Аннэ Фрейтаг
Мне не жаль

Кривое дерево наслаждается жизнью, в то время как ровное дерево идет на доски.

(Китайская пословица)

Эта история для всех кривых деревьев.

Желаю вам наслаждаться жизнью.

Anne Freytag

Das Gegenteil von Hasen

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2020 by Anne Freytag

© Лунюшкина Д., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Пролог

Четверг – вот когда все изменилось. Я не помню точной даты и времени. Но хорошо помню того белого кролика, которого я заметила незадолго в то же утро на траве между трассой и трамвайными путями. Я стояла на светофоре: в одном ухе музыка, уличный шум – в другом. Я слишком к этому привыкла. К постоянному шуму машин, к запаху бензина, к слоям еле заметного пара, который исходит от асфальта в жару. А кролик просто жил; очень маленький и красивый, он прыгал где-то среди машин в час пик. И, вопреки клише, он ни капли не боялся. Он был подобен волку среди овец. И я хотела быть похожим на него.

ПРОТОКОЛ

Мюнхен, четверг, 21 мая, 11:45

Администрация городской гимназии имени Кете Кольвиц

Тема: Издевательства над Юлией Нольде

.....................................................................................

Комиссия:

госпожа Ферхлендер – директор;

господин Вейганд – заместитель директора;

Эдгар Ротшильд – ученик выпускного класса;

Бенджамин Ротшильд – отец ученика, законный опекун.

.....................................................................................

ЭДГАР:

Ничего не было.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Насколько я знаю, ты нашел сумку, верно?

ЭДГАР:

Да, верно. В автобусе. Но я этого не делал.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Но ты же понимаешь, что некоторым людям здесь трудно поверить в это.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Мой сын не лжет. Если он говорит, что не делал этого, значит, не делал.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Мы не обвиняем вашего сына.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Да? По-моему, выглядит как обвинение.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Мы просто пытаемся собрать в единое целое то, что произошло, вот и все.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Я бы сказал, что вы все осведомлены о том, что произошло. Просто никто не знает, кто это был.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Мы хотим правды.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД, усмехнувшись:

Правды? А чьей правды вы хотите?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Как вы думаете, их больше одного?

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Виновных всегда больше одного.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Хорошо. Госпожа Ферхлендер смотрит на Эдгара. Тогда расскажи мне свою правду.

Двумя днями ранее
Вторник, 19 мая

Иногда Эдгар думает, что такие люди, как он, существуют только для того, чтобы другие сравнивали себя с ним, тем, кто хуже. Потому что если все сравнивали бы себя только с лучшими, они на их фоне казались бы средними и, следовательно, просто нормальными. Если эту мысль развить, то выходит, что он неплохой человек. Поэтому Эдгар считает, что люди должны быть благодарны таким, как он. Но это не так. Он считает, люди слишком заняты собой, чтобы обращать на него внимание.

Некоторое время ему казалось, что и она не особо отличается. Но кое-что заставило его изменить мнение.

Эдгар сидит в задней части автобуса, в предпоследнем ряду слева, как в принципе и всегда, когда ездит один. Он слушает «In the Morning» исполнителя Jefferson Airplane, а его взгляд устремлен на нее как заряженное оружие. Он видит только ее темные волосы и шею. Даже такие мелочи оставляют шрамы на сердце. Она смотрит куда-то в окно на проплывающие мимо деревья. Он не видит ее лица, только лишь очертания ее профиля.

Несколько дней назад они тоже вместе ехали в школу, а затем возвращались после уроков домой. Воспоминания об этом моменте кажутся странно чужими. Как будто его там не было, а был кто-то другой. Как будто кто-то только что рассказал ему об этом.

Их дружба, или как это вообще можно назвать, ограничивалась поездками на автобусе. До и после они не разговаривали друг с другом. Как будто все это – один большой секрет. То, о чем вы не говорите другим. Она – потому что стеснялась, он – потому что ему все равно никто бы не поверил. Как будто такая девушка, как она, будет общаться с кем-то вроде него. Ее шея такая тонкая и нежная. Эдгар не хочет представлять, как пахнет ее кожа, но не может остановиться. У нее маленькие круглые ушки. Как ракушки. Это слово больше всего подходит для описания.

Они познакомились почти три месяца назад. Он был одним из тех безымянных ребят из массовки, которые крутятся вокруг них и им подобных. Плутон на своей орбите. Если бы она не столкнулась тогда с ним, ничего бы не случилось. Между ними лежала разграничительная черта, как линия в спортзале, указывающая на место игрока. Вы, конечно, можете преступить ее, но вам не хочется. Ведь это нарушение правил. Как будто это не просто отметина на полу, а ограничение, с которым человек рождается.

На самом деле Эдгар ничего не имеет против своего мирка. Он никогда не хотел быть звездой школы. Тем более он совершенно не понимал, за что другие заслужили такое звание. Звезды. Во всяком случае, они всем нравятся (хотя в этом он уже не уверен). Все остальные их просто боятся. Уродливый внутренний мир под маской фальшивой улыбки. У них есть власть, но не слава. И все же их считают популярными. Они немного красивее, немного лучше, как будто в их мире больше смеха, вечеринок и контрастов, чем у обычных людей. Они просто напускают туман, в котором все вынуждены жить. Что-то вроде пузыря.

И все же ему нравились поездки на автобусе с ней. Они были тем самым лучиком света в его тьме. Прыжок из своей реальности в другую. Что-то вроде экскурсии в промежуточную вселенную между двумя мирами. Как если бы кролик и волк встретились.

Он должен признать: с ней было удивительно легко разговаривать. До этого она всегда была просто девочкой с детским лицом и большой грудью. Потом она стала встречаться с Леонардом – вероятно, из-за этого самого атрибута. И вдруг оказалось, что она смешная и умная; девушка, у которой есть собственное мнение, а не только большие сиськи.

Но лучше бы Эдгар ее не знал. Если бы он никогда с ней не заговорил, он по-прежнему видел ее такой, как всегда: хорошенькой картинкой, на которую можно передернуть. Девушкой с марципановыми руками и красивым ртом. Но поскольку он знал, какие вещи она вытворяет этим ротиком, он не мог спокойно смотреть на то, как она ему улыбается. Будто одна из тех оптических иллюзий, когда вы сначала ничего не видите, а потом кто-то говорит вам, что искать, и вы видите тоже. И уже не можете не видеть. Именно так он чувствует себя с ней.

Еще одна остановка, затем она сойдет. Эдгар продолжает смотреть в ее сторону, ожидая, когда она нажмет на кнопку остановки, и в ту же секунду она делает это, как будто его мысль направляла ее левую руку. Она нажимает белую и мягкую кнопку, и слышится характерный сигнал для водителя. Несколько дней назад он сидел рядом с ней. На том месте, где она была сейчас – рядом с окном, прямо у двери. Но в этот раз место у окна она оставила свободным. Как если бы она натянула ограничительную ленту, которая ясно давала понять, что соседям тут не рады.

Потом встает с места. Ни взгляда на него, ни улыбки, ничего. Она присутствует только физически, уже давно в своих мыслях.

Автобус замедляется, Эдгар видит остановку и слышит шум тормозов. А в груди становится тяжело, вроде как тоскливо. Он хотел бы выйти с ней, спросить, что происходит. Он что-то не так сделал? Но он уже спрашивал. Вчера на обратном пути и сегодня по дороге в школу. И оба раза она ему подыграла. «С чего ты решил, что что-то случилось?» – спросила она, глядя на него, как на незнакомца. И с этого самого момента они снова стали ими. Она безвозвратно стерла последние несколько недель одним взглядом и отбросила Эдгара обратно в его мир всего одним предложением.

Двери открываются, пейзаж снаружи такой серый и безразличный. Точно такой же, как она. Бесцветная вставка в лето, бьет все рекорды. Душно, погода почти убивает. Девушка покидает автобус, но никто не заходит внутрь, поэтому двери закрываются, и автобус начинает медленно двигаться, как старик, который задыхается из-за влажного воздуха. Эдгар смотрит на нее в окно, а затем, внезапно, она поднимает глаза, на мгновение, может быть, даже на миллисекунду. Она смотрит прямо на него, а он оглядывается, и пустота на ее лице похожа на бездну. Два больших глаза, за которыми так темно, что у Эдгара мурашки по коже. Как будто кто-то выключил ее, как прикроватную лампу.

Она переходит дорогу, набросив рюкзак на плечи и склонив голову. Сегодня у нее нет с собой сумки. Он наблюдает за ней, пока автобус не скрывается в подземном переходе, затем его взгляд обрывается, как нить, которую натянули слишком сильно.

Что-то, должно быть, произошло за последние три дня. В пятницу она была совершенно другим человеком.

Итак, что касается того факта, что рыжие, предположительно, вымирают, Линда ему не верит, так как видит огромное количество рыжеволосых повсюду. Сейчас она даже едет за одним таким на велосипеде. А вчера в REWE[1] видела двоих. Или, может быть, она обратила на это внимание только потому, что ее мать упомянула о рыжих на днях за завтраком. Затем она отложила газету, возмущенно посмотрела на Линду и ее отца и спросила: «Вы знали, что рыжие вымирают?» – Она сказала это так, словно это было что-то личное. Как будто она боялась, что в любой момент кто-нибудь может открыть дверь кухни и застрелить ее только потому, что у нее рыжие волосы. На самом деле они не совсем рыжие, они скорее оранжевые. Звучит некрасиво, но выглядит не так.

Волосы у мамы красивые, а вот у Линды – скучные. Она унаследовала свои волосы от отца, что подтверждает факт исчезновения рыжеволосых людей. Волосы Линды тусклого светлого оттенка, почти седого: невыразительные, обрамляют лицо. Несколько девочек в их школе покрасили волосы в серый. Вот почему волосы Линды теперь зеленые. Она определенно не хочет быть как все. Достаточно досадно, что ей приходится дышать таким же воздухом, что и другие. Мать бы поправила ее сейчас, будь она дома: «Тем же, Линда, а не таким же. Есть разница». – И она объяснила бы ей эту разницу во всех подробностях. Но Линде уже плевать, каким там воздухом и кто дышит.

Последние несколько метров она проезжает на велосипеде до садовой калитки, затем тормозит и слезает. Рыжая женщина едет дальше. Солнце в небе как огромный прожектор. Будто жизнь – это сцена, а Линда – второстепенная актриса без реплик. Смотрит на дом, в котором она живет, в котором всегда жила, – маленький, с остроконечной крышей.

Как гном в окружении верхушек деревьев. Ее комната находится на самом верху. Везде ломаные потолки и балки. Ее отец все время повторяет, что если бы у него было больше денег, он бы переделал дом. Современные стеклянные фасады, просторная гостиная, может быть, даже пристройка. Она рада, что у него нет денег. Да, дом маловат для них, комнаты плохо спроектированы, окна плохо закрываются, а зимой холодно. Но у него есть характер. Он похож на человека, с которым живешь. Ты знаешь его всю жизнь, как родную бабулю. Со всем шумом и запахом. Неважно, что краска отслаивается везде: и на ставнях, и на кованых балконных перилах; что дом когда-то был светло-голубым и с белыми ставнями, – все это не имеет значения. Между тем дом представляет собой последствия выцветания и погоды и все равно выглядит замечательно.

Бабушка Линды со стороны отца купила этот дом много лет назад за небольшие деньги. Земельный участок сейчас стоит целое состояние. Вокруг них почти исключительно виллы. Старые и новые. И несколько современных квартирных домов из бетона, с окнами от пола до потолка. Их дом выделяется своей острой крышей на фоне других. Отличительная черта, о которой знают все в округе, – факт, которым Линда втайне гордится.

Она толкает велосипед по гравийной дорожке. И мягкий хруст гравия звучит как приветствие. Ее родителей еще нет: на подъездной дорожке не видно ни машины ее матери, ни велосипеда отца. Линда улыбается. Ей нравится эта мысль: уделить себе пару минут после школы. Без глупых расспросов о сдаче экзаменов и обсуждения ее личных проблем. Только она и тишина. Единственная загвоздка в том, что Линда должна приготовить обед. Потому что первым готовит тот, кто приходит домой. Это неписаный закон в доме Офербеков. Таких законов не много, всего несколько штук или что-то в этом роде, но их нужно соблюдать. Например, правило посудомоечной машины. Тот, кто открывает посудомоечную машину, должен ее разгрузить. И нередко ее отец или она ходят вокруг посудомоечной машины, как хищники, высматривающие маленькую ложку: они достали йогурт в надежде, что кто-то из них откроет машину первым. Мать Линды этого не понимает. Иногда Линде кажется, что мать завела тайник где-то в доме, куда прячет чистую посуду. Иначе куда постоянно деваются все ложки? Помимо правила посудомоечной машины существуют также правила для рулонов туалетной бумаги. Они, в свою очередь, делятся на два подправила. Первое: использованные рулоны туалетной бумаги необходимо заменять при любых обстоятельствах. Второе: тот, кто достает из упаковки последний рулон туалетной бумаги, должен добавить этот предмет в список семейных покупок. У них есть приложение, которое автоматически обновляется на всех трех телефонах. Можно даже увидеть, кто что и когда добавил. Полный контроль. Это правило ввел в семью отец Линды. Любой, кто его хоть немного знает, охарактеризовал бы его как миролюбивого человека. Линда старается следовать правилам, но не всегда получается помнить обо всем. В какой-то момент мать Линды тоже призналась ей, что иногда забывает. Точная формулировка была такой: «Ну, время от времени, когда мы спорим с твоим отцом, я делаю это специально. Оставляю пустой рулон на месте. Просто чтобы рассердить его». Линда иногда задается вопросом, является ли туалетная бумага такой проблемой в других семьях, но она такого даже представить не может. У Офербеков все зависит от этого. А также от того, как именно повесили рулон туалетной бумаги, потому что, по словам ее матери, это многое говорит о характере человека. Она говорит, что первый лист должен быть вверху. Определенно не наоборот. Люди, которые так вешают туалетную бумагу, – жалкие скупердяи. «Взгляни, – говорит она каждый раз. – Это действительно так. Все мы скряги». Линда не хочет спорить, поэтому вешает бумагу так, как ей велит мать.

Третье правило существует почти во всех семьях – никаких наркотиков. Родителям безразлично, легкие они или нет. Это все – проделки дьявола. Но ее родители не были бы ее родителями, если бы в редких случаях не делали исключений. Таковы выжившие хиппи. Одна не кури, только с родителями. «По крайней мере, мы знаем, откуда это», – говорит ее мать. Линда редко курит, и только с родителями, может быть, один или два раза в год. В основном на террасе, когда соседи устраивают барбекю, и никто не чувствует запаха. Последний раз с Эдгаром был где-то в июне прошлого года – незадолго до того, как Момо перешла в их школу и все изменилось.

Помимо правила запрета на наркотики есть еще и обязательный пункт про презервативы. Заниматься сексом естественно разрешено. По словам ее матери, даже если все здоровы, предохраняться нужно. Так что если Линда хочет заняться сексом – это прекрасно, даже если под крышей родительского дома, но ТОЛЬКО с презервативом. Что касается мнения отца – тут два на одного: он видел слишком много нежелательных беременностей, особенно среди несовершеннолетних. На данный момент он спокоен, так как сейчас Линда встречается с Момо, но до этого к Эдгару было много претензий. «Он действительно хороший мальчик, – говорил в то время ее отец, – ты знаешь, как сильно он мне нравится, но такие хорошенькие мальчики могут оставить девушку беременной».

И наконец, что не менее важно, есть правило по поводу готовки. У Линды все всегда сводится к пасте. Часто только с небольшим количеством масла и соли, в редких случаях – с покупным соусом. Иногда она задается вопросом, готовит ли она постоянно одно и то же, потому что надеется, что в какой-то момент родители так устанут от ее вечных макарон, что закажут еду на дом или просто отменят правила кухни. Но они доказывают, что их не так-то просто сломать. Так что еще раз пасту с маслом.

Другие

КЛЕМЕНС:

Ей повезло, что она ничего обо мне не писала. С другой стороны, я немного удивлен, что меня вообще не упомянули. Я имею в виду, что мы учились вместе целых три года. А теперь она обо мне вообще ничего не пишет? Серьезно?

ДЖОАННА:

Я вообще не понимаю, о чем речь. Меня не волнует, что думает эта тупая корова. Если честно, думать о ней – последнее дело.

НАТАН:

Она мне всегда очень нравилась, у нас было несколько совместных проектов, но, судя по тому, что я сейчас прочитал, лучше ее избегать. В противном случае ее следующая вспышка гнева будет направлена на меня.

КЭТИ:

Я всегда знала, что она только строит из себя шлюху. То есть, вы серьезно не заметили?

ТАТЬЯНА:

Боже мой, она просто была честной. Все, что она сказала – полная правда. Все остальное – ее личное дело. В этой истории самый настоящий козел – тот, кто опубликовал все записи. Серьезно, кто это вообще сделал?

ПАУЛЬ:

Ну, я догадываюсь, кто за этим стоит. Интуиция подсказывает. С другой стороны, тот факт, что этот человек тоже есть в записях, оскорбляет и его. Но это может быть умным ходом, чтобы отвлечь от себя подозрения. Ясное дело, что обо мне в записях ничего не было. Я же недостаточно важен. Наверное, мне повезло.

Эдгар сходит на следующей остановке. Продовольственный рынок. И да, там действительно бывают люди, даже если это многих удивляет. Как будто этот район был чем-то вроде Диснейленда. Что, конечно, вздор. В переулках живут обычные люди. Странный баланс между стариками и яппи[2], при этом старики умирают, а вместе с ними и равновесие. Квартира, в которой живут Эдгар и его отец, находится прямо над ювелирным магазином, построенным его прадедом и прабабушкой. Эдгар точно не знает, когда это было. Когда-то. Это небольшой, забитый антикварными украшениями магазинчик. Он принадлежал им, пока не пришли нацисты. После захвата им удалось вернуть его себе. Но это уже другая история. В любом случае их фамилии на магазинчике более чем достаточно – Ротшильд. И нет, они не имеют отношения к тем самым Ротшильдам. По крайней мере, насколько Эдгар знает.

Эдгар смотрит на дисплей. Площадь святого Якова. Тоже стоит упомянуть об этом. Прямо стоит патрульная машина, которая будто не двигается с места. И два полицейских, которые целый день следят за тем, чтобы в синагоге ничего не происходило. Эдгар иногда спрашивает себя, хватило бы двух полицейских, если бы действительно что-то произошло. Скорее нет, чем да. Вероятнее всего, четверо полицейских ударят по бюджету. Поэтому поставили двоих. Никакая охрана определенно не понравится Центральному совету евреев. Эдгар может точно сказать, ведь, в конце концов, он сам один из них. Тем не менее немного болезненная для него тема. И в наши дни лучше обойтись без обрезания.

Автобус движется дальше и скоро доберется до пешеходного перехода. Эдгар может ездить до школы на трамвае. Все они следуют до улицы Мариенплац. На трамвае было бы однозначно быстрее, автобус едет слишком длинным путем. Эдгар дважды в день тратит на дорогу около сорока минут. Но зато без пересадок. Эдгар ненавидит пересадки. Он предпочитает просто сидеть три четверти часа и слушать музыку. Кроме того, этот автобусный маршрут напоминает ему о его матери. Однажды его отец упомянул, что у нее в этом районе есть подруга. И всякий раз, когда она приезжала, она всегда садилась на 62-й автобус. Возможно, ему это кажется слегка романтичным. Обычно именно так мы вспоминаем мертвых людей.

Да, его мать мертва, она покинула этот мир незадолго до того, как Эдгар научился ходить. По словам тети, свои первые шаги он сделал в день ее похорон. Может быть, он хотел сбежать. Или отыскать ее. Он точно не помнит. Тогда он был таким маленьким, что даже не скучал по ней. Что сейчас его раздражает. Как будто ему только сейчас подарили эту скорбь.

За свое имя ему стоит благодарить мать. В честь Дега. Эдгар. Ей нравились картины. Его отец хотел назвать его Адамом. Хорошо, что он проиграл спор. По крайней мере, так Эдгар получил ее имя, и у него хоть что-то осталось. Его мать мертва, но почему-то она все еще повсюду. Как осколки стекла, которые вы замечаете, только когда ступаете на них босиком. Любая попытка вытащить их оставляет множество мелких ран. Он и его отец не говорят об этом, но вся квартира увешана фотографиями, подтверждающими ее существование. Они доказывают, что тетя, которая снова и снова говорит, насколько он похож на нее, не лжет. Иногда, очень редко, но он может что-то припомнить. При этом воспоминание на самом деле говорит слишком много. В нем нет конкретных образов, только чувства, которые возникают внезапно и без всякой на то причины, как пузырьки воздуха из недр земли. Все воспоминания так далеки, что он больше не может их уловить. Как только мысль возникла – она тут же исчезает. Только осознание того, что мысль приходила, оставляет послевкусие, а содержимое давно исчезло в никуда.

Только так Эдгар может объяснить, почему ему каждый раз приходится плакать от запаха теплого рисового пудинга с корицей. То же самое и с некоторыми солнцезащитными кремами. И когда цветут липы. Затем внезапно становится больно так сильно, что он уверен: это как-то связано с ней. Его подсознание все еще знает что-то, что он давно забыл.

Эдгару часто хотелось спросить об этом отца, но он никогда этого не делал. Он не хочет напоминать ему, что она ушла – как будто ему нужны эти напоминания. Как будто ее отсутствие не заметно в каждом углу этой слишком большой квартиры. Отсутствие человека может быть заметнее, чем присутствие. Будто работающий усилитель. Вид эха.

Автобус поворачивает направо в сторону продовольственного рынка, и Эдгар нажимает кнопку остановки. Кроме него и сидящей впереди старушки с собакой никого нет. Улица заполнена пешеходами. Для них это не улица, а продолжение пешеходной зоны. И как обычно последние несколько метров до остановки автобус проезжает слишком медленно. Вот почему Эдгар остается сидеть как можно дольше. На экране автобуса меняется название остановки, зонтики и стойки приближаются, посередине майское дерево тянется в бело-голубое пасмурное небо, как копье, пытающееся пронзить небеса.

Эдгар видит свою остановку, встает и идет к выходу. Он попеременно держится за поручни: левый, правый, левый, правый, левый и правый. Затем его взгляд падает на то место, где несколько минут назад сидела она. И как только автобус останавливается и двери открываются для Эдгара, он замечает сумку на сиденье у окна.

Значит, сегодня у нее все-таки была с собой сумка.

Когда Юлия замечает это, она так резко останавливается, как будто врезалась во что-то на полном ходу. Несколько секунд она не двигается, просто стоит посреди тротуара, парализованная, лихорадочно соображая. Затем во рту пересыхает, и ее сердце начинает биться чаще. Звезды посреди дня, бесцветное мерцание на сером небе.

Она прокручивает в памяти, как нажимает кнопку остановки, как встает и намеренно не смотрит на Эдгара – нужно отвести взгляд хотя бы куда-нибудь, только не на него. Она пытается избежать разочарования в его глазах, а потом покидает автобус.

Без сумки.

– О нет, – произносит она на удивление спокойно. И снова, еще тише:

– Нет.

Затем она разворачивается и бежит обратно к остановке. И пока она бежит, отдельные предложения проносятся в голове. Это ее слова. Жесткие и честные. Они оставляют раны, как пули.

Когда Юлия добегает до угла улицы, она уже задыхается. У нее шов на боку, кожа на нем пульсирует, капля пота стекает по виску, а ощущение щекотки заставляет напрячься. Юлия держится за бок и смотрит на пустую автобусную остановку. Она выглядит как безмолвный символ опоздания.

Конечно, уже поздно. Она сама видела, как автобус уехал. Это было всего несколько минут назад. Следом в голове сразу же возникает вопрос, а сможет ли она догнать его, если побежит назад и возьмет велосипед? Но что-то в ее голове упрямо говорит «нет». Ей следовало сразу же поехать на нем. Почему она об этом не подумала? Если бы ей не пришлось переезжать, у нее не закончилась бы лицензия на скутер. Она бы догнала автобус на нем. Только вот этого бы не случилось, потому что, если бы это случилось, она никогда бы не оказалась в этом проклятом автобусе. Потому что тогда ее жизнь сложилась бы иначе, а именно как прежде. Она в своей старой квартире, которая была гораздо более уютной, среди друзей, которые в то время казались намного больше похожими на друзей. Но потом она думает об Эдгаре. О том, что она едва знает его. И как сильно любит сейчас. Если бы она не переехала сюда, она бы ничего не написала о нем, потому что он не сыграл бы роли в ее жизни. Он бы остался чужим. Лицом в толпе. Теперь, когда он ей нравится, это неуместно. С другой стороны, она не может знать наверняка.

Эдгар. Может, он заметил сумку. Может, он взял ее с собой. Юлия представляет, как он проходит мимо выхода. Как он стоит в ожидании открытия дверей и замечает сумку. На сиденье у окна. Где он должен был сидеть. Где бы он ни сидел, они бы могли пойти домой вместе. Тогда Эдгар сказал бы: «Юлия, подожди, твоя сумка!»

И тогда она не оставила бы ее. Но они не пошли домой вместе, потому что иначе ей пришлось бы с ним разговаривать. А она не могла с ним разговаривать. Ни с ним, ни с кем-либо другим. Особенно не об этом.

Юлия отгоняет эту мысль и продолжает думать над старой. Если Эдгар видел сумку, он точно забрал ее, она в этом уверена. А если он забрал ее с собой, он точно заглянет внутрь. Вопрос в том, что он будет делать после? Когда заглянет внутрь. Откроет ли ноутбук? Нет, не станет. Только не Эдгар. Но что, если он это сделает? Тогда он увидит записи. Каждое написанное ею слово.

Юлия ненадолго закрывает глаза.

Она не вышла из WordРress[3]. Она тогда подумала об этом, но оставила страничку открытой, потому что Леонард вернулся в комнату из душа. Он посмотрел через ее плечо, и она быстро нажала на какой-то другой пост, а затем просто закрыла крышку ноутбука. Несколько недель назад вся эта ситуация не стала бы такой проблематичной. Ноутбук запросил бы пароль при следующем открытии. Но это так ее раздражало, что она отключила эту функцию. Не просто продлила длительность работы без пароля, нет, она полностью отключила вход по паролю. Как будто втайне хотела, чтобы кто-нибудь прочитал ее мысли. Юлии стало интересно, что бы она сделала, будь у нее ноутбук Эдгара. Она не смогла бы открыть его. Ей было бы любопытно, но нет. Эдгар тоже не захочет. Нет, он этого не сделает.

И все же в душе остается небольшое сомнение. Как капельки тумана, которые оседают на оконном стекле после дождя. В конце концов, она говорит себе, что ноутбук, скорее всего, уже разряжен. Или, может быть, она просто на это надеется.

Юлия все еще стоит на углу и смотрит на автобусную остановку через дорогу. Как будто это неправда, как будто все вокруг нее замедлилось, как в кино. Но это правда. Она начинает надеяться, что Эдгар не заметил сумку. Что сумка просто исчезнет. Что ее можно будет найти в бюро находок МТТС[4].

Но она не думает, что он не заметил пропажу. Эдгар не из тех, кто упускает что-то из виду. Он определенно заметил ее. И если он заметил, то он взял сумку с собой – но пока это не значит, что он будет читать ее записи.

Юлия цепляется за эту мысль. Надеется на нее.

А затем идет домой.

Другие

ВИНСЕНТ:

Я вообще ее не знаю. Никогда с ней не разговаривал. Я замечал только ее огромную грудь.

ЯНИНА:

Не могу поверить, что она это написала. Я имею в виду, что решилась публиковать не только свои секреты, но и чужие. Я действительно не думала, что она из таких людей.

МОМО:

Она этого заслуживает. Я думаю, что все так считают. Теперь она наконец знает, что значит быть лузером. Она мне никогда особо не нравилась – это не секрет. И нет, мне ее не жалко.

ЛИНДА:

Мне ее очень жаль. Что странно, потому что она мне никогда не нравилась. Но это было похоже на дневник. Разве у нас нет права хотя бы записывать свои мысли в чертов дневник, не беспокоясь о том, что кто-то их прочитает?

ЭДГАР:

Все так или иначе думают, что это был я.

Когда Юлия возвращается – в квартире темно. Две с половиной пустые комнаты и записка на кухонном столе. Буква «Ю» в правом верхнем углу означает, что она предназначена для нее. Она берет листочек и читает: йогурт, творог, хлеб, яйца, мясное ассорти. Ее мать дважды подчеркнула слово «мясное ассорти», потому что Юлия часто забывала его купить. Она и ее мать знают, что забывает она об этом специально. Что Юлия отказывается покупать мертвых животных. Но ее брат и сестра любят мясо, даже если они даже не знают, что едят.

Юлия стоит и смотрит на записку. И момент кажется ей до странности абсурдным. Как будто ее жизнь – это машина, мчащаяся в пропасть с головокружительной скоростью, и ей следует отправиться в Lidl[5]. Купить мясную нарезку, которую ее маленькие брат и сестра могут затем положить ломтиками на хлеб. Липкий мусор, за который мама платит деньги. Это отвратительно.

Юлия стоит возле стола еще несколько секунд. Как будто замороженная. Только быстрое тиканье часов заполняет тишину. Она берет двадцать евро, которые ее мать положила под список покупок, и кладет их в карман, затем снимает пустой шоппер с крючка для одежды в коридоре. Она сглатывает при виде сумки. В ее горле застрял комок гнева и страха перед тем, что может случиться. Может, все будет не так уж плохо. Может, ее мысли и секреты просто останутся на синем сиденье автобуса, пока он не доедет до конечной. И тогда водитель найдет ее вещи. Пожилой мужчина, которого совершенно не волнует, как вы видите мир, потому что он беспокоится о себе. Настоящие заботы. Может, так оно и есть, или Эдгар все-таки читает ее записи прямо сейчас. Такие мысли часто смущали ее, пока она писала. Каждая запись – это поток вырванных из контекста слов.

Юлия часто задавалась вопросом, как бы это было, если бы все говорили вслух то, о чем думали. Если не скупиться на слова и не заботиться о чувствах других. И ей казалось, что это что-то вроде свободы. Как будто вы действительно одиноки только тогда, когда высказываете свое мнение вслух. Но сейчас она понимает, что мысли особенные, потому что вы можете выбирать, с кем ими делиться и хотите ли вы этого. Мысли – это не внешность, которую каждый видит просто потому, что видит. Как ее большую грудь. Этот сексуальный атрибут, который отвлекает людей от ее лица. Юлия со временем привыкла к реакции людей на свою внешность. Как и к тишине, которая следует за ней.

В детстве Юлия занималась балетом. В то время она была миниатюрным существом с тонкими конечностями и костлявыми ногами. Она бросила балет, когда ей было тринадцать, потому что ее телосложение уже не подходило по параметрам. Она заметно округлилась, и такую девушку больше хотелось потрогать, чем надеть на нее балетную пачку. До этого момента Юлия была обычной девчонкой. Кем-то вроде ребенка и женщины в одном человеке, до которого никому нет дела. А потом она изменилась. Снаружи и внутри. Внезапно она стала чувствовать вожделение. Как будто оно с каждой минутой увеличивалось в ней, пока и вовсе ее не переполнило. Она тайком смотрела порно в Интернете, а затем удаляла историю, чтобы о нем никто не узнал. Больше всего ей нравились видео, на которых мужчины ублажают себя, но она никогда не могла объяснить, почему. Иногда она писала об этом. О том, о чем думала и что в это время делала, чем была заинтересована. О себе и своем теле, и о его странном новом воздействии на других людей; Юлия писала даже о месячных. Она писала о введении тампона и болях в животе. И об эмоциональных скачка́х, которые иногда поражали ее так внезапно, будто кто-то влепил ей пощечину. Приятно было избавиться от всех этих мыслей, найти для них свалку.

Юлия закрывает за собой дверь квартиры. Она выходит из дома и идет по улице в сторону Lidl. Серый день упрямо стоит в промежутках домов, словно воздух слишком густой, чтобы двигаться. Несколько месяцев назад ее жизнь была действительно прекрасной. Полная лжи, да, но действительно хорошая. Это была та жизнь, которую многие желали примерить на себя, как новую пару обуви. А потом – дерьмовое увольнение по собственному желанию, и несколько недель спустя – еще и переезд. Четыре человека в этой крохотной квартирке, которая вдвое меньше той старой. Две с половиной комнаты и шестьдесят два квадратных метра. Маленькая комнатушка принадлежит ей. Мелкие живут в большой, а их мама каждый вечер раскладывает диван-кровать в гостиной. Она хотела, чтобы у Юлии была возможность побыть одной. «Личное пространство», – так она это называла. Но на самом деле комнатка, где она спит, больше похожа на кладовую. Шесть, может, семь квадратных метров, да еще и между кухней и ванной. Во время просмотра квартиры она слышала слова «подсобное помещение». В ее конуре есть дверь, маленькое окно и нет обогревателя. «Мы принесем тебе его, пока не стало совсем холодно, – сказала ее мать через день. – Такой маленький, электрический. Мы справимся». Но Юлия даже думать о зиме не хочет. Да и о завтрашнем дне. И меньше всего о назначенной встрече в пятницу.

Она хотела бы перемотать все назад. Тогда она не попала бы в такую ситуацию. Ее прежняя жизнь была в разы лучше. Это правда. И все же Юлия чувствует себя неблагодарной, когда думает об этом, потому что ее мать действительно делает все что может – даже больше, чем она способна сделать. Она вкалывает сутки напролет и никогда не жалуется. Вечером она готовит на всех, а потом читает малышам на ночь вместе с Юлией. Она задается вопросом, как ее мать выдерживает. Юлия помогает и время от времени подрабатывает, но этого недостаточно. Вряд ли она способна помочь матери.

Мама Юлии говорит, что новый район похож на деревню в центре города. И это правда: нет ни метро, ни трамваев. Только автобус. И много байков. И надписи ACAB[6] на плиточных стенах старых подземных переходов. Сначала она не знала, что они означают, но потом Эдгар объяснил ей.

Юлия знает, что если бы не коллеги ее матери, они бы точно не переехали в Мюнхен. Тогда они бы переехали в Ландсберг-ам-Лех. Они даже присмотрели там несколько квартир. Юлия была однозначно против переезда. Из-за ее друзей. И из-за Леонарда. А теперь она даже не знает, нравились ли ей эти люди. По-настоящему. Не внешне, а как личности. Та настоящая симпатия, с которой Юлия только сейчас начинает знакомиться. Возможно, они ей и нравились. Или она просто хотела понравиться им. Так же, как тогда она хотела влюбиться в Леонарда, чего, к сожалению, не произошло. Когда он впервые увидел ее топлес, он громко сглотнул. Юлия это точно помнит. Этот хриплый, жаждущий звук. Для нее это был странный комплимент. Он сидел напротив нее в боксерах, и его член была направлен на нее. И почему-то это ей льстило. Только потому, что она была причиной этого.

Возможно, было бы не так уж плохо переехать в Ландсберг-ам-Лех. Тогда они расстались бы, Леонард и она. И больше бы не спали друг с другом. Не было бы первого раза. И следующих тоже. Она бы не написала о нем все эти ужасные вещи, потому что ничего из этого никогда бы не узнала. Но, к сожалению, назад ничего не вернешь. И что случилось – то случилось.

В ту же секунду, как она об этом подумала, ее мобильный телефон завибрировал. Потом снова и снова. Потом в четвертый раз. Но она все равно не берет трубку. Леонард будет волноваться, но сейчас она не хочет с ним разговаривать. Некоторые проблемы слишком серьезные, чтобы делиться ими с другими. Они не вписываются в разговор. Фактически они даже не вписываются в жизнь.

Юлия не обращает внимания на мобильный и поворачивает направо на стоянку Lidl. Супермаркет огромный и полупустой. Подходя к низкому зданию, она старается не думать о последствиях, к которым может привести оставленный в автобусе ноутбук. Она не может рассказать об этом своей матери. Даже через три дня. В голове возникла мысль, что Эдгар может наткнуться на то, что она написала утром понедельника. И внезапно ей стало еще хуже. Настолько плохо, что ее сейчас вырвет. Когда слюна уже собирается во рту, Юлия делает несколько шагов к кусту и плюется в сухую траву. Солнце освещает ее сквозь молочные облака, обжигает волосы; для этого времени года такая жара неприемлема. Будто сейчас не май, а июль. Она снова сплевывает. А потом думает, что, несмотря на все наши возможности, на данный момент мозг – единственное место, где есть хотя бы какая-никакая приватность. И она опустошила свой, слила все в Интернет, как будто это было безопасное место для ее мыслей.

Юлия смотрит на свои ноги и заставляет себя двигаться дальше. Женщина в красной машине смотрит ей вслед обеспокоенно, по-матерински, а затем уезжает со стоянки, и короткая встреча двух жизней заканчивается.

У Юлии нет номера мобильного телефона Эдгара. Если бы он у нее был, она могла бы спросить его, взял ли он с собой ту самую сумку. Но она никогда не спрашивала у него номер. Потому что только в автобусе они были друзьями. Для такого времяпрепровождения он был достаточно хорош для нее. Но не для их иллюзорного мира. Если он никогда больше с ней не заговорит – то Юлия определенно этого заслужила. На его месте она бы тоже не разговаривала с собой. С другой стороны, на его месте Юлия изначально бы не стала с собой знакомиться. Пока она думает об этом, она наконец оказывается у электрической раздвижной дверцы прилавка со скидками. А потом ей приходит в голову, что это даже впечатляет – насколько иногда человек считает себя важным.

Линда сидит на подоконнике, поставив босые ноги на толстую ветку перед собой, и держит на коленях миску с макаронами. Она нарезала несколько помидоров черри, бросила горсть тертого горного сыра. И теперь она смотрит, как он медленно тает и прилипает к пасте. Он покрывает блюдо толстым слоем и пряным запахом, который Линда может проткнуть вилкой в любой момент. Она ловит три макаронины и вытягивает их с тонкими нитями сыра, потом засовывает еду в рот. Ее мама, вероятно, добавит ложку сметаны. А ее отец – лук.

Линда ест под «The World to Come» Фредрики Шталь, пока листья нежно дрожат на ветру – приятный звук, который Линда любит почти так же сильно, как и людей. Хороший момент. Жара еще до начала лета, горячий воздух на ее голых икрах, песня в какой-то мере меланхоличная и в чем-то прекрасная. И вкус сыра, который странным образом иррационально идеально сочетается с шелестом верхушки деревьев. Съев половину порции, Линда поняла, что наелась, но ей хотелось бы иметь желудок побольше – настолько блюдо было вкусным. Внутри нее распространяется чувство удовлетворения, вялости. Она словно сытая кошка.

Ее мобильный телефон вибрирует, и входящее сообщение ненадолго прерывает песню, затем она продолжается, как будто ничего и не произошло. Линда отставляет миску в сторону. Скорее всего, это Момо пишет ей, что опоздает.

Настоящее имя Момо – Симона. Линда долгое время не знала этого. А потом она в какой-то момент увидела ее удостоверение личности. Реальное имя Момо – Симона Бергманн. Когда она была маленькой, она называла себя Момо, потому что не могла произнести Симона. Как-то прилипло. Линда любит такие прозвища. Псевдонимы, которые имеют значение. Ее имя Линда, и все называют ее Линдой – скучно и однообразно.

Она бросила взгляд на часы. Через полторы минуты можно будет сказать, что Момо опоздала. Она всегда опаздывает. На самом деле это странно – что она до сих пор ей об этом пишет. Было бы разумнее отправлять сообщение, только если назначенное время уже прошло. Это сэкономит пару минут. Ожидание Момо стало для Линды чем-то вроде больного хобби за последние несколько месяцев.

С Момо и с ней все сложно. Одна из них всегда занята прощением другой. Или обвинением. С Эдгаром такого не было. Он и Линда были сбалансированы, как две чаши весов. Что Линде казалось ужасно скучным к концу их отношений. Конечно, она никогда не скажет об этом Эдгару. Кроме того, не так уж скучно и было. Даже в конце. Это тоже было хорошо. Очень предсказуемо и уютно. Так же, как выпить кружку хорошего чая в холодный вечер. Или надеть шерстяные носки. Момо и она – другая крайность. Они словно качели. В большинстве случаев они находятся на краю пропасти, где-то между «слишком хорошо, чтобы быть правдой» и «следующей большой драмой». Как будто у них обеих в голове есть тумблер, который другой хотел бы щелкнуть. Если они понимают друг друга, они понимают друг друга без слов. А потом снова они совершенно не понимают друг друга. Ни слова, как бы хорошо они ни были подобраны.

До Момо Линда была только с Эдгаром, поэтому она не знает, всегда ли так с девушками. Две гормональные бомбы замедленного действия, подливающие друг другу масло в огонь. И такое бывает. Или это вообще не связано между собой.

Линда смотрит на дисплей своего мобильного телефона и видит:

МОМО БЕРГМАНН:

Я не нашла ключи от скутера. Прости. Скоро буду.

В ответ Линда просто посылает ей «ОК». Ни слова больше. А потом она задается вопросом, не злит ли она ее нарочно. Не усложняет ли она и так нелегкую ситуацию.

Реакция Момо не заставила себя ждать.

МОМО БЕРГМАНН:

Я заглажу свою вину.:р

Заметив смайлик с маленьким язычком, Линда смеется. И что-то глубоко внутри ее живота сжимается, когда она представляет лицо Момо между своих ног.

Почему-то Линда всегда знала, что ей нравятся девушки. По крайней мере, не только парни. Может быть, даже немного больше, чем парни. Или, может быть, она просто увлеклась Момо больше, чем тогда Эдгаром. И об этом она не собирается ему рассказывать.

Во всяком случае, она всегда это знала. Сначала неявно, будто дымка тумана висит в воздухе, но почувствовать ее очень сложно. Раньше она об этом просто не думала. Ей нравилось смотреть на грудь, и она не придавала этому особого значения. Потому что, может быть, всем нравится смотреть на грудь. Она же красивая.

Она поняла это только тогда, когда мать заставила ее пойти с ней в спортзал. Может быть, «заставила» – не совсем подходящее слово. Хотя нет, на самом деле пошла она точно не по своей воле.

Линде тогда было двенадцать. Бледная девчушка с волосами, похожими на занавеску, и огрызками вместо ногтей. Если сегодня она увидит свои старые фотографии, то поймет тех, кто издевался над ней. Она может так высказаться, ведь речь идет о ней. Ее первые семь лет в школе были отстойными. Линда была очень ранимой, а потому контраст с ее внешностью был разительным. Она была толстым ребенком. Может, просто пухленькой. Но этого было достаточно. Кажется, что не было ни конкретной причины, аргументов, глупых комментариев с ее стороны. Просто молчаливый толстый ребенок. Как будто уже одно это было универсальным невысказанным приглашением для других нанести удар. Кулаками или словесно. Линда не была девочкой для битья – не считая того факта, что Филипп Вебер пнул ее во время школьной поездки. Но, во-первых, он промахнулся, что, учитывая ее размеры в то время, не совсем говорит о его меткости, а во-вторых, это было действительно только один раз. Так что она легко отделалась. Хотя, вероятно, она могла бы лучше защитить свой жировой слой от ударов ногами, чем от острых слов, которые проникали в нее гораздо глубже. Настолько глубоко, что в какой-то момент они стали для нее истиной. Потому что иногда достаточно слышать что-то достаточно часто, чтобы запомнить, что это правильно. Это не обязательно должно быть правдой. Достаточно в это поверить. И Линда в это поверила. Что она уродливая, толстая и слабая. Что в ней колышется все, даже ее мозг. Как ни странно, это ее больше всего поразило. Что ее мозг может колыхаться. Сейчас это было даже не особо оригинально. Но ей тогда было всего семь. И было больно.

Линда никогда не рассказывала об этом своим родителям, потому что боялась, что они что-то предпримут, потому что взрослые склонны вмешиваться в дела детей. Затем они придумывают решения, которые не помогают. Поговорить с учителем, с родителями других детей или, что еще хуже, с самими детьми, только это ничего бы не изменило. С мудаками словами проблему не решить – Линда это поняла с самого начала.

В какой-то момент ее мать заметила, что что-то не так. Она сказала, что Линда похожа на выцветшую фотографию. Как будто школа стирала часть их дочери. И как будто каждый день ее становилось чуточку меньше. В старшей школе стало еще хуже. Но Линда продолжала молчать. Она держала это в себе. Но в какой-то момент это вырвалось наружу. Как будто бомба наконец взорвалась.

Линда не помнит подробностей, она не знает, почему она рассказала матери обо всем, была ли на то конкретная причина или она просто устала. Она вспоминает, что это было в седьмом классе, что они сидели рядом в машине – в старой Honda Civic ее матери, за рулем которой она была еще тем гонщиком. Линда вспоминает, что она начала плакать и просто не могла остановиться. Что она рыдала. Что все ее тело тряслось.

Ее мать подъехала к стоянке у супермаркета. Линда помнит, что там было человек десять. Затем мама обняла ее и держала. Очень крепко. Как будто она могла исчезнуть. Линда плакала на плече матери как маленький ребенок. Ручной тормоз врезался ей в ребра сквозь жир, но ей было все равно. Может быть, потому что боль была наконец-то физической. Такая, которая пройдет, стоит только отодвинуться.

Некоторое время они стояли на этой парковке. Линда не могла сказать, сколько времени они провели в такой позе. Но она все еще помнит, что потом ее волосы были мокрыми сверху. Мать тоже плакала, прижавшись к ее голове. Она медленно раскачивала их взад и вперед. Чувство любви, которое струилось через тело матери, а затем через ее собственное. Она не сказала ни слова. И Линда до сих пор помнит, что ей это и нужно было. Никаких пустых предложений, которые ничего не меняют. Просто сочувственное долгое мычание под нос. Как живительный бальзам из тишины.

В какой-то момент они поехали дальше. А на следующее утро Линда и ее мама записались в спортзал. Линда не хотела туда ходить, но ее матери было все равно. Она посмотрела на нее и сказала:

– С издевательствами детей ничего не сделаешь. Но причину изменить можно.

С тех пор они ходили в спортзал каждый день. Ее мать и она. Ни одна из них не хотела этого делать, но перед очередной тренировкой ее мать всегда делала вид, что полна энтузиазма. Через несколько недель она стала ходить только в сауну, а теперь и вовсе не ходит туда. Но Линда не сдалась. Она тренируется четыре-шесть раз в неделю. Снаружи от пухлой девушки ничего не осталось. Линда знает: ее мать думала, что она так часто тренируется, чтобы побыстрее похудеть. Но это неправда. Настоящая причина – множество обнаженных женских тел в раздевалке. Они были настоящей наградой Линды.

Они и сейчас ее награда.

Положив покупки в холодильник, Юлия садится за кухонный стол и гуглит бюро находок. Параллельно она слушает «Wolves» группы Phosphorescent и ест орехи кешью из упаковки. Это ее обед.

Юлия ищет телефон горячей линии, по которой она могла бы позвонить, чтобы узнать про сумку, но не может найти номер. Можно ли связаться с бюро находок по телефону? Ответ: Нет. Посетите бюро находок в часы его работы (см. Информационное окно). На второй вопрос ответ был получен тоже быстро: Сколько времени нужно, чтобы вещь была доставлена в бюро находок? Ответ: Утраченное имущество доставляется в бюро находок каждый день в рамках установленного расписания. Юлия читает на странице все полностью. Затем она замечает внизу ссылку на аукцион. Бюро находок проводит аукционы потерянных вещей из метро, автобусов и трамваев. Юлия пропускает время и даты, а затем продолжает: велосипеды, чемоданы-сюрпризы, сумки и мешки, мобильные телефоны с сертификатом изъятия, детские коляски, одежда, обувь и ноутбуки продаются на аукционе.

Телефон Юлии погас.

И в ее голову пришло решение.

Она перестает жевать и замирает, словно кто-то поставил видео на паузу. Затем она издает визг, который эхом разносится по кухне, словно лай маленькой собачки. Юлия смотрела на проблему не с той стороны. Она думала о ноутбуке. Но важны записи. И она может удалить их на своем мобильном телефоне. Облегчение взрывается внутри нее, как лопается воздушный шарик, если уколоть его иголкой. Юлия снимает блокировку со своего мобильного и открывает WordРress. Ее пальцы дрожат. Но только изнутри, внешне они совершенно спокойны. Как будто их внутреннее и внешнее состояние никак не связаны между собой.

В любом случае Юлия никогда не собиралась читать эти записи снова. Речь шла не о возведении сентиментального святилища для ее мыслей – она хотела от них избавиться. Удалить их сейчас – на самом деле закономерно. Довести до конца то, что она давно хотела закончить.

Она пишет свой адрес электронной почты в верхнем поле, а затем нажимает на нижнее. Пароль. Какой был пароль? Несколько секунд Юлия смотрит на маленькую клавиатуру, которая светится голубоватым из-под ее больших пальцев. Но она не может вспомнить пароль. Браузер всегда запоминает все пароли за вас. Так же, как он запомнил почти все пароли Юлии. Она позволила ему, чтобы не напрягаться самой. И вот к чему это привело.

Юлия пробует один из своих стандартных паролей. Не сработало. Неверные данные доступа. Затем она вводит другой пароль, но он также отклоняется с тем же сообщением об ошибке. Прошло слишком много времени. Почти два года, а может, и больше. Юлия задумчиво крутит кешью взад и вперед между пальцами, затем кладет орех в рот и отталкивает от себя рюкзак. Она не решается сделать третью попытку, потому что не знает, сколько раз ей удастся ввести пароль неправильно, прежде чем учетная запись будет заблокирована. Тогда лучше «Забыли пароль?». Открывается новая страница, Юля снова вводит свой адрес электронной почты и нажимает «Отправить». И как только она пытается перейти на вкладку с электронной почтой, она видит сообщение.

Адрес электронной почты не верен.

Должно быть, она ошиблась. Юлия снова вводит данные. И на этот раз она проверяет каждую букву, точку между ее именем и фамилией и, наконец, положение символа @. Адрес электронной почты правильный – julia.nolde@web.de. Подтвердить.

Снова: Адрес электронной почты не верен.

И тогда Юлия покрывается холодным потом. Она даже поздно заметила, что вся взмокла. Как будто ее тело поняло ситуацию раньше, чем разум. Дрожь, которая была только внутри, в мгновение ока вывернулась наизнанку. Как будто квартиру внезапно заморозили. Юлия повторяет процесс еще четыре раза. Теперь у нее вспотели ладони, а ноги стали ледяными.

Указанный адрес электронной почты отсутствует в файле WordРress. Еще нет аккаунта? Зарегистрируйтесь здесь.

Юлия снова и снова перечитывает сообщение об ошибке. Пока слова не теряют смысл и не превращаются в отдельные буквы. Это, должно быть, ошибка. Или баг в WordРress. Но WordРress работает. Она открывает страницу вначале на одной вкладке, затем на другой. И все они сразу загружаются. Кровь приливает к ушам Юлии, она слышит учащенное и прерывистое биение своего сердца. Ее тело неспособно пошевелиться. Как будто она сама покинула его. Как будто она стояла рядом и смотрела на себя. Но внутри царит хаос. Бесчисленные мысли, которые поначалу похожи на прямые нити, затем становятся узлами; ее разум пытается распутать их, а ее клетки начинают паниковать.

Юлия вспоминает, как тогда регистрировалась на сайте. Нужно было ввести свой адрес электронной почты в общих настройках, а затем подтвердить. После этого она всегда пользовалась этим адресом электронной почты. Всегда один и тот же.

И тогда ей в голову приходит единственная логичная мысль. Но в этом нет смысла: кто-то просто изменил адрес.

За доли секунды в голове становится пусто. И с этим осознанием приходит ощущение, будто вы на пике американских горок. Тот крошечный момент, когда вы достигли вершины и больше ничего не видите перед собой. Просто пустота. Когда все становится медленным, мучительно медленным, прямо перед тем, как вы переваливаетесь за край и погружаетесь в глубину, в свободное падение, – как маленькая смерть для разума.

Кто-то это сделал. Эдгар? В голове сразу возникают отдельные предложения, которые она написала о нем. И их становится все больше и больше. Как принтер, который никогда не прекращает печатать. Юлия замирает вся потная. Пальцы вдруг становятся синими, а дисплей телефона – черным. Это был Эдгар? Она не верит в это. Она не хочет в это верить. Но кто еще мог это сделать?

Указанный адрес электронной почты отсутствует в файле WordРress.

Он сделал это, чтобы она не смогла удалить записи? И если да, то что он сам собрался с ними делать?

При этой мысли желудок Юлии так резко сжимается, что поток его содержимого ударяется комом ей в горло. Она роняет сотовый телефон на стол и встает. До туалета слишком далеко, она не успеет, ноги у нее ватные, словно два инородных тела, но трясутся так, что ей приходится держаться за один из стульев, чтобы не упасть. Она успевает к раковине как раз вовремя, затем рыхлая смесь орехов кешью и желчи, густая, кремового цвета, выливается из нее. Юлия цепляется за поверхность раковины, второй раз поперхнувшись; ее рвет уже желудочной кислотой. После этого желудок совсем пуст. Рвотные массы стекают по стенкам раковины из нержавеющей стали и собираются в сливе.

Ее руки дрожат. По лицу текут слезы. В комнате пахнет кислым.

Кто-то сменил адрес электронной почты.

И Юлии нужно прибраться.

Другие

ВЕРОНИКА:

Это шутка, что Марлене Миллер – такая бедолага. Она самая главная стерва. Я могла бы столько историй рассказать, но все равно меня никто не слушал…

ГУСТАВ:

Сначала я ничего не заметил. Меня не было в школе последние несколько дней. Ну, я не прогуливал или что-то в этом роде, а участвовал в соревнованиях по легкой атлетике. И когда я вернулся, записи все уже обсуждали. Моя девушка рассказала мне об этом. На самом деле, меня такие вещи не особо интересуют, это больше похоже на девчачьи штучки, но в данном случае речь шла о Лео. Мы знакомы с детского сада, Лео, Лене и я. Робкая улыбка. Однажды я даже был влюблен в нее. Я имею в виду Марлене Миллер. Довольно долго, если честно. Прошло много времени, я не думаю, что она об этом знает. Во всяком случае, запись была о ее брате, а он один из моих лучших друзей. Не могу представить, что то, что там написано, действительно правда. Я имею в виду, надеюсь, что неправда… Это жестко, если на самом деле так.

МАРЛЕНЕ:

Меня больше всего поражает не то, что она написала, а то, что она считала нас друзьями. Теперь я понимаю, что должна была предупредить своего брата о ней. Я имею в виду, я, конечно, предупреждала, но, видимо, недостаточно убедительно.

МЕЛАНИ:

Я думаю, что все это – чушь собачья. Огромное шоу. Марлене плачет только тогда, когда ей это выгодно. Честно говоря, не стоит воспринимать это слишком серьезно. А что до ее странного брата: сейчас я не особо удивилась. Первое, что приходит на ум, совсем не сочувствие. Хотя должна признать, что она написала об этом жестко. Мне стало его почти жаль. Но я все еще не могу ему сочувствовать.

ЛИЗА:

Думаю, это была она. Если в постели что-то не получается, всегда виноваты двое. Между мной и Леонардом, например, все было бы по-другому. Так что чисто гипотетически.

МОРИЦ:

Неужели я единственный, кто задается вопросом, все ли посты написаны одним и тем же человеком? Или, по крайней мере, был еще тот, кто редактировал.

Среда, 20 мая

– Ты забыла ее вчера, – говорит он сразу же, когда она садится в автобус, и протягивает ей сумку. Эдгар говорит это грубее, чем ему хотелось бы. А может, он хотел звучать так, но это даже смешно. Юлия смотрит на него, и выражение ее лица, которое только что было задумчивым, исчезает. Как будто кто-то стер его, как пятно со стола. Эдгар впервые сознательно замечает, насколько высокий у нее лоб. Широкий и изогнутый. А главное – тоже очаровательный. Кажется, все-таки он ни при чем. Он просто купился на ее детское личико. Не он первый.

– Ты забрал ее, – отвечает Юлия.

– Да, забрал, – и хотя это очевидно, он все равно отвечает на ее вопрос.

Она смотрит на него и на сумку и ничего не говорит. Ни слова. Эдгар ждет благодарности, но так и не дожидается, поэтому в какой-то момент он просто говорит «Вот», и Юлия забирает у него сумку. Она по-прежнему ничего не говорит. Какого черта? Ему должно быть все равно.

Эдгар избегает ее проницательного взгляда. Она стоит рядом с ним в проходе между рядами сидений, Эдгар занимает место, на котором она сидела вчера. Он оставил свободным место у окна справа от себя. Как будто хотел отзеркалить ситуацию. Это глупо, он это знает. Эдгару нужно просто подвинуться еще на одно сиденье, чтобы она могла сесть рядом с ним, но он этого не делает. Полный идиотизм, главным образом потому, что он очень хочет, чтобы она села рядом. Как можно ближе. Настолько близко, чтобы их плечи, руки и колени на короткое время соприкоснулись во время поездки, когда автобус затрясет по неровной дороге. Эдгар полюбил брусчатку, когда стал учиться в одной школе с Юлией.

Проходит момент, три неиспользованные секунды, затем Юлия опускается на свободное место на другой стороне автобуса. Ее лицо задумчивое и бледное. Окаменелое и пустое. Но что-то еще можно заметить в выражении ее лица. Может быть, злость. Как только он думает об этом, она смотрит на него. Эдгар хотел бы избежать этого долгого, пронзительного взгляда. Но по какой-то причине он этого не делает. Может, назло.

– Что? – спрашивает он.

– Ты заглядывал внутрь? – спрашивает она странным тоном, как будто в сумке было что-то очень личное.

Эдгар колеблется.

– Да, – отвечает он. – Я подумал, что там может быть что-нибудь из еды. Что-то скоропортящееся, что я должен положить в холодильник или выбросить.

Юлия смотрит на него прищуренным взглядом, словно ища на его лице следы лжи. Как будто она ему не верит. Затем она смотрит в сторону.

– Больше ты ничего не делал?

Эдгару этот вопрос кажется странным. Как будто она знала наверняка, что он натворил.

– Я просто проверил, что было внутри, и больше не совал нос не в свое дело, – слишком раздраженно говорит Эдгар у дверей. Его тон умело скрывает ложь. Конечно, он все вынул. Ее вещи были разложены на его кровати. И в какой-то момент Эдгар зарылся лицом в ее свитер. Ртом и носом. Он лежал на животе, плотно закрыв глаза, и вдыхал ее запах. Пока он не перестал его чувствовать. Эдгар был полностью им поглощен. При этой мысли по его спине пробегают мурашки.

– Это какая-то дурацкая игра, Эдгар? – Голос Юлии резко прерывает воспоминания о том, что и как он делал с ее свитером. Эдгар смотрит на нее. А ее взгляд – сплошной упрек, который он сразу чувствует всеми внутренностями. Она протягивает ему книгу. Это книга, которая была в ее сумке, книга, которая есть у него. Эдгар смотрит на Юлию и не понимает, чего она от него хочет.

– Мне очень жаль, – говорит он через несколько секунд, – но я не понимаю тебя.

– Где мой ноутбук? – отвечает она. Ее голос становится громче.

– Твой ноутбук? – смущенно переспрашивает Эдгар.

– Да, мой ноутбук.

– Честно, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ты точно знаешь, о чем я говорю. – Внезапно лицо Юлии оказывается прямо перед ним; она встала со своего места. Изо рта пахнет зубной пастой. – Ты сменил адрес электронной почты.

– Адрес электронной почты? – спрашивает Эдгар, выходя из себя. – Какой еще адрес электронной почты?

– Ты читал мои записи, и ты изменил адрес!

Думает Эдгар медленно. Тяжело. Как будто утро, близость Юлии, ее слова блокируют связи в его мозгу. Или ее запах. Тот теплый аромат, который исходит от ее тела. Эдгар открыл сумку прошлой ночью. Он долго думал, стоит ли это делать, и наконец сделал. Содержимое лежало на его кровати. Наполовину пустая бутылка для воды, пачка Tempos с двумя бумажными платочками, тонкий свитер и книга в черной обложке – книга, которую она сейчас держит в руке. Графический роман, который ему очень нравится. Его удивило, что она читает что-то подобное, но он не стал задавать вопросов. Что он вообще о ней знает?

– Там был мой ноутбук, – говорит Юлия, указывая на сумку. – Где он?

Эдгар покачал головой.

– Не было там ноутбука.

Они смотрят друг на друга, и глаза девушки переливаются серым и коричневым. Как свинец и шоколад. Когда она так выглядит, она для него будто чужая. Взрывоопасная смесь злости и отчаяния. И чего-то еще. Того, для чего у него нет подходящего слова.

– У меня нет твоего ноутбука. – Эдгар полностью поворачивается в ее сторону и кладет руки ей на плечи. – Я клянусь. Что бы ни случилось, это был не я. – Скрип тормозов, автобус останавливается, Юлия качается в сторону, Эдгар ловит ее. – Подумай сама. Зачем мне вообще возвращать тебе сумку? Я мог бы просто притвориться, что не заметил ее. – Эдгар смотрит ей в глаза и вкладывает всю свою искренность в этот взгляд, а затем говорит: – Должно быть, это был кто-то другой.

И с этой фразой ее лицо тускнеет. Как доска, которую протерли. Выражение лица внезапно и полностью исчезает, как будто его суть пропала в мгновение ока. «Так бывает, когда кто-то умирает», – думает Эдгар.

Автобус снова поехал, а Юлия села на свое место.

Затем Эдгар говорит:

– У тебя же стоит пароль на ноутбуке?

Но она не отвечает. Она просто смотрит сквозь него. Через него, и стену автобуса, и деревья. Пульсирует только сонная артерия. Потом он понимает, что проблема именно в этом.

– Значит, он без пароля, – говорит Эдгар.

– Без, – настолько тихо отвечает Юлия, что шум двигателя автобуса почти заглушает ее ответ.

Эдгар медленно кивает.

– А на жестком диске есть конфиденциальные данные… Ты сказала – записи?

Губы Юлии становятся белыми, она разминает пальцы.

– Да, – говорит она. – Но их нет на жестком диске.

– А где же они тогда? – смущенно спрашивает Эдгар.

Она смотрит на него. Стеклянный, покрасневший взгляд. Как будто она слишком мало спала. Или слишком много плакала.

– Это записи в блоге, – говорит она.

– Я не понимаю, – бормочет Эдгар. – Какие записи в блоге?

А потом она рассказывает ему обо всем. О терапии, которую ей прописали, когда ее родители разошлись, о ее неудержимом гневе, о себе самой, о мире, обо всем, о мыслях, которые иногда были настолько запутанными, что она сама путалась в них. Она рассказала ему, что вначале вела дневники, но ее маленькие братья и сестры слишком часто использовали их для рисования. Так у нее появилась идея создать аккаунт на WordРress. Пустую комнату, полную секретов, которых никто не видит. Эдгар слушает ее и ничего не говорит. Время от времени кивает, иногда бросает хмурый взгляд на нее или ободряет понимающей улыбкой, не более того. Автобус останавливается и трогается снова и снова, люди выходят, а другие садятся, пока Юлия открывается ему.

Момент между ними настолько реален и ощутим, что кажется, что их слова заполняют пустоту в Эдгаре, о существовании которой он даже не подозревал до сих пор.

Есть блог. Приватный. В сети это просто пустая страница. Но на самом деле там полно записей. Записей, которые никто не видит. Это мысли Юлии. Нефильтрованное «я», которое не особенно нравится ей самой, которое она выписала из себя именно по этой причине. Эдгар хотел бы знать, есть ли какие-нибудь записи о нем, но не спрашивает, потому что это было бы неуместно. А потом он понимает, что что-то о нем должно быть, потому что она сказала «Ты прочитал записи». Иначе зачем ему менять адрес электронной почты, если она ничего о нем не писала?

– А что случилось с этим адресом электронной почты, который я должен был изменить? – спрашивает Эдгар, и Юлия смотрит на свои колени. – Ты думала, что я прочитал записи, – говорит Эдгар. – И я полагаю, что и обо мне там что-то есть. – Молчание. – Хорошо, – говорит Эдгар. – Я сочту это за «да». И я думаю, что это не совсем лестные вещи, иначе ты вряд ли испугалась бы того, что я мог изменить твои данные доступа.

Юлия смотрит вверх. Ее глаза полны слез, теперь их цвета не видно: ни серого, ни коричневого – только вода.

– Я хотела удалить записи, – говорит она. – Я хотела войти в WordРress и удалить. На всякий случай, если ты откроешь ноутбук. – По ее щекам катятся слезы. – Я даже не думала, что ты сделаешь это. Я имею в виду, откроешь. Это была всего лишь мера предосторожности. – Юлия вытирает лицо тыльной стороной ладони. Эдгар хочет протянуть руку и коснуться ее обнаженной руки, но сдерживается. – Но я не смогла авторизоваться. Неверный адрес электронной почты.

– И поэтому ты думаешь, что кто-то его изменил, – делает заключение Эдгар. – И ты думаешь, что это я. – Он старается не показывать, насколько он обижен тем, что она это говорит, и смотрит в сторону. – Ты, должно быть, написала обо мне довольно жестокие вещи, если ты думаешь, что я бы так отреагировал.

Юлия молчит. Он надеялся, что она возразит. Эдгар рассматривает книгу у нее на коленях. Размеры и вес аналогичны ноутбуку. Кто бы это ни сделал, должно быть, он знал, что Юлия носит его в своей спортивной сумке. И что он не защищен паролем. В противном случае подмена не имела бы смысла. Человек должен быть из ее ближайшего окружения. Кто-то, кого она знает. И, очевидно, это тот, кто любит графические романы.

– Сколько людей знают, что ты всегда носишь ноут в этой сумке? – спрашивает Эдгар. – А кто из них знает, что он не защищен паролем?

– Теоретически это мог увидеть кто угодно. Я писала в школе довольно часто.

Эдгар вспоминает, как несколько раз видел ее с ноутбуком. В свободные часы или после перерыва. Всегда за одним и тем же столом.

– Хорошо, – говорит он, – и я думаю, твой браузер запоминает большинство паролей.

– Почти все, – отвечает Юлия.

– Я спрашиваю, чтобы лучше разобраться. Я не очень хорошо знаю WordРress. То есть ты выключаешь компьютер, но теоретически любой, кто откроет твой ноутбук, может просто снова войти в систему, используя сохраненные данные. Верно? – Юлия кивнула. – Ясно, – говорит Эдгар. – Кто из твоего круга друзей читает графические романы?

Это опасный вопрос, но Эдгар не понимал этого, пока не он его не задал. Потому что именно он читает графические романы. Не то чтобы Эдгар хорошо разбирался в этом, у него их может быть всего шесть или семь, но в последнее время он увлекся. И он не помнит, не упоминал ли он об этом в каком-нибудь из их разговоров.

Юлия наклоняет голову и странно смотрит на него.

– Только ты, – отвечает она.

Линда стоит на автобусной остановке и ждет Эдгара. Обычно она этого не делает. Всегда действует по-другому. Но в его день рождения она делает исключение. Обычно она просто заходит за ним и приносит что-нибудь для него. Маффин, бенгальский огонь или что-то в этом роде. Сегодня это маленький пирог, который она и ее мать испекли вчера вечером. Эдгар до смерти обожает лимонные торты. И панакоту. Он получит панакоту на выходных, сегодня время лимонного торта. Покрытого густой глазурью и сахарной пудрой. Именно так, как ему нравится.

Изначально, конечно, это была его идея. Из них именно у него есть творческий потенциал. Лучший друг. Линда знает, что это так. Все началось с ее дня рождения около четырех или пяти лет назад. Некоторое время спустя Эдгар сказал ей, что к тому времени он уже был в нее влюблен. Ему было двенадцать или тринадцать. Эдгару нравилась Линда, даже когда она была пухленькой. Она ему всегда нравилась. Даже когда она сама себя не любила. Каждый год Эдгар придумывал что-то особенное на ее день рождения. Так как он всегда приходился на летние каникулы, они часто веселились вместе. Эдгар приходил к ней с тирамису и воздушными шарами или любимым мороженым Линды и букетом цветов. Он не покупал цветы, а собирал их в соседних садах. Да, Эдгар собирает цветы. Не для всех, но он делал это для нее. А в прошлом году он залез на дерево перед окном Линды с рюкзаком, полным еды. Ровно в двенадцать он тихонько постучал в окно. А потом они устроили пикник на подоконнике, поставив ноги на большую ветку перед собой. Только они вдвоем и луна. И крендельки с маслом. И бутылка газировки Paulaner Spezi, потому что это то, что Линда больше всего любит от Paulaner. Эдгар знает такие вещи. Он как губка для мелочей, из которых сделан человек. Он просто все помнит. Мать Линды однажды сказала, что это тысяча маленьких доказательств его любви. Может быть, это правда. Если так, то этот лимонный торт – знак любви Линды.

Момо иногда раздражает то, насколько же долгая и интересная у них с Эдгаром история. Линда это прекрасно понимает. Но что есть – то есть. Это не изменишь. Даже ради кого-то. Даже ради Момо. Эта история – часть Линды.

Линда достает из кармана свой телефон и смотрит на время. Автобус приедет через минуту. Она смотрит вверх и видит его вдалеке. Он похож на маленького синего червяка, который пробивается через мост Фриденхаймера в их направлении. Она убирает мобильник, вставляет три маленькие свечи, которые принесла с собой, в торт и достает зажигалку из переднего отделения своего рюкзака.

Линда стоит на автобусной остановке и ждет. Она наблюдает, как автобус приближается к красному светофору, как вскоре после этого он становится зеленым, и автобус проезжает перекресток. Линда зажигает свечи и одной рукой прикрывает дрожащее пламя от воздушного потока, чтобы он не задул их. Визжат тормоза, автобус останавливается. Линда идет к задним дверям, потому что Эдгар всегда сидит сзади. Двери открываются, и Линда держит перед собой небольшую тарелку с тортом.

Эдгар выходит из автобуса.

Вместе с Юлией Нольде.

В последние годы Эдгар всю поездку на автобусе из школы в день своего рождения с нетерпением ждал момента, когда увидит Линду на автобусной остановке. У нее всегда был для него воздушный шарик или кусок торта. А когда он выходил из автобуса, на ее лице появлялась улыбка, которая мгновенно заставляла табун мурашек пробежаться по его рукам.

Уже много лет главным подарком на его день рождения была сама Линда. А еще ее день рождения, которого он втайне ждал больше всего. Эдгар всегда любил эту традицию. Но в этом году он забыл о ней. Забыл, будто ее никогда и не существовало. И это связано не только с разговором с Юлией, но и с тем, что они с Линдой уже не те. Больше не те, кем были. Ни по отдельности, ни вместе. Эдгар смотрит на нее и понимает. Все это – ложь, которую он любил говорить себе, потому что хотел в нее верить. Потому что все остальное означало бы, что он должен был признаться себе, как далеко они друг от друга. Она от него, а он от нее. Линда была его лучшим другом, затем его девушкой, а теперь она что-то среднее между девушкой, с которой он занимался сексом, и девушкой, которая бросила его ради другой. Он знал, что их дружба дала трещину, но не знал, насколько глубок разрыв.

Внезапно он чувствует это настолько отчетливо, будто осознание вонзилось в него ножом. Как будто началось кровотечение – настолько физический разрыв между ними. Он чувствует это, несмотря на то, что она стоит всего в паре метров от него.

Несколько секунд он, Линда и Юлия просто застывают на месте. Они похожи на три несочетаемых ингредиента. И неловкая тишина окружает их невидимыми стенами. Затем взгляд Юлии падает на тарелку с тортом и разноцветными свечами. Она переводит взгляд с нее на Эдгара. Линда словно исчезла – остался лишь торт на тарелке.

– У тебя сегодня день рождения?

Эдгар кивает.

– Я не знала.

Он собирается спросить: А откуда тебе вообще знать? Ты почти ничего обо мне не знаешь. Но он этого не делает. Потому что это было бы несправедливо. К тому же он не хочет оскорблять Юлию.

– Всего наилучшего, – мягко говорит она, как если бы это было секретом. У нее очень робкая улыбка, поднимаются только уголки губ, и в глазах появляется мерцание.

Эдгар не хочет отвечать, но это получается само собой. Как будто уголки его рта его переиграли. Их два, а он один. Поэтому он улыбается и говорит «спасибо».

Момент продолжается, а Линды будто не существует. Юлия смотрит на него, и он смотрит ей в глаза, такие большие, круглые и темные, а потом он думает о своем лице, зарытом глубоко в ее свитер, в этот чудесный запах ее кожи, пока Линда внезапно не говорит:

– От меня, кстати, тоже всего наилучшего.

Такое ощущение, что ее голос просто включили. Как радиоинтервью. У него ледяной оттенок. И ее присутствие внезапно стало настолько явным, что его удивляет, что он мог заметить его только сейчас. Он решил ее игнорировать или на самом деле просто не заметил?

Эдгар смотрит на Линду, но она смотрит на Юлию. Немного дерзко и надменно. И есть в ее взгляде что-то еще. То, что он не может определить сразу. Как пряность, которую вы ощущаете, но не понимаете, нравится ли она вам. Он смотрит на Линду как на незнакомку. То, как она смотрит на Юлию, не сочетается с тортом на тарелке и с цветами. Эдгару казалось, что он знает каждый взгляд. Но этот – что-то новенькое. Как предмет одежды, который она никогда не носила.

– Что ты вообще делаешь в этом автобусе? – спрашивает Линда. И ее вопрос звучит так, будто никто, кроме Эдгара, не имеет права ездить на нем. Как будто это его личный автобус, а не общественный транспорт.

– Езжу в школу, – отвечает Юлия.

– Я думала, ты живешь на Роткройцплац?

– Раньше да, – говорит она. – Мы переехали несколько месяцев назад.

Линда смотрит в сторону Эдгара.

– Несколько месяцев назад, – говорит она. – И с тех пор вы вместе ездите на автобусе?

Ее вопрос адресован Эдгару, но в конце концов отвечает Юлия:

– Да, частенько.

Эдгар избегает взгляда Линды. Как нашкодивший ребенок. Он не хочет видеть разочарование на ее лице. И обвинений. Правда в том, что ее не касается, с кем он ездит в автобусе. Что это вообще ничего не значит. И что она, грубо говоря, последняя, кому позволено его в чем-то упрекать. Ей повезло, что он до сих пор с ней разговаривает. Потому что она рассталась с ним. Не он с ней. А потом он страдал, как бездомная собака. Линда ничего об этом не знает. Эдгар никогда ей не говорил. Он держал это в себе, потому что не знал, сколько правды может выдержать их новая дружба.

– Нам пора. – Голос Юлии нарушил тишину. – Уроки начнутся через несколько минут.

Линда протягивает Эдгару тарелку с тортом и тремя свечами. Их пламя погасло, три маленьких фитиля уже изогнулись и полностью черные. В этот момент Эдгару стало стыдно. Потому что Линда ничего не сказала, и понятно почему. Да и торт так вкусно пахнет. Лимоном и сахаром.

Линда отворачивается и идет вперед. Они следуют за ней. Атмосфера между ними натянутая, как кожа, которая обгорела на солнце. Линда смотрит прямо перед собой, можно понять по ее походке, что она злится. Эдгар несет лимонный торт и чувствует себя виноватым, потому что хочет, чтобы ее вообще не было рядом. Он никогда не хотел этого раньше. Если и есть человек, с которым он всегда хотел быть, то это определенно Линда. Независимо от того, что он чувствовал, это всегда была она. И внезапно это больше не так. И это чувство странно грустное. Как будто что-то закончилось только сегодня, хотя на самом деле это было больше месяца назад. Как будто он сейчас насильно сгонял ее с пьедестала, на который сам же возвел много лет назад. Эдгар давно потерял связь с Линдой. А потом он задается вопросом, было ли ей тогда тоже трудно. Когда его заменила Момо, а ему пришлось покинуть свое место. Может быть. Он никогда не думал об этом. Потому что он был жертвой – жертвой ее чувств к кому-то другому.

Когда наконец вдали появляются школьные ворота, Эдгар вздыхает с облегчением. Юлия пойдет налево, а он – направо, как и каждое утро. Их дружба заканчивается у ворот учительской автостоянки, и каждый из них возвращается в свой мир. Только на этот раз и Линда здесь. Помеха и лучшая подруга Эдгара. Она собирается засыпать его вопросами. Вопросами, ответы на которые ей не понравятся. Как это произошло, почему из всех людей он выбрал Юлию Нольде, их врага, хотя на самом деле она была только врагом Линды, а Эдгар ненавидел Юлию только ради нее. Из-за преданности. Потому что так поступают друзья. Но чего больше всего боится Эдгар – это другого вопроса. «Почему ты просто не сказал мне?» Он не будет знать, что на это ответить. Потому что сам не знает.

Они уже у ворот учительской автостоянки. Все трое останавливаются: Эдгар между Линдой и Юлией, будто между двумя стульями. Между двумя девушками, у которых нет ничего общего, кроме него. За исключением него и того факта, кто он им.

Юлия Нольде. Из всех людей именно она. Девушка, которую она ненавидит больше всего, даже больше Марлене Миллер.

Линда смотрит на Эдгара так, будто видит его впервые, а он идет рядом с ней совершенно спокойно. Как ни в чем не бывало. Как будто это обычный день.

Эдгар не хочет поднимать эту тему, а уж тем более извиняться. Она это понимает по тому, как он смотрит на нее: по отсутствующему взгляду в пустоту. Это предвещает типичное для него молчание.

Он должен был сказать ей об этом. Или хотя бы как-то оговориться. Но он ничего не сказал. Ни слова.

Юлия Нольде. Эта сука с милым личиком. В форме сердечка, с большими глазами, острыми скулами и высоким лбом. Она похожа на маленькую девочку. И если на нее глянуть, то она такая невинная. Чистая, как капля росы. Это лицо всегда было ее самым эффективным оружием. В этих круглых глазах не заподозришь чертей. Глубокие, честные, карие, с густыми ресницами. Но Линде виднее. Она знает ее намного лучше.

Она и Эдгар идут бок о бок. Их окружают одноклассники, море голосов и лиц, везде топот спешащих. Затем звучит звонок, и они исчезают в классах и на лестничных клетках, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Разговоры стихают, двери закрываются, уступая место тишине.

Шаги Эдгара эхом разносятся по коридору. Линда молча идет позади него. Он поворачивает направо в сторону химических лабораторий; коридор перед ними длинный и без окон.

Линда задается вопросом, что причиняет ей больше боли: то, что Эдгар не рассказал ей о поездках на автобусе, или что он, кажется, забыл, что Юлия сделала с ней тогда. Конечно, это была не только она, но она была там. Она всегда была рядом. Но никогда не действовала первой. А потом, когда Линда заплакала, она посмотрела на нее. С такой жалостью. Но ничего не сказала. Чертова лицемерка.

Линда догоняет, затем молча идет рядом с ним. Он не пытается что-то сказать, поэтому в какой-то момент она говорит сама:

– Итак, ты и Юлия, – и это звучит так странно, как будто кто-то другой говорит через нее.

Эдгар закатывает глаза.

– Мы просто ездим на одном автобусе, – отвечает он тоном, который звучит равнодушно и в то же время раздраженно.

– Да, – говорит она. – Уже несколько месяцев.

Эдгар останавливается и смотрит на нее.

– Что это значит? – спрашивает он.

– Я бы тоже хотела это знать, – говорит она.

Коридоры устрашающе пусты, серо-голубой линолеум и грязно-белые стены. И они между.

– Правильно ли я понимаю, – говорит в какой-то момент Эдгар, – что мне не разрешено говорить с ней только потому, что она сделала тебе гадость лет сто назад?

Они смотрят друг на друга. И стоят у пропасти, о которой знает только она.

Затем Линда говорит:

– Потому что она сделала гадость? Ты сейчас серьезно?

Эдгар вздыхает.

– Да ладно, это было давным-давно. Когда-нибудь обида должна пройти.

Проходит долгий напряженный момент, который показывает ей ту сторону Эдгара, которой она не знала раньше. И не хотела знать.

– Это не обида, – говорит Линда через некоторое время. – Это здравый смысл.

– Может быть, – отвечает Эдгар. – Но тогда это не имеет ко мне никакого отношения.

Последнее предложение медленно просачивается в ее разум, как будто он влажная земля, которая не может впитать больше воды. Это несколько лет ее жизни. Эдгар видел, как она страдала. Как она была напугана. Это совсем не он. Тогда он всегда был на ее стороне. Больше нет.

Глаза Линды горят, в горле встает ком проглоченных слов и страха. Она и не подозревала, что настолько боялась потерять Эдгара. Ей кажется, что она снова оказалась в раздевалке. Толстая и голая. Затем ее взгляд падает на небольшую тарелку с тортом в руке Эдгара. Он выглядит крошечным. Лимонный пирог. Эдгар любит лимонный пирог. Линда испекла его именно так, как ему нравится. По его рецепту. Этим утром она все еще думала, что они прогуляют первый урок вместе и он поделится кусочком. Как всегда и было в их дни рождения. Вместо этого они сейчас здесь. В длинном коридоре, ссорятся.

– Если это действительно не имеет к тебе никакого отношения, – наконец говорит Линда, – почему ты просто не рассказал мне об этих автобусных поездках?

Взгляд, которым он смотрит на нее, совершенно ледяной.

– Потому что мир не вертится вокруг тебя, Линда, – говорит он.

И он оставляет ее стоять с этой мыслью.

ПРОТОКОЛ

продолжение

Мюнхен, четверг, 21 мая, 12:20

Администрация городской гимназии

имени Кете Кольвиц

Тема: Издевательства над Юлией Нольде

...............................................................................

Комиссия:

Госпожа Ферхлендер – директор;

господин Вейганд – заместитель директора;

Эдгар Ротшильд – ученик выпускного класса;

Бенджамин Ротшильд – отец ученика, законный опекун.

................................................................................

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Так у тебя не было этого ноутбука?

ЭДГАР:

Я ничего не знал об этих записях.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Вопрос не о записях, Эдгар.

ЭДГАР:

Ноутбука Юлии не было в сумке. И даже если бы все было иначе, вряд ли я бы опубликовал все эти записи о себе.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Вам, должно быть, было трудно это читать. Я имею в виду, никому бы не понравилось читать такое о себе.

ЭДГАР:

Было неприятно.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Тем не менее она писала не только о тебе. Так что тот факт, что тебя упомянули, не означает, что ты не причастен.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Его упомянули? Думаю, вы просто описываете обстоятельства. Вы хоть записи сами читали?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

На самом деле господин Вейганд хочет сказать, что…

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

При всем уважении, думаю, я хорошо понимаю, что говорит господин Вейганд. А именно то, что мой сын мог публиковать записи о нем самом, чтобы отвлечь от себя подозрения. Как своего рода алиби. Он бросает взгляд на господина Вейганда. Вы это имели в виду, не так ли?

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Что ж, по крайней мере, это одно из предположений, которое нельзя упускать из виду.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

И каков был его мотив?

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

А я знаю? Возможно, отказ. Или месть. Он пожимает плечами. Ведь девушка изрядно поиздевалась над ним в этих записях.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Отомстил, опубликовав те самые записи с информацией про него, которую лучше никому не знать? Чтобы все могли это прочитать? Даже вы должны понимать, что это было бы довольно глупо.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД (раздраженно):

Что вы имеете в виду?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Господа, давайте продолжим эту тему, ладно? Эдгару: Есть ли у тебя подозрения насчет того, кто выложил записи в Интернет?

ЭДГАР:

Думаю, у любого человека в этой школе была причина это сделать.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Линду Офербек несколько раз называли как возможного подозреваемого. По словам некоторых студентов, Марлене Миллер и Юлия Нольде издевались над ней многие годы. Короткая пауза. Вы близкие друзья, верно?

ЭДГАР:

Да.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Правда ли, что над ней издевались?

ЭДГАР:

Да, это верно.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Как вы думаете, Линда могла опубликовать эти записи? Как своего рода месть за все?

ЭДГАР:

Вы хотите, чтобы я сдал свою лучшую подругу?

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Значит, вы думаете, что она могла.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Он этого не сказал.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

И в самом деле.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Господин Вейганд, пожалуйста, не говорите за мальчика.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Но он это подразумевал.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Вы это сказали, а не он.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД, хмурясь:

Что я сделал?

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Я могу повторить, если у вас проблемы со слухом.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Господа, пожалуйста. В нынешней ситуации нам действительно не нужны театры военных действий. Снова Эдгару: Нет, я не жду, что ты подставишь Линду. Я просто хочу знать, думаешь ли ты, что это может быть она. Вот и все.

ЭДГАР:

Почему бы она сделала это сейчас? Я имею в виду именно сейчас, когда они уже оставили ее в покое.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Потому что есть вещи, которые нельзя забыть.

Линда сидит на своей кровати, гадая, прав ли Эдгар в этой ситуации. Может быть, она действительно просто слишком злопамятная. И проблема в ней. Может быть и так. Ах да, скорее всего так и есть. Дело всегда в ней. Разве не всегда проблемы в одном человеке больше, чем в другом? Разве не так работают отношения? Линде нравится быть всем для Эдгара. Это не преступление. Кроме того, она ничего не заставляла его делать. Это был его свободный выбор – влюбиться в нее. «Да, и теперь, видимо, он решил переключиться на Юлию, – говорит голос в ее голове. – Разве это не его дело?» «Нет, черт возьми, не только его», – говорит Линда в тишине своей комнаты, которая в тот же момент перестает ей нравиться, потому что внутри нее все взрывается.

Линда берет свой мобильный телефон, снимает блокировку и ищет номер Эдгара в списке избранных контактов. Второй по счету. Раньше был первым. Она отгоняет эту мысль и нажимает его имя, но затем сразу же кладет трубку, прежде чем появились первые гудки. Эдгар должен ей звонить. Он тот, кто должен извиниться. И Эдгар, которого она знает, сделал бы это давным-давно. Да и вообще бы этой ссоры не было. Потому что в правильной версии ее жизни он вышел бы из проклятого автобуса один. Линда отдала бы ему торт и поздравила бы его. Эдгар задул бы свечи и загадал желание, а потом они бы вместе съели лимонный торт на лужайке между учительской парковкой и спортзалом.

Линда кладет телефон на матрас и садится рядом с ним. Как будто это Эдгар, а не просто мобильное устройство. Она сворачивается в клубок и игнорирует чувство пустоты под ребрами. Ощущение, что она потеряла его. Но Эдгар – огромная ее часть. Как рука или нога. Она не могла его потерять. Она его продолжение, а он – ее. Так было всегда.

Линда лежит на спине и смотрит в потолок. Если бы они с Эдгаром не спорили, она бы сейчас не думала о нем. Скорее всего, Момо пришла бы к ней, они посмотрели бы фильм и уснули вместе. Или Момо продолжила бы читать ей книгу, которая так нравится Линде. Как в ту ночь, когда они обе не могли уснуть. Если бы они с Эдгаром не поссорились, ей было бы наплевать на него. Он просто был бы в ее жизни, а она – в его. Хотя сегодня у него день рождения. Линда плохая подруга. Та, которой у Эдгара, вероятнее всего, уже нет. Она поворачивает голову и смотрит на сотовый телефон, как будто мысленно заставляя его зазвонить. «Позвони. Эдгар, позвони». Но он не звонит. Она задается вопросом, когда в последний раз звонила ему сама, но не может вспомнить. Эдгар звонил ей в последние несколько месяцев сам. Линда на самом деле только спрашивала его, свободен ли он, когда Момо была занята. Или когда они с Момо ссорились. Эдгар стал ее любимым номером два. «Ну, это именно то, чем ты сейчас являешься и для него», – говорит ее внутренний голос.

Линда садится и берет телефон в руки. Но она не может ему позвонить. Не может. Все в ней противится этому звонку. Он оставил ее в этом коридоре. Он ее. А не наоборот.

Линда убирает телефон в сторону. А потом она признает, что это правда. Что Эдгар и она уже давно не дополнение друг друга. Что на самом деле – это просто иллюзия, выдумка. А потом она задается вопросом, не повзрослели ли они. Может, они переросли свои роли. Разошлись. И при этих мыслях ее глаза наполняются слезами. Но ее ресницы не пускают их наружу. Линде никогда раньше не приходилось плакать из-за Эдгара. Она задается вопросом, сколько раз он плакал из-за нее. И, не зная почему, она предположила, что частенько.

Линда вспоминает автобусную остановку, она видит себя, как она ждет Эдгара с тортом в руках. И как он выходит из автобуса с Юлией Нольде. Скрежет ее зубов громко врезается в тишину. Линда даже не заметила, как сильно она их сжала. Она часто так делает, когда злится. В прошлом она иногда так сильно скрипела зубами по ночам, что сама просыпалась от звуков. Потом ее дантист прописал ей ночную пластину, которая начинала странно пахнуть, если ее забывали регулярно чистить. У Эдгара тоже есть такая. По той же причине. А когда он остался ночевать у нее, они вставили капы, почистив зубы. После этого они не могли правильно произносить «с». Затем Эдгар сказал тысячу вещей на букву «с». И это было так забавно, что Линда иногда случайно от смеха выплевывала пластину. Вспоминать о тех моментах так приятно, но так больно. Как вспомнить кого-то, кто умер. Того, кто больше никогда не заставит вас смеяться.

Линда думает о разговоре в школьном коридоре сегодня утром, она пытается воспроизвести его, как сохраненный аудиофайл, но от него остались только фрагменты. Только чувство предательства. И предложение, которое заставило почувствовать себя преданной: «Правильно ли я понимаю, что мне не разрешено говорить с ней только потому, что она сделала тебе гадость лет сто назад?»

Гадость. Он действительно так сказал. Но Юлия Нольде не просто сделала гадость. Когда Линда вспоминает, ее прошлое окунается в сине-фиолетовый цвет. Внутренние травмы никто не воспринимает всерьез, потому что их нельзя увидеть. Эдгар вернул ей воспоминания всего одним предложением. Они как маленькое злобное чудовище, которого дети боятся только в темноте и о котором забывают днем. Но Линда не забыла. На самом деле нет. Она прекрасно помнит множество мелочей, которые по отдельности были не так ужасны, но вместе – разрушительны. Она вспоминает, как девочки из ее класса тыкали в нее пальцем и смеялись над ней. Тогда в раздевалке перед физкультурой, когда она снова стояла полуголая и толстая, потому что они спрятали ее одежду. Маленькие трусики и маленькое бюстье. А все остальное только сало. Линда помнит, что всегда оставалась одна на этой бесконечной скамейке в спортивном зале, потому что никто не выбирал ее в свою команду. Людишки, которые предпочли бы ей пустое место. Она почти физически помнит одиночество, которое чувствовала в те моменты. Пустоту, которой она была заполнена настолько, что ей казалось, что она давилась ею.

Сегодня она задается вопросом, почему она позволяла им так обращаться с собой. Почему она ничего не делала, когда остальные просто выбрасывали ее обед в унитаз или рюкзак в окно класса. Или ее спортивную сумку. Или содержимое ее пенала. Каждый раз Эдгар спускался с ней во двор и помогал собирать вещи. Спортивная обувь, ручки, линейка и ластик. А когда они приходили в класс с опозданием и учителя спрашивали, где они были, остальные говорили, что Эдгар выбросил пенал, спортивную сумку или рюкзак в окно. «Это было очень смешно», – часто добавляла в таких ситуациях Юлия Нольде. Ее голос звучал так искренне, так убедительно, что Линда поверила бы ей, если бы не знала, как все было на самом деле.

Теперь она сидит и смотрит на мобильный телефон, который так и не звонит, и недоумевает, почему она так долго терпела. Она могла пойти к одному из учителей и рассказать правду. О том, кто на самом деле выбросил вещи в окно. Или сменить школу. Она могла что-то сделать – должна была что-то сделать. Но она ничего не сделала. Просто молчала.

Сегодня Линда больше никому не позволит так с собой обращаться. Никто не посмеет. Популярные ученики позволяют таким вещам случаться. В какой-то момент Линда поняла это. А лузеры дают возможность превратить их в жертву. Это как двусторонний договор. И если кто-то больше не выполняет свою роль, вся конструкция рушится. Однажды Линда просто перестала быть жертвой. Как щелкнула по выключателю, чтобы погасить свет. Тем не менее внутри нее еще что-то осталось от той толстой маленькой девочки. Как крошечный гнилой кусочек старого «я», о котором Линда так хотела забыть. Она ненавидит эту версию себя. Потому что она была трусихой. И слабой. И втайне она считала, что заслужила то, что с ней сделали. Но она этого не заслуживала. Она была просто толстой девочкой. А теперь Юлия Нольде забрала у нее и Эдгара. Ее Эдгара. Единственного человека, который всегда был на ее стороне.

Линда чувствует, как в ней нарастает гнев. Неистовая, чистая ярость, которая просто заполняет все мысли. Она как животное, готовое убивать, чтобы защитить себя. Если бы Юлия Нольде была здесь сейчас, Линда дала бы ей пощечину. Она так сильно ударила бы по ее лицу, что на ее сладенькой щечке остался бы отпечаток ладони. Четыре пальца и большой палец.

Но Юлии Нольде здесь нет.

Так, нужно позвонить Момо.

Юлию будит звук открывающейся входной двери, который очень похож на человеческий стон. Она задается вопросом, как долго она пролежала в постели. Дольше, чем хотела, – это точно. Когда она переворачивается на другой бок, слезы катятся из глаз: одна по виску, другая по носу. Время на дисплее мобильного телефона на короткое время размывается, затем снова становится четким. 19:09. Юлия легла в постель два часа назад. Сразу после неудачного звонка в WordРress. Собственно, она должна была знать. Ее история кажется неправдоподобной. Может быть, украденный ноутбук, а может, не украденный, а забытый в автобусе «Да, и что теперь?» – спросил работник. «Не знаю», – ответила она. А затем консультант по работе с клиентами на другом конце провода промолчал по-взрослому, не скрывавший того факта, что не поверил ни единому ее слову. Юлия даже не возражала. На его месте она, наверное, тоже не поверила бы. Когда она заплакала, он смутился и сказал, что она должна доказать, что на самом деле страница принадлежит ей. «У нас есть правила безопасности», – сказал он. Потом Юлия легла. На самом деле ей просто хотелось на мгновение закрыть глаза. На несколько минут. Но несколько минут превратились в два часа. Это не имело значения, потому что дома все равно никого не было. Но теперь они пришли. Все вместе. Ее брат и сестра громко болтают в коридоре о детском садике, кричат своими детскими гулкими голосами. Такой милый, но утомительный тон почти у всех детей этого возраста. С Нели немного тяжелее, чем с Мари. Но его личико компенсирует это.

Большинство людей думают, что Нели и Мари близнецы, но это не так. Нели ровно на год старше Мари. Но он маленький, а Мари побольше. А день рождения в один день – это вишенка на торте.

Их голоса приближаются к комнате Юлии, и старый деревянный пол своим скрипом оповещает, что они идут в сторону кухни. Юлия должна встать, она это знает, но продолжает лежать. Под одеялом приятно и тепло, выглядывает только голова. После того, как ее тошнило, она немного замерзла. Теперь ей стало лучше.

– Юли? – спрашивает мать. – Юли, ты тут?

Ее голос звучит ужасно устало, как будто с каждой буквой истончается все больше и больше.

В момент, когда Юлия собирается ответить, кто-то медленно толкает ручку двери снаружи. Это Нели. Он смотрит в ее комнату через узкую щель, как кошка.

– Она здесь! – кричит он, оборачиваясь в сторону кухни, и забирается к ней на кровать. Юлия поднимает пуховое одеяло, и Нели залезает под него. Матрас слегка подпрыгивает под его весом, затем она чувствует его маленькое тело на своем. Она и ее брат с сестрой часто обнимаются перед ужином. Иногда они вместе играют. Тогда у ее матери есть несколько свободных минут. Для готовки или звонков. Закончив, она стоит у открытого окна гостиной и курит. Тогда Юлия понимает, что этот день прошел у нее дерьмово.

Она слышит, как стучат по паркету каблуки. И как топчется босыми ножками Мари. Ее сестра прыгает к ним на кровать. Их трое, все под одним одеялом. И на данный момент жизнь снова становится прекрасной. Как будто заботы и тяжелые мысли не могут проникнуть под пуховое одеяло, пока вы лежите под ними с маленькими детьми. Как будто они своего рода защитный щит от внешнего мира.

– Ты плакала? – спрашивает Нели, кладя руки ей на лицо. Ладошка слева, ладошка справа. Они ложатся ей прямо на щеки.

– Совсем немного, – говорит Юлия.

– Почему ты плакала? – спрашивает он.

– Потому что иногда ты просто плачешь, – отвечает она, гладя его по лбу.

Мари приподнимается на локтях и рассматривает ее. Ее темные локоны похожи на подарочную ленту.

– В школе кто-нибудь плохо с тобой обращался? – спрашивает она.

Юлия качает головой.

– Нет. Никто не обидел меня.

«Пока нет», – думает она и говорит:

– Не волнуйся.

Затем она натягивает одеяло на их головы. Под ним жарко и темно, и они щекочут друг друга. Юлия делает вид, что Нели и Мари всегда попадают в нужные места. А потом она громко смеется и корчится, как червяк. Она ищет в темноте пухлые ручонки, уклоняется от них, а затем позволяет им найти себя. Нели и Мари смеются. Это громкий и красивый смех. Такой беззаботный и счастливый, какой ей хотелось бы быть. С ними почти всегда так.

В какой-то момент Юлия откидывает одеяло и садится. Ее лицо вспотело. Наэлектризованное одеяло потрескивает, как у костра, и запах сигаретного дыма идет из соседней комнаты.

Юлия представляет свою маму у открытого окна. То, как она стоит с сигаретой в руке: морщины на лбу, усталый вид, который с каждым днем становится все более усталым. Юлии нельзя обременять ее своими проблемами. Она будет ждать. А если все будет хорошо, тут и обсуждать нечего.

Нели встает, его лицо прямо перед ней. Он смеется, и его желудок издает странный голодный звук.

– Что по поводу лазаньи? – спрашивает Юлия.

Они кивают.

Затем Нели спрашивает:

– И много-много сыра?

Юлия отвечает:

– И много-много сыра.

Анита Нольде стоит у окна и курит. И каждый раз, когда она это делает, она ненавидит себя за то, что она такой плохой пример для подражания. Не только из-за курения. Из-за всего. Мать-одиночка, никогда не хватает денег, враждебные отношения с бывшим мужем и отцом ее детей, который спал со всем, что движется. Сейчас они в разводе. Когда они расстались, Анита была беременна. Это было почти четыре года назад, за две недели до рождения Мари. Они расстались, но остались родителями. С тех пор они живут две разные жизни, связанные только тремя детьми. Каждый раз, когда Анита и Патрик входят в помещение вместе, они делают счастливые лица. Но на самом деле они настолько друг друга ненавидят, что у них только пена изо рта не идет. Анита уверена, что дети это чувствуют. Они гораздо восприимчивее, чем взрослые. Может, ложь еще хуже. Но это – попытка сделать хоть что-то правильно. Вместо того, чтобы просто ненавидеть друг друга на глазах у детей. Действительно грустно и больно. Эмоции, которые детям понятны. Но она не хочет все усложнять, поэтому носит эту маску. Анита знает, что когда-то они с Патриком были счастливы. Но ей трудно вспомнить, когда именно. Хотя счастливая фаза длилась намного дольше, чем несчастная. Возможно, несчастье чувствуется глубже. Или оно ей просто ближе, потому что счастье уже давно не рядом.

Анита закрывает глаза. Они болят от недосыпа. Если ей и удается поспать, то сон всегда плохой и короткий. Но этого достаточно, чтобы различать дни недели. На улице проезжает машина. Она едет медленно, но из-за брусчатки очень громко гремит. После наступает тишина. Шум доносится только из кухни. Он успокаивает Аниту. Голоса детей, их смех, монотонное гудение духовки, стук посуды и столовых приборов, шуршание бумаги для выпечки. У нее хорошие дети. Любимые дети. Иногда она задается вопросом, достаточно ли часто она им это говорит. Достаточно ли часто она благодарит Юлию за помощь с малышами. Или за помощь с покупками. Или когда готовит ужин. Как сейчас. А потом она спрашивает себя, когда она в последний раз вообще разговаривала с дочерью, на самом деле разговаривала, а не просто перекидывалась несколькими фразами на пороге двери по поводу ее повседневной жизни. Анита открывает глаза.

Она больше не знает своего ребенка. Она не помнит ни одного разговора по душам уже со взрослой Юли.

В последнее время казалось, будто Юлия ускользает от нее. Как будто она с каждым днем становилась все более незнакомой. Может быть, просто она стала женщиной. Может, так оно и есть. Может, так и должно быть. Анита хотела бы, чтобы ее спрашивали. Что нормально в ее жизни, а что нет. Но ее мать умерла шесть лет назад, а у сестры нет детей. Как и у большинства коллег Аниты. Но все равно они ей не особо нравятся. За исключением Клавдии. На самом деле – она неплохая женщина. Но ее дети – еще младенцы. Они только играют и спят. А в промежутках они кричат, и их нужно пеленать. Фаза, в которой у Аниты еще была возможность быть рядом со своими детьми.

Затем она спрашивает себя, чем занимается Юлия весь день. Как у нее дела в школе. И с Леонардом. Они все еще вместе? Или нет? Юлия что-нибудь упоминала о нем? Анита больше этого не знает.

Перед окном шелестят листья платана, и Анита смотрит на верхушку дерева. Ветра не было, наверное, просто птица. В этот момент запах плавленого сыра проникает из кухни в гостиную, и живот Аниты отвечает долгим, громким урчанием. А потом она улыбается, потому что только детям может прийти в голову идея испечь что-нибудь в такую жару. Позже все пропахнет едой. Шторы, раскладной диван, ее постельное белье. Анита вытирает ладонями пот с лица. Тонкая липкая пленка – след начала летнего сезона.

Воздух будто стоит на месте. Как спринтер на старте прямо перед выстрелом. Иногда Аните тоже хочется убежать. Оставьте все позади – все, кроме своих детей. А иногда даже их. Ей стыдно за эти мысли. Потому что хорошая мать о таком не подумает.

Анита докуривает сигарету до фильтра. Затем она выбрасывает окурок из окна. Тлеющие угли на тротуаре пылают оранжево-красным, оставляя укоризненный след. Как будто окурок догадывается, что ему место в пепельнице, а не на асфальте. Анита подумала поставить пепельницу на подоконник, но тогда она официально станет курильщицей. Тогда она уже не сможет сказать, что на самом деле не курит, потому что тот, кто не курит, не ставит пепельницу на подоконник. Пока она думает об этом, она закуривает еще одну. Она могла бы поставить стакан. Стакан с водой. Это была бы не пепельница. Анита затягивается, и душный вечерний воздух почти мешает спокойно курить. Она представляет, как эта смесь влаги и яда проникает в ее клетки. Она действительно не должна этого делать. И ни при каких обстоятельствах нельзя ставить стакан на подоконник.

Анита кидает едва выкуренную сигарету в сторону тротуара. Сигарета тлеет прямо рядом с предыдущей, сверкая красным. Затем Анита закрывает окно, и ее усталый взгляд отражается в стекле. Худощавое лицо с высокими скулами. Она чувствует себя потерянно; ее кожа выглядит полупрозрачной и бледной. В ней устало буквально все. И ей срочно нужно в парикмахерскую. Но она не выглядит старой. Скорее изношенной. И несчастной; несчастье оставляет отпечаток даже на внешности.

– Мама?

Анита поворачивается в сторону двери. И когда она смотрит на свою дочь, она думает о том, о чем частенько размышляла: у Юли очень милое лицо. Она имеет в виду не самое милое из своих детей; самое милое на всем свете. Самое красивое, которое она видела за свою жизнь.

– Еда готова, – говорит Юлия. Она говорит это так тихо, как будто Анита только что заснула, а она разбудила ее. Глаза Юлии похожи на две стекляшки. Они выдают слезы, о которых ее дочь молчит. И то, как она отводит взгляд, ясно говорит о том, что она не хочет что-то обсуждать.

Анита улыбается и говорит:

– Отлично, умираю с голоду, – вместо того, чтобы расспрашивать, что же случилось.

Для Момо гостить у Офербеков – всегда как возвращение домой. Ощущение, будто ее дом тут, а не со своей семьей. И нет никаких претензий к ее собственным родителям, потому что они на самом деле не так уж и плохи. Немного занудные, может быть, но не хуже других. Они из тех родителей, которые понятия не имеют, чем их дети занимаются, но думают, что знают о них все. Иногда Момо чувствует себя виноватой. Потому что она позволяет им верить, что они ее знают. Только на самом деле они не очень стремятся ее узнать. Думают, что хотят, но это не так. Им нужна такая Момо, которой не существует. Они хотят ее видеть такой, какой она должна быть и какой она притворяется годами.

С тех пор, как Момо начала встречаться с Линдой, она все чаще красится. И даже ярче, чем раньше. Ее отец спросил ее об этом несколько дней назад. Он сказал: «Ты изменилась». Но понятия не имел, насколько. Понять истину – для него задача не из легких. Макияж: подводка и помада. Иногда она задается вопросом, как бы он отреагировал, если бы узнал. Если бы она сказала ему, что есть причина, по которой она никогда не приводила к себе домой мальчика.

Момо думает, что втайне он счастлив, так как остается больше времени на то, чтобы видеть в своей дочери только то, что он хочет замечать. Потому что ни один мальчик в мире не достоин его девочки. Да и она еще не готова. Или бережет себя для «того самого». Кто бы это ни был. Момо знает, что он так думает. Она знает, потому что он смотрит на нее с гордостью, как часто делают отцы в фильмах. Моя дочка – особая девочка. Момо задается вопросом, что бы он подумал о ней, если бы узнал. Если бы он только знал, что происходит в его доме за запертой дверью, пока он спит. Даже когда он не спит. Это происходит прямо у него под носом. И он этого не видит, потому что предположения о двух девушках, которые любят друг друга, у него даже не возникает. Его не существует. Так же, как не бывает гномов и эльфов.

Ее отец сказал, что ему нравится Линда. Но она ему нравится как ее подруга. Но на самом деле ему просто нравится, что его дочь с кем-то подружилась. Ему не нравятся ее зеленые волосы, пирсинг и татуировки – но он ничего не имеет против их общения.

Вообще-то странно, что он такой. В конце концов, у него и ее матери были похожие проблемы с родителями в то время. Предубеждение из-за их происхождения, а не из-за сексуальной ориентации, но на самом деле это не имеет большого значения. Ее бабушка и дедушка всегда подчеркивали, что они не были расистами. А потом появлялось огромное «но». Все культуры и народы прекрасны, когда они остаются там, откуда пришли, или когда вы просто путешествуете. Все хорошо до тех пор, пока никому не приходит в голову идея сочетаться браком с другим. Каждый должен жить, как хочет, но пожалуйста, в другом месте. Ее бабушка и дедушка не бросают камни или что-то в этом роде, но им просто нравятся себе подобные немного больше, чем другие. Или немного больше, чем просто немного. Они похожи на расистов среди рас, которых они не любят. Они не плохие люди, просто узкоглазые.

Момо, например, всегда получала от них подарки на день рождения, Фрида тоже их получает, но у двух ее двоюродных братьев Йоханнеса и Валентина подарки всегда были немного щедрее. Когда она спросила своих бабушку и дедушку, они ответили:

– Они мальчики, и это совсем другие подарки. Они не подходят девочкам. – Но настоящая причина не в этом. Йоханнес и Валентин им просто ближе. Они больше на них похожи.

Хуже всего то, что Момо в какой-то мере может понять даже своих бабушку и дедушку. Сама она всегда чувствовала себя немного похожей на изъян на картине. Лицо на школьных фотографиях, которое всегда выделялось. Слишком странная. А когда она поняла, что ей нравятся девушки, стало еще хуже. Это было ближе к концу шестого класса. А потом в седьмом у нее появился парень. Себастьян Фридрих. Она познакомилась с ним, потому что ему было легче сказать «да», чем «нет». К тому же это было незадолго до летних каникул. После них, подумала Момо, они все равно разойдутся. Или она все-таки влюбится в него. Так было бы намного проще.

Если бы Момо могла выбрать жизненный путь, она бы выбрала «нормальный». Как у матери, у которой европейская внешность и которой нравятся мужчины. В ее жизни все было наоборот. И симпатия к девушкам – еще один фактор, отдаляющий ее от «нормы».

Себастьян казался очень милым. Тот, кто нравился всем. И вне школы она его почти не видела. Они дважды ехали вместе на трамвае. И сходили один раз в кино. Это все. Момо была не против быть с ним. Он был самым нормальным человеком в ее жизни. Но потом случилась та вечеринка. Вечеринка у Мартины Вебер. В подвале у нее была комната для занятий. Толстые бетонные стены и темно-серое ковровое покрытие. Момо это очень хорошо помнит. А потом Себастьян поцеловал ее. Это было хорошо. Но большего ей не хотелось. Она сказала «нет», когда он сунул руку ей под рубашку. И с этим небольшим «нет» она превратилась из почти популярной девушки в аутсайдера всего за несколько секунд. В тот же вечер Себастьян расстался с ней и начал встречаться с ее лучшей подругой Сарой менее чем через пять минут.

Момо было все равно. Как будто все это не имело к ней никакого отношения. Именно тогда она наконец поняла, что она другая. Что она всегда будет другой. После вечеринки у Мартины Вебер Момо стала ханжой и сосредоточилась на школе. У нее были хорошие оценки, и она нравилась учителям. Тем не менее Момо не было грустно, когда ее отец сказал ей три с половиной года спустя, что они переезжают и что ей, к сожалению, придется сменить школу. Момо понравилась идея уйти. Это было место без друзей, она не успела пустить корни. Покинуть его было легко.

А потом она встретила Линду. Прямо в первый день. Момо точно помнит тот момент в зале. Запах свежевыкрашенных стен и множества пылинок, танцующих на утреннем солнце. Как будто они с Линдой каким-то образом узнали друг друга в толпе. Как будто она дала ей секретный знак, о котором Момо до этого ничего не знала.

Однажды она прочитала об эксперименте, в котором испытуемых просили подобрать пары в зависимости от их внешности. Момо была шокирована тем, насколько высок процент попаданий. Большинство людей инстинктивно находят правильных партнеров. Иногда она думает, подобрали бы ей в пару Линду на таком эксперименте. И надеется на положительный ответ. Они не такая пара, как ее родители. Никто бы не назвал их родителей парой и ошиблись бы.

Ее мать переехала из Берлина в Мюнхен из-за учебы. Ей тогда было всего восемнадцать. Чуть больше, чем Момо сейчас. А потом она встретила в университете отца ее будущего ребенка. Мужчина прямо из детской книги пятидесятых годов. Высокий, со светло-каштановыми волосами и стальными голубыми глазами. На несколько лет старше ее, он почти закончил учебу, она была только на первом курсе. Ее мать говорит, что сразу влюбилась в него. И он в нее. Вообще-то приятная история. И в детстве Момо хотела слушать ее снова и снова. Ее отец сейчас довольно крупная шишка в компании, производящей микрочипы. И когда они проводят время все вместе, каждый раз она видит одни и те же взгляды со стороны других людей. Как будто мать Момо не его жена, а уборщица, которая ошиблась дверью. Большинство людей даже не считают, что это плохо. Люди знакомятся с азиатками в ресторанах. Или в отпуске. Они официантки или бортпроводники. В противном случае они практически не контактируют с людьми. Каждый раз, когда Момо навещает своих бабушку и дедушку по материнской линии в Берлине, она замечает, насколько там все по-другому. Если вы знаете историческую подоплеку, это неудивительно, но большинство этого не знают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

REWE – сеть супермаркетов в Германии.

Вернуться

2

Яппи (англ. Yuppie, аббр. от Young Urban Professional Person + суфф. -ie – молодой городской профессиональный человек) – молодые состоятельные люди, карьеристы, ведущие активный светский образ жизни. Основной критерий принадлежности к «яппи» – успешность в бизнесе.

Вернуться

3

WordРress – свободная платформа для создания собственного сайта, блога или галереи.

Вернуться

4

МТТС – Мюнхенский транспортный и тарифный союз.

Вернуться

5

Lidl – сеть супермаркетов в Германии.

Вернуться

6

ACAB (англ. All Cops Are Bastards «все копы – ублюдки») – распространенное граффити, пришедшее в уличную культуру из тюремной. Изначально заключенные делали татуировку ACAB – по букве на фалангу пальца.

Вернуться