли», «Я не тормоз», «Вивальди. Времена года». Лауреат конкурса «Книгуру», Международной премии им. В. Крапивина, Литературной премии им. С. Маршака.

Вернуться

16

Алексей Сальников – поэт и прозаик. Автор романов «Петровы в гриппе и вокруг него», «Отдел» и «Опосредованно», сборника стихов «Кот, лошадь, трамвай, медведь». Лауреат премий «НОС» и «Национальный бестселлер».

Вернуться