Натали Стердам
Спи со мной. Грёзы

Пролог

– Прыгай!

Я слышу крик. В нем нет страха – только настойчивая уверенность. Смотрю на бурлящую внизу лаву, вдыхаю едкий запах ядовитых испарений, которые пропитывают легкие изнутри, инстинктивно зажмуриваюсь, когда яркие снопы искр взрываются под ногами чудовищным и радостным фейерверком. Меньше всего я хочу прыгать в кипящее жерло, позволяя горячим потокам воздуха обжигать кожу в коротком полете навстречу раскаленной магме. Дело не в том, что я боюсь: мне не раз приходилось шагать, раскинув руки, с крыш небоскребов, верхушки которых буравили облака, или падать в водоворот засасывающих в свои глубины темных волн. Я не хочу делать этого сейчас, потому что он останется здесь один. Один против того, кто привел к этой грани нас обоих.

– Давай же!

Оглядываюсь на него. Вьющиеся зеленоватые волосы выглядят еще сюрреалистичнее в отсветах извергающегося вулкана. В прищуренных глазах – пламя, и это не метафора. В них сияет настоящий огонь, способный обжечь… или даже испепелить.

Он прав, но я все равно не решаюсь бросить его. Сжимаю кулаки, до боли впиваюсь ногтями в ладони, отступаю от обрыва, готовая встать рядом и принять то, что произойдет, лишь бы этот утомительный побег наконец закончился. Лишь бы мы столкнулись с тем, что случится после, вдвоем.

– Черт, Ли, ты невозможна!

Я успеваю заметить резкое движение в свою сторону, и в следующее мгновение он оказывается прямо за мной. Сильные руки то ли обнимают, то ли обхватывают с целью обездвижить. В нос ударяет знакомый запах шафрана – легкий, пряный, сладкий и терпкий одновременно. Его запах. Горячие пальцы сплетаются с моими. На секунду я забываю, в какой опасности мы находимся. Мне невыносимо хочется стать с ним одним целым – до прерывистого дыхания, нескромных стонов, срывающихся полукриков. Я чувствую на своей шее его губы и слышу негромкий шепот: «Не скучай без меня, обещаю, мы скоро встретимся…» А потом он толкает меня в спину.

Глава 1

Игла легко скользит по коже, вбивая в нее пигмент. Фиолетовый, синий, красный – мне нравятся любые цвета, если они возникают из-под жужжащей тату-машинки, которую держит Олав. Этот бородатый рыжий парень в повернутой козырьком назад черной кепке – мой лучший друг. Если у мизантропов вообще могут быть друзья.

Олав вытащил меня из жуткой дыры, в которую я попала десять лет назад. Мне было шестнадцать, я ненавидела жизнь, и жизнь в кои-то веки отвечала взаимностью, пусть и весьма сомнительной. Дешевый алкоголь, драки с одноклассниками, снова алкоголь, потом травка, порошок, таблетки. Если бы Ули Эдель снимал свою «Кристину»¹ в Норвегии, я бы вполне могла сыграть главную роль в скандинавской версии истории про детей со станции Зоо. Разве что проститутка из меня получилась бы отвратительная – не выношу чужие прикосновения.

Я бунтовала, как могла, против идеального общества, в котором выросла. Меня тошнило от дежурных улыбок, культа здорового тела и вылизанных до блеска улиц Осло. Меня тянуло в трущобы. В заброшенные места. В прошлое, которое было максимально непохоже на мое настоящее. Я распечатывала снимки нью-йоркской подземки 80-х и завешивала ими все стены в комнате, просыпалась среди расписанных уродливыми граффити вагонов и засыпала под изучающим взглядом черных парней. Попав в объектив, они стали частью эпохи. Я завидовала им, отказываясь принимать свою жизнь здесь и сейчас.

Случайная встреча на трамвайной остановке спасла меня от перспективы сторчаться в одиночестве на полу школьного туалета. «Есть сигарета?» «Бери. Но ведь на самом деле ты ищешь не никотин…» Олав оказался чертовски прав.

Он показал мне, что может быть по-другому, познакомил со своими приятелями – байкерами и татуировщиками, которые больше всего в мире ценили крутые мотоциклы и хорошую музыку. На семнадцатый день рождения они подарили мне пленочную камеру, с которой я не расставалась следующие три года, пока не разбила, снимая норвежские фьорды. Можно сказать, что моя карьера фотографа началась, когда я достала ту камеру из подарочной упаковки под вопль толпы брутальных байкеров: «С днем рождения, Ли!»

Я перестала думать о наркотиках. Под звуки Led Zeppelin и Deep Purple грезила о личном Harley-Davidson. В конце концов, о чем еще может мечтать девочка, как не об огромном черном байке мощностью 120 лошадиных сил?

В тот же период я увлеклась татуировками. С первой, посвященной мексиканскому культу смерти Санта Муэрте, возникли проблемы. Олав наотрез отказывался делать ее мне, тогда еще несовершеннолетней, пока я не приведу маму. Он был слишком умен, чтобы доверять письменным разрешениям от родителей. Собственно, именно поэтому мы дружим до сих пор.

Мама не сказала ни слова против: оценив все плюсы и минусы, она пришла к логичному выводу, что женское лицо-череп на моей правой лопатке – куда более безобидный каприз, чем плавящийся в ложке героин. Спасибо, ма, ты всегда искренне пыталась понять меня, несмотря на то, какие мы разные.

Конечно, на одной татуировке я не остановилась – на теле появлялись все новые и новые рисунки. Я знала, как ощущается боль от иглы на бедрах, пояснице, ребрах, руках, лодыжках. Она была разной, в отличие от того, кто ее причинял. Единственным человеком, которому я доверяла свою кожу, был и остается Олав. Поэтому сегодня, всего на день, я прилетела в Италию, куда он переехал год назад с женой и двумя детьми. Чего не сделаешь ради хорошей татуировки в исполнении лучшего друга?

К слову, Harley-Davidson я все-таки купила пару лет назад на гонорары от фотосессий: выяснилось, что журналы со-всемирно-известными-названиями готовы неплохо платить за качественные снимки. Особенно той, кто всегда находит необычные лица и уникальные кадры, показывает привычные вещи с нового ракурса и выезжает на съемки в любые точки земного шара, будь то Аравийский полуостров или сомалийская пустыня. Я сделала себе имя, и сейчас, если главному редактору крупного издания требуется фотограф, он звонит Ли Хансен – мне.

Снова возвращаюсь взглядом к руке, над которой трудится Олав. Наблюдаю за тем, как на предплечье возникают четкие ровные линии.

– Спасибо, что нашел для меня время.

На секунду он прерывается. Голос звучит непривычно серьезно.

– Ли, после того, что ты для нас сделала, я – твой вечный должник.

– Брось… – Невольно морщусь, чувствуя, как игла вновь проникает под кожу.

– Не скромничай. Понятия не имею, как тебе удалось выбить квоту на операцию Андреасу, но если бы не ты…

Ему тяжело говорить об этом, и я понимаю, почему. Когда твой ребенок серьезно болен, каждый день превращается в бомбу замедленного действия. В тот период она грозила рвануть в любой момент, и только срочная операция могла спасти старшего сына Олава. Проблема заключалась в том, что квоту на операцию пришлось бы ждать минимум полгода, в то время как у Андреаса не было и нескольких месяцев.

Я помогла ему, впервые использовав свой то ли дар, то ли проклятие ради другого человека. Обычно в чужие сны меня приводит примитивное желание переспать в воображаемой реальности с симпатичным и более чем настоящим парнем, с которым я познакомилась на вечеринке или на улице. Декорации при этом могут быть любыми: джунгли Амазонии, Букингемский дворец, площадь Святого Петра в Риме. Да хоть затерянная в океане Атлантида – никаких ограничений. Воспоминания о таком сне можно стереть, а можно позволить счастливчику запомнить весь процесс в мельчайших деталях, чтобы пощекотать нервишки при следующей встрече. Очень удобно, если ты – остро реагирующий на физический контакт интроверт со здоровым либидо: не надо ходить на бесконечные свидания, отвечать на одни и те же вопросы, переживать, если парень пропал после первого секса. К тому же иллюзия обеспечивает стопроцентную защиту от ЗППП. С какой стороны ни посмотри, сплошные плюсы.

Если говорить о ситуации с Олавом, то проникнуть в сон главного министра здравоохранения и убедить в том, что квота незамедлительно должна быть выделена двенадцатилетнему Андреасу Линдбергу, оказалось совсем несложно. Стоило всего лишь предстать перед министром в образе ангела, передающего волю небес. В ту ночь я узнала две вещи. Первая: некоторые государственные чиновники искренне верят в бога. Вторая: нимб мне к лицу.

– Я рада, что Андреасу лучше. Как проходит реабилитация?

На лице Олава появляется счастливая улыбка, и я, не сдержавшись, улыбаюсь в ответ: даже самые суровые мужчины преображаются, когда речь идет о семье.

– Знаешь, переезд в Неаполь был отличной идеей. Климат намного лучше, чем в Осло, теплое море в получасе езды на машине. Единственное, чего мне не хватает в Италии – моих любимых лакриц.

Олав тяжело вздыхает. Я наклоняюсь к нему и громко шепчу:

– Старушка Ли привезла кое-что своему любимому мастеру…

– Да ладно?! – Он опять отрывается от моей руки и смеется. – Ли, ты просто ангел!

В голове всплывают большие белые крылья, к которым я никак не могла привыкнуть, и ошалевшее лицо министра напротив. Ох, Олав, ты даже не представляешь, насколько ты прав.

Неожиданно по радио звучит песня, которую я никогда не слышала. Она кажется такой знакомой, будто я сама написала ее – написала и забыла. Меня не покидает ощущение, что повторяющаяся рефреном мелодия – это переложенный на музыку ритм моего собственного сердца. Она так прекрасна, что я закрываю глаза в попытке прочувствовать глубже каждую ноту, каждую рифму. Слушая сильный мужской голос с легкой хрипотцой, я вдруг вспоминаю отца и странную колыбельную, которую он сочинил для меня.

Если спишь ты крепко-крепко,

Не пугайся, моя детка,

Не кричи, не плачь, не бойся,

Успокойся, успокойся…

Баю-баюшки, мой свет,

Расскажу тебе секрет.

Когда станет очень страшно,

Ты запомни, это важно,

Ключ всегда откроет дверь

Только, главное, поверь.

Баю-баюшки, мой свет,

Расскажу тебе секрет…

Мне становится мучительно больно… Как всегда, когда я думаю о нем. Отец пропал, едва мне исполнилось шесть. Я ненавидела его, уверенная в том, что он бросил нас специально. Наверное, именно его исчезновение послужило спусковым крючком для последующей депрессии и разгоревшегося внутри протеста против целого мира.

После знакомства с Олавом я не сразу нашла в себе силы рассказать о том, что произошло, но он понял меня и дал надежду, которая помогла выбраться из тьмы: «А что, если твой отец оставил вас не по своей воле?» Завязав с наркотиками, я начала искать его… и продолжаю до сих пор. Мама качает головой. Она не верит, что он найдется. Олав считает, что шансы есть. Что насчет меня? Я уже запуталась, но почему-то не хочу сдаваться и прекращать поиски.

Песня заканчивается. Я открываю глаза. Олав проводит последнюю линию. У него получилось. С любовью разглядываю круглые очки, острый нос, узкие губы.

– И все-таки, Ли, почему Джон?² – спрашивает он, протирая свежую татуировку.

Рассеянно пожимаю плечами.

– Потому что Джон, а не Пол написал «Сон номер девять».

– Это, конечно, причина, – хмыкает мой добродушный рыжий друг.

– Если этого мало, то именно он, а не Маккартни, первым признал, что все наше общество – это погоня безумных людей за безумными целями, – парирую я.

– Уоу-уоу-уоу, не горячись, малышка Хансен, мы с тобой в одном лагере. – Заговорщицки подмигивает Олав. – Кстати, мои друзья сегодня собираются в одном небольшом семейном ресторанчике, который славится своей кухней. Присоединяйся, я приглашаю.

Воображение рисует огромную тарелку щедро приправленной сыром пасты, красное сухое прямо с виноградников у подножия Везувия и рокового итальянского красавца, с которым я встречусь той же ночью… Во сне. Соблазн забыть обо всем под покровом южной ночи велик, но утром меня ждет самолет в Осло и тысяча снимков из Танжера, которые необходимо разобрать до завтрашнего вечера.

Олав замечает мои сомнения и произносит единственную фразу, способную повлиять на мое решение.

– Ли, я закажу тебе лучшую пиццу в Неаполе.

– Ты победил, викинг, – я капитулирую, подняв руки ладонями вверх, – но я не переступлю порог ресторана, если ты не пообещаешь мне еще и моцареллу.

***

Если бы я писала книгу об Италии, то назвала бы ее «Двадцать семь градусов после заката». В июле раскаленный асфальт лишь немного остывает к вечеру, а горячий воздух вызывает только одно, весьма бесстыдное желание – раздеться и упасть на белоснежные простыни. Подобно страстному любовнику, Неаполь норовит довести до изнеможения, соленых капелек пота над верхней губой, отброшенного в сторону белья и оставленных там же предрассудков.

К моменту, когда мы заходим в ресторан, за один порыв прохладного ветра я готова молиться всем скандинавским богам вместе взятым. И как Олав живет здесь? Несмотря на вкусную еду, божественное вино и теплое море, я бы никогда не променяла Норвегию на Италию.

Поразительно, но мы приходим последними. Видимо, самый талантливый норвежский татуировщик значительно преуспел в попытке интегрироваться в общество вечно опаздывающих итальянцев, если не мы ждем их, а они ждут нас. «Buongiorno, Олав! Как поживаешь? Это твоя подруга? Come stai, bella?»³. Я осторожно пожимаю руку всем, кто радушно тянется расцеловать меня в обе щеки. Боковым зрением ощущаю насмешливый взгляд. Оборачиваюсь и на мгновение замираю от удивления. Покрашенные в зеленый цвет густые вьющиеся волосы, пирсинг в носу, проколотые уши, золотой перстень с мерцающим рубином, широкие браслеты и… леопардовая шуба в лучших традициях американских сутенеров. Пожалуй, больше всего меня изумляет шуба из искусственного меха. Почему этот чудак до сих пор не расплавился в ней под обжигающим солнцем Италии?

– Приветик. – Усмехающийся фрик машет мне с другого конца стола. – Я Зейн.

Он не бежит ко мне с объятиями, и я благодарна ему уже за это.

– Ли. – Киваю, подмечая то, на что сначала не обратила внимания: длинные ресницы, пухлые губы, обтянутые футболкой от Armani мышцы. В том, что это брендовая вещь, сомневаться не приходится: год фэшн-съемок не прошел даром, и теперь я безошибочно определяю, оригинал передо мной или искусная подделка.

Парень выглядит настолько странно и одновременно эффектно, что я ловлю себя на желании достать камеру и сделать пару пробных кадров. Мы, не отрываясь, смотрим друг на друга. Я – завороженная сумасшедшим контрастом, он – заинтересованный моей гетерохромией. Во всяком случае, я не нахожу иного объяснения этой затянувшейся до неприличия игре в гляделки. Мои разноцветные глаза всегда шокируют незнакомцев. Один глаз голубой, второй – карий. Очаровательная генетическая аномалия, которая выделяет меня среди остальных, хочу я того или нет.

Тягучую тишину между нами прерывает недовольный женский голос:

– Зейн!

Поворачиваюсь к его обладательнице – красивой блондинке в обтягивающем стройную фигуру черном платье. Рассыпанные по плечам локоны, большие серые глаза, чувственные губы. Вынуждена признать, господин фрик, у тебя отменный вкус на женщин, а вот что она нашла в тебе? Впрочем, глядя на то, как ты улыбаешься, я готова ответить на этот вопрос сама.

– Это Эва. – Широким жестом Зейн указывает на свою спутницу. Он никак не определяет ее статус, но по настороженному взгляду девушки я понимаю, что она спит с ним. Надо отдать должное, Эва быстро берет себя в руки и дружелюбно улыбается.

– Приятно познакомиться, Ли! Откуда ты? Давно в Неаполе?

Допрос под видом вежливой беседы. Обожаю. Сажусь напротив, расслабленно откидываюсь на спинку кресла. Эва оценивающе разглядывает мои рваные джинсы, клетчатую рубашку на несколько размеров больше, белую майку, под которой ничего нет. Я получаю необъяснимое удовольствие от того, насколько мы непохожи.

– Взаимно. Приехала на один день из Осло, утром улетаю обратно.

Мне показалось, или она вздохнула с облегчением? Спокойно, девочка, я не претендую на твоего любовника. Если мы и встретимся снова, то это произойдет во сне, а сны – это ведь как Лас-Вегас: всё, что случилось там, там же и остается.

– Вау, я тоже из Осло!

Готова поспорить, что она вовсе не рада этому совпадению. Слишком высокая концентрация северянок на пять квадратных метров. Ей бы наверняка хотелось оставаться в этой компании единственной блондинкой среди горячих южан, каждый из которых смотрит на нее как на снежную королеву, чье сердце срочно необходимо растопить.

– Этот город заслуживает большего, чем один день. – У Зейна низкий и мягкий голос, он говорит по-английски со знакомым акцентом, но я никак не могу понять, с каким. – Ты определенно должна дать ему шанс.

И почему у меня такое ощущение, что он говорит не о городе? Нанизываю оливку на зубочистку, перекатываю ее на языке, прежде чем надкусить.

– Как карта ляжет. Я редко приезжаю в одно место дважды – в мире слишком много интересного, – усмехаюсь, поймав его взгляд.

Эва молча смотрит на меня, и я почти физически ощущаю ее неприязнь.

– Она ляжет так, как захочешь ты. – Зейн неожиданно достает колоду карт. Вместо стандартных мастей я замечаю яркие рисунки. Таро. Все занимательней и занимательней. Олав не предупреждал о развлекательной программе с мистическим подтекстом и местным Дэвидом Копперфильдом. Зейн ловко тасует арканы и протягивает через стол рубашкой вверх. – Вытяни одну.

– Показывать, конечно, нельзя, мистер фокусник? – не сдержавшись, поддразниваю его и, принимая правила игры, беру карту из середины.

– Тебе можно все… – Лицо серьезное, но глаза смеются. – Это никак не повлияет на магию.

Бог ты мой, он открыто флиртует со мной прямо при Эве. Мне почти жаль ее. Честное слово, если бы не направленная в мою сторону немая агрессия, я бы посочувствовала девочке. Переворачиваю карту, скрывая изображение от Зейна. Не собираюсь облегчать ему задачу. Нулевой аркан. Шут. Дурак. Начало и завершение всего. Не то чтобы я увлекалась гаданиями, просто мое детство прошло в доме, где ловцы снов висят во всех комнатах, а количество самых разных колод Таро превышает все допустимые нормы. К сожалению, не я одна свихнулась после исчезновения отца. Вздыхаю, подумав о маме.

– И что теперь? Отработанным движением перевернешь карту за мгновение до того, как поместить обратно в колоду, а затем удивишь меня, «угадав» ее? – На каждого волшебника найдется свой разоблачитель. Сегодня им буду я.

– Лучше… – Он улыбается, как Чеширский кот Льюиса Кэролла, и я практически слышу довольное урчание. – Поищи в своем кармане.

Поднимаю бровь.

– Зачем?

– Вперед, Ли. – Он насмешливо прищуривается. – Ты ведь не боишься найти ее там?

Пренебрежительно фыркаю, но запускаю руку в нагрудный карман. Разумеется, ничего. С непонятным облегчением демонстрирую пустую ладонь. Неужели я действительно поверила, что карта может быть там? Бред.

– Ниже… – Зейн веселится, наблюдая за мной. – В кармане джинсов.

Чувствую себя так, будто кандидат на должность клоуна в нашей необычной компании уже утвержден. И это я, а не наряженный в леопардовую шубу парень с цветными волосами. Что ж, отступать поздно. Тянусь к заднему карману. Подушечки пальцев натыкаются на квадрат из плотной бумаги с закругленными краями. Не может быть. Резко вытаскиваю карту, с которой на меня насмешливо смотрит хохочущий арлекин.

– Это невозможно. – Я совершенно точно не могла пропустить момент, когда чьи-то руки оказались так близко и спрятали карту в моем кармане. – Как? Как ты это сделал?

– Магия… – подмигивает мне Зейн и отрицательно качает головой, когда я пытаюсь вернуть ему аркан. – Ты явно не входишь в число туристов, которые привозят из поездок магнитики. Считай, что это сувенир на память о Неаполе.

Я собираюсь снова спросить, в чем секрет фокуса, но пожилой усатый официант привлекает все внимание к себе, входя в зал с широкими подносами и громогласно объявляя названия блюд. На столе появляется маргарита, карбонара, моцарелла и красный альянико – самый популярный сорт вина в регионе. Несмолкающие и до этого итальянцы шумят еще громче, воодушевленно комментируя тонкий вкус вина и мастерство шеф-повара, который выходит из кухни и присоединяется к нам за столом.

До конца вечера Зейн полностью занят Эвой, а я – Олавом и его друзьями. Мы смеемся, обсуждаем еду, путешествия, музыку и Италию. Иногда я ощущаю на себе хитрый взгляд карточного паяца, и в итоге, не выдержав, убираю его в сумку с камерой. Перед тем, как арлекин теряется в одном из внутренних карманов, мне чудится, что он глядит на меня… и смеется.

***

Когда шасси отрывается от земли, я делаю глоток томатного сока. Смотрю в иллюминатор на уменьшающийся Везувий, отдаляющийся Неаполь. Своеобразное получилось путешествие.

Зеваю. Плохая новость: выспаться мне не удалось. Хорошая новость: самолет приземлится в Осло лишь через три с половиной часа. Достаю из рюкзака маску для сна и поудобнее устраиваюсь в кресле. Признаю, Зейну удалось разжечь мое любопытство. Посмотрим, что происходит в его голове. В конце концов я тоже знаю некоторые фокусы.

Веки тяжелеют, и через несколько минут я открываю глаза в деревянной мансарде. Через большое треугольное окно виден лес. Если распахнуть ставни, можно почувствовать запах дождя и опавшей листвы. На джутовой веревке под потолком висят цветные лампочки и страницы с несочиненными стихами, между ними – графические рисунки гор и карта звездного неба. Внизу, на стопках книг, стоят свечи и хрустальные вазы с лавандой и голубыми гиацинтами. Пол застелен пушистым белым ковром из овечьей шерсти. Вместо мебели – большие мягкие подушки. Добро пожаловать в мой идеальный мир, в котором я могу забыть обо всем, что происходит в реальности.

Я называю это место точкой входа. Заснув, всегда попадаю сюда. Сначала здесь не было ничего, кроме двери, но со временем я создала в своем сознании не только эту комнату, но и весь дом. Для того, чтобы отправиться куда-то еще, мне достаточно представить нужное место или подумать о конкретном человеке, а затем открыть дверь и выйти в другой сон. Прямо сейчас моя цель – Зейн.

С мыслью о нем я поворачиваю ручку и непроизвольно замираю, не решаясь шагнуть в его сон. Передо мной предстает дворец шейха в натуральную величину: сверкающий золотом высокий круглый купол, украшенные арабесками из Корана резные панели, детально прорисованный геометрический орнамент на стенах, темно-синяя арабская мозаика у основания объемных колонн и покрытые перламутром узоры вверху. Повсюду – богатые ковры и оттоманки, сотни расшитых вручную подушек из бархата и шелка. Теперь понятно, что за акцент у Зейна – такой же, как у отца. И почему я не догадалась раньше? Уверена, что он из Сирии или Ливана.

Оглядываюсь на свою комнату. По сравнению с хоромами моего нового знакомого она выглядит… хм, куда менее впечатляюще. Почему-то становится смешно. Кто бы мог подумать, что парень в сутенерской шубе грезит о дворце, которому позавидовал бы и сам наследный принц Дубая… Интересно, а павлины тут тоже есть?

Аккуратно прикрываю за собой дверь и прохожу внутрь. Ищу Зейна, переходя из зала в зал, обходя хамамы и сады. За свою жизнь я побывала в тысячах снов, но подобную страсть к роскоши и золоту вижу впервые. Наконец я замечаю зеленые кудри. Господин фрик лежит на широком диване и курит кальян под ритмичные звуки дафа и ребаба. Он выдыхает густой дым, и тот медленно рассеивается в тусклом свете восточных ламп. В углах комнаты горят благовония, и я узнаю древесный аромат сандала с легким оттенком мускуса.

Зейн раздет до пояса, и я невольно любуюсь его мощной спиной, широкой грудью, накачанными руками. Когда он различает меня сквозь клубы дыма, в его глазах мелькает удивление. Странно, обычно люди принимают как данность все, что происходит во снах. Даже прогулка по фавеллам Рио-де-Жанейро на синем ките не вызывает вопросов, если человек спит.

Впрочем, у нас не так много времени, будильник прозвонит за полчаса до посадки. Подхожу к Зейну. Он отодвигает кальян и садится на край дивана, выжидающе глядя на меня снизу вверх. Познакомимся поближе? Я касаюсь его щек, скул, пухлых, таких порочных и красивых губ, зарываюсь пальцами в густые волосы.

– Кто ты? – хрипло спрашивает он, прикрывая глаза.

– Твой самый сладкий сон…

Зейн, не вставая, приподнимает мою майку, и я чувствую его горячее дыхание на своем животе. Он медленно проводит языком по моей коже, и по телу бегут мурашки.

– Кто ты? – он снова смотрит прямо на меня, гладит мои напряженные бедра, и от этих прикосновений внизу живота разливается тепло. От него пахнет сексом. Я хочу, чтобы он не сдерживался, хочу его губы, пальцы, член, но соглашаюсь растянуть удовольствие.

– Соблазн, – шепчу, наклоняясь так близко, что наши лица разделяет всего несколько сантиметров. Зейн притягивает меня к себе, заставляя сесть к нему на колени и шепчет в ответ:

– Я имею в виду, кто ты такая, и как пробралась в мой сон?

Меня будто окатывает холодной водой. Я отскакиваю от него и мгновенно возвращаюсь в реальность, резко срывая маску для сна и пытаясь отдышаться.

– Какого хрена?!

Глава 2

Что должен испытывать человек, который всегда чувствовал себя белой вороной, а потом внезапно встретил кого-то с таким же оперением? Радость, что он не один? Раздражение по той же причине?

Глядя в иллюминатор на разбросанные вокруг Осло многочисленные островки, прислушиваюсь к своим ощущениям. Раньше мне не приходилось оказываться в подобных обстоятельствах, и сейчас я определенно не в восторге, что кто-то другой тоже умеет управлять снами. Еще больше мне не нравится, что этот кто-то узнал о моих способностях, когда я пыталась его соблазнить… Невольно вспоминаю полумрак украшенной арабесками комнаты. Запах сандала. Касающийся моего живота горячий язык. Облизываю пересохшие губы. Ну ты и вляпалась, Ли. Из всех, к кому можно было подкатить, выбрала самого безумного. Если он, как и я, путешествует по чужим снам, не хочу даже думать о том, чем рискует обернуться эта встреча. Нервно стучу пальцами по колену. Перспектива обнаружить Зейна в собственном сне категорически меня не устраивает. Ненавижу терять контроль над ситуацией.

В такси до дома титаническим усилием воли не закрываю глаза. Знаю, что стоит сделать это лишь на секунду, и я усну прямо на заднем сиденье новенького универсала. Не то чтобы я боялась этого, в конце концов, мы не в дешевом ужастике середины 90-х⁴, где маньяк с обожженным лицом терроризирует людей во снах. Все намного проще – у меня слишком много планов на сегодня. Прошу водителя остановиться у ближайшего супермаркета и возвращаюсь с двумя банками энергетика. Поддеваю круглый язычок, слышу характерный шипящий звук открывающейся газировки, делаю глоток, чувствую на языке сладкий синтезированный вкус. Бинго. Как говорят великие, «все, что нас не убивает, делает нас бодрее». Прости, старина Ницше, но в этот раз победил таурин⁵.

Добравшись до дома, первым делом иду в душ. Меня преследует фантомный запах благовоний. Еще немного, и я поверю, что волосы действительно пахнут не шампунем, а мускусом. Холодные струи воды отрезвляют. Выдавливаю на ладонь гель для душа и прокручиваю в голове все, что нужно успеть. Пункта всего два, но на каждый уйдет минимум несколько часов. Первый – заехать к маме за Тыквой. Второй – отобрать удачные фото из поездки в Марокко.

Тыква – моя кошка. Уезжая из Осло, я всегда оставляю ее у мамы. Очень удобно: и у кошки достаточно пространства в загородном доме, и маме нескучно, тем более что она редко куда-то выходит (не считая безуспешных попыток выйти в астрал). Не представляю, что бы началось, узнай мама о моих снах.

Выхожу из ванной, вытираю волосы полотенцем, достаю из шкафа свежую одежду: широкие джинсы, простую белую майку, бесформенный черный свитер. Спустя полчаса допиваю вторую банку энергетика и выхожу на улицу. Зашнуровываю тяжелые армейские ботинки, застегиваю кожаную куртку, сажусь на байк, вставляю наушники.

Ритмичный бит хауса – мой любимый саундтрек на дороге. Знаю, что слушать музыку во время езды – не лучшее решение, но не могу отказаться ни от этой привычки, ни от мотоцикла, который смотрится дико среди велосипедов, самокатов и электрокаров. Норвежцы повернуты на экологии. До сих пор не понимаю, как меня угораздило родиться в этой стране. Надеваю мотоциклетный шлем, опускаю защитное стекло, поворачиваю ключ зажигания.

Концентрированная свобода. Чистый адреналин. Ни один автомобиль, в том числе, с открытым верхом, не может дать ощущение, что ты не просто лавируешь в потоке, ты – часть потока. Пересекаю центральные улицы, мечтая скорее выехать на хайвей. Почти так же, как прикосновения, не люблю искусственные ограничители скорости. Очередной светофор. Расслабленно киваю головой в такт музыке, смотрю на мигающий красный, отсчитываю секунды. Три, два, один… Нажимаю на газ, плавно двигаюсь вперед и вдруг краем глаза замечаю выскакивающий из ниоткуда пятнистый клубок.

– Твою мать!

Каким-то чудом успеваю затормозить и не наехать на растерянного щенка, следом за которым на дорогу выбегает не менее растерянная хозяйка. Наушник вылетает из уха, и я слышу за спиной визг шин. Оглядываюсь. Бампер белого фольксвагена замирает в паре сантиметров от заднего колеса. Следующее, что я вижу – злобное лицо водителя. Опустив стекло, он кричит так громко, что кажется, гневные вопли слышны даже на соседней улице:

– Ты что творишь?! Первый раз на мотоцикл сел?!

Поднимаю бровь. То, что он принял меня за парня, неудивительно, а вот реакция на ситуацию явно неадекватна. Окажись собака перед его машиной, вряд ли бы отделалась легким испугом. Не спеша поднимаю руку в его сторону и отставляю средний палец. Упиваюсь тем, как нахал, побагровев от возмущения, хватает ртом воздух, и резко газую.

– Мудак! Клянусь, что найду тебя и надеру задницу! – орет он мне вслед. Усмехаюсь под шлемом. Вставай в очередь, дядя.

Наконец я выезжаю из города. Сто. Сто двадцать. Сто пятьдесят. Сто восемьдесят. Двести. Мир вокруг расплывается, превращаясь в размазанные картинки из пестрого калейдоскопа, а затем сужается до одной точки. В этой точке сердце гулко бухает в ушах, сливаясь с сильными и слабыми долями ритмичной музыки, а спираль реальности раскручивается до прямой линии уходящей вперед трассы. Скорость. Пожалуй, самый сильный наркотик, который я пробовала. Почувствовав ее один раз, стремишься повторить снова и снова.

К моменту, когда я паркуюсь напротив белого одноэтажного дома с черепичной крышей, часы показывают два. Дверь открывается еще до того, как я успеваю подойти к ней – мама услышала звук мотора.

– Лелия! – Она радостно бросается ко мне с объятиями, не обращая внимания на осторожные попытки отстраниться.

– Мам, я же просила не называть меня так… – Недовольно морщусь.

Мое полное имя – Лелия Хансен. Самое странное сочетание из всех возможных. Почему нельзя было написать в свидетельстве о рождении нормальное норвежское имя «Эмма» или «Ингрид»? Наверное, слишком просто для моих родителей. Впрочем, учитывая, что отец настаивал на Лейле, я должна быть благодарна за то, что имею.

– Конечно, детка. – Мама смущается и поправляет длинные светлые волосы.

На ее пальцах – массивные кольца с большими круглыми камнями, на шее – яркие бусы, которые выглядят еще эффектнее на фоне белой льняной блузки. Она все так же красива, как и двадцать лет назад. Прибавилось морщинок вокруг глаз и губ, но на лице не отпечаталась та боль, с которой мы обе жили после того, как отец пропал. Парадоксально.

– Пойдем на кухню? – Она улыбается, и, глядя на ее улыбку, я понимаю, почему он так ее любил.

Все внутри уставлено горшками с растениями – мама не признает срезанные цветы. Вегетарианка, хиппи, борец за права животных… Меня всегда поражало ее стремление сделать мир лучше, в то время как я уже давно поставила на нем крест. Сажусь рядом с гигантским фикусом напротив раскрашенной гуашью мандалы, но смотрю не на причудливые узоры, а на выцветшую фотографию. На ней мы втроем. Мне было всего пять, но почему-то я хорошо помню тот день и обжигающий ступни горячий песок, смеющегося отца, который надевает на меня надувной спасательный круг в форме розового фламинго, и придерживающую края широкополой шляпы маму. Несомненно, снимок сделал пляжный фотограф, потому что на плашке внизу напечатано: «Саид, Нора, Лелия: счастливы вместе!»

– Заварю твой любимый чай, зеленый с перечной мятой?

Вопрос заставляет меня вздрогнуть и вернуться реальность.

– Ага. – Рассеяно провожу пальцами по ободку глубокой кружки. – Как там твое сообщество женщин-защитниц чистого океана?

Мама расцветает, получая возможность обсудить животрепещущую тему. Следующие полтора часа мы говорим о глобальном потеплении, истощении озонового слоя, кризисе природных ресурсов, незаконной вырубке леса и использовании в производстве тяжелых металлов. Наблюдая за тем, с какой страстью моя мягкая, милая и добрая мама стремится защитить планету, я неожиданно ловлю себя на мысли, что у нас все же есть что-то общее. Нет, я имею в виду не проблемы нашей многострадальной Земли, а готовность свернуть горы на своем пути. Ее гора – пошатнувшаяся экология. Моя – исчезновение отца.

– Ладно, мам, мне пора.

Когда я поднимаюсь, чтобы найти Тыкву, мама жестом просит меня сесть обратно.

– Лелия… Прости, Ли. Подожди, я рассчитала твой личный гороскоп на неделю.

Обреченно опускаюсь в кресло. Когда речь заходит об астрологии, проще выслушать маму, чем объяснить, почему ты этого не хочешь. Она таинственно смотрит на меня и произносит:

– Опасайся красных цветов, но доверяй тому, кто показывает тебе путь.

– И все?

Чересчур странное и короткое предсказание даже для нее.

– И все. – Кивает мама.

– Можно я буду думать, что под тем, кто показывает путь, ты имела в виду навигатор? – уточняю я, проверяя переноску для кошки.

– Ох, дорогая, ты должна серьезнее относиться к тому, что хотят донести до тебя звезды, – укоризненно отвечает она.

– Боюсь, что в этом случае мне придется прописаться в психушке, а туда меня никто не отпустит, пока не сдам фотографии в новый номер журнала.

Кстати, насчет работы. Пора возвращаться домой.

– Тыква! – Совсем недавно кошка выпрашивала еду на кухне, но сейчас снова скрылась в одной из комнат. – Девочка, где ты?

В гостиной пусто. В спальне тоже. Я нахожу ее в чулане у разодранного мешка с детскими игрушками. Наклоняюсь, чтобы взять кошку на руки, и вдруг вижу, с чем она играет. Вижу потрепанного плюшевого зайца.

У него красивые голубые уши. Мохнатые и большие. Поэтому я назвала его «Пушистик». Папа подарил мне его полгода назад, но я играю с ним каждый день. Раньше мы играли вместе, но потом папа уехал. Мама постоянно плачет и говорит, что скоро он вернется. Я очень жду папу. Как было бы хорошо сидеть и есть клубнику в саду не одной, а вместе с ним… Ой, я испачкала Пушистика!..

– Лелия!

Поднимаю глаза. Человек в черном капюшоне садится передо мной. От его пронзительного взгляда сразу становится неуютно.

– Лелия, я друг твоего папы. Он просил отвести тебя к нему.

Недоверчиво смотрю на незнакомца. Он пугает меня, но я стараюсь не показывать этого и не двигаюсь с места. Папа учил меня быть сильной. Вдруг этого человека действительно отправил сюда он?

– Мама сказала, чтобы я играла в саду с Пушистиком и никуда не уходила… – Меня одолевают сомнения.

– Ну же, идем скорее. Если ты заставишь папу ждать, он будет недоволен. Можешь взять Пушистика с собой. 

Он оглядывается на окна дома, но я не замечаю этого, лишь зачарованно слушаю его, а потом встаю и беру за протянутую руку. Если я приведу папу, мама перестанет плакать.

Мы идем к припаркованному за углом автомобилю с тонированными стеклами, и человек в капюшоне открывает заднюю дверь.

– Садись.

– А где папа? – мне страшно, но я пытаюсь делать вид, что не боюсь.

Незнакомец грубо толкает меня в спину, и я падаю внутрь пропахшего плесенью засаленного салона, прямо на пустые упаковки из-под фастфуда и грязные салфетки. Обойдя машину, он устраивается рядом и молча за мной наблюдает.

– Его здесь нет. Я обманул тебя. – Он следит за моей реакцией, как если бы был ученым, а я – подопытным кроликом для лабораторных исследований.

– Зачем вы это сделали? Вы знаете, где папа? – Мой голос дрожит, я чувствую, как в глазах собираются слезы.

Человек не отвечает. Он касается моего подбородка, настойчиво заставляя повернуться к себе, затем размахивается и дает сильную пощечину, от которой на щеке остается краснеющий след. В первую секунду я не осознаю, что произошло, но уже в следующее мгновение громко плачу навзрыд.

– Пожалуйста, отпустите меня! Где папа?

Быстрое движение, и он ударяет меня по второй щеке. Хватаю ртом воздух, не в состоянии позвать на помощь. Еще одна пощечина. И еще. Вцепившись в плюшевого зайца, смотрю на своего мучителя полными ужаса глазами. Он раздражен.

– Тебе не удастся ничего скрыть, маленькая дрянь! Давай, покажи мне, кто ты такая!

Он опять бьет меня по мокрому от слез лицу. Я не понимаю, кто он и чего хочет, поэтому обреченно жду, когда пытка закончится, но, кажется, она только началась. Длинные пальцы смыкаются на шее, перекрывая кислород. Он душит меня. В глазах темнеет, я пытаюсь вырваться, но это бесполезно – что может шестилетний ребенок против взрослого мужчины? За мгновение до того, как я теряю сознание, он убирает руку и притягивает меня к себе так близко, что я ощущаю исходящий от него трупный смрад и гниль.

– Почему твои глаза не горят?! Он запретил тебе показывать?! 

Он настолько зол, что брызжет слюной, которая попадает мне на лицо. Кашель и попытки отдышаться вызывают еще больше слез.

– Пожалуйста, отпустите, я не понимаю, что вам нужно… – Всхлипываю, уже не надеясь, что он позволит мне уйти живой.

Внезапно незнакомец отстраняется, впечатывая кулак в спинку переднего кресла.

– Пошла вон. Расскажешь обо мне кому-то – и я вернусь.

Вытирая слезы, выскакиваю из машины и бегу домой. Закрываюсь в чулане и прячу плюшевого зайца в самый дальний угол. Он знает о том, что произошло сегодня, поэтому должен остаться здесь. Навсегда. 

Воспоминание, которое психика успешно скрывала в течение двадцати лет, чтобы не дать мне сойти с ума, взрывается в сознании яркой вспышкой. Я сгибаюсь пополам, судорожно хватая ртом воздух – в точности, как тогда. Мне вдруг становится ясно, почему чужие прикосновения вызывают такое отторжение. И еще я понимаю, как сильно ошибалась, думая, что отец бросил нас. Он бы никогда так не поступил. С ним что-то случилось… Что-то очень плохое.

Я ни слова не говорю маме. Она все равно ничего не сможет сделать. Разрушать сейчас ее мир ради иллюзорной надежды на то, что отец жив и я найду его, было бы жестоко. Пусть она и дальше медитирует, спасая в свободное время синих китов и снежных барсов. Взяв себя в руки, обнимаю ее на прощание и не могу сдержать усталую улыбку, когда она гладит Тыкву.

– Детка, какое все-таки странное имя ты выбрала для кошки. Она ведь не рыжая, а абсолютно черная.

– Мам, выбирать странные имена – это у нас семейное.

В зеркало заднего вида я вижу, что она не заходит в дом и машет мне, пока я не исчезаю за поворотом.

***

Не могу так просто забыть обо всем, что произошло. Не могу переключиться и заняться фотографиями. Не могу. Звоню в журнал и уговариваю дать мне чуть больше времени. «Только потому, что об этом просишь ты», – вздыхает редактор. Все-таки иногда быть Ли Хансен – это не наказание, а приятный бонус.

Чувствую себя разбитой. Мне надо отдохнуть, абстрагироваться от всего и придумать, как действовать дальше. Мне необходим сон, и я проваливаюсь в него, как только голова касается подушки.

Не задерживаясь в точке входа, открываю дверь и попадаю в пустыню с белым песком. Ее пересекает прямая асфальтированная дорога, по обе стороны которой парят небольшие островки с перевернутыми водопадами. Вода в них течет не вниз, а вверх. В залитом солнцем небе падают звезды. Безумный пейзаж, но я руководствуюсь принципом «мой сон – мои правила». Горячий воздух пахнет раскаленными камнями, минералами и пылью. Он наполнен электронной музыкой, источник которой – сам этот мир.

На трассе стоит мой байк и главный антидепрессант – с виду он ничем не отличается от реального, но я знаю, что его максимальная скорость ограничена лишь моим воображением. Здесь не нужна экипировка и теплая одежда, поэтому я одета в короткие шорты и майку. Волосы распущены, а не убраны под шлем. Сажусь на мотоцикл – время отключиться от всего навалившегося в последние дни дерьма.

Привычным движением поворачиваю ключ зажигания и постепенно разгоняюсь. Пятьдесят. Легкий ветерок дарит приятное ощущение свежести. Девяносто. Ускоряюсь, наслаждаясь отсутствием дорожных знаков и людей. Сто пятьдесят. Наклоняюсь ближе к мотоциклу, сливаясь с ним в единое целое, шаровую молнию, которая мчит по придуманной пустыне навстречу пустоте. Двести. Щелкаю пальцами, и асфальт впереди изгибается змеей, превращаясь в трамплин. Двести сорок. Взмываю вверх под звуки техно и ревущего мотора. Двести восемьдесят. Мягко приземляюсь на дорогу, и фонтан холодных брызг из-под неожиданно возникшего внизу озера окатывает меня с ног до головы. Триста. Смеюсь, закрыв глаза. Солнечный свет проникает сквозь веки. Я испытываю счастье. Триста двадцать.

– Мне нравятся твои фантазии… Вперед, киска, не останавливайся… – Шепот раздается так близко, что я дергаюсь, почти потеряв управление. Открываю глаза, и в этот момент на талию ложится знакомая рука с золотым перстнем.

Оборачиваюсь и вижу Зейна. На этот раз он одет в костюм бедуина и оранжевую куфию⁶. Улыбается так невозмутимо, будто вторжение в мой сон – в порядке вещей. Прожигаю его взглядом.

– Не искушай судьбу, возвращайся туда, откуда пришел.

Он изображает задумчивость, а затем гладит меня пальцами по животу и отрицательно качает головой.

– Спасибо за предложение, но я, пожалуй, останусь.

Меня накрывает ярость. Да как он смеет влезать ко мне без спроса?! Почему-то я совсем не думаю о том, что недавно сделала то же самое с ним. Прямо сейчас мне хочется сбросить его с мотоцикла, и я резко дрифтую, едва удерживая байк на грани срыва сцепления с асфальтом.

– Необузданная, как арабская кобылица, сотворенная Аллахом из южного ветра! – В его голосе звучит восхищение. – Так и хочется укротить тебя!

Не стоило ему сравнивать меня с лошадью, потому что это стало последней каплей. Я взлетаю вверх, оставляя Зейна одного на мотоцикле, который на огромной скорости рвется в разверзнувшуюся посреди пустыни огненную геенну. От пылающей дыры за километр несет серой и страданиями.

– Отправляйся в ад!

Мой триумф длится не дольше мгновения. Пока я наблюдаю за тем, как копия Зейна на моем мотоцикле влетает в импровизированную преисподнюю, настоящий Зейн вдруг вновь появляется за моей спиной.

– У меня есть идея получше… – Схватив меня за руки, он не оставляет пространства для маневра и закручивает нас в вихре цветных искр, от которого кружится голова.

Мы оказываемся за длинным, заставленным едой и напитками столом. Разумеется, сидим мы не на стульях, а на расшитых экзотическими мотивами подушках и коврах. Опустив взгляд, вижу, что вместо майки и шорт на мне надет восточный костюм танцовщицы. Расшитый блестящими драгоценными камнями бюст смешно смотрится на маленькой груди, широкий пояс с такими же камнями подчеркивает узкие бедра, по которым струятся полоски розового шелка. В сочетании с вытатуированными на коже черепами костюм из нежной летящей ткани выглядит абсурдно.

– Объяснишь, что происходит, и почему я выгляжу, как манекен с турецкой барахолки?

С трудом сдерживаю гнев. Рано или поздно все равно придется выяснить, что ему надо. Чем быстрее мы расставим все точки над «и», тем быстрее я смогу выдохнуть с облегчением.

– Во-первых, костюм прекрасен и очень тебе идет. Во-вторых, я думал, это ты объяснишь мне, что происходит. – В шатер, где мы сидим, заходят музыканты. Почтительно поклонившись Зейну, они достают инструменты и начинают играть. Он наливает черный байховый чай в небольшие национальные стаканы и протягивает мне. – В нашу прошлую встречу ты сбежала, так и не ответив на вопрос, кто ты и как научилась управлять снами?

Игнорирую его жест, молча глядя в сторону. Мелодичные звуки арабской лютни заполняют тишину между нами, воздух пропитывается благовониями. Неужели он собирается воссоздать здесь весь свой дворец?

– Ли, перестань сопротивляться. Я все равно узнаю. – Он делает небольшой глоток чая и тянется к тарелке с финиками.

– Это угроза? – Огрызаюсь в ответ. Меня напрягает происходящее, особенно – идиотский наряд, в котором я чувствую себя голой.

– Что ты, я бы никогда не стал тебе угрожать. Ты мне нравишься. Настолько, что в надежде поговорить по душам я готов встречаться с тобой за этим столом каждую ночь. – Ласково улыбается Зейн.

Похоже, он действительно не отстанет, пока я все ему не расскажу.

– Хорошо. – Устало откидываюсь на подушки. – Я не помню, когда впервые осознала, что могу контролировать сны. Это просто случилось однажды, еще когда я была ребенком. Честно говоря, сама не знаю, откуда у меня эта способность.

Зейн изучающе смотрит на меня. Пытается понять, правда это или ложь?

– Мне нет смысла врать. – Добавляю, пожимая плечами. Рассчитываю на то, что вопросов больше нет. Однако вопросы есть. Кто бы сомневался.

– Почему один твой глаз голубой, а другой карий?

– Обычная гетерохромия. Генетическое отклонение. Какое это имеет отношение к снам? – мне не нравится его повышенный интерес.

Зейн делает знак музыкантам, и мелодия становится тише и медленней.

– Ли, помоги мне понять.

– Да что понять?! Может, еще автобиографию написать и распечатать, чтобы ты оставил меня в покое? – Я все-таки делаю глоток чая, забывая, что во снах законы физики работают по-другому. Он не остыл, и я обжигаю язык. – Черт… Ладно. У меня врожденная гетерохромия, потому что у мамы глаза голубые, а у отца карие. Как видишь, на мне природа решила отыграться.

Зейн серьезен, он не смеется и не иронизирует.

– Как зовут твоего отца?

Допиваю чай и отставляю стакан.

– Саид.

Он молча разглядывает меня, как редкую диковинку или уникальный музейный экспонат. Я начинаю терять терпение, когда Зейн наконец произносит:

– Девочка-джинн… Невероятно.

Глава 3

Горсть изюма и сладкая курага, оставляющая на языке мягкое послевкусие. Звуки арабской лютни. Зейн выжидательно смотрит на меня, пытаясь понять, какое впечатление произвели его слова. Медленно тянусь через стол, будто собираюсь раскрыть страшный секрет. Он подается навстречу, и когда мы оказываемся на расстоянии поцелуя, я шепчу ему на ухо:

– У меня нет лампы…

Зейн поворачивается в недоумении. Он явно ожидал чего-то другого.

– Какой лампы?

С непринужденным видом возвращаюсь на подушки, не забыв прихватить с собой варенье из айвы с грецким орехом.

– Ну знаешь, беспризорник Аладдин из Аграбы, его ручная обезьянка и синий джинн – исполняющий желания раб волшебной лампы. – Пробую терпко-сладкую мякоть и невольно зажмуриваюсь от удовольствия.

Пару секунд Зейн молчит, изучающе разглядывая меня – так, будто видит впервые.

– Серьезно? Ссылаешься на диснеевские мультфильмы? – Он хмыкает, а потом в темных глазах вспыхивает пылающий огонь, и я замираю с поднесенной ко рту ложкой. – Впрочем, одно мое желание ты действительно можешь исполнить, хоть и похожа больше на принцессу, чем на джинна.

– Твоими стараниями.

Моей невозмутимости позавидовал бы и чемпион по игре в покер, но на самом деле я просто устала. Сумбурная поездка в Неаполь, проваленные на работе дедлайны, вернувшееся воспоминание из детства, знакомство с Зейном, его проникновение в мой сон и расспросы про отца – чересчур много для пары дней. Ощущаю себя разбитой. Если бы прямо сейчас наступил конец света, меня хватило бы лишь на то, чтобы сфотографировать ядерный гриб и снова лечь в постель. Кажется, Зейн понимает это.

– Не веришь? – Пламя гаснет, обращаясь в черный пепел внутри темной радужки. – Ли, ты – дочь джинна. Полукровка. Именно поэтому ты умеешь контролировать сны, и именно поэтому я не догадался об этом тогда, в Италии. Я не почувствовал в тебе магию, потому что ты человек. Огонь твоей души не вспыхивает в глазах в моменты, когда ты испытываешь злость, страх или… возбуждение.

Вспоминаю, как он касался меня прошлой ночью. Ощущение густых вьющихся волос под пальцами. Горячие губы на обнаженном животе.

– У джиннов есть душа?

Во мне говорит то ли желание спровоцировать его, то ли узнать, хотя то, о чем он говорит, звучит слишком фантастично. Зейн усмехается.

– Только душа у нас и есть. Рожденная волей Аллаха в цветущей после дождя пустыне, свободная и своевольная, как внезапно возникающая песчаная буря… Разве ты не чувствуешь отголоски этого вихря в своем сердце, Ли?

В первую секунду мне хочется съязвить, но я тут же понимаю – Зейн прав. Все внутри противится этой правде, потому что я знаю: она изменит мою жизнь. Хочу ли я этого? Нет. Меня устраивает то, как я живу сейчас: любимая работа, путешествия в реальности, ни к чему не обязывающие романы во снах. Этот самоуверенный араб с зелеными кудрями – прямая угроза той хрупкой стабильности, которую я с таким трудом выстраивала после того, как мы с мамой остались одни. Зейн не замечает, что я напряглась. Или предпочитает делать вид, что не замечает, продолжая рассказывать о существах, которые до сегодняшнего дня были для меня исключительно персонажами из детских сказок.

– Конечно, существуют и женщины, джинири. Но среди детей, рожденных от союза джинна и человека, я никогда не встречал девочек. Особенно таких…

– Каких? – Не могу удержаться от вопроса, хотя знаю, что Зейн ждет, что я задам его.

Он вдруг оказывается близко. Так близко, что запах шафрана, которым пахнет его кожа, становится сильнее окутавшего шатер аромата благовоний. Ловлю пристальный взгляд. У Зейна темные, почти черные глаза, но вокруг зрачка, подобно пескам Сахары, сияют золотистые искры. Его глаза – неутоленная жажда и обещанный оазис, песчаная буря и первые капли дождя. Я смотрю в них, и начинаю терять нить иллюзорной реальности сна.

– Таких самостоятельных. Таких умных. И таких сладких… – он произносит последнее слово, и оно отдается в сердце легкой тахикардией. Это какой-то бред, наваждение. Он почти целует меня в шею, когда в сознании проносится короткая и резкая мысль: «Нельзя!» Зейн полностью владеет ситуацией. В отличие от меня. Отстраняюсь, пытаясь сохранить остатки самообладания.

Этот мужчина – не один из тех, к кому я могу прийти, зная, что наутро мое лицо и тело навсегда исчезнут из воспоминаний. Его сны мне не стереть. Более того, он без спроса ломает границы моего собственного сна. Сближаться с ним – неоправданный риск, идти на который я не готова даже ради самого сильного оргазма. Почему-то в том, что секс с ним будет потрясающим, я не сомневаюсь: двое сновидцев в одной, пусть и воображаемой, постели – гремучая смесь фантазий и возможностей для их удовлетворения. Будет? Господи, Ли, о чем ты думаешь?..

Воздух между нами сгущается, превращаясь в тягучую, наполненную дымом базилика и розмарина, чувственную субстанцию. Мне хочется разрезать ее лежащим на столе ножом, а после попробовать на вкус, облизнув острое лезвие.

– Ты сама пришла ко мне. – Мягкий голос Зейна обволакивает сознание, искушая отказаться от возражений и от одежды. – Что же останавливает тебя сейчас, девочка-джинн?

Я могу избавиться от соблазна, просто проснувшись, но мне мучительно хочется остаться. Немного флирта и игры – это ведь еще не преступление?

Кладу руку на грудь Зейна, чувствуя, как бьется под моей ладонью его сердце, и отталкиваюсь, падая назад, подобно летящей в кроличью нору Алисе. Очертания шатра дрожат и расплываются, воздух, кислорода в котором и так осталось меньше, чем секса, обретает цвет и консистенцию. Он становится водой, настолько чистой и прозрачной, что проникающие с поверхности солнечные лучи преломляются, рисуя на наших лицах блики света. Легкие заполняются водой, и это так естественно, будто за неимением жабр я дышу кожей. Музыка звучит приглушенно, пока не пропадает совсем. Я больше не выгляжу, как танцовщица, а Зейн не выглядит, как бедуин. На мне – легкое платье из полупрозрачного шелка, на нем – ничего.

Смотрю на джинна, не скрывая интереса. Его тело еще сильнее и красивее, чем я думала: на широких плечах и подтянутом животе выделяются рельефные мышцы, перекатывающиеся под кожей при движении, как у изготовившегося к прыжку хищного зверя. Я не хочу это признавать, но меня тянет к нему с такой силой, что становится страшно. Дикий, животный, опасный магнетизм, которому я все еще отчаянно сопротивляюсь.

За спиной Зейна появляются затонувшие корабли и коралловые рифы, огибаемые косяками ярких цветных рыб. Они – часть его фантазии, и я улыбаюсь, представляя, какие миры рождаются в голове джинна. «Если ты так любишь море, что отказалась от дворца, то я могу создать для тебя русалок. Но вряд ли они будут похожи на диснеевскую Ариэль». Он не говорит ни слова, лишь смеется, однако его слова проникают в сознание, и я слышу даже интонацию – словно он произнес их вслух. Для того, чтобы ответить, мне достаточно захотеть этого. «Создай…»

Сначала возникают очертания. Потом – пряди длинных рыжих и русых волос, мощные, покрытые серебристой чешуей хвосты, обнаженные груди. Завороженно наблюдаю за тем, как русалки касаются друг друга, скользя длинными пальцами по плоским животам, лаская соски, переплетая хвосты и поднимаясь по спирали вверх. Когда они целуются, я ощущаю соленый вкус их поцелуя на своих губах. Кто бы сомневался, что сирены Зейна выйдут далеко за рамки сестринской любви… Он – джинн, но это не отменяет того, что он мужчина.

Я не замечаю, как Зейн подплывает ко мне, и только когда его лицо оказывается напротив, отрываю взгляд от целующихся русалок. «Иди ко мне…» Дыхание сбивается от возбуждения, и я чувствую между ног знакомую пульсацию. Кажется, еще немного, и я сдамся. Еще немного, но не сейчас. Мой образ подергивается рябью, и спустя мгновение его смывает волна. На морском дне появляется несколько фантомов, каждый из которых – точная моя копия: те же разноцветные глаза, те же светлые, почти белые волосы до плеч, те же татуировки.

Одна Ли сидит на груде корабельных обломков и, наклонив голову, игриво подмигивает удивленному Зейну. Вторая присоединяется к русалкам, скинув легкий шелк, и позволяя женским губам ласкать изогнувшуюся от наслаждения шею, напряженные соски, призывно раздвинутые бедра. Третья теряется в коралловых рифах и смеется, будто заманивая в морские глубины. Я сама расслабленно раскидываю руки и откидываю голову назад, отдаваясь теплому течению, ощущая, как скользит по телу легкая ткань.

Зейн принимает правила игры и делает ровно то же самое. Будто в замедленной съемке я слежу за тем, как его образ распадается на миллиарды частиц, из которых формируются фантомы – идеальные отражения. Один плывет к рифам, среди которых мелькает белый шелк платья. Второй оказывается рядом с той Ли, что восседает на обломках, бывших когда-то корабельной палубой. Третий Зейн направляется к русалкам, и они радостно раскрывают перед ним свои объятия. Незаметно усмехаюсь, видя, что еще одна моя версия не отстает от сирен, сливаясь с джинном в страстном поцелуе. Мир спасет не красота, а сублимация сексуальных желаний. Разумеется, четвертый фантом движется ко мне. Он касается моих ног, целует ступни и кладет их себе на плечи. В ком из четырех – сознание настоящего Зейна?

В том, что пытается найти Ли среди кораллов? В том, кого гладят три пары женских рук? Может быть, джинн на пиратском паруснике – проводит кончиками пальцев по очертаниям Санта Муэрте на моей лопатке? Или же настоящий Зейн в это мгновение целует мои бедра, заставляя изгибаться от удовольствия и стонать? Не уверена, что хочу знать ответ на этот вопрос.

Меня сводит с ума нежность, с которой его губы касаются моей кожи. Меня сводит с ума то, что я вижу это со стороны. Я неожиданно разрешаю себе почувствовать все то, что чувствуют мои отражения: жадные поцелуи, руки на дрожащей спине, повторяющие контур приоткрытых губ пальцы, язык на внутренней стороне бедра. Ощущение, будто не один, а четверо мужчин одновременно гладят и целуют мое тело. Безумно. Странно. Волнующе. Никогда и ни с кем я не испытывала подобного наслаждения.

Белый шелк платья растворяется в потоках воды, и я предстаю перед Зейном совершенно нагая. Я готова наплевать на свою осторожность и недоверчивость ради того, чтобы отдаться ему в каждом из своих воплощений. Влечение, которому невозможно противиться… Мы тянемся друг к другу, но внезапно иллюзию дробит звук чужого голоса. «Любимый, просыпайся, я сварила кофе…» Он раздается издалека, становясь все громче и громче. Хоть фантомы и не прекращают ласкать друг друга, их очертания бледнеют и стираются, реальность сна дрожит. Смотрю на Зейна, который целовал мои ноги секунду назад, и он отстраняется, но не отводит взгляд. Я вдруг понимаю, где слышала этот голос раньше.

– Эва? – Раздражение поднимается изнутри, как цунами. – Ты вломился в мой сон и пытался соблазнить, хотя все это время она была рядом с тобой в одной постели?

Джинн пожимает плечами и улыбается.

– Ну и что? Она – там, ты – здесь. Главное в жизни – получать удовольствие. Прислушайся к моему совету, тебе понравится…

Сон искажается и мерцает, как испорченная видеопленка, прежде чем прерваться окончательно. Открываю глаза, бездумно глядя на черно-белый портрет Мика Джаггера. Приподнимаюсь, чтобы встать, и падаю обратно на подушку, натягивая одеяло на голову.

– Дерьмо.

Я ревную? Не может быть. Мы виделись один раз, у нас нет отношений. Черт, у нас вообще ничего нет. Если подумать, мы даже не целовались по-настоящему – ни во сне, ни уж тем более в реальности. Как он сказал перед тем, как проснуться и пойти пить свой кофе, «ну и что?». Мудрые слова. Ну и что? Он имеет право спать хоть с тысячей красивых блондинок, мне-то какое дело?

Я – последний человек, который должен рассказывать другим о моногамии. Никто никому не принадлежит, никто никому ничего не должен, пока не прозвенит будильник, ведь так? Почему же сейчас единственное, о чем я мечтаю – создать персональный ад для Зейна и его подруги, в котором русалки-лесбиянки будут мучить обоих до бесконечности?

Тыква запрыгивает на одеяло, урчит и тычется носом в лицо, периодически мяукая.

– Проголодалась? – Глажу кошку, и она охотно подставляет голову под ладонь. – Пойдем, девочка, пора завтракать.

Мне хочется провести в кровати весь день, но я заставляю себя встать – в том, чтобы продолжать рефлексировать из-за Зейна и Эвы, нет никакого смысла. В конце концов, я с самого начала знала, что они спят вместе, так какой толк без перерыва об этом думать? Есть дела поважнее, чем обломавшийся во сне секс.

Иду на кухню, одной рукой достаю кошачий корм и насыпаю в миску, другой ищу в телефоне номер частного детектива, который помогает мне в поисках отца.

«Привет, Кристиан! Как дела? Слушай, догадываюсь, что это нереально, но можно ли найти информацию о человеке, который приезжал на машине к дому мамы двадцать лет назад?»

Сообщение отправляется, я заливаю кукурузные хлопья молоком и с ногами забираюсь на деревянный стул, обхватив колени руками. Не знаю, на что я рассчитываю: мне известно, что записи с камер наблюдения хранятся не больше тридцати суток. Через десять минут смартфон издает короткий сигнал: новое сообщение. Нетерпеливо кликаю на мигающую иконку мессенджера.

«Привет! Ли, ты в своем репертуаре. Понимаешь, что просишь невозможного? Слишком много времени прошло… Кого ты ищешь? У тебя хотя бы есть фото? Через своих людей в полиции я мог бы пробить его по базе тех, кого когда-либо задерживали и судили в Норвегии, но не уверен, что это даст результат, на который ты рассчитываешь».

Кристиан прав. Пытаться найти напавшего на меня столько лет назад человека в капюшоне – это как искать иголку в стоге сена. Почти без шансов. Почти, но попробовать все равно стоит. Закусываю губу и смотрю на карандаш. Я помню его лицо. Вряд ли когда-нибудь смогу забыть, даже если захочу. Достаю из рюкзака блокнот и несмело провожу первую линию.

Острый орлиный нос, глубоко посаженные глаза, нависающие над ними брови, продольные морщины на лбу, черная густая борода, поджатые узкие губы. Это всего лишь схематичный рисунок, но мне почему-то становится не по себе.

На вид мужчине, который смотрит на меня с расчерченного в клетку листа бумаги, сорок-сорок пять лет. Ровесник отца. Какова вероятность, что они были знакомы, и мама что-то о нем знает? Полагаю, что нулевая, но проверить не помешает.

Прижав телефон плечом к уху, слушаю длинные гудки, одновременно пытаясь справиться с кофемашиной. Жаль, что в отличие от Зейна меня никто не будит чашечкой ароматного капучино. Хотя нет, не жаль. Не хватало только, чтобы на моей кухне хозяйничала Эва. Опять испытываю досаду, что джинн был не один, и злюсь на себя за это чувство. Что бы ни происходило, я не должна позволять себе быть слабой и впадать в зависимость от других. Тем более от тех, у кого козырей в рукаве больше, чем у меня, причем во всех смыслах. Наконец мама берет трубку.

– Лелия! Как я рада, что ты позвонила! Все хорошо, детка? Ты вчера нормально добралась до дома?

Аппарат громко отфыркивается горячим молоком, и я, чертыхаясь, отпрыгиваю от него, стараясь не уронить телефон. Придется смириться с тем, что какой бы сильной я ни была, победить кофемашину без мастера по ремонту у меня не выйдет.

– Ага, мам, все отлично. Хотела спросить, знаешь ли ты одного человека? Секунду, отправлю фото.

Получив снимок, она ненадолго замолкает, а потом с сомнением отвечает:

– Нет, дорогая, что-то не припоминаю… Кто это?

– Наткнулась вчера в чулане на свои детские рисунки, вот и стало интересно, кого я изобразила, может, друга семьи. – Буду считать, что это ложь во благо. Маму незачем посвящать в подробности.

– Извини, но мне кажется, что я никогда его не встречала.

Мне не надо видеть ее лицо, чтобы представить, как она мило хмурится, разглядывая фотографию. При мысли об этом в груди разливается тепло, и я улыбаюсь.

– Все в порядке, мам, не беспокойся. Наверное, это был случайный прохожий, который произвел на меня впечатление, вот я и решила нарисовать его портрет.

Мимо. Впрочем, я бы удивилась, если бы незнакомец действительно оказался приятелем отца. Слишком очевидно. Вздохнув, прячу рисунок под стопку книг – от того, что буду прожигать его взглядом, ничего не изменится, а откладывать работу и дальше нельзя. Наливаю вместо кофе чай и подключаю камеру к компьютеру. На превью появляются сотни ярких миниатюр.

Марокко – моя любимая страна из всех стран Магриба, рай для фотографа. Каждый второй привезенный оттуда кадр – шедевр. Листая изображения дворцов и мечетей, мысленно переношусь в Танжер. Воспоминания обретают объем: я ощущаю горячее солнце, которое обжигает кожу даже сквозь хлопковую ткань серой рубашки, вдыхаю запахи корицы, имбиря, зиры и тмина, слышу раздающуюся отовсюду арабскую речь.

На некоторых снимках – статуи и фонтаны, старинная крепость, потрясающие виды побережья, Гибралтара и испанских гор. Однако стандартные пейзажи для туристических открыток и календарей – верхушка айсберга. За них я получаю намного меньше, чем за фотографии, которые показывают настоящую жизнь. Жизнь, скрытую от простых путешественников – не потому, что доступ к ней имеют лишь избранные, а потому, что глаза обычного человека приучены к глянцевой красоте. Эта красота – не более чем обертка, которую я разворачиваю сквозь объектив фотоаппарата в попытке нащупать суть. Легче всего сделать это через людей.

Марокканка, чье лицо закрыто плотной черной тканью, из-под которой видно лишь глаза – темно-зеленые и такие пронзительные, что кажется, они смотрят намного дальше объектива камеры… Намного глубже. Я сделала этот кадр, когда она настороженно взглянула на меня из-под никаба, переходя улицу. У меня был только одна попытка, и я ей воспользовалась.

Старики-берберы в традиционных джеллабах – халатах с длинными рукавами. Их я увидела на центральном рынке, когда они громко о чем-то спорили, разливая по чашкам мятный чай из высоко поднятого чайника.

Разрисованные мехенди руки француженки, которая выбирала сурьму для подводки глаз в сувенирной лавке. Я влюбилась в ее пальцы – унизанные серебряными кольцами, тонкие и длинные, как у пианистки, и сделала несколько кадров, пока она торговалась с веселым продавцом в высоком тюрбане.

Факиров, фокусников, танцоров и заклинателей змей я старательно обходила: завидев камеру, они принимали меня за отбившуюся от группы туристку и навязчиво предлагали сфотографироваться за десяток дирхамов. Но, несмотря на это, базар в Медине оставался кладезем лучших кадров. Вот девочка в нарядном хиджабе, пробующая сладкое печенье с тертым миндалем и смущенно улыбающаяся при виде камеры, а вот пронырливый уличный воришка, который шел за рассеянным покупателем, одновременно утаскивая с прилавков сливы и изюм. Заметив, что я его снимаю, мальчишка скрылся в торговых рядах, но совсем не испугался. На одной из фотографий его лицо видно крупным планом, и я невольно посмеиваюсь, поймав себя на мысли, что он похож на маленького дикого зверька. Справа от него высокий бородатый мужчина сравнивает персики. Он держит фрукты в руках, но почему-то смотрит совсем не на них. Внезапно я понимаю, что он смотрит на меня – так внимательно, словно препарирует взглядом.

Мне резко становится неуютно, как если бы бербер с фотографии мог разбить монитор с другой стороны и выбраться в реальный мир. Если точнее, в эту комнату. Кроме того, я испытываю странное чувство – мужчина кажется смутно знакомым, но я никак не могу понять, где мы могли встречаться. Увеличиваю снимок, вглядываюсь в черты угрюмого лица, и от мелькнувшей догадки все внутри застывает. Нет, это слишком невероятно, чтобы оказаться правдой.

– Прости, Тыковка.

Аккуратно убираю с колен уснувшую на них кошку и под недовольное мяуканье спешу к книжной полке. Вытащив нарисованный несколько часов назад портрет, возвращаюсь к монитору. Перевожу взгляд с рисунка на фотографию и обратно. Это невозможно. Человеку в капюшоне, который приходил к нашему дому, было около сорока. Значит, он уже должен был разменять седьмой десяток, превратившись в седобородого старца.

Незнакомец, который неделю назад разглядывал меня в Танжере, явно был моложе семидесяти, но что-то подсказывает – это один и тот же человек. Интуиция, которая неоднократно спасала меня от серьезных проблем во времена бурной юности, заставляет прислушаться к ней и сейчас, однако здравый смысл протестует.

– Абсурд!

Говорю это вслух, подсознательно надеясь, что сходство между двумя мужчинами – не более чем обман зрения, иллюзия, которая рассеется, если ее проигнорировать. Но ничего не происходит: я по-прежнему готова поклясться, что человек из прошлого следил за мной в Танжере, при этом он совершенно не изменился внешне.

Тянусь за телефоном. Кристиан спрашивал, есть ли у меня фото. Это не поддается никакому логическому объяснению, но теперь я могу ответить утвердительно.

Глава 4

Тема письма: «Фото из Танжера». Курсор нависает над кнопкой «Отправить». Кликаю, и снимки улетают на электронную почту редактора. На часах – четыре утра, но лишь полчаса назад я закончила обрабатывать фотографии. Забираюсь в кровать. Не хочу видеть Зейна. Не хочу вообще ничего видеть. Брейк, перезагрузка, тайм-аут.

Закрыв глаза, почти моментально попадаю в точку входа. Вместо того, чтобы подойти к двери, опускаюсь на большие мягкие подушки и обхватываю плечи руками, обнимая саму себя. Это единственное место, доступ в которое незваным гостям закрыт, а потому самое безопасное. Я всегда прихожу в эту комнату и засыпаю здесь, когда мира вокруг становится слишком много. Сон во сне – это как погружение на дно Марианской впадины: глубокий и крепкий, не оставляющий пространства для образов и звуков.

Запах лаванды смешивается с запахом дождя, и я вдыхаю его полной грудью. В это мгновение мне кажется, что под далекие раскаты грома в легких расцветают сиреневые соцветия.

Думаю обо всем, что сказал Зейн. Отец – джинн, как и он сам. Я – полукровка со способностью контролировать сны. Все это с трудом укладывается в голове, но почему-то я испытываю облегчение. Любые, даже самые странные ответы лучше, чем неизвестность. Хотя я не отрицаю того, что самих вопросов стало еще больше. Вдох. Кстати, а что насчет желаний? Совсем забыла спросить… Впрочем, возможность еще представится – Зейн вернется. Я хорошо знаю таких, как он. Игрок. Трикстер в человеческом обличье. Не уйдет, пока не потеряет интерес. Выдох.

Перевожу взгляд на несочиненные стихи, строфы которых выделяются на бумаге в приглушенном свете лампочек.

И каждую ночь ей снились другие страны,

Где солнце врастает в кожу, а море еще теплее,

Чем мед, льющийся на ее раны,

С каждой секундой становящийся горячее.

Как жаль, что никто до сих пор не написал эти строчки в реальности… Это последнее, о чем я думаю, перед тем как уснуть.

***

«Я вижу девушек, гуляющих в летних платьях, я должен отвернуться, пока не рассеется моя тьма…»⁷. Неподражаемый баритон Джаггера врывается в сон и беспощадно вытаскивает меня на поверхность из тех глубин, где я провела последние пять часов. С трудом соображая, смотрю на разрывающийся смартфон. В девять утра приличным людям звонит только садист, самоубийца и мой редактор. Молча принимаю вызов. Радостный голос выдыхает в динамик:

– Ян Свенссен!

– Ник Дрейк⁸, – отвечаю после короткой паузы.

– Что? – обескураженно спрашивает она.

– Что? – повторяю я.

– Ли, ты вообще о чем?

– Я думала, мы играем в имена.

До сих пор меня спасает исключительно то, что я один из лучших фотографов в Европе. Уверена, это единственная причина, почему заказчики терпят мой характер.

– Слушай, нам удалось сделать аккредитацию на сегодняшний концерт Яна Свенссена. Ты должна там быть, он анонсировал презентацию нового альбома, и журналу очень нужны качественные фотографии с премьеры.

Сажусь на постели, смирившись с тем, что поспать не удастся.

– Ты же знаешь, что мне не нравится современная музыка. – Зеваю, размышляя о том, что так и не вызвала мастера по ремонту. – Мой максимум – техно.

– 3000 крон.

Уже интереснее. За приятный гонорар я готова на время забыть о своих музыкальных предпочтениях.

– Звучит как аргумент. – Усмехаюсь, включив громкую связь и натягивая майку. – Скинь всю информацию в сообщении.

У меня не так много времени, чтобы подготовиться к съемке, но сначала в любом случае придется изучить видеозаписи концертов. Безусловно, я знаю, кто такой Ян Свенссен – внезапно взошедшую звезду молодого норвежца не обсуждает только ленивый, но бывать на его выступлениях мне не приходилось. Просматривая ролики, почти жалею об этом – парень талантлив… и довольно красив. Когда он улыбается, на щеках появляются ямочки, от которых фанатки сходят с ума. Понятно, почему голливудские продюсеры наперебой предлагают Свенссену контракты и зовут в Лос-Анджелес. Непонятно, почему он отказывается. То ли отсутствуют амбиции, то ли, наоборот, набивает себе цену.

Приезжаю в клуб за пару часов до концерта, но у входа уже толпится стайка двадцатилетних девочек. Они провожают меня завистливыми взглядами, когда охранник на входе проверяет мои документы, и, сверившись со списком, беспрепятственно пропускает внутрь. Свенссен с музыкантами проводит саундчек на сцене, я же, стараясь не привлекать внимания, осматриваюсь и прикидываю лучшие точки для съемки. Однозначно снизу, возможно, с балкона второго этажа…

– Пустите! Я ничего не сделала!

Истошный вопль прерывает мои размышления. В центре зала девушка с короткими синими волосами пытается вырваться из цепкой хватки секьюрити. На лице написана смесь отчаяния и восторга от близости к кумиру, который находится в каких-то трех-четырех метрах от нее.

– Пожалуйста! Только одно фото, умоляю!

С любопытством наблюдаю за разворачивающимся представлением. Интересно, как на него отреагирует сам Ян? Будто прочитав мои мысли, парень откладывает гитару и встает, рукой подавая охраннику знак, что все в порядке.

– Привет! Поднимайся к нам, на одно фото время точно найдется.

Удивительно, но он совсем не злится. Улыбается так открыто и искренне, словно всю жизнь ждал, когда влюбленная фанатка ворвется в клуб и прервет саундчек перед концертом. Чудеса.

Через минуту радостная девушка позирует для селфи, нерешительно приобняв певца. Облокотившись на стену и глядя на нее, думаю о том, как, в сущности, просто сделать человека счастливым. То, что после этого он практически всегда хочет большего, мучимый извечным чувством неудовлетворенности – другой вопрос.

Концерт начинается вовремя, но мало кто обращает внимание на группу, которая выступает на разогреве. Часть зрителей толпится у бара, часть – вяло хлопает, не скрывая своего нетерпения. Когда музыканты наконец освобождают сцену для хэдлайнера, фанаты стекаются на танцпол, и очень скоро в толпе не остается свободного места. Благодарю судьбу, что зона перед сценой для аккредитованных фотографов огорожена, и никто не стоит рядом со мной бок о бок, превращая съемку в двухчасовую пытку.

Обернувшись к зрителям, фокусируюсь на их лицах, стараясь поймать в объектив ожидание и напряжение, с которым они смотрят на сцену. Неожиданно зал взрывается восторженными криками, и я получаю целый спектр неподдельных эмоций в серии из нескольких кадров. Ян выходит к микрофону. Он одет в простую белую футболку и синие джинсы. Никакой особой атрибутики вроде банданы, браслетов с шипами или косухи. Хмыкаю себе под нос: ну просто не рок-звезда, а сын маминой подруги. Идеальный кандидат для знакомства с родителями. В очередной раз вспоминаю леопардовую шубу Зейна. Вот уж кому бы не помешало взять со Свенссена пример…

Мысли о джинне исчезают, едва раздаются первые аккорды и сильный выразительный голос заполняет тесное пространство клуба. Я стараюсь не упустить ни кадра. Сжимающие гриф пальцы. Звенящие под медиатором струны. Прядь густых каштановых волос. Прикрытые веки. Подрагивающие ресницы. Широкая улыбка. Те самые ямочки на щеках, что разбили так много девичьих сердец… Мне нравится фотографировать Яна Свенссена, нравится мягкий тембр его голоса и то, с какой легкостью он берет самые сложные ноты.

Не я одна очарована происходящим на сцене: с каждой песней овации становятся все более бурными, градус общего возбуждения повышается. Исполнив очередной хит, Ян не спешит переходить к следующему, и фанаты взволнованно замолкают в наступившей тишине. Музыкант меняет электрогитару на акустическую и снова возвращается к микрофону.

– Песню, которую я хочу сыграть сейчас, вы наверняка неоднократно слышали по радио, однако впервые она прозвучала в гараже моих родителей пять лет назад. – Ян делает паузу, и я понимаю, что ему непросто об этом говорить, но он быстро берет себя в руки. – Это первая песня, которую я написал.

Зал прерывает его восторженными криками. Дождавшись, когда они стихнут, Свенссен продолжает.

– Она посвящена девушке, которая ушла слишком рано, и сегодня я хочу разделить воспоминания о ней с вами.

Пальцы перебирают струны, и еще до того, как Ян начинает петь, я понимаю, что уже слышала эту песню. Тогда, в Неаполе, в студии Олава. Опускаю камеру. Мелодия проходит сквозь меня, скручиваясь в солнечном сплетении, до боли сжимая сердце, заставляя чувствовать себя возмутительно живой. В ней – запах талого снега весной, залитый солнцем город, переплетающиеся пальцы, северное море на неотправленной открытке, стекающий по подбородку сок грейпфрута, стоящий в бухте парусник, женский смех, украденный поцелуй, букет белых хризантем, случайная встреча на мосту, замерший в уголках губ смех, надежда на то, что однажды двое найдут друг друга, повернув время вспять.

Ощущаю собравшиеся в глазах слезы, но сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Никогда не думала, что песня может тронуть настолько сильно… Яркие лучи софитов скользят по моему лицу, и внезапно Ян Свенссен смотрит прямо на меня. Нет, в этот момент планета не останавливается, мы не влюбляемся с первого взгляда, как это бывает в мелодрамах со счастливым концом, но окружающий мир вдруг становится тише, краски смазываются, и у меня возникает четкое чувство, будто мы остались вдвоем среди десятков людей. Будто и весь этот клуб, и город – не более чем декорация к бесконечно продолжающейся секунде, в которой мы оба – потерянные и потерявшие кого-то, просто стоим и смотрим друг на друга. Не выдержав его взгляд, я моргаю, чувствуя, как по щекам текут слезы. Последние аккорды сливаются с прокатившимся по толпе вздохом, и через мгновение зал взрывается громкими аплодисментами. Когда они смолкают, я слышу за спиной чей-то диалог.

– Господи, какой же он невероятный! Интересно, у него есть девушка? Я бы все отдала за то, чтобы он посвящал свои песни мне!

– Любая бы отдала… Он не рассказывает про личную жизнь. Я изучила все интервью, но Ян ни разу не признался, встречается ли с кем-то… Может, у нас есть шанс?

Почему-то их разговор заставляет меня улыбнуться. В диалоге двадцатилетних девушек нет обреченности и разочарования, которое часто сквозит в словах тех, кто скоро разменяет четвертый десяток. Лишь надежда, пусть и немного наивная. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, поворачиваюсь к фанаткам Яна. Увидев камеру, они радостно обнимаются и машут в объектив. Сделав несколько кадров, смотрю на остальных зрителей. Одни, заметив фотоаппарат, активно позируют, другие игнорируют. Вдруг я замечаю у бара мужчину, который кажется мне знакомым. Поймав мой взгляд, он, не мигая, глядит на меня в ответ. В первую минуту я никак не могу понять, где его видела, но потом осознание накрывает холодной липкой волной страха и отвращения. Тот, кто угрожал мне двадцать лет назад. Тот, кто следил за мной в Танжере. Твою мать.

Ужас сменяется гневом. Я намерена во что бы то ни стало выяснить, кто он такой и зачем преследует меня.

– Простите… Извините… Разрешите пройти…

Иду к бару, расталкивая толпу перед сценой. Ощущение, словно расстояние между нами не сократилось ни на сантиметр. Пробираюсь сквозь танцующую публику и чувствую, как паническая атака поднимается изнутри, застывая комом в горле. Меня тошнит от нечаянных прикосновений чьих-то потных тел, взмокших под футболкой спин, незнакомых рук. Нет, не сейчас, только не сейчас. Останавливаюсь, заставляя себя успокоиться. Дышу по схеме: четыре на вдох, четыре – на задержку дыхания и четыре – на выдох.

– Вам плохо? Вам нужен врач?

Инстинктивно схватившись за горло, отрицательно качаю головой, и вызвавшийся помочь парень отходит в сторону. Он беспокойно оглядывается, готовый вернуться, если ситуация обострится, но мне удается справиться с внезапным приступом. С трудом, но я выравниваю дыхание. Паническая атака – не такая большая проблема, как может показаться. Настоящая проблема в том, что стул за барной стойкой, на котором сидел мой преследователь, пуст.

– Прошу прощения, здесь только что был мужчина. Вы не видели, куда он ушел? – Голос звучит сбивчиво, дыхание не успело восстановиться до конца.

Протирающий бокалы бармен пожимает плечами:

– Наверное, он в уборной. Видите, его коктейль здесь. – Он кивает в сторону высокого стакана, наполненного ярко-оранжевым напитком и украшенного большим цветком мака. – Полагаю, скоро вернется. Присаживайтесь, я приготовлю для вас что-нибудь выпить.

– Спасибо, но я за рулем. – Смотрю на практически нетронутый коктейль. Спорю на что угодно – незнакомец точно не собирается его допивать.

До конца концерта я еще успеваю сделать несколько десятков кадров с балкона, но сконцентрироваться на съемке не получается из-за новых вопросов. Неужели он прилетел в Осло специально для того, чтобы найти меня? Насколько он опасен? В том, что он опасен, я не сомневаюсь. За пазухой у этого человека – нож, а не голубь мира, и он явно готов достать его, как только подвернется подходящий момент.

Исполнив всю программу и два раза сыграв на бис, музыканты покидают сцену. Понемногу публика тоже начинает расходиться. Задумчиво смотрю на зал сверху, когда мое внимание привлекает активно машущая из-за кулис фигура. Не сразу понимаю, что это Ян Свенссен, и удивленно показываю на себя указательным пальцем. Он кивает и опять зовет за кулисы приглашающим жестом. Однажды мое любопытство меня погубит, но это точно случится не сегодня. Спустившись с балкона, подхожу к сцене.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь идет о фильме «Я Кристина» немецкого режиссера Ули Эделя о подростках, употребляющих наркотики на берлинской станции метро Zoo.

Вернуться

2

Есть мнение, что все фанаты The Beatles делятся на два типа: одним больше нравится Пол Маккартни, другим – Джон Леннон.

Вернуться

3

Привет, Олав! Как поживаешь? Это твоя подруга? Как дела, красавица?

Вернуться

4

Намек на серию фильмов про «Кошмар на улице вязов», в которых Фредди Крюгер проникал в чужие сны, чтобы убивать.

Вернуться

5

Таурин – один из активных компонентов в составе энергетиков.

Вернуться

6

Популярный в арабских странах мужской головной платок.

Вернуться

7

Строчка из песни Rolling Stones – Paint It Black. Здесь и далее – перевод Jack Black из Sin City.

Вернуться

8

Ник Дрейк – британский певец, известный своими печальными, сумрачными песнями под акустическую гитару. По официальной версии покончил жизнь самоубийством в 1974 году.

Вернуться