Олег Малахов
Переплет

Предисловие

Как водится, предисловие пишет писатель, неуверенный в том, что его читатель, не друг и не соратник, и не партнер по любовным играм, а бич любого писателя, беспристрастный читатель, не сможет без писательских подсказок открыть сундучки, хранящие самые сокровенные мысли сочинителя. Автор настоящего писания наивно полагает, что само упоминание в произведении, будь оно литературным или кинематографическим, слов «вселенная», «вечность», «память», «безумие», «etcetera» уже делает такое произведение немного произведением искусства. Но читатель, равно как и зритель, не приемлет заигрываний свысока. Он/она не будет терпеть возвышения творца над собой. И здесь разрушается еще один стереотип, в который уверовал писатель, а именно, мысль о том, что писатель как инструмент представляет собой некое средство воссоздания картины сотворения мира тем, кого принято считать богом. Не божественное ли начало кроется в любом человеке, стремящемся очаровать своими словами многих других людей, тем самым научая их словам своим, как и сын божий научал слову божьему паству свою? Ничего подобного, обычное пустозвонство. Эта книга лишь отчасти о сверхъестественном даре человека, отдавшего душу слову. Она, пожалуй, о том, чего не дано понять автору, дающему ключи от несуществующих замков, но дано понять читателю, уже почти прочитавшему сие предисловие. Да, и еще одно предупреждение: все трюки в этой книге выполнены профессионалами. Не пытайтесь повторить их самостоятельно.

Пролог

Как знать, возможно, когда-то из этих строк будет капать кровь, а кто-то будет пить сок, читая следующее слово. Однако, этого я не знаю. Мне лишь необходимо описать, с чего все началось и чем это все обернулось.

Знакомство

Я очень надеялся, что однажды я буду беседовать с очаровательной журналисткой, обладательницей красивого имени и мелодичного голоса, не говоря уже о стройных ножках, нежной и упругой попке, и аппетитном бюсте, зовущем к многочисленным поцелуям в и между. Надеялся, что потом мы с ней выпьем вина и отправимся на экскурсию по реке Сена, радуясь праздничному Парижу, потому что будет рождество, и рядом будут улыбаться разноцветные люди. Возможно, мы сможем сблизиться, обретая друг друга, открывая душу, и делясь телом. Она бы спрашивала меня о моем прошлом, настоящем и будущем, обо всем том, что волнует меня, о тех временах, когда я страдал от невозможности полноценно заниматься любимым делом. Я бы отвечал ей, что те времена были по-настоящему жестоким испытанием для меня, пытавшегося изо всех сил сохранить веру в людей и, кто бы сомневался, надежду на лучшее устройство жизни. Вино бы поглощалось нами не спеша, с возможностью насладиться букетом. После очередного душещипательного рассказа она бы поднесла бокал к губам и застыла бы на мгновение, а потом бы сделала глоток, упоительный. А я в это время, само собой, раскуривал бы с важным видом любимую сигару, скрученную доминиканкой-девственницей, изучая глазами дальние точки небосвода, с умилением наслаждаясь ролью бывалого и бесшабашного авантюриста, сумевшего удивить красотку. Дальше – все как по нотам, как заведено в любовных романах: ночь, постель, утро, кофе. На этот раз это было бы солнечное утро, и уже не в Париже, потому что она бы отвезла меня в свой дом в Фонтенбло, в очаг своей семьи, в родовое гнездо, где еще рождались ее прародители. И там бы была постель еще ее детства. Она бы спросила меня о моем детстве. Просто спросила бы: «Каким было твое детство?». И в тот момент я бы действительно растерялся, не зная, что ей ответить, более того, как. Я бы подумал о том, что можно сказать: «Детство мое было прекрасным. Я был счастливым ребенком.». Но так не должен говорить скиталец без родины и рода. Так не положено отзываться о своем самом сокровенном периоде жизни оторвавшемуся от вскормившей его земли отщепенцу. Я бы так и сказал: «Я не помню, каким оно было». Хотя я все прекрасно помнил. Но ничего другого она бы от меня не услышала. Так-то. Порой человеку сложно осознать, как самые смелые и дерзкие мечты вдруг сбываются. В итоге произошло именно то, о чем я безнадежно мечтал, подавляя в себе гордыню, крапая в своей коморке внежанровые тексты, достойные, как мне казалось, внимания. И вот я переношусь в свою сбывающуюся мечту, где я действительно рядом с ней, девушкой с глазами цвета неба над Марианской впадиной, двадцатипятилетней Жюли де Блуа, как она мне представится, потомственной графиней де Блуа, наследницей множества замков и регалий, занимающейся журналистикой, якобы, из-за желания достичь чего-то настоящего самостоятельно. Но брали ее, как она мне расскажет, в Le Figaro все равно благодаря ее происхождению. Жюли артистично посвятит меня в подробности:

– Логика редакторов и владельцев издания была такой: «Нам не помешает потомок влиятельного клана для повышения нашего рейтинга. Сразу же выделим ей страницу «О культуре». Пусть пишет о Поланском и Биркин, и ищет разных самородков из Африки, Средней, Ближней, и прочей Азии, восточной Европы, на крайний случай. Эта неискушенная во всех отношениях братия сейчас популярна среди наших скептически настроенных любителей искусства. Как будто своего нового уже ничего не осталось». «И завтра я жду ее у себя в офисе» – добавит Эсьен Мулле, главный редактор газеты Le Figaro, обращаясь к своему секретарю Сесиль.

«Неплохое повествование для новичка» – оценю я, а Жюли увлеченно продолжит:

– А потом в очередной раз он уедет с Сесиль в Булонский лес, на Елисейские поля, Монмартр, в любой из их любимых ресторанчиков Парижа, где они отобедают, после чего на два часа отправятся в отель «Сесилия» на Авеню мак Маон, который, добавляя пикантности обстоятельствам, называется именно так, а его работники не интересуются, почему месье снимает стандартный номер с большой кроватью на сутки, а проводит в нем всего несколько часов. «Не желаете ли шампанского?» – в очередной раз услышит месье от портье, которому щедро будет заплачено за проявленную им учтивость во время сопровождения пары до выбранного номера. «Нет» – таким будет очередной ответ пожилого газетчика. А когда-то, в их первое посещение отеля «Сесилия», секретарь главного редактора Le Figaro Сесиль Бонкур хотела бы выпить со своим боссом шампанского, несмотря на то, что шла она на близость с ним совершенно осознанно, и очень уважала его при этом, но в силу отсутствия особого влечения к нему как к мужчине, ей бы все-таки хотелось расслабиться, выпив хотя бы один бокал охлажденного белого сухого.

«Ого! Жюли явно хорошо осведомлена о взаимоотношениях своих сослуживцев» – отмечу я, а Жюли с некой горечью в голосе завершит свой рассказ:

– Но все произошло по сценарию опытного папарацци, как происходит сейчас, и произойдет после обеда в Булонском лесу, или на бульваре Клиши, около дома Инвалидов, или в Латинском квартале. Однако, достаточно об этом. Уж слишком грустны эти места. Там одни туристы.

– Браво! – крикну я.

– Как ты! – уточнит Жюли и ткнет меня пальцем в грудь с издевательской улыбкой на губах.

– Ха… – выдохну я, изображая уколотого шпагой в сердце мушкетера, и распластаюсь, затаив дыхание, у ног Жюли.

– Хо-хо… – посмеется она над моим представлением, но склонится надо мной и будет заключена в мои сладострастные объятья.

Интервью

Радостные эмоции переполняли меня от того, что молодая графиня де Блуа была занята мной, своим крайним случаем из восточной Европы. Это странное время оказалось на редкость теплым, несмотря на декабрь. Замечательная погода стояла в окрестностях Парижа. Температура не опускалась ниже 10 градусов по Цельсию, 50 по Фаренгейту и 280 по Кельвину (если быть точным, 283,15). А днем солнце заставляло снимать и без того легкие куртки и пиджаки, плащи и кофты, и прочую одежду, обогревая прохожих 20-градусным теплом (здесь и далее – по Цельсию, потерпев неудачу в попытке приспособиться к системе Кельвина). Выключив мобильный телефон, Жюли опять набросилась на меня со всей своей нежностью и страстью (а как иначе), и продолжила выпытывать у меня все то, что, по ее мнению, может интересовать местных представителей бомонда. Но мне тогда казалось, что моя прежняя жизнь была слишком пресной, и на роль героя я не гожусь. Именно сейчас – подумал я тогда – начинается настоящая жизнь, новые открытия, свершения, признания. Но что-то тревожило Жюли. И она не останавливалась на достигнутом, а именно, моем приятном обществе в ресторане, на катере, в постели и на веранде ее поросшего мхом, или чем-то еще, дома. В идеале было бы неплохо раскрутить ее на настоящее интервью для газеты Le Figaro (все знают «фигаро здесь, фигаро там») вместо этой болтовни с перерывами на секс как забаву для распущенной и избалованной аристократки, не привыкшей к отказам. Что ни говори, а ее физические данные заставляют говорить ей «да», красивой девчонке, привыкшей к оргазмам. Хотя, меня, возможно, для нее может и не быть. Меня, человека лет тридцати, одетого небрежно, но не без внимания к себе. Возможно, я – это просто ее задание, при выполнении которого она слегка вышла за рамки приличия. Она просто стала олицетворением той персоны, с которой я всего лишь надеялся однажды побеседовать. Кстати, о беседе. Отправив меня за очередной бутылкой вина в погреб своего дома, Жюли направилась в гостиную, где она сняла трубку проводного телефона, набрала номер, как мне показалось, парижский (интуиция), и у нее состоялся короткий разговор с неким Винни. Я узнал об этом лишь потому, что до того, как спуститься в винные подземелья, я заскочил в туалетную комнату, а потом меня привлек слегка обеспокоенный голос Жюли, доносившийся из гостиной. Я подсмотрел за ней и подслушал ее. Она часто произносила имя «Винни», а порой и имя «Веня», но этой разнице я не придал значения. Потом на ее слове «жду» я исчез в подземной сокровищнице дома. Затем я, насвистывая какую-то дурацкую мелодию какой-то французской шансоньетки, поднимался с очередной бутылкой какого-то далекого года, когда меня еще не было на свете (однако). Название вина отвлекает от повествования. Важен образ. Она называла меня прозвищем, которое еще с утра прилипло ко мне. «Мино-мино-мино» – танцевала она вокруг меня, щипала меня за щеки и трепала мои волосы. И шутила еще: «Мино, Мино, сыграем в домино?». Как только ей приспичило окрестить меня этим «Мино»? Я предложил ей, раз уж она решила не называть меня по имени, величать меня лучше «Мимино», объясняя ей, что так мне будет понятней и роднее. Но эти девушки из высшего общества такие несговорчивые. Для нее я теперь просто «Мино». Ладно. За минет в ее исполнении ей можно все простить. Она носит шикарную одежду, в которой я не разбираюсь. Раздевать ее мне понравилось, но и в одежде в силу ее чрезвычайной сексуальности мне тоже все понравилось. «Кто такой Винни?» – размышлял я в тот уже послеполуденный час. Мне хотелось верить в то, что Жюли общалась со своим братом, кузеном Винни, например. Или со своим любовником, но уже бывшим. Просто попросила его привезти ключи от ее дома в Фонтенбло, чтобы вручить их мне и сказать: «Живи здесь, сколько хочешь. Твори». Но она шикарным телом, облаченным в умопомрачительные вещи и обласканным элитной косметикой и парфюмом, своими манерами, бархатным голосом вполне внятно и беззастенчиво внушала мне: «Я прекрасна, неподражаема. Я бесподобна, великолепна. А ты – непутевый писателишка. Мое развлечение. Мое скромное приключеньице. Я могу себе это позволить». И мне, чувствуя эту дискриминацию, хотелось бы ее просто спросить: «А видела ли ты, как плачут старые люди? А думала ли ты о том, о чем они думают, когда плачут?» «Они оплакивают свои документы», – без колебаний ответила бы она, предвосхитив вопрос, а я бы подумал, что этими документами для этих изнеженных прет-а-порте и утомленных ролан-гарросом французиков были бы их завещания (главное, чтобы наследство попало в хорошие руки).

– Скоро приедет Винни. – Сообщила Жюли, и я в воображении своем нарисовал себе его лицо.

Я прогуливался по ее старинному дому, рассматривал гобелены, пытался оправиться, так сказать, от настигшего меня шока вследствие того, что все складывалось так, как я всегда мечтал. А у Жюли дома множество прекрасных вещей: книг, зеркал, картин, но ни одной фотографии.

«Где твои семейные фотографии, Жюли?» – спросил я. Она почему-то вздрогнула и резко обернулась, и я обнаружил, что она выглядела растерянно. «А, ну, это…» – начала Жюли, но ее попытка ответить была нарушена звонком. Звенел ее старинный колокольчик на старинных воротах дома, а современная система оповещения о том, что к ней пришли посетители, заставила звучать его неестественным синтезаторным звуком внутри дома, и включился монитор рядом с входной дверью, на котором красовался ее дружок Винни. По крайней мере, я за него принял того долговязого неопрятно одетого придурка. Придурком я его стал считать еще после того странного звонка Жюли, когда она говорила «Винни» и «жду». Странного, потому что мне так показалось. Интуиция. Хотя, что странного в том, что едва знающая меня журналистка из грандиозно известной и богатой семьи, не пренебрегшая поделиться со мной телом и жильем, звонит кому-то, когда я послан за очередной бутылкой вина, которое оказалось старше моей бабушки? В движениях Жюли наблюдалось волнение, когда она шла к двери и открывала ее.

Приехал Винни. Прискакал, приполз, пророс.

Жюли взволнована. Я задал ей вопрос.

– А Винни кто?

– Пиджак в пальто… – ответила она; ох уж эта Жюли де Блуа, уа, уа.

Вини приехал на мотоцикле из ада, или в ад. Он так и сказал о своем мотоцикле: A motorbike from hell or to.

Винни стоял передо мной в коже и бахроме. С самодовольной рожей.

Казалось, ему не было дела ни до меня, ни до Жюли де Блуа, а, впрочем, мое ли это дело?.. Эдакая детина в инфернальных татуировках ввалилась в старый дом, стараниями многих поколений хранимый оплот древней семьи. Нераспутываемые черные волосы и рыжая борода облепили непослушную головешку верзилы. Он вел себя раскованно, на грани хамства. Но именно такое поведение выдавало в нем большого оригинала и человеколюбца по выходным.

Жюли представила мне его:

– Это Винни Тер-Психорян, потомок древнего армянского рода, породнившегося с еще более древним американским родом индейцев из Виннипега.

«Наверное, он живет беззаботной и полной событий жизнью, хитро взгромоздившись на шеи родителей, не нуждающихся в средствах в силу своего происхождения, не вмешивающихся в дела своего чада. Транжирящий бесконечные гранты в поддержку программ по защите прав человека и прочей живности, бестолково раздаваемые ненадежным элементам и ими же уже беспечно и до остатка разбазариваемые, Винни, должно быть, тоже любит выпить и травку покурить. Вот и моими правами, к превеликому моему удивлению, кто-то решил поинтересоваться. Хотя, кто его знает, в чем секрет правовой независимости», – задумался я на секунду.

Винни же поспешил втолковать мне, что он, видите ли, – неформало-синдикало-радикало-сексуало-брутало-анало-вагинало-копрофило-риминго-дриминго-урино-орало-кричало-визжало-аморало-онанисто-шизофренисто-антагонисто-протагонисто-нонконформисто-демократо-дегенерато-фригидо-паразито-индивидуало-маргинало-альтерглобалоантиглобало- …короче, полный засранец. Выслушав столь внушительную презентацию, мне оставалось только сказать: «уау».

– Уау… – сказал я.

– А это Мино, – Жюли показала на меня.

– Вот и прекрасно, – согласился с ней Винни. – Мино, Мино, сыграем в домино? – и ржет-стоит. – Мне-то вы и нужны. Писатель? Хотя, это не имеет значения, сейчас все писатели. Все мы пишем историю. Кто как может. Вот и я писатель, но в большей степени, все вышеперечисленное. Я закурю?

Это прозвучало как ответ. Винни, когда зашел в дом, уже сосал зажженную папироску.

Жюли (предлагает Винни): Хот-дог, мисо-суп, или что-нибудь покрепче, дорогой?

Винни: Утку в коньячном соусе и пюре из шпината. Мое любимое, ты знаешь. Вы уже потрахались? Ты выглядишь уставшей. Выпей чего-нибудь. И мне налей. Водки. Мино, не стой в сторонке. Как долетел? Или ты автостопом? По ТВ будешь выступать? Морали читать? Ладно. Не обижайся. У меня был насыщенный день. Пять акций протеста, три демонстрации, восемь перформансов, десять хэппенингов. За мной гонятся. Меня ищут, но моя гитара нежно плачет. Вот они получат, а не Винни!

И показал пространству то, на что они могут рассчитывать. Таким размерам позавидовал бы слон.

Жюли: Да! Винни борется за идеалы.

«А я?» – подумал я.

«А есть ли они у меня?» – опять подумал я.

Винни: Из какого ты города, Мино?

– Из Алчевска. – Соврал я ему. Он наверняка не знает такого города.

Винни: Не знаю такого города…

Хорошо, что Жюли не прислушивалась к нам, а то бы исправила меня. Ей-то уже впору биографию писать о родинках и шрамиках моих. А она занималась поиском водки, чтобы Винни стало лучше. Чтобы он заглушил свою боль. Заботилась о нем… А вскоре появилась в центре гостиной с бутылкой водки, отпивая из нее периодически. Ей же все можно. Ох уж эта аристократия.

Жюли: Кстати, я считаю, что нам нужно развлечься по полной программе.

Винни: Возможно, нас скоро окружат, захватят в плен и унизят.

Жюли: Да! Нас, борцов за идеалы.

Винни: Может, тогда напоследок стоит заняться старым добрым сексом, нам, молодым злым людям.

И посмотрел на Жюли облизывающим с ног до головы взглядом.

От ревности я вспыхнул, но знал, что будет что-то еще.

Я загорелся. Меня тушили.

Что делать? Тушили меня водкой и вином, которое я принес из подвала.

Винни: Свой человек – в водке не тонет, в вине не горит.

Тик-так-тик-так-тик-так-тик-так- – услышал я тиканье часов Винни. «Хорошие, механика, свисс» – оценил я.

А потом я прочитал им одну из своих любимых баллад.

Винни: Неплохо. Наверное, ты гуманист?

Жюли: Супер-пупер!

– Давай – нам нравится! Давай еще! Давай!! – кричали они.

Все носились мысли в моей голове: «Лишь бы им развлечься. НО! Я-то знаю, что нет меня для них, человека лет тридцати! Кто там гонится за Винни? Что он там наделал? Перешел дорогу, где не положено? Может, у них так принято. Я так давно не ездил за рубеж. Так как мой народ прокажен, и от него отгородились проволокой под напряжением облагороженные цивилизацией страны, мать их».

Винни прочитал на расстоянии мои мысли и предложил:

– Ну что? Расскажи нам что-нибудь еще, Мино.

И налил всем вина, а себе водки. Вот так просто он попросил ни о чем, и я решил, что все, что я рассказал бы, не было бы услышано. Но мне всегда хотелось что-то рассказать самому себе вслух. И вот появилась такая неожиданная возможность, а во время моего рассказа разные люди звонили кому-то постоянно на выключенные телефонные трубки, набирая временно недействительные номера. Что-то их волновало, а я начал свой рассказ:

– Я часто не могу понять, видят ли меня люди, которые находятся рядом со мной. Мне давно хотелось отдохнуть от применения себя. Мне часто кажется, что я загнан в угол, неизвестно, в какой из углов. Усталость – вот что овладевает мной, вот что движет мной. Желание отдохнуть дает мне силы уставать еще больше. В цветущих садах Версаля мне просто хочется сидеть на скамейке, но почему-то я вижу себя, независимо от всевозможных новомодных запретов на растление, с бутылкой пива и пачкой сигарет. Хочу сидеть на скамейке в садах Версаля, курить и запивать табак холодным пивом. Вот о таком отдыхе я мечтал. Конечно, это могут быть любые другие места отдыха, но раз уж я здесь, в колыбели лямура и ляфама, я говорю о воображаемом Версале. Он, вообще, существует? Хотя, это тоже не важно. Хочу иногда быть хамелеоном, и менять свои образы импульсивно, без напряжения, естественным образом, и не хочу при этом общаться с людьми. Хочу, когда дождь идет, становиться прозрачным, как капля, и, если это буря, – тяжелым и тучным, как туча, и, если это шквал града, – ледяной летающей глыбой. Рядом с морем я хотел бы становиться последствием волны. И предвосхищая возникновение огня, я бы пожелал превращаться в вулкан и растекаться магмой, будто освобождаясь от мыслей о тлении человечества. И тогда я смогу разговаривать с деревьями, животными. Одно дерево скажет мне «привет», а я ему «о, деревце, здравствуй, очень хорошо, что ты живое», а оно мне скажет: «какое же я живое, я неодушевленное, лучше пообщайся с воробышком». И ко мне подлетит вечно голодный, и, наверное, добрый воробышек, а я ему скажу «привет, чирик-чирик, воробышек», и улыбнусь, а он мне скажет «сам ты чирик-чирик, фрик сраный, чудище неведомое», и улетит. Но и этому общению я буду рад. А потом утону в картинках себя, где я – бархан на фоне дюн, где я – сон на фоне спящих, где я – никто на фоне всех.

Мы изрядно напились, излишне усугубили удовольствие прочими веселящими средствами.

Мы валялись на пуфах, разбросанных на веранде дома, распарывая взглядами зимний туман, но, как известно, зимний туман похож на обман.

И вдруг я уверовал в свое безоговорочное благополучие, и внутри меня притаился кроткий мещанин, кутающийся в плед в одной из своих столичных квартир, пересчитывая доход от двух других, а потом спящий, храпя громко и самозабвенно. Во мне уже скрывался уставший от отсутствия охоты удав, удушающий сам себя неспешностью возникновения и осуществления желаний. Все! Жизнь устроена. Делай, что хочешь, но ничего уже не хочется. Как при переедании. Как с перепоя.

А что им до меня?.. Ну, с Винни все ясно. Хочет покрасоваться, показать, какой он ультра-панк и диссидент. А Жюли? Ей же просто хватило бы секса со мной, не в романтике же дело? Или все-таки в ней? Зачем я ей нужен? Без жилплощади, без средств для пропитания, а лишь с небольшой подачкой для пропивания.

Но я продолжал дивиться миру Жюли и Винни, их беспечному радикализму. Их безнаказанности. И продолжал рассказывать им о себе:

– Я работал на владельца нефтяной монополии. И после рабочего дня в понедельник я напивался. А потом мне было все равно. Но этого никто не замечал. И я продолжал работать. Продолжал работать. А когда это заметили, меня вышвырнули к чертям собачьим, как будто меня не было никогда, никогда не было… Лишили заработка, обрекая меня на жалкое прозябание, позорное затухание… Был ли я еще на что-то способен? Готов ли я был начать все сначала? Готов был, но не знал, как. Такая вот простая проблема поколения неактуального искусства. И потом, вроде бы нашел новое место для заработка положенных мне грошей в этом алчном мире, но вдруг получил это письмо… И этот билет, в народе именуемый «счастливым». Жюли де Блуа приглашала меня в Париж для участия в фестивале неизвестной восточноевропейской литературы.

– То ли еще будет, – начала говорить и тут же осеклась Жюли, как будто боясь выдать тайну, после чего Винни наградил ее жгучим от строгости взглядом, а в ее глазах еще на протяжении полсекунды можно было прочитать то слово «территория», то два слова «terra incognita».

В свете своего не слишком жизнеутверждающего монолога я отнесся к своим наблюдениям с присущей бродягам беспечностью.

А накануне мне привиделось.

Cон

Это было в вагоне поезда, когда я ехал, не зная куда. Мне снилась безграничная любовь со всей своей вселенской мощью, поглощающей все вокруг. Поезд вонзался в ковбойские степи в поисках индейского счастья. Поезд сбивал близко растущие к небу ирисы. Тогда, помнится, злосчастно сбежавший в Индию белогвардеец скуривал родные папиросы, по обыкновению спутав континенты. Из неба – вроде бы, дождь, но, – всем понятно, что это молниеносных стрел поток. Индейская атака. Напоминание о прериях Донбасса. Мне постоянно было больно ощущать, что я лишен родного крова. Но с той же сладостью, с которой чувствовалась боль, я ощущал свою свободу, точнее, непричастность к социуму. Вечно неприкаянный, учтенный как обладатель дырки в голове субъект, официально безработный и никто, я часто мнил себя легендой, но чаще походил на выброшенного на помойку пса. Поезд набирал скорость. Мы отрывались от краснокожих. «Александр Васильевич» – представился мой сосед по купе, закрывая окно и пряча револьвер в кобуру. «Ничего, мы еще приструним этих аборигенов, они еще спасибо нам скажут. Помяните мои слова, милейший». Мне ничего не оставалось делать, как помянуть его слова. Тогда, во сне, я еще не знал, с кем общался, но все-таки выпил с соседом по купе пару рюмашек любезно предложенного им коньяку. Когда он достал флягу, я обратил внимание на узор из трех сплетенных букв: «А», «В» и «К». Мы выпили, как полагается, за мирное время и за женщин, которыми мы друг другу пообещали обязательно «заняться», когда закончится война. Потом поезд тряхнуло, как при экстренном торможении, и я проснулся.

Явь

Стоп-кран действительно был сорван, и поезд, в котором мне снился этот сон, резко затормозил. До Литвы я добирался поездами. А из Вильнюса я уже летел в Париж, но с пересадкой в Лондоне. Создалось ощущение, что кому-то хотелось запутать мои следы, но я не возражал, так как всегда хотел побывать в Литве проездом и увидеть лондонский аэропорт Лутон мельком. Я считал себя загадочным скитальцем, пути которого теряются в паутине дорог. В Париже же все было организовано по высшему разряду. Красавицы у трапа с хлеб-солью в виде круасанов и шабли, лимузин и президентский номер в Рице, что на Вандомской. А потом… Но об этом вы уже знаете: кораблики, ресторанчики, Жюли и ночью, и днем, и в Фонтенбло дом. Стоп-кран был сорван неизвестным лицом.

Забытье

Ночь не наступала слишком долго. И Жюли, и Винни казались мне вымышленными персонажами. Алкоголь давал о себе знать. Ноги спотыкались, язык тяжелел. Список величайших актрис американского кино пополнялся. В него по аналогии с внешностью Жюли попали и юная Эмили Браунинг, и еще более юная Дженнифер Лоуренс, и менее юная Мария Вальверде, даже несмотря на то, что Эмили оказалась с рождения австралийкой, а Мария – испанкой. А Джию Хан и подавно звали Нафисой. А Аделаиду Кэйн я бы оставил в покое. Губы прочь от недописанных стихотворений!

В каком-то смысле «обломовщина» сродни вечности.

Я родился в городе без истории. Вернее, с ничтожной историей, наличие которой непосредственно связано с погоней за обогащением и выгодой.

Неплохой бы получился эпиграф, пиши я «книгу о родном крае».

Но в моих планах написать книгу совсем не об этом. Не о бульварах молодости и слабости вин весной.

Наше трио заигралось в покер. Я проигрывал последние детали одежды, но безотчетно верил в то, что это всего лишь игра, и мне все вернут, и заплатят еще гонорар. Я верил Жюли и Винни. Восхищаясь красивыми лицами дам на картах, я совсем не следил за происходящим. И грозящий мне пикой бубновый валет оказался последней картинкой той ночи перед моментом, когда моя память утратила нить с будущим, равно как с забытьем и с пробуждением.

Пробуждение

И вот я проснулся в крови, в поту и в похмельном тумане. Я обнимал Жюли, лежавшую бездыханно на с вензелями простыне в фамильной постели с гербом у изголовья, ворковавшую накануне со мной о любви. Я не успел удивиться, и не успел испугаться. Я успел оглядеться и заметить, что я окружен жандармами. Они-то и выдернули меня из объятий Жюли. Прокричали мне по-французски что-то невразумительное, наверное, о моих правах. Скрутили руки сзади и заключили в наручники. Мне мерещился запах до блеска отлакированных башмаков. Но специфический запах крови мне уловить не удалось. О, что же случилось с ней, отпрыском великих графинь Шампани? Меня вывели в другую комнату, и тут появились вы.

Дача показаний завершена

– Что вы мне тут понаписали? Графинь Шампани?.. – напал на Мино инспектор Саспектор, приподняв фуражку и протирая запотевший лоб платком. – Я вас всего лишь спросил: «С чего все началось и чем это все обернулось?». Мне нужны нормальные показания, а не роман в пяти частях.

– Пока что в шести, – уточнил Мино и осторожно добавил, – с прологом.

Но инспектора Саспектора не интересовали такие точности.

– Что это за фантазии? – спрашивал он и объяснял свою позицию, – я люблю, когда все по форме: опись, прóтокол, сдал, принял, отпечатки пальцев.

– Я же писатель, – решил оправдаться Мино.

– Писатель, все сейчас писатели, – язвительно произнес инспектор Саспектор и продолжил, – ну что ж, все понятно, что ничего не понятно! Будем разбираться… Через неделю вас навестит доктор Наскальный. Я ему передам вашу писанину. Вы с ним пообщаетесь, а потом мы обсудим версии, сделаем выводы, получим заключение о вашем психологическом здоровье. Ну там, чтобы все по форме было: опись, прóтокол, ну вы поняли.

Инга, возомнившая себя книгой, берет слово

– Ой, ой, ой… – не без иронии в интонации заметила Инга, возомнившая себя книгой. – Какой-то у нас тут детективчик намечается, или как? – задала Инга вопрос, но услышав в ответ реплику «Или как», так и не озаботилась тем, чтобы узнать, кому она принадлежит, и, выпив сто грамм виски для храбрости, ушла на дискотеку, где играют дабстеп.

Фантазии о Розе

Сесиль, да-да, та самая секретарша Сесиль Бонкур, водившая шуры-муры с главным редактором Le Figaro Эсьеном Мулле, была любящей матерью и листала новый выпуск газеты своего любовника, пестривший сенсациями. Ее дочь Роза могла бы в то время уже заниматься любовью в Мадриде с художником-авангардистом, как будто других уже не осталось. И именно, любовью. Не принято у испанцев заниматься просто сексом, тем более, с француженками. Внешность Розы позволяет ей пойти потом в бар и найти еще кого-нибудь. И тот, очередной, обязательно станет писателем. Он проживет яркую, но, в большей степени, несчастную жизнь, и его признают только после его трагической смерти. И он станет легендой, кумиром молодежи следующих времен. Роза так обворожительна, что в ней невозможно ошибаться. Роза росла без отца. Недаром Сесиль частенько вспоминала о мечтах своей маленькой Розы, которая мечтала, или, по крайней мере, говорила как-то своей милой маме, что она обязательно станет работником Красного Креста и/или Полумесяца и уедет туда, где люди будут нуждаться в помощи. Мама, конечно, похвалила свою ласковую девочку за такие стремления, сказав ей: «Еще все впереди, радость моя, а пока что наслаждайся детством». Потом они больше никогда не говорили об этом, и Роза уже успела стать в своих мечтах ветеринарным врачом, почтальоном, нянькой в детском саду, цветочницей, продавщицей мороженого, медсестрой на передовой в Авдеевке, певицей, киноактрисой, и список ее будет продолжен. Список ее будет достаточно длинным, так как Роза будет ветреной непостоянной девочкой, влюбчивой в новый образ.

Страсти по Густаво Флоресу

Роза прекрасно ориентировалась в пространстве и подарочных упаковках. Своему милому другу Густаво Флоресу она подарила нежно обернутый легкой тканью воздушного цвета предмет. К обволакивающей его ленте была приколота открытка с надписью: «Милому Густаво от Розы на много-премного лет…» (а на открытке – море).

Густаво проснулся от стука в дверь в своем гостиничном номере в Гранаде. Он только крикнул что-то невразумительное в сторону двери, явно давая понять горничной, или кому бы то ни было, насколько некстати он был разбужен тем горьким от опрокинутой накануне кавалькады бокалов абсента утром.

Густаво открыл дверь. На полу перед ней лежал подарок Розы. Он поднял его, закрыл дверь и взглядом, похожим на разрушающееся мироздание, прочитал: «Милому Густаво от Розы на много-премного лет…», и повернув открытку морем к себе, отчаянно сжал зубы, как будто они были в состоянии сдержать поток океана слез. Густаво бросился в ванную комнату, и изрыгнул из себя грусть, обессиленно сполз к ободку ванны и застыл с повисшими над подбородком липкими нитями слюны. Так он провел полдня. Он открывал воду и трогал ее. Вставал, раздевался, погружался в едва теплую купель гостиничного номера. Сквозь витраж окна пробивался луч благостного солнца. В итоге Густаво вспомнил, о чем он писал в своем рассказе «Отпуск», и решил уверенно, что у него еще есть шанс. Освеженный душем и одухотворенный надеждой, которую внушил он себе сам, Густаво вышел из ванной комнаты и, осмотревшись, заметил забытый на постели сверток, обернутый тканью легче ветра, и дернул за ленточку, обвивавшую некий предмет. Аккуратно избавив предмет от ткани, Густаво с нескрываемым любопытством принялся рассматривать, казалось бы, обыкновенную книгу. Однако, сам автор подарка уже внушал таинственное желание открыть ее и безоговорочно отдаться ее содержанию… Едва открыв ее, Густаво был потревожен очередным стуком в дверь. Помимо настойчивого громыханья с той стороны, Густаво услышал крайне волнительное, как приговор звучащее и ничего приятного не сулящее предупреждение: «Откройте, полиция!..»

Густаво Флорес оробел. В общем, его судьба безнадежно проигрывала судьбе его героев, как минимум, из его рассказа «Отпуск». Он был обречен на открытие.

Взаперти

Мино приговорили к домашнему аресту на время выяснения обстоятельств дела. Наручники с него сняли, но на всякий случай нацепили с виду игрушечный браслет на запястье, похожий на те, которыми окольцовывают проживающих в гостиницах или пришедших на концерт людей… Но все-таки браслет был необычным, а со встроенным чипом, о местонахождении которого легко можно было узнать, находясь в любой точке планеты. Престарелый француз строгим голосом сообщил об этом с экранов, установленных в доме, ставшим местом заточения Мино. Этот престарелый француз напомнил Мино главного редактора Le Figaro Эсьена Мулле. «Все они на одно лицо, эти французы» – подумал Мино. А что касается браслета, то от него все равно можно было избавиться, если очень постараться, поэтому решили охранять Мино по старинке. Дом был оцеплен необходимым количеством хорошо обученных головорезов, отметившихся убийствами во многих горячих точках современности (об этом Мино также узнал от того же похожего на Эсьена Мулле престарелого француза, который вещал с экранов и сопровождал свои предостережения суровым взглядом). И у Мино появился стимул тренироваться. Снаружи его, вполне возможно, ожидала армия злых мужичков, готовых на все, чтобы размозжить кому-нибудь голову, а уж от такого непутевого писателя, считающего их лоботомированными недоумками, они и подавно мокрого места не оставят. Тренироваться Мино решил тоже по старинке, памятуя о том, что солнце, воздух, онанизм укрепляют организм. Слава Богу, разрешено было гулять во дворике два раза в день, и круглосуточно смотреть каналы порнографического содержания, кроме которых, собственно говоря, ничего другого экраны, вмонтированные в стены, не показывали. Особенно Мино нравилась французская порнуха. Она была пропитана не только развратом, но каким-то естественным эстетизмом. Хотелось пересматривать многие сцены, и Мино заказывал повтор некоторых фильмов. К счастью, такая опция была ему доступна, наряду с выбором для себя меню, как минимум из трех салатов и/или закусок, трех горячих блюд и трех видов прохладительных напитков. Чай и/или кофе Мино мог получить из специального автомата до пяти раз в сутки, нажав на кнопку с понравившимся названием, особенно, ему нравилось название «голубая лагуна». Вкус, правда, не очень радовал, но Мино к нему привык. А вот с супами дела обстояли куда хуже. В день Мино полагалась одна тарелка супа, и естественно, безальтернативного, так называемого «супа дня». Такими супами обычно были кремы-пасты-гели, но только не супы, из зеленого горошка, шпината, спаржи, шампиньонов и прочей растительности. Самой главной неожиданностью для Мино стал горячий морковный суп, в службе доставки его назвали «привет из Исландии». Единственным кулинарным успехом выдался сырный суп. Мино назвал его «швейцарским», а полным провалом для Мино оказался луковый суп. Он совсем не напоминал ему те луковые супы, которые он употреблял в родных пенатах. «Значит, все-таки французы не умеют готовить луковый суп», – рассуждал Мино каждый раз, когда выливал его из миски в унитаз. Мино хотел съесть настоящий борщ, с пампушками, политыми соком чеснока и покрытыми большим слоем смальца, и чтобы в борще обязательно плавала настоящая не консервированная гигантская белая фасоль, и шкварки, чтоб подавались к нему, и сметана, в которой не тонет ложка. А еще он хотел суп щавелевый, так называемый зеленый борщ с соком лимона и перепелиным яйцом, и солянку мясную сборную, и рыбную, и уху с водкой, и харчо, и много всего еще разного хотел Мино. И свекольник, когда жарко, и гороховый суп с копченостями, когда холодно, и пресловутый куриный бульон с лапшой, который здесь тоже, как выяснилось, готовить не умеют, или не хотят. Да и для кого, собственно, стараться? А приготовить что-либо самому Мино было запрещено. Все продукты тщательно проверялись перед использованием. Мино поставляли немного овощей и фруктов, именно в том количестве, которое не могло причинить вред организму Мино, даже если он съест их, когда они сгниют. А вот сырое мясо, рыбу, молочные и прочие скоропортящиеся продукты Мино не получал. Логика была проста: «спрячет Мино еду, она испортится, бактерии там всякие, инфекции, потом съест – и кранты». Так что Мино был лишен одного из любимых своих занятий: поварского дела. Узнав о том, что готовить ему запрещено, Мино невольно вспомнил актера Ришара, игравшего французского повара в грузинском фильме, в котором по сюжету этому по уши влюбленному, помимо жены, в свое дело повару, уже открывшему свой ресторан в Тифлисе, коммунисты запрещают этим делом заниматься, отбирая у него, помимо жены, еще и ресторан, превращая его в посредственную точку общепита. Словом, все, что может быть частью души и смыслом жизни, коммунисты легко присваивают себе и уничтожают. Allons enfants de la Patrie, Le jour de gloire est arrive!¹ И тот французский повар умирает с улыбкой на лице, мечтая о приготовлении очередного блюда, искренне не понимая, почему коммунисты с обыденной беззаботностью травят себя чудовищной стряпней. Коммунисты вместе с фашистами, включая национал-социалистов, в общем, имея утопические цели, оказались в итоге самыми кровавыми утопистами в истории человечества. «То ли еще будет» – думал Мино. Но ничего не происходило. Новостей он был лишен. Только порнуха, питание, прогулки в саду, и изучение дома, из которого, к сожалению, вывезли вино, а вход в подвал замуровали. Зная английский, Мино постепенно начинал открывать для себя французский, так как библиотека состояла практически полностью из книг на французском языке. Чтение по-французски для Мино заключалось, в первую очередь, в рассматривании рисунков в старинных книгах о рыцарях и их дамах сердца. Обычно всегда такие сентиментальные созерцания заканчивались слезами, лившимися в честь Жюли. «Неужели? Как же так?» и прочие совершенно безответные вопросы задавал Мино страницам, несущим чьи-то имена из далекого прошлого. Но не было книг, и конечно же не было никакой библиотеки. Голые стены с экранами (как будто кем-то тут все было переоборудовано на скорую руку – пытался найти объяснение этим метаморфозам Мино). Незатейливая мебель: стол, стул, кровать. Автомат с кофе-чаем. Подъемник, по которому доставлялась еда. Туалет без биде. Прогулки во дворе без растений. Тень вместо тела. Прошла неделя, пошла вторая. Мино готовился к приходу доктора Наскального. Но напрасно. Обещания инспектора Саспектора не сбывались. Никто не посещал его уже дней десять, кроме строгой пожилой женщины, которую Мино видел периодически в до неузнаваемости изменившемся доме. «Горничная» – полагал Мино. Она открывала ему дверь во двор для получасовых прогулок утром и вечером. Он пытался не раз заговорить с ней, спрашивая «как там продвигается дело», «каковы результаты расследования», но она будто не слышала слов Мино, и что-то бормоча себе под нос скрывалась в других комнатах, закрывая за собой двери, исчезала в каких-то неизвестных лабиринтах. И он гулял, а потом эта мрачная тетка возникала опять, махала рукой Мино, сигнализируя, что его время истекло, и он заходил обратно в помещение, а она запирала обе главные двери дома, во двор и на улицу. И Мино оставался наедине с отчаянием и порно. Благо, пульт всегда был под рукой, и он нажимал то на кнопку Play, то на кнопку Replay.

Диагноз

– Чем сегодня занимался подопечный?

– Чем-чем?.. Как будто не ясно…

– Что? Опять самоудовлетворялся?

– Весь день напролет.

Мир смотрящему

– Смотрите, здесь мы наблюдаем, как он занимается мастурбацией, и слышим, как поет Марсельезу. Вот, что он написал после седьмой эякуляции за чашкой своего любимого кофе «голубая лагуна». Неплохой, кстати, кофе, почти, как настоящий: «Здравствуй, Солнце! Ты меня уже не помнишь. Мир тебе и детям твоим».

И тут все восторженно закричали:

– Гениально.

– Magnifique.

– Какой мужчина.

– А я вам говорил, что эта шлюшка раздобудет для нас сенсацию. Кончить семь раз подряд! Уму непостижимо. На нашем любимом France-porno-canal рекламу следует пускать бегущей строкой каждые полчаса. К моменту трансляции зритель будет наш! Сначала пустим этот материал, выдав его за прямой эфир. Добавьте сумрака, а то нам не поверят, что это у него вечерняя активность.

– Га-га-га! – поддержали босса хохотом верные экрану телевизионщики, знающие толк в борьбе за рейтинг.

– А потом после рекламной паузы переключаемся на реальное время.

– А что, если он не будет? – как-то робко предположил один из операторов.

– Что? – не понял Эсьен Мулле, главный редактор Le Figaro, а теперь еще и лицо, ответственное за выпуск реалити-шоу «Будни писателя» на France-porno-canal.

– Ну, это, того. Массировать.

– Га-га-га!!! – искренне развеселились знатоки телетрансляций.

– Мы ему такую порнуху врубим, что удержаться не сможет!.. – Сообщил пиарщик канала, хитро улыбаясь и излучая подленький оптимизм.

– А если он не включит? – не унимались скептики.

– А мы ему таких феромонов намешаем в еду, что он и без порнухи возьмется за дело.

– А если есть не станет?

– По вентиляционной системе пустим! В воду добавим. В «голубую лагуну» подсыплем.

В этой телевизионной бригаде работала только одна женщина. Хороший корреспондент, репортер, журналист, симпатичный телеведущий. В общем, во время этой дискуссии именно на Жаклин невольно задерживались взгляды большинства ее коллег, кроме художника-гримера Люсьена, которого ласково называли Люси. Он больше был занят своим маникюром, и еще песчинка попала ему в глаз, и тушь потекла. В скором времени он расплакался и приник к груди Жаклин, которая всегда его утешала.

– Отлично! – подвел итоги шеф. – Все, я вижу, готовы. Книг этого нимфомана уже продано больше, чем у Джоан Роулинг! Всех нас ждет немаленькая премия…

– Ура! Ура! Виват! Гол! – обрадовались работники France-porno-canal радужным перспективам прозорливого Эсьена Мулле, подавшегося в телевизионщики узкоспециализированной направленности.

И даже Люси, вытирая ситцевым платочком глазки, пропищал что-то вроде: «Шикарно…»…

Заточение Мино

Мино мысленно вскрывал себе вены от мысли, что он мог причинить боль Жюли, не говоря уже о том, что он мог умертвить ее. В это поверить он не мог. Ему не давал покоя тот наглый тип Винни, который, по соображениям Мино, мог подмешать ему что-то во время их возлияний. Вскрывал мысленно вены себе Мино, физически было нечем, а зубами грызть свою плоть он не осмеливался, ногти были подстрижены под ноль, вены были заполнены кровью под завязку. Мино рыдал. Ненавидел себя и трусость свою. Любил тот бесконечно романтичный и, конечно, фантасмагоричный образ юной Жюли (как он всю жизнь мечтал). Он утешал себя тем, что он все еще спит. Он себя утешал. Он все еще в какой-то электричке добирается до Клайпеды, чтобы там попробовать знаменитое клайпедское пиво. Но сны заканчивались, и Мино обступали безжизненные стены. Дом был пуст. Как после нашествия культурного Батыя, воины которого все забрали, но здание не сожгли и не разрушили, и не оставили свои пакостные надписи, наподобие «Здесь был Оюунгэрэл»², или «Чингисхан! Миний илжиг үнсэж»³. Качественно подчистили. Только и оставили, что незатейливую мебель: стол, стул, кровать, а вместо гобеленов со сценами средневековой охоты на оленей экраны вмонтированы в стены.

Воспоминания Мино

Вспоминал Мино вечера в столице страны победившего пролетариата, в самом сердце кровоточащей страны, умывающей кровью соседей, когда победивший пролетариат в квартирах, некогда отжатых у аристократов, изгалялся по поводу и без, болтая о величии своего никчемного «я» и «бесподобии большого театрика», куда кто-то достал «билетики». Ах! Как же неистово ненавидел Мино тот призрачный уют переселенцев из глубинок в некогда более-менее цивилизованное Городище, изгнавших из него человечность, которой и так было там не бог весть сколько, или уничтоживших. Жюли казалась ему абсолютным антиподом всплывавших в памяти блядищ того Городища, оскверненного революцией. Мино начал вспоминать Жюли.

Искушение Мино

Шли дни, недели, месяцы. Не шли к Мино ни доктор Наскальный, ни инспектор Саспектор. Только дама преклонного возраста посещала Мино, чтобы выпустить его на прогулку. И как только она приходила, Мино непременно обращался к ней с животрепещущими вопросами: «что случилось с Жюли?», «где доктор, где инспектор?», «кто вы такая?», «где я?», но она молчала и передвигалась неуловимо, как тень. И что интересно, она даже не смотрела на Мино, повторяла безошибочно заученную процедуру и исчезала, и лишь однажды ее взгляд прострелил Мино, когда он, увлекшись вопросами, то ли случайно, то ли намеренно спросил: «кто я?». От того леденящего душу взгляда Мино легче не стало, и он начал задумываться о побеге. «Какая-то старушенция…» – думал Мино. «Мне не составит труда забрать у нее ключи. Но вот охранники снаружи – это проблема. Как быть с ними?». Не успел Мино подумать обо всем этом, как засветились экраны вокруг него, с которых на Мино смотрел тот самый француз, обращавшийся строгим голосом к Мино с этих экранов в самом начале его ареста и показавшийся ему тогда престарелым. Теперь же этот тип выглядел гораздо лучше. На Мино смотрел помолодевший холеный мужчина зрелого возраста, но он все еще был похож на редактора Le Figaro Эсьена Мулле. И говорил он уже не столько строго, сколько надменно: «Ты плохой мальчик, Мино, каналья! Зачем расстраиваешь старушку, которая ухаживает за тобой? Зачем задаешь ей разные провокационные вопросы? Она тебе не справочное бюро. Если не хочешь, чтобы тобой занялись злобные охранники, будь учтивее с этой дамой. Доктор Наскальный скоро навестит тебя. У нас тут и без тебя дел невпроворот. Будь паинькой, Мино. Займись лучше делом». И после этих слов некогда престарелого француза на экранах сменили красотки очередного фильма для взрослых. Мино закрыл глаза.

Вдохновение Мино

«Июль» – подумал Мино в один из солнечных дней после утренней прогулки и не смог вспомнить ни одного июля своей жизни. Наверное, именно, в июле застывает все, растворяется в небытии, испаряется. «Стиль» – подумал Мино. Именно на него уже никто не обращает внимания в июле, уделив внимание ему еще в мае. «Боль» – подумал Мино и осознал, что в июле боль затихает, наступает умиротворение, независимо от того, что происходит, вплоть до апокалипсиса. Июль – вот то самое пространство небрежной скуки, в котором скитаться можно целую вечность, или целый июль. На одном из экранов засветилась дата «1 июля н-ого года» и тинэйджерское время «15:00». На другом из экранов включилось кино, жесткое порно с неописуемо красивыми девушками, и Мино возопил что было сил: «АААА! Что творится? Прекратите, остановитесь», но плотское начало взяло верх над духовным. Когда кончал он, то рисовал в фантазиях своих губы Жюли, на которые падали капли его любви. «Пиши книгу» – загорелась надпись на третьем экране, и засветился индикатор в нише лифта для доставки еды в конце коридора главной спальни-студии, совмещенной с кухней и гостиной, ведущей в сад через кабинет. Что-то прибыло. Пища. Для размышлений, не иначе. Мино подбежал остроконечными прыжками, чередующимися мелкими шажками к месту подъемника, чуть было не сменив мелкие шажки на семимильные и не взобравшись на подъемник горнолыжного курорта, уносящего вдаль скалолазов, но одумавшись, добежав и отворив дверцу прибывшего ящика для еды, Мино увидел внутри небольшую шариковую ручку, настолько шариковую, что стержнем не пронзить вену, и блокнот с нежной бумагой, настолько нежной, что не порезать язык. Думал было порвать в клочья, но нервущейся оказалась бумага, растоптать в дребезги, но не ломающейся, как припортовая шлюха, оказалась ручка. «Ну, писать так писать» – подумал Мино, и расписался бы в тот самый момент на руинах человечества, если бы знал, как.

Камерная книга Мино

Топик Илоны

Сюита первая

Когда-то я увидел изнутри большой мир, изобилующий светлыми лицами. Для этого потребовалось ненадолго уйти из жизни и оказаться за гранью физической оболочки. Все, что происходило потом, после моего возвращения в тело свое, молодое (а как же), было отмечено скрытой связью с топиком Илоны. О топике том потом поэты слагали оды. Их не подпортив, годы громко прошли, влагая в уши красавиц томных те оды, но в раковинах ушных затерялись они, видимо, навсегда. Но не беда. До этого я Илон еще не встречал тогда. А та, кого встретил я, бездну раскрыла мне, о чем я узнал спустя чуть ли не вечность, хотя, даже секунда порой вечности всей длинней. Но не о том сейчас тропический сей рассказ.

– Эй, джентльмен, сэр, дюд⁴, хрен ты лысый! Давай, просыпайся, – кружили слова над моей головой.

– Не хило он хапнул.

И кто-то выплеснул с пол-литра соленой, как будто от слез, воды мне в лицо.

– Ыааах! – вырвалось из меня.

– Ну, все нормально, очнулся, Бобби наш, даром, что Марли.

– Гыгыгы…

– Дуремарли…

Понеслись какие-то шутки, но первое, что я увидел, даже не увидел, а обрел, – был яркий розовый топик с темными пятнышками у подмышек от пота, обтягивавший чью-то аккуратную грудь. Да, именно, обрел, как новый глоток воздуха с нотками телесных ароматов юного взволнованного тела. «О! Кто ты?» – едва ли прозвучал мой голос, а обладательница розового топика уже бежала прочь, весело и непринужденно.

Пляж накрывало волнами то депрессии, то эйфории.

Сейчас пришло время делиться своими эмоциями.

Отрекшиеся от прошлой жизни братья Джим и Берти уже разливали местный ром. Австралиец Боб, гробокопатель в полугодовом отпуске, уже заказал пиццу в соседней лачуге у ливанца Карима. Пляж оживал.

– Мда, Уле, и ты под таким мощным кайфом всю ночь протусил? Респект. Ну. Это ты еще не все здесь знаешь. Камбоджийки тоже разные бывают. – Вещал Питер, немец польского происхождения. – Бывает, засунешь ей в шорты руку, а там стручок такой мелкий. Беее. – Скривился в улыбке Питер.

– Нет, Пит, – сказал я, – это кто была? Вот это бесподобное создание в розовом топике, а?

– Уууу, – протянул Питер. – Нам она не ровня, не из наших она палестин. Белокурая курва-мать, эххх.

– Не смей так о ней, Пит! Ты что, сдурел? Она же нимфа юная… – я возмутился.

– Ладно, ладно. Отмечена она грустью какой-то, что ли, хоть и веет от нее безудержным юным весельем. Илоной, вроде, зовут. Из восточной она Украины. Не знаю, где это… – признался Питер.

Сюита вторая

На тот самый, как оказалось, розовый топик капельки сока брызгали, когда Илона ломала фаланги и клешни лобстера, обильно политого лимонным соком и рисовым уксусом, а потом мясо лобстера она окунала в острый камбоджийский карри, и погружала покрытые соусом куски морского чуда в ротик свой с жемчужными зубками, и заедала рисом-жасмином, и запивала все это том-ямом, сваренным в лучших традициях тайской кухни, и рисовым пивом «Ангкор». И съедая, и запивая все это великолепие, Илона выглядела так, как выглядит человек счастливый. Так в ресторане на пляже отеля Sokha Beach Resort Илону мне довелось наблюдать, и сердце билось тогда быстрее. Я съел что-то острое тоже, но билось оно потому быстрее, что видел розовый топик спасительницы своей я.

Еще в кафе со сладостями за пределами гостиницы практически в центре Сиануквиля я ее видел. А за сладким туда я захаживал частенько. Только в кружевном сарафане она охлаждала мороженым горло свое, наслаждаясь зноем.

На экскурсии видел ее я, когда мы причалили к острову Кох Та Киев, в однозвездочном поселении из бунгало The Last Point. Там она лишь в купальнике играла со сверстниками в волейбол, и, судя по всему, была той самой одной звездой.

И на дискотеке «Утопия», куда сбегались местные и приехавшие на заработки девчонки всех возрастов, сияла она в окружении туристов-мужчин любого возраста, позабывших, увидев ее, о местных и прочих красотках (берущих немного и все отдающих, и стелющихся у ног). Бонвиваны и расслабленные серферы, бармены и сессионные музыканты, банкиры, белые, синие и в горошек воротнички увивались за ней на танцполе, у бара и возле беседки, где праздно сидел и я. И грациозными па, когда танцевала она, я упивался, и с новой бутылкой «Ангкор» я повторял «анкор».

А после я видел ее во сне, в каждом последующем сне. Даже если не мог понять, что или кто в нем олицетворяет ее, я все равно знал, что видел ее во сне. А потом в небесах любой страны видел ее парящей свободно, в каждой ноте ее улавливал, в каждом мазке. В каждом слове, если это слово обременено было смыслом, поселялась она, Илона, в розовом топике, да.

Сюита третья

В тот последний довоенный год я отдавался динамике жизни, восторгался мозаикой событий и перипетий. И казалось, что все вот-вот обновится настолько, насколько обновится взгляд на Луну, когда станет доступна для взгляда обратная ее сторона.

Индокитай тогда сводился лишь к познанию нового. Путешествия, по ощущениям, должны были стать нормой.

Илона отдыхала с родителями. Точнее, с мамой и отчимом.

Тогда популисты, чинуши и торговцы совестью нас волновали не очень.

А замшелый уют нам тогда был противен.

К шведскому столу она плыла летучей походкой, вернее, к столику, накрытому блюдами с фруктами. Но не было там клубники, как и не было перспективы девушку назвать клубничной. Но были там манго и страсти фрукт, и я нашелся, что ей сказать.

Илона по-детски изучала ассортимент экваториальных плодов. Всего ей хотелось попробовать. Она, похоже, и не ожидала, что парень со старческим взглядом к ней вдруг подойдет и скажет:

– Здравствуйте, можно я вас назову девочкой в поисках фруктов страсти?

– Ой, здравствуйте, я не знаю…

Слегка смущенно (чья-то душа запела).

– Как вас зовут, о, чудное создание?

– Илона.

– Уле, – ответил я.

Так я с ней познакомился одним свежим после ночного дождя тропическим утром в Камбодже, в деревне Сиануквиль, в отеле Соха Бич. В ресторане за завтраком, в позе довольно статичной у столика с фруктами, в легкой одежде для пляжа, в шортах, футболке, и шлепках был я. Илона же в шлепках и в шортиках, в розовом топике, как никогда, прекрасна была. Как сама мысль о ней. Как сама мысль о любви, как сама мысль о вечности.

В ночи созерцая Сиамский залив, мириады лиан, полет леонидов, поскольку ноябрь, метеорный поток с радиантом в созвездии Льва, характерный влетающими в атмосферу Земли беловатыми быстрыми метеорами, из звезд, невидимых глазу, Илоны созвездие я составлял.

Сюита четвертая

Легким движением руки с тела снимается… с тела снимается… а потом на песке валяется… правильно! Топик Илоны.

Провожается бег Илоны без топика по прибрежным по щиколотку волнам теплого моря тяжелым багровым от злости взглядом глаз пузатого отпускника, видимо, из Городища прибывшего, служившего там в отделе по истреблению мыслей о свободе (сама свобода в Городище давно уничтожена). Но нам безразличен пузан тот. Завистью обуреваем, на топчане возлегать продолжает он, напоминая тюленя, подле своей силиконовой томной дамы.

И бежала Илона, брызги создавая, которые напоминали всплески эмоций ребенка, едва ли познавшего радость смеха. И невозможно было не бежать за ней и не восторгаться искренностью ее юных порывов в небо, как в зрелости ранней – в космос.

Под Grant Lee Buffalo рыдав от счастья, мы вдвоем лишались слов и плыли в глаз друг друга глубь. Улов свой старый рыболов сбывает в забегаловке на пляже. С двумя гигантскими креветками, пожалуй, Илоне закажу я карри. Взяв под стражу ту нимфу лет семнадцати, потом я поведу ее в наш романтичный рай, где регги и веселье, где среди блюстителей добра и света мы найдем взаимопонимание, потом я отвезу Илону в тот отель, где проживали мы, но в разных номерах. Любой ее руки прекрасен взмах настолько, что я, гладя ее руки на случай временной, но все-таки, разлуки, запомнить буду жаждать их тепло, но так, чтобы, сказав «пока», уйти к себе со знанием того, что слишком велика сила влечения к Илоне. Так влекло меня лишь к написанию стихов в кромешной пустоте забытых снов.

Сюита пятая

На совместное занятие по йоге отправляясь, я лишь надеялся, что Илона говорила мне правду, и она будет среди учеников. Мы стали бы идеальными участниками совокуплений из-за любви, но совесть останавливала меня, в первую, и ее не в последнюю очередь. Мы ждали настолько же идеального момента, как все влюбленные, которые постепенно превращаются в единое целое.

Самое прекрасное, что с нами случилось, – это возможность постоянно удивляться тому, какие мы ежедневно новые и неузнаваемо родные. Так и сегодня произошло. Я увидел некое олицетворение красоты, входящее в зал для занятий, представлявший собой небольшой павильон из прозрачного пластика, кое-где обвитого лианами, и вдруг ошеломительно посещенного Илоною. Она вошла, окутана в воздушное парео. Я, оторопев, к ней подошел и произнес:

– А говорил ли я вам, какая вы красивая?

– Нет… – ответила она растерянно.

– Какая вы красивая…

– Какая? (кокетливо, игриво).

– Как Красота своей персоной.

– … (растроганно).

Мы йогой занимались до полудня, затем на пляже пролежали до обеда. Смотрели вдаль, на горизонт, где ватерлиния и небо. До вечера гуляли по деревне, где бедность контрастирует с богатством, но встретили мы ночь опять на пляже. Смотрели в космос. Смотрели вместе в этот раз, поскольку звезды падали. На нашей родине – преддверье перемен, больших утрат, войны в итоге.

Однако же, покуда в простыне, как в тоге, скакал я по постели, а Илона смеялась чистым юным смехом, нам казалось, что мир вокруг – лишь праздный антураж нашей любви.

Сюита последняя, самая длинная

Мы обменялись координатами, когда прощались, и разбежались, кто куда. По русифицированным городам. Мы использовали потом каждую свободную минуту, чтобы услышать друг друга, увидеть послание ее/его, и написать свое. Но. Вскоре закончилось время, дореволюционное. Страна не без нашей помощи перерождалась, платила смертями бесстрашных героев, восставших против узурпаторов, желавших всех и вся подмять под себя, заткнуть всем рот и продать страну соседской, в девках еще ходившей когда-то, а теперь не на шутку оборзевшей и спевшейся с власть имущими в нашей. Мы выстояли, революция победила, но соседская страна, некогда ходившая в девках, но от варварства своего не избавившаяся, пожелала воспользоваться моментом слабости нашей страны и вторгнуться в нее с целью разорить, уничтожить, в колонию превратить.

Так получилось, что предвоенный год закончился, подарив мне знакомство с подобием ангела. Тогда мы еще не знали, что нас ждет, тем более, нам казалось, что нам откроется мир, у нас появятся новые возможности творить и быть востребованными. О, как глубоко мы ошибались. Но не во всем. Мир действительно приоткрылся. Но всему свое время. До Агоры в агонии мы в итоге стояли плечом к плечу, даже не зная имен друг друга, не говоря уже о всем остальном. И не было ангела, чтобы нас защитить. Мы падали на мостовые и улицы, на которых влюблялись, или влюблялись бы. Мы собирались на Форум тогда близ Агоры, а впоследствии кто-то из нас, как герой, уходил шагами гигантскими в небо. Щитов деревянных броня берегла не многих, но память о них рождалась тогда навсегда. А после – война началась. Пузан из Городища, зло, но вожделенно наблюдавший когда-то за тем, как Илона красиво бежала по пляжу, уже в ее город вводил войска из страны курцов на ходу и врожденного моветона. Моя же страна и Илоны бессрочно страдала от разного рода соседей, но самый коварный укрылся там, откуда дует норд-ост порой прочим назло ветрам.

Я связь с Илоной потерял, и мир померк. Шел третий год войны. В больнице продолжал вести приемы я: порой людей, порой спиртного, чтоб забыться. Илону, было дело, я найти пытался. Но безуспешно. Потом пытался не забыть. Потом – забыть. Пытался.

Спрос на красивых девушек значительно вырос. Полуостров захвачен. Красотки продаются еще охотнее. Вскоре по данным «Минкультмедпросвета», куда переведен я был из-за нехватки статистов, в стране почти не осталось совершеннолетних красавиц-девственниц. Я зарегистрировал предпоследний случай дефлорации. Невинной оставалась одна красавица. Прочие же с тех пор упорно теряли девственность досрочно. А та одна так и оставалась долгое время нетронутой. Кто она, выяснить мне так и не удалось. Файлы были засекречены, в моем распоряжении были только голые цифры. Мой уровень доступа не позволял мне знакомиться с какими-либо данными, кроме цифр. Не знаю я, что с девушкой той сейчас. Спустя полгода назначен я был контролером в отдел по контролю за рождаемостью и абортами, который мы с коллегами нарекли «бамбини абортини». Без юмора там никак. А после все-таки меня позвали в госпиталь работать ассистентом хирурга. По системе оповещения в курилке неоднократно слышал я объявления «Такой-то ассистент пройдите на пересадку в операционную номер…». И теми, кто рядом курил, заключались пари насчет того, чего… печени, почек, сердца или чего-то еще. И лишь однажды услышал я в той курилке, что вызывают меня, но не на пересадку, а просто «пройти в операционную номер 3». Вызов был слишком настойчив, и я понял, что предстояла нешуточная работенка. И правда. Теперь уж не вспомнить, сколько осколков мы вытащили из него.

И Илона не выходила на связь. Утратила ли она мои контакты, пыталась ли забыть, или забыла, или ко мне остыла и потеряла интерес ко мне, кто знает? Я не знал. Соцсети разрушали мозг отсутствием ее на их страницах. Я в виртуальном мире изучил всех мыслимо-немыслимых Илон.

На самодельном жетоне было отчеканено слово: lucky.

Другой информации о пациенте, поступившем после боестолкновения близ Авдеевки, не было.

В сводках говорилось: «Юная медсестра вытащила солдата из-под обстрела».

Очнувшись, рядовой Лаки сообщал иносказательно и заикаясь о следующем: «Тогда я мало чего понимал. Я лишь повторял: «Девушка, а говорил ли я вам, какая вы красивая?» Казалось, ее лицо было залито слезами, и казалось, слезами был залит путь, по которому она волокла меня подальше от эпицентра разлета осколков».

(О, сколько их было в Лаки, теперь уж не вспомнить).

«Потом – забытье, и стоны. Больше я ничего не помню», – рядовой Лаки закончил болезненный свой рассказ.

В реанимации Лаки провел два дня. Потом пришел в себя после операции. Действительно, на вопрос «Ваше имя» он ответил: «Не помню». Кроме того, что он нам рассказал, не помнил он ничего, ни имени, ни фамилии, откуда он, и того, кто родственники его.

В день прихода Лаки в себя проведать его прибыли его сослуживцы. Я отправился в регистратуру, чтобы их встретить и попросить сразу же подпитать положительными эмоциями собрата своего по оружию, и остолбенел, увидев старых своих приятелей. Произошла корявость улыбок на лицах, неловкость процесса объятий случилась, умозаключение «наверное, мне это снится» возникало в наших мозгах. Но не было времени ждать.

После моих назиданий я их отправил к Лаки. Они его подбодрили, напомнили ему, что он Лаки. Собственно, и они больше о нем ничего не знали. Потом вернулись ко мне. Я взял на полдня отгул.

Компания наша, к счастью, не претерпела потерь, и где Украина восточная знают ребята теперь. Стоим значит в холле мы. И Боб тут стоит, австралиец, Берти и Джим, англичане, и Питер-немец-поляк. По очереди говорят мне: «Уле, родной! Привет!». И с ними потом я пил, но не было сил пьянеть. От них я узнал о том, кто где воевал и как, кто ранен был, а кто – нет. О том я узнал от них, что Илона служила у них, была медсестрой, спасла немало бойцов, но после спасения рядового Лаки уволилась, и мало, что знали друзья о том, где ее можно найти.

Я с ними простился и договорился о встрече, когда на побывку опять прибудут они.

Потом я ушел в себя. Как далеко, не знаю, но глубже, чем предполагал. Мне снился рядовой Лаки. Многие месяцы снился. И Берти, и Джим, и Боб, а Питер описывал мне во сне Илонино житье-бытье:

«В общем, Илона изменилась. Если не сказать, преобразилась. Она потухла, что ли, приобщилась к небытию. У нее скоро день рождения. Но она ждет его лишь для того, чтобы воспользоваться предлагаемой по такому случаю скидкой в салоне красоты «Шик», чтобы сделать эпиляцию линии бикини, и мастурбировать в дальнейшем до появления щетины, получить в подарок коктейль в клубе «Арена» и выпить его залпом за свое здоровье, сходить на бесплатный для именинников утренний сеанс в кинотеатре «Экран». Классику крутят обычно там. И никто ничего от нее не требует, ни о чем не просит. Работаешь себе уборщицей в банке на полставки и сторожем по четным на складе благотворительной организации «Феникс» – и хорошо. Ее красота теперь статична, она лишена эмоций, обескровлена. Вот только бездомных котов и кошек она по инерции продолжает подкармливать, выхаживать и отдавать в хорошие руки. Глаза Илоны говорят о том, что лишилась она грез, а глаза соответственно слез».

Я слушал, любой рукой отмахиваясь от слов. Потом просыпался, вставал, шел на улицу и курил.

Я на мысли себя ловил, что я навсегда исчез, а кто-то другой возник вместо меня, и в том ком-то другом мне навсегда поселилась боль, проникнув в меня извне, но я понимал одно: розовый топик Илоны, как символ большой любви, я сохранил внутри.

Конец

«Заключенный Мино, погрузите блокнот в приемник, нажмите на кнопку «Пуск»!» – экраны запестрели приказами и призывами, настоятельными требованиями поместить блокнот с произведением «Топик Илоны» в ящик для еды и нажать на соответствующую кнопку, чтобы лифт отправился на ту сторону реальности, в потусторонний мир, на свободу, как думал Мино. Но.

Стены разверзлись, или дверь распахнулась, или не было вовсе дверей, но возникли проходы к Мино, заточенному в камеру, или в мешок каменный, или из разных экранов, словно порождения полтергейста, выползли те персонажи, которым Мино удивился совсем ни на шутку, а чуть не скончавшись от страха. Но так не должно было быть, так как знал он, Мино, что смерть для него наступит во время оргазма однажды, самого приятного в жизни.

– Кто здесь? – воскликнул Мино.

– Кот здесь… – послышался Мино голос за спиной, и он резко повернулся, но никого не увидел, и вновь воскликнул:

– Что вам надо?..

– Вот, Мино, это Иван Баданда… – прозвучал в ответ женский голос из ниоткуда, и некто материализовался в камере Мино, если еще так можно было назвать комнату, уже освещенную солнечным светом, льющимся сквозь широченно-высоченные окна, будто комната та вновь стала гостиной того самого замка, в котором Мино развлекался с Жюли де Блуа и Винни, мать его, Тер-Психоряном.

– Здравствуй, Мино, – уже мужским голосом заговорила фигура. – Ты знаешь меня едва ли, – продолжил Иван Баданда. – Но персонажи твои взглядами бороздили дали, и за падением звезд наблюдали. И если пронизывали просторы космоса леониды, а правильнее сказать, метеоры, в конце ноября, то это летели мы, я и мои друзья.

Мино онемел.

И постепенно один за другим материализовались друзья Ивана Баданды. Как и Иван Баданда, это были люди неопределенной внешности, но, определенно, располагающей к себе. Мино расположился поудобней, насколько это было возможно, поскольку к его попе кто-то уже пододвинул стул. И хоть и неопределенной внешности, но обворожительной среди прочих мужчин была женщина со взглядом будто блуждающих в бесконечности глаз. И всех представил Иван.

Иван Баданда: Ну что, Мино. Прошу любить и жаловать. Рауль Лоховелло (указывает на одного из мужчин) своей персоной, мастер слова, раб каламбуров, далеко не всегда адекватных, и Эрик Айкунтер (указывает на еще одного из мужчин), любитель недоказанных теорем, повелитель оцифрованных слов, и неотразимая Вероника Ингезонд (указывает на единственную из женщин), воплощение всего прекрасного, чем славится женское начало, ее красота сравнима лишь с красотой вселенной.

Мино посчитал, что это какая-то уловка. Может быть, это эксперимент, который устроил инспектор Саспектор, или доктор Наскальный. А потом Мино уставился на таинственных незнакомцев и окончательно уверовал в то, что слетел с катушек.

Мино освобожденный

Незваные гости Мино принесли ему фруктов, овощей, настоящий суп в баночке (мол, пусть ест витамины, сил набирается) и объяснили, кто они.

Иван Баданда: Мы обитаем в «нигде», в абсолютном «ничто», остаемся «ничем», не говоря уже о «никем», и только когда кто-то упоминает о космическом метеорном потоке, мы возникаем и приходим к тому человеку в его ли, ее ли мир, каким бы несуществующим он ни был. Мы – персонажи, для которых не нашлось места в произведениях нашего творца. И имя ему – Густаво Флорес. Он любит заканчивать книги словами о чем-то светлом, предваряя их словами о чем-то мокром. Он и тебя придумал, но для тебя нашлась роль в его очередной книге. Мы же по невероятной и необъяснимой причине появляемся тогда, когда летят метеоры в недрах космоса, и кто-то из реальных, как ты, персонажей Густаво Флореса, упоминает об этом, а Густаво уже не в состоянии контролировать все происходящее в своем творении. Главное, чтобы тогда, в те мгновения неопределенности, сам Густаво страдал раздвоением личности, и чтобы казалось ему, что он сам погружается в свое произведение. Вот в этот раз, например, он стремится соединиться с плодом своего воспаленного воображения, со своей мнимой возлюбленной, хоть мать ее ему под стать. Об этих особах тебе еще предстоит узнать горькую правду, Мино, заточенный, но до сих пор заточенный, а с этой секунды освобожденный. Мы же знаем, как бесчеловечно с тобой поступил твой создатель, мы освобождаем тебя, а нас остановить уже невозможно! Мы – невидимые герои в этом мире, лишенном героев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Первые строки «Марсельезы»: Вперед, сыны отчизны, величественный день настал!

Вернуться

2

Оюунгэрэл – монгольское имя

Вернуться

3

Миний илжиг үнсэж – переводится с монгольского как «поцелуй меня в зад»

Вернуться

4

дюд – от англ. dude – здесь употреблено в значении «чувак»

Вернуться