Игорь Шумов
Год Крысы

1.

Очнулся я в неописуемой легкости. Каждая частичка тела благодарила меня и боялась, что когда-нибудь подобное может повториться. Я разделял их страх – еще несколько таких ночей, когда мир и связанное с ним исчезало, и я бы забыл о том, что он существовал. Казалось – идиллия, то, о чем можно только мечтать. Но достигнув желаемого, остается только страх и сомнения. Вот и сейчас – стоило радоваться моменту, а не дрожать и смотреть по сторонам в поисках ложки для обуви.

Она вышла из комнаты при наряде: бежевый кардиган, черная юбка до щиколоток, кроссовки и белое ожерелье на шее. Точно такой же я встретил ее вчера в метро. Красную, веселую, погрязшую взглядом в собственные мысли. Мы не то чтобы были знакомы. Пару раз виделись от силы; я знал, с кем она встречалась и кому изменяла, но не более. Смешно, что о незнакомце знаешь тайное. Сомневаюсь, что еще кто-то этого не знал. Она мне мило улыбнулась, завязался разговор короткий. Попросила меня ее обнять. Отказаться было бы глупо. Теплая щека на моей щетине мягкой, мурашки пробежали по рукам, я прижал ее сильней.

– Ты не хочешь съездить выпить?

– А на Курской есть что-нибудь поблизости?

– Нет, – с сожалением ответил я.

– Тогда нет.

– Я не хочу домой.

– Почему?

– Там тяжело. Дом новый, но состарился быстро; ветер об него романсы поет. В ванной завелась какая-то живность, оранжевые многоножки, даже в мои сны пробрались. Квартира стонет по ночам, стены покрывают трещины и пятна. Будто бы у квартиры рак, стоило семье оставить меня одного…

Столько жалости, будто напущенная, я не хотел такого. Но ответу обрадовался:

– Ладно, поехали ко мне. На матрасе тебя положу.

Мы прикасались друг к другу ногами, не более. Говорили о чем-то важном по пути, не вспомнить уже. Пугало, что жила она так далеко… Несколько раз переспросил: «Какая станция?»

– Такая-то, – отвечала она.

Все равно не знаю такой. Вышли из метро, я попросил подождать. Забежал в темноту между деревьями, за входом в подземку. Половина луны на небе плыла к счастливым людям, а могла бы на меня упасть. Несколько метров вдоль пустой дороги, бывшее общежитие. Остановились около продуктового, в народе кликаемого «хачмагаз».

– Останься тут, – радостно сказала она, – чужих здесь не любят.

Скольким она такое говорила? Вышла из магазина довольная, чуть ли не прыгала – в руках блестели два черных пакета, в каждом по несколько бутылок пива. Дверь открылась с трудом, в нос ударил резкий запах застоявшегося мусора. Ржавый велосипед закрывал вход в лифт, естественно, сломанный. Из коридоров доносился смех, продолжалось воскресное застолье. Очень хотелось, чтобы никто нас не увидел, чтобы никто на мое короткое счастье не покосился. Не хотелось им делиться.

Смешно это, потому что неправда. Я ни на что не рассчитывал, кроме крепкого алкогольного сна.

– Предупреждаю, – она бегала руками по карманам в поисках ключей, – я громко храплю.

– А я говорю во сне. Может, сговоримся.

Это была маленькая квартира, с низким потолком, отвратительным ремонтом; спасали ее рукотворный уют и мелкие детали вокруг. На стенах детские рисунки, немного жутковатые, вышивка, порезы на обоях в форме животных. Полки, заставленные фотографиями, фигурками, кольца, побрякушки и другая мишура. Перечислять замучаешься! Но глаза мои охотно все оглядели, все запомнили и на каждое нашли вопрос, ведь известно, как необходимо женщине внимание: особенно если она подбирает тебя посреди ночи на улице и тащит к себе.

Спала она на сломанном диване. Мне не составило труда привести его в порядок. Если честно, шансов у меня было около нуля: хозяйство никогда мне не давалось, потому и дома бывал редко. Но поломка оказалась проста, пара движений, и все встало на место. Посыпались благодарности, я не заметил, как смутился. Выпили пива, сели за стол в прихожей, ибо места лучше не нашлось. Личный бардак, кто я такой, чтобы возмущаться? Выпили по одной, выпили по другой. Глаза начали закрываться…

Что мы только не подняли и не разобрали! О доверии спросил – как она рискует и верит людям, ведь вокруг столько тварей водится. Перестрелять бы их всех, на шампуры пустить, а некоторых не постыдиться и на кресты. На это гордо заявила: «А кто тогда останется?». Про работу рассказала, как ученики к ней обращаются на вы, так еще и на английском:

– Missis, – сказала она, – каждый раз умиляюсь, гордо спину выпрямляю. Ха!

– Я думал, ты miss, – растерялся я.

– Формально я замужем, но брак сложился иначе.

– Баракнулся?

– Типа того, – и мы засмеялись.

В соседней комнате, в свободное от работы время, она делала ремонт. Мы сели на рулон новых обоев, смотрели в стену напротив, искали в ней знакомые нам образы. Спину обдувал холодный ветер, такой завистливый да злой. Человек держит за голову человека, вместо глаз – куски штукатурки; контуры – это застывшие капли клея. Она неловко положила голову мне на плечо. И приятно было от того, что со стороны моей все честно: ничего не попрошу, ибо не смогу дать взамен. Курили прямо там, под ногами заросла окурками пепельница. После мы вернулись в прихожую. Она села на пол, стала уговаривать перекусить чем-нибудь, но вместо этого я схватился за губку и бросился к горе немытой посуды; хотелось искренне показать благодарность, а не на словах. Мы взяли по бутылке пива, чокнулись, и я не смог замолчать:

– И никому доверять нельзя.

Как бы ни хотелось и как бы ни старался – оно все впустую. Вот ты начинаешь говорить, со стороннего переходишь напрямую, пытаясь ангела увидеть в сути. Много лишнего, за что при деле бы ухватиться, и тебя бы как личности не стало.

Они помнят ее, пока их не напоишь. Забудут, можешь спать спокойно. Готовлю вторую встречу, чтобы прикрыть новой информацией старую. Никакой правды на этом поприще. О доверии не может быть и речи. Но о какой близости вообще можно говорить с таким подходом? Никаким – это подход машины. Алгоритм лишен риска, в нем свинг выкручен в ноль. Он не обучен работать с теми ходами, которые не пробовал, а потому их сразу же отсеивает. Погоня за безопасностью, поиски безболезненности приводит к тотальной доминанте одиночества.

Универсальное решение – принять боль.

Человек же в своей сути стремится к крайностям, потому что у края находиться комфортнее, чем в центре на свету. Ибо человек один.

И никому доверять нельзя.

Если ты боишься отказа или боли, все твои лажи кто-нибудь запомнит. Вот ты сказал, что вместе хочешь быть, а выглядишь будто собака пьяная скулит. Услышал отказ, боль ударила в плечо. Возвращается самоконтроль. Организм защищается, ибо повода для жизни больше нет. Какая там любовь, если про все один ответ.

И так обретается одиночество.

Как и любая темная магия или тема, она не без плюсов. Они обманывают, заставляют принимать себя за основу и истину, как единственные способы выживания. Это не так.

Мир полон людей, оттого он и плох. Живые комфортные ловушки, но с недостатками и нюансами. На одну затрат больше, чем выгоды, на другую – травма, требующая предательства и обмана. Найти верного подельника необъяснимо тяжело, особенно когда плюсы выше стали символами собственной церкви одиночества.

Надеюсь, подобные слова не выдержат испытания временем, иначе остается только умирать да страдать красиво. Не забывайте улыбки близких и тех, кто радует вас – всегда будет последняя.

Она лениво открыла глаза и сказала:

– Не обосритесь.

Полусонная, она забрела в комнату, надула матрас, разделась, меня не стесняясь, и легла спать. Я попросился лечь с ней рядом, но она сказала нет. На матрасе было жарко и неудобно. Через несколько часов она начала храпеть, и я крепко уснул. Только утром стало понятно, какой у нее нежный, без пошлостей за этим словом, голос. Чарующий, и обмана в нем найти, только если выдумать. Мы крепко обнялись и пообещали друг другу увидеться снова. И не было мне никогда так спокойно на душе и легко, что ночь я провел с кем-то далеким, во внешнем круге; смог высказать все, что накопилось, без боязни осуждения или каких-либо последствий. Теперь тело пустое, я был готов выдвигаться.

– Я все хотел это… – бормотал я на пороге, – сказать спасибо. У тебя прекрасный голос, от него… просто хорошо.

Она закрыла лицо руками, и имя ее я упоминать не стану. Только мое. По пути к метро я думал о новом дне и как же сильно опаздываю на встречу. Важную очень.

2.

Мы встретились на белой площади около огромного бизнес-центра, из которого то выходил, то заходил обратно рабочий люд нового времени. Вместо синих комбезов – костюмы-тройки; вместо прокуренных голосочков – истошный вопль. На лицах не прослеживается усталость тел, только слабость психики. Здание кушало людей, давилось ими и выплевывало кости обратно.

Рядом со мной на перекрестке остановилась машина. Вышел из нее недовольный мужчина средних лет, со шрамами на щеках, легкой небритостью и уставшим взглядом. Он шел, прихрамывая на правую ногу. Мы пожали друг другу руки.

– Есть сигарета? – спросил Сергей.

– Держи, – я протянул ему пачку. – Так, какой у нас план?

– В смысле?

– Что мы будем им предлагать?

– Мы уже все отправили через Пашу, – отстраненно ответил он.

– Какого Пашу?

– Блять, Федя. Паша – глава агентства, которое выиграло тендер. Мы все общение ведем через него и предлагаем только ему. Помнишь, мы список артистов писали? Вот мы писали ему, сегодня он показывает заказчику, а мы идем подкреплять авторитетом его мнение.

– Типа: «Эй, это крутые группы, давайте денег»?

– Ага.

Мы уселись напротив входа, около рассады из безымянных цветов. Гремели рельсы у Белорусского вокзала, машины кричали друг на друга не от злости, а от суеты. Не было ни одного человека вокруг без занятости, в руках каждого болтался стаканчик кофе. Нам обоим казалось, что этот проект – легкие деньги, возможность реализовать наши самые грязные фантазии: позвать артистов, которых мы всегда хотели, только за чужой счет и без каких-то ограничений; поселить не в хостел, а в настоящий отель; позволить достойно отстроить звук, а не как обычно происходит, за двадцать-тридцать минут; привезти дорогие ламповые усилители, а не транзисторные комбики на пятьдесят ватт. Плюс помочь нашим друзьям, разумеется. Таких денег за выступления они никогда не получали и вряд ли когда-либо получат. Какие мы, оказывается, добрые души.

Нам нечасто приходят такие предложения, потому отказываться мы не научились. Но что нам париться? Если есть деньги – все решаемо. Отчеты, откаты, обнал – мы способны на все, если есть потребность у клиента. А если артисту нужен вес, то мы и на это способны, но придется доплатить за риски. Для наших друзей и коллег мы способны на многое. Для крупных проектов должен быть и крупный ценник – такому меня научили. Конечно, поначалу меня волновал тот факт, что мы идем на сделку с дьяволом и нам пришлось бы связываться с таким мусором, как Моргенштерн, Jah Khalib, Элджей, вся эта мишура без чувства вкуса… Но нас быстро успокоили – клиент абсолютно ничего не знает о современной музыке и ставит главную цель показаться «актуальными» и «модными», что вкус – это не показуха, а совокупность знаний, которые глубже ряби на воде или брошенных поверх мусорки стаканчиков. Нет-нет, мы эксперты по бычкам, что заставляют все в момент зажечься и закипишиться… Лучше нас для этого не найти – таков был наш месседж. За последние полгода хорошо стало заметно, как всевозможные бренды рвутся в музыку – KFC, Delivery Club и другие непричастные к святому, все считают своим долгом устроить свой музыкальный фестиваль. Очевидно, что людям этим глубоко срать на музыку и волнуют их, в первую очередь, деньги и бренд. Это естественно. Открывается новая дверь, новый рынок, и сотня предпринимателей зажаты в дверном проеме, пытаясь оказаться первыми. Наш хлеб – вытащить их из этого казуса.

Путь мы держали на восьмой этаж, где за стеклянными дверями горел логотип имперской летучей мыши, что раскинула свои крылья над продуктовыми и винными магазинами, ее тень падает на подростков, жаждущих поскорее взрослой жизни, в клубах, на вечеринках, во многих квартирах остался ее след. Она меня по-настоящему пугала. Немногие могут похвастаться таким офисом: целый этаж огромного бизнес-центра, собственный бесплатный бар, пять или шесть закрытых переговорных, дорогие диваны, название бренда на каждой стене, кроме туалета. С другой стороны – чему я удивляюсь? Это же многомиллиардная международная корпорация, представленная где только можно. Странно, что у них на стенах не написано: «Злобные планы на сегодня».

– Добрый день! – обратился Сергей к одной из сотрудниц. – Мы пришли на встречу по поводу фестиваля в декабре.

– А… – девушка задумалась. – Вам в третью комнату, давайте я вас провожу.

– Ага, спасибо, – и мы послушно пошли за ней.

В белом боксе сидели несколько важных людей. Две девушки в легких сорочках, со стервозными лицами и тяжелыми глазами, которые нельзя пускать в душу. Между ними молодой парень моего возраста, с ухмылкой зазнайки. Мы вошли в самый неподходящий момент, когда заказчик раскатывал предложения нашего друга Паши, а значит, и нас. Паша нервно тер лоб, разбрасывая по собравшимся блестящие капли.

– Отлично, вот и наши г-г-генераторы идей пришли, – обрадовался Паша. – Итак, коллеги, познакомьтесь. Это С-сергей Канаев, предложенный нами арт-директор музыкальной составляющей фестиваля. Вы о нем, конечно же, наслышаны. А это Федор, его персональный ассистент.

– Очень приятно наконец-то с вами познакомиться, – из кресла между девушками поднялся молодой парень и протянул маленькую руку. – Павел, директор проекта. Мы посмотрели презентацию, выслушали мнение Паши, а теперь было бы честно узнать ваш взгляд на то, как это должно все происходить.

– Д-да, – продолжал запинаться Паша, – Сергей Альбертович на таких мероприятиях с-с-собаку съел, и кому как не ему знать, как прививать вкус молодежи, да?

И тут Сергей загорелся. Он всегда делал ставку на харизму и что бы ни сказал – всегда в это верил. Серьезные женщины и Павел не отрывали от него глаз, пытались скрывать эмоции. Но проскальзывали через маски профессионализма и объективности ярые лучи доверия. Им хотелось, чтобы все было именно так, как говорил Сергей. Что и людей будет много, и группы перспективные, и с должным продвижением без труда за один день соберется больше пятнадцати тысяч человек; что достигнутым KPI можно будет хвастаться и выставлять это как кейс слаженной работы и продуманной досконально концепции. Я свой взгляд прятал в презентации. Как же она была плохо сделана! Ужасные цвета бренда резали глаза, крупные буквы кричали о том, что писал их человек далекий от настоящего. Жаргонизмы и приколы прошлого десятилетия. Хотелось спать, валяться где-то далеко отсюда за кольцом, с человеком, которому индустрия чужда. Паша пытался угнаться за мыслью Сергея, попутно перелистывая слайды. Его агентство, видимо, представляло из себя приют для отсталых и далеких, потому что кто еще мог придумать такой маскот бренда: Дед Мороз или Санта Клаус на унитазе с бутылкой крепкого в руках. Бушевала буря из тысячи слов по переговорной, а я ее не чувствовал, будто бы смотрел издалека, как тучи разрываются от радости.

Когда Сергей закончил свою речь, не было никого, кто смог бы четко и аргументированно не согласиться. Павел перешептался со своими коллегами и отстраненно сказал:

– Да, это все очень здорово, но, к сожалению, мы вынуждены отказаться от этой вариации проекта.

У Паши и Сергея перехватило дыхание.

– Поймите, – продолжал Павел, – предложенный вами вариант, он… Очень нишевый. Какие-то неизвестные группы, о которых даже я ничего не слышал. А уж поверьте, я слежу за современными течениями пристально. Пока Сергей говорил, я вот, смотрел свой плейлист в Apple Music и никого из них там не нашел, кроме парочки. И то, потому что они крупные, на слуху. Мы хотим фестиваль сегодняшнего дня, а не вчерашнего. Именно сегодняшнего. Может, добавить в этот список блогеров, которые начали заниматься музыкой? Или вот, – Павел поводил пальцем по телефону, – Big Baby Tape.

– У него слишком большой гонорар для вашего руководства будет, – улыбнулся Сергей.

– Насколько?

– Восьмизначная.

– А у вас тут суммы… Паша, переключи на тот слайд. Ага, спасибо. Вот. С каких пор у группы «Деревянные киты» гонорар шестизначный?

– Ну, тут удивляться нечему, – засуетился Сергей, – группа развивается семимильными шагами, скоро окажется у Урганта. Критикам они очень нравятся. Вы не хотите признавать тот факт, что эти группы – будущие звезды. Как Агузарова или, простите за сравнение, «Кино». И представьте, что ваш бренд в итоге становится первопроходцем в открытии для масс новых впечатлений. Новой музыки!

– Сергей, ну не за такие же деньги!

– Вы, кажется, считаете, что музыканты недальновидны и тупы. Спешу вас расстроить – за несколько лет они не только поумнели, но еще и научились понимать, где и сколько денег вертится. Никто не станет за так выступать на фоне камина с огромным баннером…

– В общем, если у вас нет иных предложений – мы вынуждены отказаться от этого списка артистов. Мы обеспокоены, что людям они могут попросту быть неинтересны. Вот этих и этих оставим, а остальных – нет. Это пустая трата времени.

– Не может быть мало людей, – злился Сергей. – Это мероприятие хоть и зимой на открытом воздухе, но раз – бесплатное бухло, два – бесплатный вход, хоть и по регистрации. Это будет единственное событие выходных. С таким лайн-апом вся Москва будет у вас. Ужратая в дрова, с огромными очередями, но вы же этого и хотите?

– Сергей, с такой логикой, – сопротивлялся Павел, – мы можем вас поставить за диджейский пульт на шестнадцать часов, и все равно все придут. А заплатим вам одному.

– Я бы согласился на такое предложение, – смеялся Сергей, – жалко диджеем меня сложно назвать. Я, скорее, «селектер». И все-таки развлекать толпу одному на протяжении шестнадцати часов – это сложно, тем более для не-артиста.

– Ну, у нас будет ведущий, который именно этим и занимается.

– Мезенцев? – оживился Паша. Он радовался, что хотя бы одна его идея получила отклик у серьезных людей.

– Да, – холодно ответил Павел.

– А эти ребята, – продолжал Сергей, – у них же на лице написано «сцена». Им нравится развлекать народ, получать от него энергию. Я – человек простой, мне и за кулисами неплохо. Но я не могу не заметить, вы в очередной раз подчеркиваете – «деньги». Если дело в этом, то Паша должен был отметить – цифры предварительные, с учетом налогов. Конечно они завышены! Как я и говорил ранее, у музыканта губа не дура, мы не будем сразу именно эти цифры предлагать.

– Сергей, я понимаю… – сказал Павел, пытаясь остановить жалобную речь.

– А совмещение сторонних активностей, как блогеры, инфлюенсеры, всякие там…

– Пьяный тир и колесо обострения, – сказал гордо Паша.

– Да, вот это все в сумме создает резонанс между будущей высокой и неизведанной прежде культурой и массовостью. Как у Ортега-и-Гассета и Гиббона.

– Я и Ортегу, и Гассета, и Гиббона читал, Сергей. Но, – Павел оглянул своих коллег, трясущих головами, как на батарейках, – ваши слова не могут убедить нас в данный момент. Давайте мы подумаем пару дней и отпишем Паше по поводу нашего окончательного решения.

Паша дернул меня за руку, наклоняя мою голову к своим губам:

– Это конец, сделайте что-нибудь! – прошипел он.

Сергей Альбертович как никто знал веяние приближающегося отказа. Необходимо было решать без промедлений. Сам я добавить ничего не мог, ибо был неподготовлен, да и что таить – боялся облажаться, выставиться дураком перед важными людьми, а главное – перед Сергеем. Вряд ли бы он простил моему языку такую сорванную сделку. Когда важные люди подходили к выходу из переговорки, потирая руки от воображаемого тепла, что раскинется в скором времени по их глоткам вместе с сигаретным дымом, Сергей загорелся от радости. Он вскочил со стула, выпрямился и сказал следующие слова так тихо, будто знал, что они навсегда влезут в душу:

– Знаете, коллеги, я думаю в наших силах позвать «Год Крысы».

Павел и важные женщины остановились. Он обернулся, чтобы проверить, не показалось ли ему.

– Вы сказали: «Год Крысы»?

– Оу, – Сергей шлепнулся обратно в кресло и победно вытянул ноги, – вы знаете их, да?

– Сергей, вы что, смеетесь? – лицо Павла изменилось, давно оно не ощущало искреннего счастья. – Откуда вы…

– Я и мои коллеги считаем, что это вполне возможно. На это уйдет какое-то время, но…

– «Год Крысы»? – важные женщины переглянулись между собой; эти два слова заставили их задрожать. – Тот самый «Год Крысы»?

– Тот самый, – ухмылялся Сергей.

– Д-да, коллеги, – Паша поправил прическу, – наше агентство и дружеские нам организации располагают достаточным количеством контактов, даже для букинга такого артиста.

– Это невозможно! – не верил Павел своим ушам. – Они же распались давным-давно. Пропали! Будто бы сквозь землю провалились. С чего вы решили, что они вообще живы? А самое главное – что захотят выступать на фестивале?

– Поверьте мне, Павел, – прозвучал саркастичный голосок Сергея, торжествующий на разбитом скепсисе важных людей, – мы способны находить общий язык с такими артистами. Но нам понадобится время на подписание договора, переговоры еще… Вы знаете этих музыкантов нелюдимых. По сто лет от них ответа ждешь и не дождешься. Они как раз прекрасно вписываются в концепцию фестиваля, которую описал Паша.

– Разумеется, – улыбнулся Паша. – Они могут стать секретным хедлайнером. И-или еще лучше. М-мы пустим слух о том, что они возвращаются. Уже вижу заголовки, многочисленные посты. Не удивлюсь, если и-и-из других стран приедут люди.

Важные люди переглянулись между собой и даже шептаться не стали, Павел сказал за троих и за компанию:

– Ладно. Если вы гарантируете участие «Года Крысы», то тогда, коллеги, – Павлу тяжело давалась это обращение к нам, устал он от наших обликов ехидных, – давайте заключать договор.

– П-павел, у нас нет времени на гарантии. П-п-переговоры могут идти достаточно долго. Все-таки артист не из простых. От себя могу сказать, что Сергей и Федор сделают все возможное, чтобы «Год Крысы» стал главным гвоздем программы.

– Главное не в гроб, – засмеялся я. К счастью, никто не услышал.

– Девочки вышлют документы вам на почту, Паша. Сергей, – Павел протянул ему дрожащую руку, – был рад познакомиться с вами лично. И надеюсь, что наше сотрудничество будет плодотворным.

– Никаким другим оно быть и не может, – они пожали друг другу руки. – Паша, мы еще нужны с Федей?

– Нет-нет, дальше я справлюсь, – Паша светился от счастья и не скрывал этого. – Спишемся позднее, хорошо?

– Ага, – ответили мы ему и вышли из переговорки.

До тех пор, пока наши тела не оказались за пределами бизнес-центра, мы молчали. Я не хотел развеять магию, витающую вокруг нас. Поразительно, как спустя столько лет у Сергея получается оказывать влияние даже на людей, специально выращенных для отказа или обмана. На мгновение мне показалось, что шансов нет и следующие три месяца мы будем сводить концы с концами; придется жить на подработках, у друзей на кухне или съемках. Или еще хуже – занимать у родителей, чтобы хоть как-то прокормиться. Но нет, ситуация перевернулась, и Сергей, как матерый боец, положил соперника на лопатки. На то потребовалась пара заветных слов.

– А что такое «Год Крысы»? – решился спросить я.

– Ты не знаешь их? – удивился Сергей. – Е-мае, ты такое пропустил. Разве не помнишь ту песню, которая, ну… Блин, забыл, как напевается. Ну, та самая. Пам-пам… Ладно, неважно. Узнаешь.

– Что теперь делать-то? – строил я из себя дурака или не строил.

– Надо выйти на «Год Крысы», – мы закурили около метро, не боясь полицейских или вездесущих цыган, защищали нас наши серьезные физиономии. – Есть у меня знакомый, кто делал им концерт в Питере. Спрошу у него. Ты сам пока поищи – группа Вконтакте, статьи, интервью. Что угодно. Нам сейчас необходимо хоть как-нибудь, но выйти на них. От этого, как ты мог понять, зависит наше трудоустройство на ближайшие несколько месяцев.

– Свечку поставить нужно, – сказал я и тяжело выдохнул.

3.

К сожалению, словами себе жизнь не обеспечишь. Паша еще долго пытался подписать договор и получить первый транш для нас, но клиент был непоколебим: покажите нам живой «Год Крысы», а потом поговорим и заплатим. Мы с кропотливым усердием взялись за поиски, хватались даже за самые мелкие наводки. Связывались с людьми, которым посчастливилось обменяться хотя бы парой слов с группой перед их выступлением, чтобы узнать, где их искать. Питерский контакт Сергея отказался с нами общаться, он давно ушел из индустрии и возвращаться к ней не хотел. Он устал и хотел спокойствия, а мы склонились над ним как темные тучи в райском саду. В панике тот стал палить из ружья в небо или, иными словами – бросил нас в черный список. Сергей свой путь держал с помощью телефона: в свободное время он звонил старым друзьям и после двухминутного приветствия раскрывал карты. Приходилось работать аккуратно, спрашивать издалека – всегда может объявиться уникум, способный взять инициативу в свои руки и сделать предложение еще лучше.

– «Год Крысы»? – неслось из телефона. – Они так торчали, что наверняка уже давно померли.

– Ну ты, конечно, вспомнил, Серега, – хихикал абонент, – Год Крысы, блин. Решил очередную могилу раскопать? Ты бы новые имена открывал, а то на твоем фестивале пятый год одни и те же.

– А-а-а-! – верещала женщина из динамика. – Я помню их выступление в 2007-м, когда они в самой форме были. Никогда так не танцевала в жизни, мой парень ногу себе вывихнул посреди дискотеки и откосил так от армии. Вот дела, надо переслушать. А что ты планируешь?

Сергей не расстраивался и продолжал листать телефонную книжку. Ему повезло выпросить почту у давних друзей ценой бесконечно долгого разговора, но ответа с нее можно было ждать месяцы, годы. Попадет в спам – вообще не дождаться. Но как я и сказал ранее – словами сыт не будешь. Пришлось искать средства для выживания на ногах, попутно, словно крот, копаться в массивах всемирной паутины. Друзьям я только торчал, брать новые долги было не у кого. На новую работу меня не хватит, но, на всякий случай, я разослал клич знакомым киношникам, надеясь, что у них появится пара тысяч взамен пары рук. Оставалось только просить денег у родителей. Я собрался с духом и набрал матери:

– Да, конечно, приезжай, – резко ответила она. – У отца душа буквально болит. Ты не звонишь, не пишешь. Переживает.

– А ты?

– Да что за тебя переживать-то? Настрадаешься – напишешь.

Дорога до дома родителей заняла несколько часов. Электричка мчалась в глубины Подмосковья, где давно не ступала моя нога. Расположившись один, словно царь, на скамейке, я раскрыл ноутбук и стал искать информацию о группе. Что это вообще за «Год Крысы»?! Оказалось, что у группы есть скудная страница на Википедии:

Год Крысы – сибирский рэп-проект, основанный в 2003 году студентами медицинского училища Женей Алеевым (Жека), Леонидом Костровским (Костер) и Эдуардом Старшиновым (DJ Энурез).

В одном из интервью участники группы утверждали, что музыкой они начали заниматься давно и "Год Крысы” не был их первым проектом. В 2004 году Алеев, Костровский и Старшинов пишут саундтрек к фильму “Манту”, чем привлекают к себе внимание главного редактора журнала “Сибиряк” Валентина Косыгина: “… и не отпускает музыка. В какой-то момент кажется, что она сильней картинки. Да, у вас перед глазами люди колются, но в то же время вы слышите – уже давно!”.

В 2005 году, отойдя от экспериментальной музыки, “Год Крысы” впервые дает выступления под своим названием. Сами участники коллектива объясняют его так: “Есть черная полоса, есть белая. У кого-то черная чаще, у кого-то белая. А у кого-то все давным-давно превратилось в вечный круг внутри собственной головной клетки. Год Крысы – это когда ты осознал, смирился, а теперь еще и о**ел, и устраиваешь торжества в честь этого”. В том же году выходит первый альбом группы, радушно встреченный критиками. В 2009-м группа выпускает свой последний альбом, вместе с чем объявляет о закрытии проекта.

Дискография:Пара Це Мотала (2005), Год Крысы (2006), Явление радости (2009).

Несколько интервью, пара десятков живых выступлений, снятые на VHS и камеры кнопочных телефонов. И тысячи преданных фанатов, заполонившие форумы и ищущие повод при любом случае заявить о том, как сильно им нравится «Год Крысы» и что лучше группы в России больше никогда не будет. Музыканты внешне из себя особо ничего не представляли: молодые ребята с короткими волосами, скулами, синяками под глазами, прыщами, легкой щетиной на местах, кривляющиеся на камеру. Люди гордо обменивались пленкой с выступлений: вот первый вокалист, высокий и тощий, истошно кричит, приобретает образ волка под луной; второй корчит пальцами ни то знак мира, ни то ножницы; диджей попивает спрайт из двухлитровой бутылки на заднем плане. Под каждым фото баллада о неведомом ранее счастье, об откровении, что наступало на счастливчика после аплодисментов. Альбомов на стримингах найти не удалось.

Группа в Вконтакте оказалась давно заброшенной. Несколько постов с вырезками из городских газет, раздел «Досуг», фотографии из подъезда, где ребята щелкают семки и дуют водный. Два альбома в аудиозаписях и все. Ни контактов, ни намеков на обратную связь. Видимо, группа похоронила себя сама, отказавшись от внешнего мира навсегда. В самый неподходящий момент на телефоне закончился трафик.

– Ладно, – думал я, – у родителей скачаю, на обратном пути послушаю.

Далекое родное Подмосковье, сколько лет меня здесь не было. Пруд около вокзала вонял нечистотами и давно зарос мутной пленкой. Около платформы продавали букеты; никто их не брал, никто не хотел сделать человеку приятно. На лавочках распивали пиво опасные компании, толпа с вокзала обходила их стороной. Гости из республик окружили железные пути своими магазинами с продуктами, выпечкой и шаурмой. Я незаметно пробрался через толпу уставших рабочих и по детской привычке спрятался в глубине дворов, в тени хрущевок и бараков, которые все никак не снесут. Пустырь, где в детстве мы играли в прятки, превратился в замок будущей новостройки. Ее строили на костях собак и сдувшихся футбольных мячей. Исчез мой юный страх попасться в руки полиции – еще год, и я перестану быть им интересен. Садилось солнце, всплывал свет в окнах. Доносился шум из проезжающих мимо машин, под ними сотрясалась земля. Кутеж начинается в будни.

Дверь была открыта. Встретили меня огромный серый кот и рыжая собака. Я обнял их крепко-крепко и на душе стало спокойно. На кухне брат с отцом вслух читали книгу. Видимо, они не слышали, как открылась дверь; а будь это маньяк – что тогда? Отец стоял над моим братом, следил, чтобы тот с усердием произносил слово за словом.

– Что читаете? – поинтересовался я.

– «Чучело»! – радостно ответил брат; как не радоваться – брат пришел! – можно от книги отвлечься. Изменился Кирилл, исчезли худые черты лица. Он потолстел за эти годы, сидя на диване перед телевизором, длинные кудрявые волосы стали сальными, короткими.

– Оу, Федя! – завыл отец и бросился меня обнимать. – Сто лет тебя не видел. Ты как?

– Так-сяк, раскис немного.

– А почему раскис? Чай будешь? Может, кофе?

– Чай, спасибо. Почему – не знаю.

– Кирилл, давай, читай дальше, – обратился отец к брату. Тот надул губы и безэмоционально продолжил вытаскивать из «Чучела» слова. История заканчивалась, главная героиня уехала, а обман одноклассника вскрылся, и сейчас они винили себя в том, как неправильно они вели себя по отношению к честной и наивной девочке: травили, унижали, бойкотировали; защитник ее оказался слабым и жалким, испугался красных кулаков живодеров. Мне хотелось расплакаться. – Как эту книгу выпустили в разгар советской власти – не понимаю. Это же один в один они.

Я спорить не стал. Советская власть – это в первую очередь люди, насаждающие и принимающие. Те и те не без греха, как-никак люди. Отец поставил мне кружку чая и сел напротив. Кирилл сразу убежал к себе, видимо, со мной ему было скучно. Отец долго рассматривал меня и улыбался. Когда я пришел, на нем не было лица, он отстранился от всего внешнего, пытаясь уйти и от внутреннего. Но вмиг все наладилось, стоило мне перейти порог квартиры. Грелась душа отца в присутствии первенца. Он стал закидывать меня вопросами о жизни, пытался как-то помочь; объяснить, что семья всегда придет на помощь и не нужно бояться быть раздавленным перед ними. Стоило мне повторить про себя эти заветные слова: «Я люблю тебя», как на глаза наворачивались слезы.

– А ты не хочешь работу сменить? – спросил отец. – Плохо она на тебя влияет. Ты постоянно злишься, грустишь, в депрессии свои впадаешь. Мать твоя тоже на работу вышла, и жить стало сложно.

– Жить-то на что?

– А у тебя сейчас денег много? – улыбнулся отец. – К моим сослуживцам можно попробовать устроиться. Работа не сахар, конечно, но зато платят много; креативничать не нужно, достаточно сухо.

– Да нет, пап. Я же от этого и шел, чтобы обратно не возвращаться.

– Взрослеть иногда надо. Тебе двадцать шесть лет, что будет через десять? Не знаешь, и я не знаю. С такой почвой под ногами… Не почва, а песок.

– Не начинай, – отмахнулся я.

Открылась дверь на кухню. Вошла мать. Она схуднула, не улыбалась. Устала. Мама бросила пакеты на пол и достала из холодильника миску с рисом и курицей.

– Привет, мама, – сказал я.

– Какие люди в Голливуде! – в голосе сидел сарказм. – Молодец, что пришел. Кушать будешь?

– Нет, спасибо. Я не голоден.

– Полицейские не останавливают? – мать нетерпеливо резала помидоры.

– Нет, я и не бегу.

– К нам пару раз приходили, между прочим. Скоро на допрос вызовут. Отец по ночам кричит, злится. Палки в колеса ставишь ему.

– Ну, уходили же? – я пытался развлекаться. Отцу же от этих разговоров становилось только хуже. Несколько месяцев назад моя мать светилась счастьем, была тем единственным лучиком позитива в омуте выгоревших трудоголиков и вечно-негативных индивидов. Она никогда не любила других людей, кроме своей семьи, оттого и жизнь приносила только удовольствие. Однако ей пришлось выйти на работу после того, как отца отправили в бессрочный отпуск из-за того, что признали свидетелем по делу о госизмене. Работала два на два, получала жалкие гроши и постоянно приходилось общаться с ненавистными людьми. На протяжении двадцати минут она в самых ярких красках описывала, кто в коллективе крыса, кто мразь, а кто тупая шалава.

– Я тоже устал, мама.

– А ты-то чего? Сам выбрал же, чем заниматься. Говорил, как тебе это нравится до рассвета крутиться с пьяницами и наркоманами. Нельзя с ними водиться, они же овощи, а не люди. Кольнулся, и все, навсегда такой.

– Тебе тоже нравится твоя работа?

– Блин, конечно! – иронизировала мать.

– Федя, тебе бы стоит с этим завязать. Посмотри на себя со стороны. Если ты не можешь, кто еще кроме нас на это способен? У тебя девушка появилась? Нет? Тогда кто тебе еще скажет, кроме семьи тебя любящей, когда ты начинаешь вести себя иначе? Я тебя сколько не видел, и сейчас передо мной человек, уставший от всего на свете. Жить надо так, чтобы жить, и не жалеть о том, что ты родился.

– А твоя работа тебе нравилась? – уколол я отца в больное место. – Твои коллеги тебе пишут?

Отец опустил глаза в стол и замолчал. Так мы сидели достаточно долго, успел трижды вскипеть на плите чайник. И в груди моей будоражилось что-то, пыталось вырваться наружу. Разум умолял остановиться, замолчали – и прекрасно. Только давление в груди становилось сильнее, где-то в кишках закололо. Мне было необходимо выложить все, что так долго копилось в голове, обиды и злобу, иначе это никогда не пройдет.

– Ты мой сын, – продолжил отец, – и я люблю тебя. Мне тяжело смотреть на тебя. Твои достижения – это больше наши достижения, потому что многие из них ты сделал для нас. Я хочу понять тебя, мой сын.

– Я понимаю, папа, – отвечал я.

– Тебе плохо, ты хандришь, впадаешь в меланхолию, и мы туда же, а потом и Кирилл, потому что, не понимая происходящего, мы начинаем срываться на нем. Да, мы несовершенны. Да, мы совершили ошибку или две, если не больше. Но ты не можешь всю жизнь держать на нас обиду.

– Но я сам не понимаю, почему, – трясся мой голос.

– Конечно, и мы не понимаем.

– И нам всем становиться хуже с каждым днем.

– Ты рассказывай нам, пиши. Мы – твоя семья, и мы тебя поддержим, каким бы разбитым ты ни был, чтобы ты ни натворил. Твой выбор – это и наш выбор, нравится он нам или нет.

– Тогда почему ты заставил меня расстаться с Оксаной?! – закричал я.

– Ты сам так решил, – парировал отец.

– Нет, блин, ты поставил меня перед фактом. Сказал – видеть тебя не хочу…

– Сынок, она больная! – отец пытался докричаться до меня. – Ты каждую неделю приходил сюда и по час-два говорил, как тебе тяжело и как ты волнуешься за нее.

– Но ты сейчас именно этого и просишь – делиться с тобой. Что поменялось? Ничего. А с ней мне было хорошо, мы понимали друг друга. Спокойствие наступило.

– Ага, сейчас, – чавкала мать. – Ты себе места найти не мог, когда у нее депрессия началась.

– Теперь депрессия у меня, так лучше? – ответил я ей.

– Это юношеский максимализм, – устало добавила она.

– Сынок, я люблю тебя, – продолжил отец читать свою мантру, – и желаю тебе только добра. И тогда, и сейчас. Да, я мог быть груб, виноват…

– Груб он был, – я прятался от его бурящего голову взгляда.

– … но никто тебя не заставлял, – закончил предложение отец.

– Ты не понимаешь, – вякал я.

– Потому что ты со мной не разговариваешь!

– Да я тебе простить такого не могу. Нет бы просто дать мне возможность выбирать самому, возможность ошибаться. Ты любишь, да, может быть, но недаром везде постоянно добавляют: «Отпусти». Ты не должен жить за меня, ты можешь меня просто научить. Дай мне право разбивать голову об стену, царапать коленки и руки, – разошелся я, срывая глотку, дрожащую от волнения, – совершать проступки, нарушать закон и… Много чего.

– Напридумывал эту ахинею! – не соглашался отец.

– Я тебе говорю, как есть, а тебе это не нравится. Я не хочу, чтобы тебе было плохо, потому – я скрываю и вру. Наша семейность построена на этих забитых до костей китах. Доволен?

– Да, но… – отец задумался. – Ты драматизируешь.

– Ты прессовал меня, заставил развестись, блин, с собственной женой! Скажи это! – я более не сдерживал себя; эмоции вышли за пределы нервов, поработили все тело целиком. Хотелось метаться от стены к стене.

– Ты с ума сошел? – недоумевал отец.

– Даже сейчас. Просто признайся и скажи: «Я хотел, чтобы ты жил так, как я и твоя мать, хотим, чтобы ты жил нормально. Но мы не смогли научить тебя делать выбор самому, потому что ты плох. Ты слаб. Ты ничего не можешь сделать, вечно недовольный, ничего не хочешь…», – требовал я, стуча руками об стол и пугая кошек вокруг нас. Мать сжала в руках вилку. Отец залился краской и с минуты на минуту собирался заткнуть меня. Нам обоим было тяжело обсуждать это – наши связанные навсегда жизни – раз за разом. Когда ему было восемнадцать, мать показала мне свет. Мы росли с ним вместе, он стал мужчиной, я стал его сыном. И мы не могли не любить друг друга, что бы ни происходило. Такова она – связь кровная. Кто из нас двоих виноват, у кого основание было доброе, а у кого эгоистичное… Шрамы и травмы на психике остаются у обоих, но мы не прекращали друг другу причинять боль.

– Ты придурок! Ребенок! Тебе лет сколько? Ты мыслишь как твой брат! Никто от тебя ничего не требовал.

– Дай ты мне двойку получить в школе – и ничего бы не случилось! Теперь мне только двушка светит.

– Ты чертова обиженка! Хватит меня винить во всех грехах, я, по-твоему, такого не переживал? Что, у меня все хорошо было?!

Я увидел, как напряглась его шея. Он ждал моего удара и мог с легкостью защищаться одной рукой, а другой отправить на пол. Как отказаться от последнего, единственного родного в жизни? Тогда я решил не будить дьявола в наших сердцах, а попросту взял и направился к выходу.

– Федя, ты уходишь? – спросил меня брат.

– Д-да, – закрывая лицо курткой, ответил я. Нельзя брату видеть меня таким, никогда. Старший, первенец – пример для подражания. Тот самый, блин, что справился со своим уродством, готовый в любой момент помочь младшему, протянуть тому руку, показать на растяжки, ямы и выбоины. А что размазня на эмоциях может, кроме того, как сопли жевать и разбрасываться ими?

У порога родного дома меня настигла мать и протянула пачку денег. Отца не было видно. Он остался на кухне страдать. В этом мы были с ним похожи.

– Ты же за этим пришел, я знаю, – сказала она и поцеловала в лоб на прощание. – Не трать все сразу только, пожалуйста. И задумайся ты уже о будущем!

– Конечно, – я вытер глаза и вышел на улицу, сквозь знакомый с детства подъезд, где на втором этаже жили партийные функционеры, на четвертом – главврач в детской поликлинике, на пятом – бывший полковник ФСБ, на девятом – моя учительница по физкультуре и ее многочисленные друзья-собутыльники. Солнце давно село, разрядилось, и только фонари выводили меня из мрака. Тяжело было дышать, дергались губы и веки, но не мог же я на людях отдаться чувствам. Неслись машины скорой помощи к скорой смерти, компании молодые, веселые, бились об меня локтями, но в драку не лезли – было им не до этого. Электричка вскоре приехала пустая. И никто не помешал мне расплакаться самыми честными слезами, что на вкус как святая вода. В них не найти ни солинки, потому что не от горя они, не сладости, ведь не свершилась месть. Открылась прямая в голове, ведущая к выводу: ступи туда – получи кнутом по ребрам. Я признаюсь себе – я люблю своего отца, и мне бесконечно тяжело осознавать то, что достался ему сын безумный, слабый, больной, ни на что не пригодный. Неспособный хотя бы улыбнуться – что может большего пожелать отец?

Иногда хочется, чтобы не было либо меня, либо близких людей. Не могу, оборачивая голову видеть, как они волнуются и беспокоятся за меня. Еще пару сантиметров, и я бы свернул шею – и все проблемы решены. Минус один намного проще, чем минус несколько. Задаюсь справедливым вопросом – почему? Что меня в них не устраивает? Все в порядке, все хорошо с ними. Со мной что-то нехорошее. Не могу я видеть, как они за меня переживают, ведь это значит, что я делаю что-то не так, веду себя иначе, беспокойно. А почему веду себя так? Потому что не знаю, как стóит. Потому что думаю, что из рук моих все выходит плохо. Что пока существую я – существует волнение в их душах, и оно сжимается, делает им больно. Как так жить? Что делать? Нет более того пути, ясного и понятного, по которому надо шагать ровно и уворачиваться от веток, делая на ходу выводы. Все деревья спилены, и за ними я вижу плачущие лица, которые, как и я, не умеют выражать свою любовь.

4.

Утро никогда не было таким радостным. Я открыл глаза и увидел знакомый потолок. Раскинув руки, словно на кресте, я вспомнил, что Лера давно ушла на работу, а я сам – безработный. Утро никогда не было таким прекрасным. Хоть и ненавистное солнце прорывалось сквозь старые занавески, мной двигало желание жить. Наслаждаться всеми плюсами и минусами того, что было даровано матерью полоумной и отцом неизвестным. Как себя можно было вообще сдерживать?! Я и не стал. Скинул с себя одеяло, бросился из кровати, как из могилы. Так сильно хотелось жить.

И маленькая спальня старой двушки стала огромной, а ведь только вчера она сжимала, заставляла соки энергии вытекать в никуда. По необъяснимой причине мне захотелось поотжиматься, прочувствовать свое тело. Убедиться, что оно живое, а если нет – дать ему понять, что сон закончился. Навсегда. Из-за убитой за годы курения дыхалки надолго меня не хватило, но те пять раз, что я гордо отрывал грудь от пола, разбудили во мне зверя. Ненавистное зеркало, почему я тебя вчера ненавидел? Да, ты держишь в себе мое отражение, но почему именно сегодня оно не может заставить меня отвернуться? Оно неидеально, может, и уродливо – обвисает грудь, надут живот, при этом виднеются кости в подмышках, и нет следа былых мускулов на руках… Привидение, живущее в стекле, оно пугало прохожих, а иногда и родных. Все равно! Оно носит мою бессмертную душу, единственный самый ценный сосуд, а значит – оно не может быть не прекрасным.

На кухне ничто не могло меня расстроить! Ни немытая посуда, ни пустой холодильник. Надо – схожу куплю продукты сам. Встречусь лицом к лицу с ненавистной продавщицей, будто специально выращенной женщиной, чей смысл жизни сидеть за прилавком. Улыбнусь ей, чтобы она еще сильнее разозлилась! Не буду лениться как раньше. Сегодня тело и душа желают быть сытыми. Сначала тело – ведь оно держит меня – потом душа, ведь она есть я. Приготовил себе яичницу с российским сыром и каждый кусочек на вкус был идеальным. Ничего не подгорело, желток растекся, чтобы я мог собрать его мякишем.

Насытив желудок, а с ним и тело целиком, мне захотелось творить. Я быстро оделся, взял пачку сигарет и вышел из дома. Двор выглядел, как грязевая пустыня с разбитыми заборами и ржавой детской площадкой посредине. Утонул корабль детства, чтобы могла начаться взрослая жизнь. Дети не расстраивались, да и я тоже. Они сидели в песочнице и кидали в друг друга бутылки, потому что пластмассовые лопатки треснули, а ведерки кто-то продырявил ножиком. Умора! Прыгнул в трамвай, забитый людьми, нашел себе укромное место между богатырем Алешей и бабкой при смерти. От Алеши пахло трудом, а от бабки старостью. Чем еще могут Алеши и бабки пахнуть? Пятнадцать с лишним остановок, совсем другой жилой массив. Оглядевшись по сторонам, не увидев взглядов лишних, я спустился в подвал барака.

В нем всегда сыро и темно. Моя лаборатория, собственная кухня, где шеф-повар один, а ингредиенты – яды и препараты. Минут десять ушло на подключение сэмплеров и синтезаторов. Микрофоны заводились, но так даже лучше – естественный перегруз! Закурил, дым не режет больше бесчувственные глаза. Закончив коммутацию, я стал перебирать старые демки. Удивительно, но как много среди них оказалось хороших и качественных! Почему забраковал их – не помню, хорошо, что не удалил. Оставалось внести последние правки. Где-то трубу сделать громче, где-то ее убрать. Струнных побольше, баса не хватает. Обработать писк мыши, запитчить голос дворовых детей, чтобы страшно было! Переслушал – другое дело, готово! Руки зачесались от радости, аж кровь сквозь царапины полила. Необходимо было дать кому-нибудь это послушать, хоть разбейся. Я достал мобильник и набрал Вите:

– Да, алло, – сонно ответил Витя.

– Витя, привет. Это Женя.

– Какой Женя?

– Алеев, блин.

– Шучу, у меня записан твой номер, Женя.

– Шутник, блять.

– Я не ждал твоего звонка, если честно.

– Почему? – я задал дебильный вопрос.

– Потому что в последний раз ты послал меня нахуй, сказал, чтобы я и вся остальная творческая интеллигенция горела в аду, – он хохотал, вспоминая прошлые обиды, – что мы, мол, недостойны даже близко с тобой находиться.

– Было такое, да, – я закурил, тяжелый дым опустился в легкие. – Но слушай, я сейчас закончил несколько композиций. Им место в театре.

– Женя, я с тобой дел больше не имею. Последний скандал – это, блин, мне личная пощечина. Я никогда не уговорю коллег даже бегло послушать.

– А сам послушаешь? – я забежал обратно в подвал и поднес телефон к мониторам. – Вот, зацени.

– Женя, отвали, – донеслись последние слова, но они незаметно исчезли в громе музыки. Вряд ли Витя поймет, что песня посвящена кротам, что сидят в норе и никогда из нее не вылезают; что один из них увидел во тьме свет и пополз наружу, где обжег глаза, как и его отец. Ладно, не согласится – сам сделаю.

– Витя, ты же сам слышишь – это охуенно?

– Да-да, – неохотно признал он, – но у нас это не пойдет. Точка. Давай я отправлю Константину из Ельцин-центра, если ты не против. Мне бы только на почту это получить.

– Ельцин-центр? – я вскочил от злости. – Пошли нахуй эти лицемеры. Кучка богачей немощных.

– Так-то оно так, Женя, но эта кучка немощных богачей очень сильно нуждается в могучих нищих гениях. Могут предложить тебе не только сопровождение музыкальное сделать, а, например, целый спектакль! Или кино. Да, какое-нибудь остросоциальное…

– Нахуй это остросоциальное. Мне вообще ничего о людях неизвестно, на кой я буду делать остросоциальную чушь?

– Ты не кипятись раньше нужного, – успокаивал меня Витя. – Давай я им отправлю, скажу, над чем ты работал ранее, и посмотрим. Они как раз в поисках.

– Не надо все остальное указывать, это было полное говно.

– А сейчас лучше?

– Конечно! – взбесился я. – Сравнил жопу с пальцем. Тут взрослая, выверенная временем работа, а то, что было – подростковые потуги.

– Я отправляю или нет? – тянулся к концу разговора Витя.

– Делай как хочешь, только мне не говори. Бывай!

Делать что-то совместно с Ельцин-центром я категорически не желал. Я там даже не был ни разу, но слышал от друзей, какие мутные любители «искусства» там водятся. Ну уж нет, сам все сделаю. Завтра же сяду писать сценарий или черновик идеи, Жанна по кадрам разобьет. Я посмотрел на часы – до конца дня была еще уйма времени, а вместе с этим и множество возможностей. И идей! Ох, как сильно они кружили мне голову. По пути на студию я набрал про себя список того, что сегодня можно сделать, и я был уверен – ждет меня прозрение. На ровном месте, да. Как жена, ждущая мужа с войны. Никогда он не появится, а она верит и живет каждый день так, будто именно сегодня он появится. Накрывает стол, готовит кушанья, наряжается – да и я так, чем хуже?

Домой вернулся за полночь. В ушах не переставала греметь музыка. Можно было и на ночь остаться, да только Лера бы расстроилась. Ей нравилось засыпать в обнимку. Ради нескольких минут чужой радости я готов был стерпеть закоченевшие руки. Она была одета по-домашнему, в спортивных штанах и растянутой футболке с изображением курорта, на котором мы когда-то давно отдыхали. Она сильно устала и не могла уснуть.

– Лера, привет! – я бросился к ней и крепко, до боли в груди, обнял. – Как я рад тебя видеть.

– Женя, ты чего такой сегодня? – она улыбнулась; никто кроме нее так красиво не улыбается.

– Да день хорошо прошел! Солнце светило, но не грубо. Продуктивный день, закончил несколько песен, попробовал всякие новые штуки. Вот, – я протянул ей флешку, – принес тебе послушать. Сегодня так радостно, мне аж странно. Прикол, иду я по улице, чуть ли не бегу домой, а мне в спину кричит девочка какая-то мелкая: «Дядя, не беги, упадешь». Мне так приятно стало, такая мелочь, а важная, из ниоткуда. Хотел было обернуться, ответить, а она затем говорит: «Ты говно». Умора.

– Да, смешно, – она плохо меня слушала, устало.

– А твой день как прошел?

– Как всегда. Хочешь, чаю попьем?

– Ты спать хочешь, не надо. Что значит: «Как всегда?».

Мы улеглись в кровать под ее голос. На работе, как обычно, полный сюр. Всей бухгалтерией пытались придумать, где достать воду, если ее завтра выключат. Пришел ответ из издательства: тем не понравилась обложка, которую нарисовала Лера для детского журнала. Она мне показывала ее: мальчик и девочка собирают для робота-кота детишек – робо-котят. Редактор посчитал этот рисунок обидным и тяжелым для восприятия детьми.

– Дети же пойдут к родителям, – пародировала голос редактора Лера, – будут спрашивать: «А как это у робота-кота не может быть детей? А у нас может не быть детей? А что делать, если их не может быть?». Вот и дали отказ.

– Ты матери звонила? Как там Кирюха?

– Буянит, по нам скучает. Надо бы съездить, проведать их.

– Поедешь на выходных? – спросил я. Видеться с матерью лишний раз не хотелось. Боюсь представить, какие ужасы мог увидеть мой сын рядом с ней. Но оглядываясь в прошлое и вспоминая, почему мы отдали его на время матери, я понимаю – лучше варианта не было. Мы здесь как кильки в банке. Ладно бы мертвые, лежали бы себе вкусные, солененькие. Но мы живые, голодающие, а ребенку такое видеть… мне стыдно. С другой стороны – чему может научить моя мать? Посмотрите на меня, безработного неумеху. Ну, ничего, выживали – будем выживать. На таких Россия и держится, будь ей неладно.

– Мне работать надо, Женя. Ты бы сгонял лучше.

– А я не работаю? Я, между прочим, предложение получил, буду постановку делать! – соврал я.

– Правда? – Лера нависла надо мной. – Не врешь?

– Ты наконец-то честно улыбнулась.

– Дурак ты, Женя, – она прижалась к моей груди; такая теплая, аккуратная. – Очень рада за тебя.

Проснулся я посреди ночи, мне не хотелось спать. Облака робко закрывали звезды и стучались к нам в окно. Холодно было, сквозняк. Лера устала и крепко спала, ей нужно было вставать через несколько часов, а мне – не терять ни минуты. За свою долгую жизнь я понял, что моменты счастья – на то и моменты, что пролетают они быстро и незаметно. Каждым из них нужно пользоваться по полной, выжимать из себя все настоявшиеся идеи, задумки, будь это рисунок кота на салфетке или короткометражное кино. Состоянием своего великодушия я планировал пользоваться на тысячу процентов, несмотря ни на что. Чтобы не будить Леру, я сидел в освещении свечи – мой вечный огонь. Он часто отвлекал меня на другие мысли. Небесполезные. Бодрящие и умиротворяющие одновременно, за что я мог быть ему только благодарен. К рассвету половина сценария была готова. Меня унесло в сновидения, когда дети шли под окном в школу. Под их мягкий оголтелый вой я спал и видел, как огонь меня нежно обнимает и Лера целует в лоб – ключ моей необъятной, травмированной души. Мы не богаты – ну и ладно.

Несколько недель я занимался только музыкой и ничем другим. Моя цель жизни как она есть – музыка, я нагишом, передаваемый звуком. Она выдает меня с потрохами, но в то же время может и спрятать, создать образ, за которым таится чудище. Это не терапия и не лекарство, больные могут идти вешаться или лечиться в медицинские учреждения. А музыка – что-то настолько сакральное и откровенное, мощнейшее выражение себя вовне. Что только музыка может рассказать! Она веселит и заставляет грустить, в ней любой дурак пытается себя найти, и – поразительно! – находит. Музыка без слов способна развязать язык, и заставить владельца им подавиться. К сожалению, хотя… Не, мне все равно, но в музыке есть и люди, которым с ней даже рядом находится нельзя. Не хотелось вспоминать о них каким-либо словом – ни добрым, потому что доброго к ним чувствовать нечего, ни плохим – недостойны они злобы. Сочинялись песни, и герои в них поднимались, а потом падали, спасая тем самым остальных. Совершали ошибки, исправлялись, но не в лучшую сторону. Никаких вымышленных миров, только неприглядная реальность с трамваями, автобусами, продуктовыми, вытоптанной травой за трансформаторной будкой. Лера делала вид, что ей нравится, но перво-наперво волновали ее деньги. Как бы я ни пытался, не получалось увести ее из настоящего в вымышленное. Может потому, что вымышленное от реального отличалось только поступками людей: реальный Вася никогда бы не стал бороться за свою любовь, а просто напился бы.

Дождливым грязным днем я уснул у себя в студии. Дремал недолго, зазвонил телефон.

– Евгений Алеев, здравствуйте! – манерно поздоровалась женщина. – Меня зовут Виктория, я персональный ассистент Константина Верещагина, куратора перформативных программ в Ельцин-Центре. Ваш номер нам дал Виктор Целюсин.

– Да, здравствуйте, – мне не нравился ее голос, будто бы со мной общался робот, не знакомый с интонацией человеческой речи. – Чем я могу помочь?

– Смотрите, Константин недавно послушал ваше музыкальное сопровождение, и у него появилась идея использовать ее в нашей ближайшей постановке. Сейчас идут генеральные репетиции, и знаете, услышав вашу работу, многие актеры просто без нее теперь не могут.

– Какой постановке? – заинтересовался я. – Как это вы используете композиции мои?

– Если хотите, я вам пришлю на почту сценарий и короткое описание для прессы.

– Да, конечно. Я вам смской отправлю почту, – беспричинно волновался я. – А вот, Вика, смотрите. Вы сказали, что репетиции идут. Есть возможность поприсутствовать?

– А у вас Телеграма нет?

– Чего нету? – не расслышал я.

– Телеграма. Или Вконтакте? Может, другого мессенджера?

– Нет, ничего нет. Давайте на почту.

– Конечно, Евгений. Завтра утром репетиция вроде, в десять утра, если я не ошибаюсь. Константин будет тоже, он очень хотел бы с вами познакомиться.

– Я не из Екатеринбурга, Виктория, – признался я. – В Ельцин-центре не был.

– Да? Странно, просто Виктор всю жизнь живет в Екатеринбурге.

– Ага, конечно, – мне стало по-садистски смешно. Может, стоило рассказать ей, как мы с Виктором бегали по омскому лесу голые одной невыносимо холодной зимой, наевшись галлюциногенных грибов, после которых он стал тем, кем является? Екатеринбург его красил намного больше, чем он то место, где жил ранее.

– Хотите, я вам сценарий пришлю? Или видео с репетиции? – переспросила она.

– Как называется-то постановка?

– «Бесконечный поток», – гордо ответила она, будто сама придумала его.

– Ага, – название мне сразу не понравилось. – Присылайте.

– То есть вы не против, чтобы ваша музыка использовалась во время выступлений?

– Мне надо своими глазами увидеть, прежде чем дать ответ. Всего доброго.

Как бы сильно я ни сопротивлялся этому чувству – когда кому-то нравится то, что ты делаешь – окончательно я от него избавиться не мог. Всегда приятны одобрительные слова, даже если их произносит какой-то обрыган или зазнавшийся пес. Я пережил то ничтожное ощущение, что принято называть «комплексом самозванца». Во мне сомнения нет, уже лет как десять, и никогда более не будет. Нравится ли сотрудникам Ельцин-центра или не нравится – мне было все равно. Мне сейчас все равно. И мне будет все равно. Не стоит терять сноровку и хлопать глазками на ласки этих хищников неотесанных. Как бы модно они ни одевались, и сколько бы книг на полках ни стояло – искусством они никогда не жили. Посмотрим, что они там насочиняли в своих либеральных хоромах.

В своем городе я чувствовал себя чужим. Ничего я о нем не знал. Я больше не был молод, чтобы интересоваться миром вокруг, но недостаточно стар, чтобы захотеть местность вокруг себя преображать. Какой была, такой пусть и остается, не моя эта забота. Волновало меня только одно – будущее Кирюхи, моего первенца и единственного сына. Он пусть сам решает, оставаться ли ему в Новосибирске и делать из этого отшиба цивилизованной России рай для себя и своих детей или сторчаться тут, как люди до него, или все-таки уехать в одну из столиц, в тот же Екатеринбург, и там отбросить корни. Чувство отцовства – самое сильное из мужских чувств. К женщине можно чувствовать близость, но только ребенку можно даровать любовь. Одно только «но»! Нельзя любить другого, не полюбив себя. И будь я проклят, я хочу, чтобы мой сын был любим, не голодал и не закончил свою жизнь в сожалениях и поисках крайнего – кто виноват в том, что он то, что он есть? Представляю, как на смертном одре он нависает надо мной и с презрением шепчет: «Гореть тебе». И без тебя знаю.

Свободного времени у меня имелось предостаточно, и стоило его занять чем-нибудь полезным, что могло бы начать приносить деньги в семью. В телефоне был десяток номеров из прошлого: ныне знаменитые художники, а раньше – малолетние задрочи, актеры сериалов, что крутят по Первому и НТВ, авангардные сценаристы, извращенцы, торгаши и барыги. Утекло много времени, но вскоре у каждого в телефоне должно было всплыть оповещение:

Привет! Слуш, мне сейчас деньга лишней не будет. Если нужно что записать, свести, отзвукачить или отмастерить – черкани мне. Или если друзьям понадобится.

Я не ждал ответа от этих людей. С ними в моей жизни было покончено, к ней возвращаться – себе хуже сделать. Но не собирался же я снова торчать, запивать и все в таком духе? Только деньги. Ради них можно было и немного потерпеть разных певичек, реперов или что там сегодня в моде. Через несколько часов посыпались ответные сообщения в духе:

– Бля, Жека. ты не сдох еще? Какая радость! Спасиб, обрадовал!

– О, улет. я те позже наберу, к?

– охуенно. го с пивком обсудим? есть пара идей.

– ну ты шутник, Евгений)))

Вот этот человек явно был лишним. Видимо, рефлекторно отправил.

– Женек, я сам все делаю, ты же знаешь. Но спасибо за инфу, посоветую.

– Я своим перешлю, мб кому надо.

– Лол. Ты куда пропал?

И так далее и тому подобное. Под ночь посыпались звонки, я стал теряться во времени. В мою студию, над которой раньше все хихикали, мол: «Впустую ты деньги тратишь, Алеев», выстроилась целая очередь из бородатых дядек с акустическими гитарами и типа душевными песнями о душе. Смех, да и только. Но реперы оказались смешнее.

– Мне восемьсот восьмой нужен, – пищала за спиной девка.

– Тебе в микрофон надо говорить громче, а ты шепчешь, – отвечал я. – Я понимаю, что мямлить сейчас круто, но харе – микрофон заводится тупо.

– В этом-то и прикол. Хэтов там цынь-цынь-цынь, – заверещал ее ухожер с дивана. – Чтобы как у 6ix9ine или Моргенштерна. Сейчас, я тут придумал хук.

– Давай мы сначала твою подругу запишем… – не оборачиваясь от компьютера, попросил я.

– Э, девочки, мальчики голые, – завыл парень. – Все вокруг беспонтовые.

Записывать таких – пытка, но недолгая. Как бы они ни «зачитали», что бы ни придумали – из говна конфетку не сделаешь – но, оказывается, в современной музыке «чем хуже, тем лучше». Странное дело! Несколько лет не слежу за этим миром, а там такая дичь творится… Может, стоит начать проявлять любопытство. Меняется все вокруг, один я остаюсь в поле, как камень под мхом прохладным. Ельцин-центр так и не прислал мне ничего: ни сценария, ни записей с репетиции. Видимо, забыли или решили не будить черта в омуте столицы Сибири. И правильно – я бы им все мозги сожрал, а потом в гробу заставил переворачиваться.

5.

Почти не спал. Появились деньги. Купил Лере по пути домой варежки с лисичками, милыми, скрывающими за взглядом зубки. Мы давно – очень давно – вместе не ужинали. Я уже забыл, каково это – уставать – не быть уставшим, измотанным – а именно уставать. Честный труд, максимальная вовлеченность приводит в движение все процессы в организме, и ощущение усталости после – несравненное блаженство. Это не на третьего работать или делать нежелаемое – это воля как она есть. Лера накрыла скромный стол: макароны, курица, бублики, чай, помидоры, огурцы… Можно было к этому добавить водочку, и не день, а праздник! Лера вилкой копалась в еде и не лезло в нее, ведь готовила она не для себя. Не хватало ей былого времени, когда мы жили вдвоем и маленькие деньги не вызывали проблем. У нее был я, а у меня – она. Теперь же это стало как норма, как обыденность, и иной раз стоило обратить внимание, чтобы на душе снова стало тепло.

– Кирюху на выходных поеду забирать, – сказала Лера. – Мать твоя бушует.

– Пусть бушует, – ответил я. – Потом все равно будет обижаться, что о ней не вспоминаем.

– Ты сам-то съездить не хочешь? – жалобно посмотрела на меня Лера.

– Нет, – ответил я. – Не хочу ее видеть.

– Но она же твоя мать.

– Не напоминай, настроение слишком хорошее. Деньги пошли.

– Откуда? – удивилась Лера.

– Музыку свожу, продюсирую всяких лохов. Непыльная работенка.

Зазвенели вилки, мы наелись. Пока Лера убирала со стола, я испускал изо рта тяжелый дым, и он, как лианы, заполнил кухню. Никогда лиан не видел, только в кино, но, наверное, они такие же, как паутина, только из чего-то более живого, не приносящего смерти. Лере никогда не нравилось, что я курю в квартире.

– Ты слышал, Николай Огаджанян умер? – ни с того ни с сего спросила Лера.

– Кто?

– Ты ему музыку писал в 2014-м.. Он худруком театра частного был, заслуженный артист России.

– Это тот пидор, кто заставил мальчиков голых бегать по сцене? – заверещал я. – Под мою музыку?

– Он умер, – оправдывала его Лера.

– Ну и прекрасно, бывает, – я потушил сигарету и потянулся к следующей. – Почему ты решила сказать об этом?

– Сейчас выбирают нового худрука. Ты не хочешь попробовать? Они вот гранты каждый год выигрывают. Им нужен, наконец-то, кто-нибудь, кто стал личностью не в Советском Союзе.

– А я тогда здесь при чем? Мое детство там и началось, стало основой.

– Но стал же ты собой не в Союзе.

– Да фиг его знает, Лера, – я задумался. – Думаешь, реально есть шанс?

– Почему бы просто не попробовать?

Выбор худрука проходил в несколько этапов, первым из которых было выкурить нервно пять сигарет около входа. Затем прослушивание. Лера заставила меня нарядиться и сделать серьезное лицо; представить, что иду я не на прослушивание, а на похороны. Брюки, рубаха, блестящие туфли. По пути к театру вся эта красота покрылась каплями дождя и грязи. Среди остальных театралов я выглядел просто смешно: тощий, зажатый, волосатая до смеху голова торчала из старого мешка; помятое от возраста лицо с бегающими по сторонам зрачками. Остальные как на показ: их одежда пестрела цветами, на нее никто не скупился; черты лица острые, словно бритвы, привлекали внимание и заставляли уважать; детские глазки не стеснялись смотреть друг на друга с пренебрежением. Кроме молодых пришли и старые критики, любители умных книжек и различной графомании, поганые поэты и другие люди, жаждущие величия, которое они якобы заслуживают. Молча развязалась война за удобное пожизненное место; завсегдатаи задних рядов, почетные долгожители и другие люди, прожившие дольше нужного. Их было много вокруг, саранча налетела!

Дискуссия о будущем российского театра разгорелась не на шутку, а вместе с этим и очередь не могла собраться. Обойдя когда-то битых интеллигентов, я зашел в кабинет, робко прикрывая за собой дверь: на меня взглянуло три головы, восседающие за лакированным столом; три ипостаси местного театра. Раньше вместо них сидел Огаджанян, или как там его, а теперь он помер и оставил после себя недохищников, способных только рты раскрывать, но не кусаться. Шеи тянулись из одного существа семейства кротовых. Рыжая голова, уродливая. Черная голова, мерзкая. Светлая голова, темная. Я сел напротив, развернув к ним спинку стула.

– Добрый вечер, вы… – заговорила голова.

– Евгений Алеев.

– Очень приятно. Позвольте представиться, – светлая голова показывала поочередно на своих коллег. – Миронова Наталья Олеговна, заведующая литературной частью. Корнилов Константин Кириллович, ответственный за труппу. И я, Макаров Альберт Евгеньевич, ассистент ныне покойного Николая Карповича.

– А что вы тогда не стали худруком? – спросил я.

– Всему свое время, – улыбнулась светлая голова. – Николай Карпович не очень справедливо жил в очень несправедливое время, потому мы решили узнать, кто же вырос в нашем городе, пока он был руководителем. Алеев, Алеев…

– Вот, – рыжая голова протянула какой-то листок светлый.

– Спасибо, – тот внимательно водил глазами по исписанному кривым почерком листу. – Тут написано, что у вас большой опыт создания музыкального сопровождения. Расскажите подробнее?

– Ну, я с детства музыкой занимался. Ходил в музыкалку, потом перестал. А потом как-то с друзьями загорелись, слушали всякий джазец, памп, дабстеп. Играли в подъезде прям, протягивали удлинителями, ставили усилитель. Прогоняли – шли в другой. В подъезде ревер прикольный. Выступали на складе книжного магазина «Достоевский».

– Помню такой, – обрадовалась черная голова своей памяти. – Там еще работал Шурик, который Иннокентия бил по пьяни, помните?

– Возможно, – заткнул я черную голову. – А потом как-то скучно стало танцевалки всякие делать, начали осмысленно подходить к сочинению, продумывать досконально каждый звук, искать сэмплы.

– Евгений, – обратилась рыжая голова, – а к чему вы музыку писали?

– Да много к чему. Друзья сочиняли пьесы, ставили, а мы под их игру наводили шума. Из публичного… Хм, наверное, фильм «Манту», который потом в Канны собирался поехать, но не доехал. Для «Золушки» Васильева, того, что из Ижевска. С местными я особо не работал, не сложилось. До этого, когда на заработках в Томске был, работал с Леонидом Экстером.

– Тот, который «Стаю маленьких утят» ставил? – оживилась светлая голова.

– Ага.

– Стоп-стоп, то есть вы тот самый Алеев? – рыжая голова поднялась вслед за черной. – Премия фестиваля «Браво!» в… каком-то там году.

– Да, в каком-то там, – кивал я, по лодыжкам пробежали мурашки – очень неприятно, когда за тебя вспоминают то, что ты давным-давно забыл. – На самом деле, я не хвастаюсь сейчас, если что. Мне много премий пытались присудить.

– А вы не принимали?

– Премии не принимал.

– Почему? – удивилась светлая голова.

– Если честно – постановки были кошмарные. Звали писать музыку, просили в процесс вливаться, комментарии давать по пьесам, а на деле – говно полнейшее. Тычу пальцем – это туфта, это бред, это графомания. Ну а те, соответственно, обижались, говорили: «Иди свои ручки крути и струны дергай». На люди выходило то, что вы видели, а могло выйти лучше.

– Но это неплохие пьесы. Что «Золушка», что «Подружки»…

– Они никакие. – я поднял голос с живота. – Абсолютное разочарование для композитора, когда людей загоняют смотреть на дерьмо, а под это еще и его музыка играет. Я же видел, как в зале люди морщились – потому что сгнило все с головы – и от этого музыка тоже провоняла. А она тут при чем, если автор спектакля конченный?

– Хорошо, – светлая голова разочарованно посмотрела на меня, – а что, скажем так, из вашей практики, было самым-самым?

– То, что никто не видел, – ответил я. – Ну, или никто не знает.

– Не понимаю, – черная и рыжая голова задумались; их лбы болели от непонимания.

– Потому что это я слышал и я сделал. Никто ничего про это не скажет, а потому оно – самое лучшее. Поспоришь – как поспоришь? То, что выходит на показ слушателю, оно со временем ветшает, анализируется, прогоняется через тысячи голов. Перестает быть музыкой, становится какой-то потаскухой.

– То есть ваш памятник – это потаскуха?

– Мой – это плющ. К нему никто не лезет, в него случайно падают, и ожог долго не проходит. Чешется, а чесаться-то приятно. И не памятник это вовсе. На мой голуби не гадят, не видят и не понимают.

Они еще долго расспрашивали меня, пытались понять, зачем же мне это удобное и якобы почетное место. Отвечал уклончиво, абстрактно, ибо сам не мог понять. Была возможность, был шанс – таких в жизни шансов тысячи – разок можно и схватиться за него. Что бы вы внесли нового в театр, как бы вы работали с коллективом, кто для вас является примером для подражания, над чем вы сейчас работаете… Ох, пакостные головы, в чьих извилинах заложены единственные правильные ответы. Ждут их от меня, да не услышат. Виднелась в них надежда, что я – маленький и неизвестный – тот самый, кто выведет их из вчера в сегодня, но – увы – они покрылись отсветом чужой печали.

Все-таки не просто так, не смеха ради, я пришел сюда. Не от скуки сижу перед Змеем Горынычем современного театра. От меня зависят самые дорогие люди на свете – Лера и Кирюха, два огонька в мире вечного мрака. Ради них я должен держаться, искать в бурлящем обществе возможности заработка. Место худрука – это прибыль и почетно, Лера не просто так рассказала мне о смерти Огаджаняна. Не от случайного, нет-нет, все намного прозаичнее: ребенок не станет хвастаться тем, что его отец – разнорабочий. Музыка меняется, она приходит и уходит, и вечное – таково, пока не закончится. Я возвращаюсь к одной и той же мысли: будущее моего сына зависит от меня; от того, когда я наконец-то пойму, что нельзя вечно сидеть в подвале, писать в стол, и начну работать на благо так называемого общества, чтобы оно могло впоследствии кормить и моего сына. Эти тяжелые думы в душе никогда не проходят. Иногда они просто выходят на первый план и укатывают в землю. Сейчас же они предстали передо мной как бесспорное и понятное. «Прощайте, колкости», – крикнул я себе, – «мы будем творить, наводить вкусы и свои порядки». Как ни произноси – все равно смешно. Главное не вслух, главное не вслух.

Нацепив маску заядлого любителя всего умного и красивого, я им стал рассказывать, чего же именно не хватает театру. Как сделать так, чтобы он не создавал вокруг себя пристанище снобов, а наоборот – был понятен, а что самое главное – заставлял людей задумываться, расширять горизонты собственного взгляда. Для этого необходимо целиться в болезненные точки. Щупать, находить их, сдавливать потихоньку, пока они вскоре не лопнут от случайных ласок. Есть два инструмента – слово и звук, и ничто иное не сможет передать мысль или чувство, как они. Внешние детали, как наряды и цвета, передадут актеры своей игрой с предложениями, идеями и персонажами, а феерию продолжит звук, в котором вечно колошматятся божьи создания. Три головы с открытыми ртами слушали, пытаясь подловить на дурном слове в адрес их касты – заумных выскочек, но я ходил по грани, или она проскальзывала под моими ногами, потому что ни разу они не смогли прервать меня. Фонтан не иссякал, мне было что сказать – нет никого лучше среди остальных пришедших, вам придется смириться.

При иных обстоятельствах я бы побрезговал насаждать людям свой взгляд и вкус. Дурное это дело. Те, кто могут понять – поймут, стоит приложить усилия, а те, кто нет – с ними возиться не стоит. Другие же люди, ярые, активные, видящие в искусстве путь к спасению почему-то стремятся его всем насадить. Прячутся в коробках за красивыми колонами и, словно кучка сектантов, друг друга расхваливают и презирают других, не принося в себя и в мир ничего нового. Пережевали вчера, выплюнули позавчера. Воздуха в комнате становилось слишком мало для четверых.

– Ни сегодня, ни вчера, ни завтра – мне неинтересно. У меня есть вечное, и, в принципе, мне ничего более не нужно, – я встал со стула. – А там никому не нужно с вами еще общаться? Там много кто метит на это место, а я вас задерживаю.

– Спасибо вам, Евгений, – светлая голова чуть ли не плакала, ей, видимо, не нравилось ошибаться и желать кого-нибудь плохого.

– Ага, – облегченно выдохнул я. У входа уже столпились интеллигенты с синяками под глазами и утонченным отсутствием чувства вкуса. На улице не переставал лить животворящий дождь. Он обходил меня стороной, чтобы могла гореть сигарета, чтобы легким было зачем напрягаться. Ураган сдувал деревья и пугал людей вокруг, один я шел по улице, как по родной. Закрывались магазины, на порогах стоял обслуживающий персонал и с завистью рассматривал рыжий огонек в моих зубах. В дороге по знакомым местам ничего не остается, как думать обо всем, кроме окружающего бетона и природы. Если вспомнить те три головы, то создается ощущение, что выбор они уже сделали. Какова вероятность, что они встретят кого-то еще более горящего, кто взрывается от своей судьбы? Кто путем проб и неудач нашел свое единственное призвание? У тех на лице написано: страдать и плакать, ничего после себя не оставлять, кроме океанов нечистот. Самоуверенность никогда до добра не доводит, но сейчас – равных мне на это место не было.

Вернулся я домой поздно, чуть ли не за полночь, загулялся. Промок насквозь, до носков.

– Лера, – кричал я от возбуждения, – Лера!

– Цыц! – она появилась из темноты в легком халате. – Ребенок спит!

– А, точно, – я, как юнец, покраснел. – Нормально скаталась?

– Твоя мать как всегда. А так – все хорошо. Кирилл слегка приболел, кашляет. Простудился, температуры нет.

– Отлично, – я снял с себя одежду мокрую, бросил ее в ванну домокать. – Давно уснул?

– Недавно. Не могли с ним наиграться.

– Я с ним немного посижу, ладно?

– Как прослушивание прошло?

– Да нормально. Неприятные типы, конечно. Трехголовый змей в пиджаке на каждой шее!

Давным-давно мой давний друг соорудил колыбельную. До этого Кирюха лежал между нами на раскладной кровати. Было поначалу страшно, что одной ужасной ночью кто-нибудь из нас неудачно перевернется и придавит ни в чем не повинное чадо. Я поставил стул рядом с его кроваткой. Как сильно я устал. Он находился в своем естественном состоянии, свернулся эмбрионом и крепко-крепко спал. Если тревожили его сны, то только хорошие и сладкие. Где молоко самое вкусное, окружение самое доброе, а свет вокруг всегда улыбается в ответ. Я гладил его по головке и приговаривал, как сильно я его люблю и на что только не готов ради него.

– Когда ты родился, я думал, моей жизни придет конец. Я думал, что времени на себя никакого не останется. Ты еще мал, и я не вижу греха в твоих глаза. Ты – мое отражение любви, потому что ты меня научил проявлять ее, как никто другой. Ты и твоя мама – никого важнее для меня больше нет. Музыка… Музыка – это наш общий друг, даже член семьи, который всегда подставит плечо, да? Все, что я сегодня делаю – все ради тебя. Музыка – чтобы твой отец не помер раньше нужного, работа – чтобы ты не смел знать нехватки чего-либо. Ты будешь расти счастливым, не как я или твоя мама. Если в школе кто-то будет дразнить, то я убью этого человека. Если будут мучить шпана и старшаки – и их я убью. Не дай Бог тебе пойти по моему пути. Драться за деньги, а потом спускать их на наркотики. Курить, колоться, пить, спать, курить… пока не осознаешь, что легких для дыма нет, здоровые вены закончились, алкоголь приносит только боль, а сон – это нескончаемый кошмар. Ради тебя я хочу жить, ради тебя я хочу становиться лучше. И расти. Представляешь, скоро твой папка будет худруком! Как тебе такое? Мой вот алкашом был, в шахтах горбатился, пока не сгорбатился насмерть. Но это мама говорила сначала так, а потом призналась. Твой же отец таким не стал. А без тебя мне жизнь будет больше не мила, даже музыка не поможет.

Кирилл заерзал и повернулся ко мне спиной. Устал от отцовского счастья, ладно. Я поцеловал его, пожелал спокойной ночи и вышел на кухню, где Лера лазила в телефоне. Вскоре мы уснули, одна большая семья в одной маленькой квартире.

Спустя пару дней мне позвонили из театра, та самая рыжая голова. Она радостно объявила, что я вошел в шорт-лист претендентов на место художественного руководителя.

– Нам нужно только увидеть черновую концепцию постановки.

– Старая подойдет? – спросил я.

– Нет, нужно именно новую.

– Хорошо, будет.

– Отлично. Понимаю, торопить человека творческого – неправильно, но скажите: две недели вам хватит?

– Хватит.

И немедля бросился реализовать свою недавнюю идею, которая по сравнению со всеми остальными – да несравнима она! Превосходна, неизменна, идеальна. В те дни, когда Лера не выходила на работу, Кирюха оставался с ней, а я от рассвета до заката не вылезал из студии, записывал инструменты, голоса. Выдумывал сюжет, исписал не одну тетрадь; выкурил пару десяток пачек. Даже дома я сочинял. Садился за детские клавиши, наигрывал и подпевал себе. Кирюха тоже лез, тянулся ручками к полутонам:

– Не, ты нажимай вот так, – я брал его палец и аккуратно прижимал им на клавиши. – Нравится звук? Нравится?

Не спал. Совсем. Сидел и выдумывал, думал и думал, это походило на какие-то муки. Всегда хотелось лучше, одна эмоция, один смысл менялся на другой, противоположный, а вместе с тем и сопровождение, описание, герои. Наверное, стоило принести первый попавшийся под руку черновик, тот самый, нелюбимый, обыкновенный. Все равно им зашло бы, уверен. Тем не менее, я продолжал изнашивать себя и не жалеть. Постановка была почти готова, осталась пара штрихов, развязка. Катарсис прошел, не хватало только послевкусия. Откуда-то во мне пробудился давно убитый самозванец и стал меня критиковать почем зря. Ноги тряслись, как у школьника на сентябрьской линейке. Открывались новые возможности, и я их боялся. Какой же бред! Такой юношеский. Я сам рвался на этого зверя, хотел его уничтожить и занять его место, а теперь готов чуть ли не расплакаться. Загремело наваждение неизвестного, ох. Себялюбие до добра не доводит. Оно обманчиво, чарует, заводит в никуда, а уже там, на своей территории, колет в болезненные места. Жил как жил – мне все понятно, а теперь что будет, я не знаю. Когда я уже собирался сказать: «Готово!» – и отдохнуть, лечь спать и проснуться со свежей головой, зазвонил телефон.

– Евгений, добрый вечер! – заговорила знакомая рыжая голова. – Мы по поводу черновика…

– Я почти закончил.

– А мы увидели тут… Точнее услышали вашу музыку в новой пьесе….

– Какой пьесе? – удивился я. – Я года четыре ни с кем не работал, ни для кого не писал.

– Погодите, а вот я сейчас вижу афишу. Премьера в Ельцин-Центре, вы там – главный композитор.

– Чего?! – я вскочил от злости, стул треснул об пол. – Ничего я для них не писал, это какая-то ошибка. Что бы там не было – не воспринимайте это. То совсем другое, я специально для вашего театра другое сочинил.

– Мы уже отправили запись пьесы как наиболее актуальный пример.

– Нет, нет, нет! – я хватался за голову, пытаясь разбудить себя. – Это кошмар какой-то! Как вы смеете? Я же сказал – нельзя это брать примером.

– То есть вы знаете, о чем речь идет?

– Нет, не знаю. Погодите, я вам завтра принесу новую пьесу. С совсем другой музыкой, сюжетом, героями, все расписал, даже костюмы и реплики, как людей в зале рассаживать…

– Евгений, мы уже отправили пьесу из Ельцин-Центра. Получилось неплохо, на наш взгляд.

– Какой нахер неплохо?! Мне не нужно «неплохо». Неплохо – это вы мужикам показывать будете, а у меня как надо, блять. Зачем примером второсортное что-то отправлять без разрешения автора. Вы не охуели?

– Евгений… – рыжая не могла меня успокоить, я был в ярости. Полетели бумаги в стены, инструменты, игрушки Кирюхи, стулья. Все вокруг меня злило, я видел десяток голов, среди них и рыжая, и черный, и тот самый светлый, урод.

– Суки! Да пошли вы нахуй, уебаны, что вы нахер знаете об искусстве? Я тут несколько недель свою душу в мельчайших деталях выпячиваю. Ваши памятники просто галькой станут после такого, вы поняли? Я сам поставлю все. Запишу, сниму, сделаю как надо. Идите в пизду, уроды! Скоты. Мрази неотесанные.

– Евгений, у вас прекрасная работа вышла! – чуть ли не плакала рыжая через телефон. – Уверена, что именно вы станете худруком.

– Да не буду я иметь дело с такими уебанами, как вы! Где оно?! Где вы увидели эту пьесу, а?

– В интернете… – рыдала рыжая.

– Все ответят! – я метнул телефон в стену, он перестал быть средством связи; ничего с театралами не связывало меня больше, только память да ненависть. Я еще долго пыхтел, рвал все, что под руку попадется, пока не увидел, как за кухонным проемом блестит пара испуганных глаз. Стоило мне замолчать, как зарыдал Кирюха, мой сын. Лера пыталась оставаться сильной. Я встал с пола раздавленный и разочарованный во всем – прямо как месяцы назад, до того дня, когда открыл веки и мир обрел смысл. Он снова исчез, вот так. Оставил меня, как отец-алкаш.

– Я убью тебя, Витя! – закричал я и выпрыгнул из квартиры, побежал по лестнице, тяжело дыша и покусывая пальцы. Ругался зря, никого бы я не убил, но злобе необходимо выкопать русло, иначе оно внутрь выльется, и на пути его ничего не останется.

Сколько страха было в глазах Кирюхи и Леры! Никогда столько не видел, даже представить не мог, что это возможно, иметь настолько глубокую душу, чтобы так сильно испугаться. И не объяснишь им, почему я злюсь – сам не знаю. Пока топал в сторону дома Вити, из меня злоба выветрилась, остался токсичный осадок – я был унижен. Как он смел так поступить! И ни рубля я за это не получил, да и к черту эти рубли! Он мое имя бессмертное загадил либеральной живописью. Будто нассали и сказали: «Не благодарите». Мразота. Врежу ему разок и уйду довольный – ничего теперь не исправить. Место в театре отдадут другому, а меня впредь и дальше будут судить по этой ошибке чужого воображения. Я тоже хорош – довольный отправил Витьку все, хотел от него похвалы услышать. Услышал! С ним гром, семь труб, погибель памяти обо мне.

Витя, оказалось, уехал. Я двадцать минут бил его дверь кулаками, пока из-за двери не раздался голос его жены-потаскухи. Открывать она мне не стала… Слышно было – не одна, пьяная. От греха подальше ушел никакой – обессиленный и разочарованный в собственном труде. Две недели я не покладал рук ради поучительного, самого доброго произведения… Кто меня знает – увидел бы и ни за что не поверил бы, что в моем мире может восторжествовать добро. Теперь и я не верю. Больше я в это не верю. Повсюду враги и обманщики, как я мог про это забыть! Расслабился, отвис живот, понравилось тебе, Алеев, жить в комфорте, да? На тебя жена боится смотреть, ребенок рядом с тобой плачет, ничтожество. Я взял в разливайке, в квартале от дома, пива и пил его до тех пор, пока не забыл, откуда шел, почему у меня красные костяшки и почему все вокруг вызывает во мне ненависть. Время ушло впустую, я его профукал, ничего от жизни не получил и не приумножил. Будто бы зря родился. Лера, бедная, ради меня терпит неблагодарную работу, горбатится за троих, чтобы смочь нас прокормить. Стихи пишет, прекрасные! Откровенные! Самой честной души слова. А интернет смеется, злые люди. Не печатают и ее рисунки. Она мне пыталась об этом сказать, а я не хотел слушать, говорил о себе в порыве радости… Залились глаза жижой, и теперь пошла реакция: они горят!

Следующим утром я не мог встать с кровати. Жизнь вновь стала бессмысленна. Так бывало ранее: сначала все хорошо, а потом все просто ужасно. Комната уменьшилась, на язык вернулся гадкий привкус дыма, такой знакомый. Глаза открылись через боль, в зеркале отражалось мое помятое лицо. Я повернул голову от него и увидел, как Лера сбоку плачет. По моему выражению лица она все поняла, давно этому научилась. Теперь ей не только придется работать, так и еще следить за тем, чтобы я с собой не покончил. Вот такой я ничтожный, вот такой я слабый. Прыг-скок, с депрессии на манию.

– Что это за звук? – спросил я.

– Это телефон, – Лера спрятала его под подушкой.

– Это моя музыка, – спокойно сказал я. – Откуда? Это же то…

Она боязливо протянула мне телефон. На маленьком сенсорном экране несколько актеров в платьях били друг друга и разбивали бутылки. Видео называлось: «Бесконечный Поток». В описании стояло мое имя: автор музыкального сопровождения. Я протянул телефон Лере, закутался в одеяло и умолял Бога, чтобы скорее все это прошло.

– Пожалуйста, только без приступов.

6.

Себе я признавался неоднократно – я лжец, и все сказанное мной не более, чем оправдание собственной ничтожности. Это же так просто – обвинить другого, пусть он и разруливает неудержимое течение жизни, отвечает за свои ошибки. Но на то я и лжец, что вру самому себе и в это верю. Иногда сомневаюсь, переживаю и виню себя во всем, а потом забываю, и облик виноватого поднимается надо мной, как тень врага, прячущегося за горизонтом.

Все же мне полегчало. Стресс – это двигатель развития, и если бы не эта встреча, то я бы, как кастрюля, в пустой квартире кипятился и вскоре лопнул. Никто бы об этом и не узнал. Спасли меня родительские рубли, я мог без лишних мыслей продолжать поиски «Года Крысы». Одно интервью на rap.ru, ретроспектива на The Flow, хвалебные фанфары главного редактора The Village. Афиши выступлений в Esquire, на билбордах в небольших городах, самодельные флаеры на коре березы. Сквозь астрологические заметки о крысином 2020-м скрывались тысячи публикаций Вконтакте с прикрепленными аудиозаписями группы. Включил первую и чуть не обомлел. От басов задрожали уши, малый барабан выстреливал на четные доли, и тут, как будто с помойки, раздался надрывный голос бездомного. Песня длилась недолго, и каждые несколько минут сюжет менялся: сначала чиновник повествует о своих неудачах, чтобы потом, через несколько куплетов вступила его жена, разочарованная в нем до основания. Завершается трек совместным самоубийством без предварительного сговора. Качало! Хотелось подпевать! Тогда я вспомнил о скачанных на телефон альбомах группы.

Поиски стали намного веселей. Например, нашлись сканы ярославского зина с ранним интервью группы:

Жека: Это то состояние, когда ты уже вроде и печаль прошел, и разочарование, и вроде пообещал себе смириться, как минимум на словах, может – в лучшем случае! – и на деле, но душа всегда позади. И ты остаешься посреди этого, смотришь на то, что осталось за тобой, но душой вернуться к этому не можешь. Прикоснуться, взглянуть – да, но уже поздно, ты изолирован от прежних выводов, ибо они уже под сомнением.

Костер: Там персонажи именно в том состоянии, когда это «сомнительное» настолько потрепалось, что почти исчезло, а воспоминания – хорошие! – остались и им с нынешним жить нельзя, потому что прошлое на то и прошлое, ему нельзя сосуществовать с настоящим ни в какой форме, кроме как в форме выводов.

Жека: И тут очень разные персонажи, и большинство из них, кроме персонажей Костера, они уходят в крайности. У него падшие герои, они уже в крайностях. А остальные – они встречают вон то свое светлое решение с открытыми объятиями и хватаются за первое, оно их манит и обманывает, а они рады обмануться. Сама их жизнь – это байка, это затеры друзей, которые якобы таких знают, а скорее всего это просто они, какими стать не смогли. Или какая дурь приходит им в голову, и они идут за ней на поводу, не выдерживая. Вот, хватаешься за пирожок из печки, что ты получаешь? Вкус? Нет, ожог на языке.

Интервьюер: Жизненная дуальность?

Жека: Это не дуальность, это ступор! Что за дебильные вопросы, там в песнях все понятно! Не нужно быть гением. Мы с горем пополам закончили школу, о каких высоких материях ты говоришь?

Что-то магическое было в этих простых ребятах. Как бы они ни отнекивались и ни скрывались, их персонажи говорили за них. Каждый был проработан на четыре или восемь предложений. Они не нуждались в описаниях размером с повесть или роман, чтобы начать сопереживать им. Гениальность, накручиваемая редакторами, являлась доведенным до мастерства ремеслом. Увы, доказательства моего мнения было невозможно найти. Участники группы прятались от пристального внимания публики как могли. На людях остались только созданные ими герои и расхваченные на цитаты строки из песен. «Год Крысы» не жалели своих персонажей: они страдают, и страдают по-крупному. Нищие, рабочие, богатые, средний класс, офисные работники, понторезы, женщины, матери, отцы. Казалось, что абсолютно всех они смогли вспомнить, обо всем сказать пару или десяток слов. До самого утра я переслушивал их три альбома, смотрел лайвы и задавался вопросом: неужели ничего подобного в России больше не было и не будет?

Игра с иронией и скрытый образ жизни группы, оставшийся в далеком прошлом, меня раззадорили. Захотелось разгадать их секрет, узнать, что есть правда – кого они искренне презирают, а что есть ложь – к кому испытывают сострадание. Спрятавшись от мира сего, они ненароком или наоборот спланировано создали вокруг себя преданный культ фанатов, собрав под собственным образом сумасшедших и меланхоликов, любителей хип-хопа и его ненавистников. Для себя – и только для себя – мне захотелось вытащить внутренности наружу, и, ощущая силу и сопутствующие ей возможности, я почувствовал себя превосходным. Как первооткрыватель, шаркающий ногами по заснеженному леднику в сторону смерти, но отказывающийся ее принимать, пока не узнает правду и не примет ее открытие.

Раскапывая посты двенадцатилетней давности, я нашел несколько мероприятий с участием «Года Крысы». Организаторы давно удалились из Вконтакте и перешли в Facebook. Они с радостью расписывали, как же был прекрасен тот день, когда трава была зеленее, пиво вкуснее, а «Год Крысы» выступили в их городе. Но никто не мог сказать, откуда они приехали – вместо билетов на поезд они просили деньги. Таким образом, отследить их путь было проблематично. Находились даты, находящиеся рядом друг с другом, но контактов для связи не осталось. Тогда я стал спрашивать своих друзей, и какой шок! Все они тоже знали о «Годе Крысы». Мой личный секрет был все это время публичным. Смешно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.