Канарец, или Книга о завоевании Канарских островов и обращении их жителей в христианскую веру Жаном де Бетанкуром, дворянином из Ко, составленная монахом Пьером Бонтье и священником Жаном Ле Веррье
Перевод со среднефранцузского И. В. Кривушина и Е.С. Кривушиной

Вступительные статьи, комментарии, примечания и составление указателей И.В. Кривушина и Е.С. Кривушиной

Посвящается Аполлону Борисовичу Давидсону

ЖАН ДЕ БЕТАНКУР И ЕГО ВРЕМЯ

I

В XV в. мир вступил в новую эпоху – эпоху Великих географических открытий и колониальной экспансии, которая захватит все позднее Средневековье и Новое время и завершится только в начале XX в. Этот исторический поворот оказался критической точкой, исходным пунктом движения человечества к современности. Он инициировал процесс глобализации, принципиально изменив характер человеческой истории – прежде полностью или относительно замкнутые локальные цивилизации начали образовывать общемировую систему в экономическом, политическом и социокультурном измерении. Европейцы постепенно освоили и поставили под свой контроль океаны и, разделив планету на несколько колониальных империй, связали с центром – Западом – все народы Земли.

К началу XV в. христианская Европа была рядовой цивилизацией, далеко не самой богатой и могущественной. Но после первых робких попыток исследовать северо-западное побережье Африки она вдруг в конце столетия делает мощный рывок через Атлантический и Индийский океаны, прорываясь в Индию и открывая Америку. Этот рывок можно считать самым крупным достижением средневекового Запада, ибо мало найдется других событий в истории, столь кардинально повлиявших на судьбы человечества.

Причины заморской экспансии европейцев следует искать на европейской почве, ибо именно Европа осваивала остальной мир, и нет никаких оснований говорить о каком-то встречном движении со стороны других цивилизаций. Ни арабы, ни китайцы, располагавшие необходимыми техническими возможностями для дальних морских путешествий[1], никогда не пытались осуществить их как целенаправленный и долговременный проект. Интерес исламской цивилизации к заморской экспансии ограничивался стремлением обнаружить экзотические страны со сказочными богатствами, которое двигало некоторыми арабскими мореплавателями, пытавшимися в так называемый «исламский век географических открытий» углубиться в Атлантику (напр., гранадцы Хашхаш ибн Саед ибн Асвад в 889 г. или ибн Фаррух в 999 г.). Арабский мир не испытывал сущностной потребности в такой экспансии и поэтому не пытался сделать ее продолжением великой завоевательной эпопеи периода раннего Средневековья. Точно так же как и открытия викингов на рубеже I и II тыс., достижения арабских мореплавателей не стали цивилизационным достоянием: они не привели к подлинному открытию ни Атлантического океана, ни тем более Американского континента, т.е. к открытию, под котором подразумевается «присвоение» нового пространства в той или иной форме – от создания постоянных линий коммуникаций до включения его в сферу влияния «своей» цивилизации в целом. Вот почему, располагая людьми типа ибн Батуты, исламский мир не породил ни своих Колумбов, ни своих Энрике Мореплавателей.

Так почему же Европа периода позднего Средневековья ощутила потребность в открытии новых земель и их колонизации?

Человечество редко осознает возможные последствия того, что оно делает. Эту максиму можно с полным правом отнести и к начальному этапу Великих географических открытий и колониальных захватов. Начиная свою великую эпопею, европейцы не ставили перед собой «глобализационных» целей – завоевать весь мир, превратить его в единую торгово-экономическую систему, тем более что они не имели представления о подлинных размерах этого мира и его географической конфигурации. Единственный мотив, который мы можем с большими оговорками назвать «глобализационным», – стремление познать пределы земной тверди, проникнуть в неизведанные моря и земли – ни в коей мере нельзя назвать основным ни на одном этапе заморской экспансии. Конечно, сам универсалистский характер христианства, идея всемирной миссии, отчетливо звучавшая еще в Новом Завете, в значительной степени образуют культурный компонент глобализационной тенденции. Но его востребованность в момент начала эпохи глобализации была обусловлена иными, совсем не «глобалистскими» мотивами и потребностями средневековой Европы.

Объяснение того, почему Запад в начале XV в. открыл эру заморской экспансии, следует искать в предшествующем столетии. По сути дела, главной причиной этого выбора стал тяжелейший кризис, поразивший европейские страны в XIV в.[2] Он был вызван и усугублен, с одной стороны, природными и биологическими факторами – начало Малого Ледникового периода[3], эпидемии (прежде всего занесенная с Востока Черная смерть 1348 г.)[4], а с другой – фундаментальной экономической уязвимостью средневекового мира, необычайно чувствительного к любому внешнему потрясению, которая была порождена в первую очередь ригидностью феодальной системы, низким уровнем технического развития и низкой производительностью (урожайность от сам-2 до сам-7), слабостью государства как экономического агента. Длительный демографический рост, начавшийся около 1050 г., и связанный с ним рост экономики привели в итоге к истощению ресурсов (прежде всего почв)[5], резкому превышению спроса над предложением, бешеному скачку цен и инфляции, особенно с 1285 г., и как следствие обострению социальных антагонизмов. На рубеже XIII и XIV вв. Европа вступает в период экономической стагнации, а затем (после Великого голода 1315 – 1317 гг.[6]) – в период глубокого экономического спада.

История Европы XIV в. представляет собой серию периодических катастроф, спровоцированных природными бедствиями, от которых средневековая экономика оправляется медленно и мучительно[7]. После Великого голода 1315 – 1317 гг. Северной Европе удается восстановить прежний уровень производства зерна только к середине 1320-х гг. Но ненадолго. «Благополучные» годы, для которых характерна только нехватка хлеба, с роковым постоянством сменяются неурожайными, вызывающими массовый голод. Неурожаи поражают Францию в 1304 – 1305, 1310, 1315 – 1317, 1330 – 1334, 1349 – 1351, 1358 – 1360, 1371, 1374 – 1375, 1390 гг., а Англию – в 1315 – 1317, 1321, 1351, 1369 и 1390 гг. Голод чередуется со вспышками эпидемий, самая страшная из которых – чума 1348 г. – уносит, по разным оценкам, от 30 до 60% населения Европы[8].

Результатом голода и эпидемий стал резкий демографический спад, особенно в период 1348 – 1420 гг.[9] По приблизительным подсчетам исследователей, население Германии за это время сократилось на 40%, Прованса – на 50%, Англии – на 70%[10]. Если в 1300 г. население Европы составляло около 73 млн человек, то к 1400 г. оно снизилось до 43 млн. Почти в два раза уменьшилась средняя продолжительность жизни. Это хорошо видно на примере Англии, где в 1276 г. она достигала 35 лет, в 1301 – 1325 гг. – 30, а в 1348 – 1375 гг. едва превышала 17 лет.

Голод затронул в первую очередь наиболее уязвимую в физическом и экономическом плане социальную категорию – крестьянство, составлявшее приблизительно 95% населения тогдашней Европы. Эпидемии же в особой степени ударили по городам, где скученность жителей и антисанитария создавали благоприятные условия для их быстрого распространения. Итогом стало значительное уменьшение трудовых ресурсов, сокращение производства, запустение посевных площадей, прежде всего на не самых плодородных землях, освоенных в ходе интенсивной внутренней колонизации предшествующего периода.

В таком драматическом контексте обращение европейцев к заморской экспансии на рубеже XIII – XIV вв. кажется парадоксальным. Не вызывает удивления тот факт, что демографический рост и неспособность средневековой социально-экономической системы адаптировать «излишки» народонаселения породили в XI – XIII вв. масштабную внутреннюю и внешнюю экспансию Европы практически во всех направлениях. Вполне логично и то, что Крестовые походы в значительной мере приобрели характер военно-колонизационного движения. Можно было бы ожидать, что в XIV в. резкое сокращение численности населения снимет прежнее демографическое напряжение и устранит необходимость экспансии. Так почему же у этого «мира домоседов», каким, по выражению Жака Ле Гоффа, стала Европа XIV – XV вв.[11], тем не менее вновь возникла потребность в расширении своего пространства и освоении (даже колонизации) новых земель?

Ответ на этот вопрос не может быть простым, ибо связан как с определенными чертами средневековой западной цивилизации, так и со специфическими последствиями кризиса XIV в. Факторы, способствовавшие возникновению этой потребности, различны, и их следует искать в разных сферах жизни европейского общества.

Тот же Ле Гофф говорит о необычайной мобильности средневековых людей, которую объясняет отсутствием собственности как материальной и психологической реальности и христианским представлением о человеке как вечном страннике на этой земле изгнания[12]. Несколько утрируя, он говорит, имея в виду рыцарей XII – XIII вв.: «...все они легко покидали родину, потому что вряд ли она у них была»[13]. Действительно, неудовлетворенность средневекового человека находила разрешение в поиске, но поиске особого рода – пространственном. Эта неудовлетворенность была в его глазах сущностно связана с тем местом, в котором он находился, поэтому процесс обретения лучшей доли подразумевал передвижение в пространстве (паломничество, путешествие) и завершался обретением (временным или постоянным) нового места в этом пространстве, с которым он отныне себя ассоциировал. Перемещение в пространстве открывало для средневекового человека перспективу избавления – как от нынешнего, не удовлетворявшего его социального и имущественного положения, так и от консервирующих это положение тех социальных ролей, которые он должен был играть в рамках той или иной группы. Такое отношение составляло психологическую основу крестоносного движения, оно же стало психологической основой заморской экспансии конца Средневековья.

Средневековый человек, не удовлетворенный своим положением и жесткой заданностью предписанных обществом и церковью моделей поведения, испытывал потребность в движении – как реальном (по суше или морю), так и иллюзорном (в своем сознании). Мир, который рисовала его фантазия, сочетал характеристики, рожденные как христианской мифологией, так и народной культурой – воображение соединяло земной рай со сказочной экзотикой. Принцип этого конструирования был скорее негативным: оно восполняло отсутствующее, то, чего не хватало средневековому человеку в его настоящей жизни. Естественно, иллюзорный мир, к которому он стремился приблизиться, не мог располагаться в знакомом пространстве и с расширением географических знаний об ойкумене был обречен все более удаляться от «точки отправления» его странствий.

Кризис XIV в. резко усилил восприятие европейцами своего пространства – христианского Запада – как юдоли скорби, как земли, где они осуждены на физические и душевные страдания. Масштаб природных и социальных бедствий и их повторяемость укрепляли у людей ощущение неустойчивости самого порядка человеческого существования и ощущение беззащитности перед буйством внешних сил. Эти ощущения обострялись по мере того как основные институты, призванные защитить средневекового человека от превратностей окружающего мира, защитить и физически, и психологически, – церковь, государство, община, профессиональная корпорация – демонстрировали свою неспособность справиться с волнами катастроф. И как следствие сами эти институты утрачивали свой авторитет и погружались в кризис. Католическая церковь переживает в XIV в. один из тяжелейших этапов в своей истории[14]: длившееся большую часть столетия Авиньонское пленение пап (1309 – 1377 гг.) сменяется Великой схизмой (1378 – 1417 гг.). В глазах многих европейцев, воспринимавших бедствия XIV в. как небесное наказание за человеческие грехи, Церковь предстает частью этой греховности: она уже перестала быть хранительницей духовного здоровья христиан, она обмирщилась, увлекшись накоплением богатств, борьбой за власть и забыв о долге перед своей паствой. Она то выполняет волю королей Франции, то раздирается соперничеством партий и честолюбивых прелатов. Дискредитация Церкви создает духовный и психологический вакуум, который верующие пытаются заполнить самыми разными способами – паломничеством к святым местам (число их резко возрастает), обращением к древним христианским способам избавления от греховности (флагеллянты) и к мистическим учениям (Мастер Экхарт и др.). Растет популярность нищенствующих монашеских орденов с их проповедью аскетизма, особенно францисканцев, распространяются еретические движения эгалитаристской ориентации (лолларды), находят большой общественный отклик идея «деполитизации» Церкви (Джон Виклиф[15]) и идея церковной реформы (соборное движение).

Государственная власть также слабеет. XIV век – время хронической политической нестабильности на средневековом Западе. Ускоряется процесс диссипации Священной Римской империи. Французская монархия испытывает серию потрясений – от попытки Генеральных Штатов в 1358 г. установить над нею свой контроль (Великий мартовский ордонанс) до феодальной анархии при Карле VI. Постоянные государственные перевороты сотрясают итальянские города-государства.

Этот системный кризис объясняет, почему XIV век оказывается одним из самых «бунташных» в европейской истории[16]. Локальные протестные движения, характерные для предшествующих столетий, уступают место массовым крестьянским и городским выступлениям – от Фландрского восстания 1323 – 1328 гг. до Жакерии 1356 – 1358 гг. и восстания Уота Тайлера 1381 г., от движения Кола ди Риенцо в Риме в 1354 г. до «мятежного шестилетия» 1378 – 1383 гг., когда волнения охватывают 12 городов Франции, а также Гент, Данциг, Брауншвейг, Любек и, конечно, Флоренцию. И наконец, это столетие переживает мощный взрыв преступности, особенно в период Столетней войны, – серьезная проблема для общества, издавна привыкшего к насилию.

Итак, XIV век породил достаточно мотивов для бегства средневекового человека из своего – европейского – пространства, становившегося для него все более некомфортным. Но особо некомфортным оно оказалось для мелкого и среднего дворянства. Процесс ухудшения имущественного статуса рыцарского класса активно шел еще в последней четверти XIII в., когда взлет цен и прогрессировавшая инфляция значительно снизили реальную стоимость феодальной ренты, как правило выплачивавшейся крестьянами в фиксированных размерах, освященных обычаем. Вот почему мы обнаруживаем уже в тот период постоянные попытки сеньоров незаконно увеличивать объем крестьянских платежей и повинностей, часто путем фальсификации документов, а порой и с помощью прямого насилия. Кризис XIV в. нанес по рыцарству еще более сильный удар. Резкое сокращение численности класса сельских производителей ограничило для сеньоров возможности экономического давления на крестьянство: стоимость крестьянского труда возросла, и это еще более снизило их доходы. Одним из самых очевидных выходов из такой ситуации для рыцарства была война. Для английских баронов французского происхождения воспоминание об утраченных во Франции богатых фьефах стало не последним мотивом для участия в Столетней войне – как для английских, так и для французских сеньоров она во многом явилась попыткой решить проблемы, с которыми столкнулся феодальный класс в целом. Однако как раз эта война и оказалась тем историческим рубежом, за которым последовал окончательный упадок европейского рыцарства. Появление в первой половине XIV в. на полях сражений длинного уэльского лука, пробивавшего рыцарские доспехи[17], лишило тяжелую рыцарскую конницу ее прежней роли ударной силы европейских армий, и она была вынуждена уступить эту роль пехоте и легкой кавалерии[18]. Битвы при Куртре (1302 г.), Бэннокберне (1314 г.), Моргартене (1315 г.), Креси (1346 г.) и, наконец, Пуатье (1356 г.) продемонстрировали, что рыцари утрачивают ту самую военную функцию, которая составляла социальный смысл их существования, – функцию защитников христианского мира, проливающих кровь ради торжества истинной веры[19] К концу Столетней войны основным сегментом западноевропейских армий становятся уже наемные отряды[20].

Это ощущение невостребованности рыцарства в новых условиях оказывается тем более острым, что вместе с потерей своей социальной роли этот слой теряет и свою политическую роль в обществе. Будучи прежде силой, без которой государство и монархи не могли обойтись, теперь он утрачивает рычаги давления на власть, которая уже не так зависит от его услуг, как прежде. Вот почему для европейского рыцарства XIV век явился подлинной трагедией. Именно рыцарство, как никакую другую социальную группу, это столетие бедствий поставило перед историческим выбором – уйти или измениться, приспособившись к новым условиям.

Положение рыцарства осложнялось и тем, что, оставаясь частью элиты, оно было обязано поддерживать свой благородный статус (иметь соответствующую одежду и доспехи, коня, оружие, оруженосцев и т.д.). Однако теперь сделать это было весьма непросто из-за серьезных трансформаций в средневековой экономике. К концу XIV в. сельское хозяйство постепенно и медленно выходит из состояния кризиса, и это меняет ситуацию на рынке. Рост производства в условиях демографического спада приводит к изменению баланса спроса и предложения: в отличие от конца XIII в. предложение начинает значительно превышать спрос, что обуславливает падение цен на товары аграрного сектора. В первую очередь это оказывается выгодным основным рыночным потребителям сельскохозяйственной продукции – быстро растущим европейским городам. Средние городские слои получают возможность тратить гораздо больше на приобретение других предметов потребления, что в свою очередь стимулирует развитие новых отраслей производства, экономическую специализацию регионов (масло-молочное производство в Скандинавии, овцеводство и льноводство в Англии и т.д.) и интенсификацию торговли. В этих условиях неизбежно возникают новые стандарты принадлежности к элите, новые критерии роскоши и престижного потребления. Расходы феодалов на поддержание благородного статуса резко возрастают как раз тогда, когда доходы большинства из них сокращаются. Многие рыцари сталкиваются с реальной перспективой дерожеанции и перехода в разряд производителей или социальных маргиналов.

Безусловно, часть рыцарского класса пытается, порой успешно (как джентри в Англии), вписаться в новую экономическую ситуацию, перестраивая свое хозяйство и активно вовлекаясь в торговлю. Однако в целом этот класс попадает в глубокий кризис, теряя свое прежнее место в обществе[21]. Многие его представители, стремясь найти выход из возникшего тупика, прибегают к традиционному для средневекового человека, и особенно для рыцаря, способу – отправляются в странствие. В таком контексте Великие географические открытия и колониальные захваты в XV – XVI вв. можно расценивать как бегство рыцарства – обреченной на гибель социальной группы – от грозящей ему исторической участи. Не крестьянство и даже не городские слои, но прежде всего мелкое и среднее дворянство становится движущей силой европейской заморской экспансии XV – XVI вв. Именно из их среды выходит подавляющее большинство португальских капитанов XV в. – от Жуана Гонсалвиша Зарку Антониу Фернандиша и Тристана Ваша Тейшейры до Бартоломеу Диаша и Вашку (Васко) да Гамы.

Куда же устремлялся средневековый человек в надежде обрести земной рай? Как мы уже сказали, «точка прибытия» могла находиться только вне пределов западного мира. В начальную эпоху крестоносного движения эту роль выполняла в первую очередь Палестина, Святая Земля, которая мыслилась одновременно и как место спасения, и как средоточие невероятного богатства. Это соединение в идеальном пространстве материального и духовного блаженства было свойственно и XIV в. Однако направление его поисков теперь изменилось.

Пионеры Великих географических открытий в XV в. тратили всю свою энергию на то, чтобы как можно дальше продвинуться вдоль западного побережья Африканского континента[22]. Вызывает удивление это настойчивое стремление пробиться – вопреки ветрам и встречным течениям, с которыми едва справлялись средневековые барки и варинеллы, – в совершенно незнакомый регион, в моря, которые, согласно средневековым представлениям, либо кишели чудовищами, либо «вечно кипели на солнце». В исторических условияхXVb. выбор этот, однако, был вполне осознанным и логичным. Он открывал европейцам единственно возможный путь к цели, которой они пытались достичь, оставался единственно возможным способом найти то место, где реализуется их мечта об иной жизни.

История средневекового Запада начиная с VIII в. – это история постоянного противостояния с мусульманской цивилизацией. Их главным полем битвы являлось Средиземноморье. В отличие от периода наступления христианского мира в эпоху Крестовых походов XIV век оказался, наоборот, временем исламского контрнаступления: к 1291 г. крестоносцев изгоняют из Палестины, экспедиции в Северную Африку терпят неудачу. Но самая главная угроза исходит из Малой Азии. В 1354 г. турки-османы начинают успешную агрессию на Балканах. Они лишают Византийскую империю практически всех ее владений и в 1394 г. осаждают Константинополь, а в первой половине 1390-х гг. завершают завоевание Болгарии. Попытка христианского мира совместными усилиями остановить турецкую экспансию, организовав в 1396 г. крестовый поход, заканчивается страшным разгромом под Никополем. Даже на Пиренейском полуострове после блистательных успехов XIII столетия Реконкиста приостанавливается, и арабы продолжают удерживать его южную часть (Гранадский эмират) и контролировать Гибралтарский пролив. Таким образом, к началу XV в. Европа оказывается плотно обложенной мусульманами с юга и юго-востока, а Крестовые походы утрачивают прежний смысл: ныне их цель не обретение Земли обетованной, но защита от наступления ислама. Мечта уступает место реальности: идея завоевания Палестины и Египта, совершенно иллюзорная в тех внешнеполитических условиях, вытесняется на обочину европейского «горизонта ожидания».

В этой геополитической ситуации резко возросла потребность христианского Запада в союзниках. Эта потребность, существовавшая и прежде, воплотилась в мечте о государстве, расположенном за пределами исламского «железного занавеса», которое, с одной стороны, является христианским или готово стать таковым, а с другой – могущественно и очень богато. Мечта о далеком христианском народе, с которым уже давно утеряна связь, стала источником возникновения легенды о царстве пресвитера Иоанна[23]. Первоначально в Европе считали, что царство это находится где-то в глубинах Азиатского континента – или в Центральной Азии, или на Дальнем Востоке. Легенда о царстве пресвитера Иоанна приобрела особую популярность на завершающем этапе Крестовых походов (XIII в.), когда христиане начали проигрывать кампанию за Ближний Восток и до них начали доходить слухи о монгольских завоеваниях. Однако путешествия Плано Карпини в 1241 – 1247 гг. и Марко Поло в 1271 – 1295 гг. продемонстрировали людям Запада, что монголы едва ли могут претендовать на роль их пропавших братьев по вере. В XIV в. информированность европейцев об Азии достигла такого уровня, что они уже не питали надежды обнаружить там обширное и могучее христианское государство. Поскольку географические представления того времени ограничивали земную твердь пространством Старого Света, на роль континента, где могло существовать такое государство, претендовала только Африка. Стремление найти царство пресвитера Иоанна и таким образом обойти исламский мир с фланга, зажав его в клещи, оказалось одним из основных мотивов для европейских мореплавателей XV в., упрямо двигавшихся на юг вдоль берегов Западной Африки.

Этот религиозно-политический мотив был тесно связан с другим, не менее значимым – поиском богатых земель с благодатным климатом. Там европейские рыцари смогут избавиться от нужды и избежать своей участи, там они смогут воссоздать феодальный мир в его идеальном измерении, не претерпев те несчастья, с которыми столкнулись на бедствующем Западе. Теперь, в конце XIII – XIV в., их влек уже не Ближний Восток, наглухо для них закрытый, а далекая Индия, в образе которой соединились мечты европейцев о материальном изобилии и сказочной экзотике.

Популярность индийского мифа имела реальные социально-экономические основания[24]. Перестройка в XIV в. структуры спроса на Западе в сторону большего разнообразия и расширение сферы и масштаба торговых операций способствовали увеличению товарооборота с Востоком. Однако цены на экзотические товары из зоны Индийского океана, и прежде всего на пряности, были высокими, поскольку транспортировались через цепь коммерческих посредников (Индия – арабские торговцы – Египет – Венеция), и эта ситуация воспринималась на Западе как следствие мусульманского контроля над индийской торговлей. Таким образом, к потребности уходящего с исторической арены класса – рыцарства – в завоевании и колонизации богатых земель добавилась потребность другого, наоборот, восходящего и укрепляющего свои социальные позиции класса – купечества – в установлении прямых коммерческих связей со странами Южной Азии[25]. Но решить эту задачу можно было только в том случае, если окажется верной все более популярная в Европе географическая концепция (восходящая еще к Страбону) о существовании между южной оконечностью Африки и гипотетическим Южным континентом пролива, соединяющего Атлантический океан с Индийским, и, следовательно, Индии можно будет достичь, обогнув Африканский континент с юга. Упорно пробираясь в направлении «моря кромешной тьмы», как называли Атлантический океан к югу от мыса Бохадор арабские географы, пионеры Великих географических открытий надеялись отыскать не только союзное христианское царство, но и кратчайший путь к богатствам Востока.

Конечно, стремление европейского торгового класса установить новые линии связи с Южной Азией не играло определяющей роли на первом этапе заморской экспансии Запада. Несколько большее значение имел другой, более реалистичный коммерческий мотив, и он также побуждал европейцев двигаться в этом направлении. Речь идет о намерении получить прямой доступ к африканским источникам золота и рабов, которых арабские торговцы доставляли караванами в Северную Африку откуда-то с юга, из «царства черных людей», именовавшегося Гвинеей.

Способность общества решить стоящие перед ним задачи зависит, несомненно, от уровня технического развития. Ученые часто повторяют ту истину, что Великие географические открытия стали возможны, поскольку европейцы сделали ряд важных открытий и усовершенствований в картографии (портоланы) и навигационной технике (компас, каравелла). Однако, на наш взгляд, следует отметить и иной аспект этой проблемы, который часто обходят молчанием, – поиски путей к Гвинейскому заливу и в Индию, в свою очередь, стимулировали технический прогресс в морском деле. К моменту начала заморской экспансии европейцы не знали ни квадранта, ни металлической астролябии и не использовали каравеллу. Именно потребность мореплавателей в точных картах привела к появлению портолан в конце XIII в. Именно потребность в новом типе судна, способном проходить большие расстояния в открытом море, заставила португальцев создать во второй половине XV в. каравеллы с системой прямоугольных и треугольных (латинских) парусов. Именно потребность в более точном определении положения корабля в открытом море побудило Абрахама Сакуто усовершенствовать астролябию в Лиссабоне в конце XV в. Технические достижения явились и условием и результатом успехов европейских экспедиций вдоль западноафриканского побережья.

В XX в. исследователи часто выделяли особую роль торгово-экономического фактора Великих географический открытий. Нельзя не согласиться с тем, что относительная бедность средневекового Запада по сравнению с исламской и китайской цивилизациями и его стесненность в ресурсах создавали благоприятную почву для интенсивных поисков источников сырья за его пределами. Действительно, развитие европейской экономики после медленного выхода из кризиса XIV в. наталкивалось на определенные естественные ограничители. Так, расширение объема торговых операций требовало увеличения массы денег в обращении, однако с конца XIII в. начался упадок добычи главного монетного металла – серебра в ее основных районах (Богемии, Саксонии и т.д.)[26] Это спровоцировало на Западе настоящий монетный голод прежде всего потому, что баланс торговли Европы с арабским миром был отрицательным: чем более возрастал спрос на товары с Востока, тем больше звонкой монеты утекало из Европы. Тем не менее на начальном этапе заморской экспансии, в XV в., экономические соображения не имели такого значения, какое они приобретут в последующие столетия. Нет никаких серьезных оснований утверждать, что Великие географические открытия стали результатом усилий торгового класса средневековой Европы.

Не были они и выражением воли европейских монархий. Исключение составляет лишь Португалия. Но даже неутомимая деятельность Энрике Мореплавателя, в течение почти сорока пяти лет посылавшего флотилии в Африку, была, скорее, предприятием частного лица, чем фактом политики португальской монархии. Только после смерти бездетного инфанта в 1460 г., когда успехи экспансии были уже очевидны, португальские короли взяли ее под свою опеку, сделав важнейшим государственным делом. Власти же других стран, по крайней мере до самого конца XV в. (до X. Колумба и Дж. Кэбота), обычно не поддерживали заморские экспедиции, организованные их подданными (как Карл VI в истории Жана де Бетанкура), или вступали в игру, подобно Энрике III Кастильскому в той же истории, лишь тогда, когда завоевание было уже осуществлено, а выгода от него казалась бесспорной.

Таким образом, заморская экспансия средневекового Запада родилась из стремления европейского рыцарства найти – в буквальном и переносном смысле – свое место под солнцем, вернуть утраченную социальную роль и право быть в составе элиты, иначе говоря, возродить за пределами Европы свое великое прошлое. Остальные социальные слои и институты западного мира подключались к этому движению по мере его успеха, меняя его характер и социальное содержание. С расширением экспансии, особенно после открытия Нового Света, в ней оказывались задействованными самые разнообразные интересы. Усиливалось значение экономического фактора, первостепенную важность приобретала задача создания заморских империй. Но при всем том нельзя забывать, что у истоков той великой эпохи стояли прежде всего европейские рыцари, оставлявшие свои замки, снаряжавшие за свой счет или при поддержке меценатов корабли и бесстрашно отправлявшиеся в неизвестность. И первым из них, кто добился успеха на этом пути, стал Жан де Бетанкур.

II

1 мая 1402 г. из Ла-Рошели, порта на западе Франции, вышел корабль, на борту которого находился отряд во главе с нормандским рыцарем Жаном де Бетанкуром (1362 – 1425 гг.) и его соратником Гадифером де Ла Саллем (около 1355 – 1422 гг.), и взял курс на Канарские острова. В июле он подошел к острову Грасьоса, а затем бросил якорь у острова Лансароте. Здесь Жан де Бетанкур вступил в соглашение с местным правителем и добился от него позволения выстроить форт Рубикон. После этого он попытался обосноваться на соседнем острове Фуэртевентура, но был вынужден отказаться от этого проекта из-за недостатка припасов и враждебности местного населения. Получив помощь у кастильского короля Энрике III (1390 – 1406 гг.) в обмен на признание его сюзеренитета над Канарами, Жан де Бетанкур смог в феврале 1404 г. подчинить Лансароте, а в январе 1405 г. – Фуэртевентуру Туземные вожди и их подданные приняли католическую веру. Доставив в мае 1405 г. партию переселенцев из Нормандии, Жан де Бетанкур приступил к колонизации двух покоренных островов, а в октябре 1405 г. основал колонии еще на двух островах в западной части Канарского архипелага – Пальме и Иерро (Фер). В декабре 1405 г. он уехал в родную Нормандию, оставив управителем четырех островов своего родственника Масио де Бетанкура, и больше уже никогда не возвращался туда[27].

Об этих четырех судьбоносных годах жизни первого колонизатора Африки Жана де Бетанкура и его достойной кончине мы узнаем из сочинения «Канарец»[28], написанного участниками похода – монахом-францисканцем Пьером Бонтье и священником Жаном Ле Веррье, перевод которого представлен в настоящем издании. К сожалению, не сохранилось столь же подробной информации о времени, предшествовавшем экспедиции. Сам Жан де Бетанкур не оставил после себя каких-либо записок, и его современники не потрудились создать хоть сколько-нибудь исчерпывающей его биографии. Тем не менее данные из официальных документов (нотариальных актов, судебных протоколов, писем и инструкций должностных лиц и пр.)[29] дают исследователям возможность в определенной степени реконструировать период его жизни до главного ее события.

Жан де Бетанкур происходил из древней и знатной нормандской фамилии. Род Бетанкуров – прежде всего род рыцарей, для которых воинская доблесть была высшей этической ценностью. Сьер де Бюттекур, живший в середине XI в., от которого Бетанкуры вели свое происхождение, был соратником Вильгельма Завоевателя, участвовал в покорении норманнами англосаксонской Англии и погиб в знаменитой битве при Гастингсе в 1066 г. Другой дальний предок нашего героя, живший на рубеже XI – XII вв., которого также звали Жан де Бетанкур, был участником Первого крестового похода (1096 – 1099 гг.). Его дед, Жан II де Бетанкур (ок. 1310 – 1357 гг.[30]), и его отец, Жан III де Бетанкур (ок. 1339 – 1364 гг.), сложили свои головы на полях сражений Столетней войны[31]. Все Бетанкуры верно служили французскому королевскому дому. Король Франции Карл VI (1380 – 1422 гг.) писал в 1388 г.: «...предки <ЖанадеБетанкура> всегда были нашими добрыми и верными подданными и держали нашу сторону, всегда честно и верно служили нам как во время войны, так и во время мира... отдавая этому всю свою жизнь»[32].

Война была в крови у Бетанкуров. Однако до 1402 г. нашему герою не удалось прославиться на поле брани. По всей видимости, он не участвовал даже в трагическом для западного рыцарства крестовом походе против турок-осман в 1396 г., к которому присоединился цвет французской аристократии. Правда, в 1390 г. он был знаменосцем в военной экспедиции против берберских пиратов, наводнивших в то время Средиземное море, но она окончилась бесславно. Единственный его «подвиг», зафиксированный источниками, – это ограбление английского судна в Ла-Манше, тем более предосудительное, что оно имело место во время перемирия между Англией и Францией в ходе Столетней войны. Эта пиратская акция вызвала дипломатический конфликт двух стран. В августе 1401 г. англичане потребовали возмещения убытков и наказания виновных. Французская сторона пообещала провести немедленное расследование, но нормандскому рыцарю удалось избежать возмездия.

В своих владениях Жан де Бетанкур был типичным феодальным сеньором, полновластным хозяином своих земель, ревностно пекущимся о своих правах и привилегиях и не гнушавшимся для их защиты прибегать к прямому насилию. При этом он не щадил даже своих ближайших слуг. Он довел до полного разорения рыцаря Жана де Ривиля, взявшего у него в аренду часть Гренвильского леса, обвинив того в уничтожении всей тамошней живности и заставив уплатить огромный штраф[33].

Особенно большой резонанс имела история, случившаяся в 1395 г. Жан де Бетанкур приказал арестовать двух священников, заподозренных в охоте на кроликов в его лесных угодьях. Чтобы схватить их, слуги сеньора силой вломились в таверну, где в то время находились «браконьеры», несмотря на протесты ее хозяина. Священников связали, избили, бросили в темницу замка Гренвиль-ла-Тентюрьер, а затем выставили на два дня у позорного столба на рыночной площади с обнаженными головами и с убитыми кроликами на шее; после этого Жан де Бетанкур вынудил их уплатить штраф и при этом поклясться, что они будут молчать о случившемся. Такое публичное поношение духовных лиц вызвало возмущение руанского архиепископа, но Жан де Бетанкур проигнорировал и его жалобы, и жалобы местных властей, и даже осуждающие письма короля Карла VI.

Однако это была далеко не заурядная личность. Источники называют его одним из самых влиятельных сеньоров королевства. Жан де Бетанкур сделал блестящую политическую карьеру. В пятнадцатилетнем возрасте (1377 г.) он получил должность хлебодара[34] при дворе герцога Людовика Анжуйского (1339 – 1385 гг.), одного из регентов в период несовершеннолетия Карла VI, и оставался у него на службе, вероятно, до 1382 г. С 1387 г. он состоял при другом Людовике – Людовике Туренском (Орлеанском), брате короля, одном из самых могущественных людей во Франции того времени. Между 1387 и 1391 гг. он стал мажордомом[35] герцога и тогда же удостоился звания королевского хлебодара и оруженосца. В 1395 г. Жан де Бетанкур уже камергер короля. Длительное пребывание при дворе в годы ожесточенной борьбы за власть (особенно после помешательства Карла VI в 1392 г.) сформировало у него широкий государственный взгляд на проблемы и развило дипломатические способности, умение находить общий язык с сильными мира сего. Эти качества он использовал в полной мере как в отношениях с местным населением Канарских островов, сумев добиться лояльности большей его части, так и при переговорах с европейскими монархами[36], сумев получить от них необходимую материальную помощь и политическую поддержку.

К началу экспедиции социальный и политический статус Жана де Бетанкура был достаточно прочным. Он обладал большим влиянием при французском королевском дворе и имел высоких покровителей, которые помогали ему легко избегать неприятностей со стороны церковных властей, судебных органов и английских дипломатов. Он также имел связи при Авиньонском и Кастильском дворах через своего кузена Робера де Бракмона, командующего гвардией папы Бенедикта XIII и будущего адмирала Франции. По всей видимости, Жан де Бетанкур не испытывал и каких-либо финансовых затруднений. Он владел комплексом земельных владений в Нормандии и умело распоряжался своими сеньориальными правами. Перед нами отнюдь не гонимый или разорившийся дворянин, который бежит в дальние края, чтобы укрыться от врагов или суда или чтобы поправить материальное положение.

В такой перспективе его поступок кажется неожиданным и даже загадочным. Влиятельный и благополучный сеньор бросает свой дом, отказывается от высокого положения, распродает и закладывает почти все имущество, чтобы приобрести корабль, нанять команду и пуститься в плавание ради завоевания и колонизации заморских земель[37]. Он что – авантюрист, донкихот, святой, а может быть, безумец?

Исследователи порой объясняют это решение психологическими причинами – усталостью от смут, раздиравших Французское королевство, и желанием обрести покой вдали от дома – или же, наоборот, чисто практическими соображениями. Наш герой, говорят они, отправился на Канары ради произраставшего там естественного пурпурного красителя – лакмусового лишайника орсель, использовавшегося в его текстильных мастерских. Эта версия вполне соответствует образу рачительного хозяина, каковым действительно был Жан де Бетанкур, однако ее опровергает сам характер экспедиции. Для получения доступа к источникам сырья совсем необязательно было осуществлять широкомасштабное завоевание архипелага, христианизировать его жителей и организовывать колонизацию. Достаточно было, как это делали португальцы и другие европейцы в Африке и Азии, устроить одну или несколько укрепленных торговых факторий. Если Жан де Бетанкур и имел какие-либо коммерческие интересы, то они являлись сугубо второстепенными.

Одним из главных мотивов, побудивших нормандского сеньора отправиться на завоевание заморских земель, стало, несомненно, амбициозное желание быть достойным своих предков, совершить подвиг и завоевать воинскую славу: ведь такую возможность идеальный средневековый рыцарь обретал прежде всего в своих странствиях. Но для рыцаря подвиг мужества был неотделим от подвига благочестия: его деяния имели ценность не сами по себе, но лишь в той мере, в какой они были угодны Богу и способствовали спасению как его души, так и душ заблудших. Эта идея была одной из краеугольных для эпохи, в которую жил Жан де Бетанкур, – эпохи поздних Крестовых походов. Поход ради веры – вот та мысль, которую неоднократно формулировал сам наш герой и которая красной нитью проходит через текст «Канарца». Идеал мужественного воина, странствующего рыцаря и одновременно миссионера был чрезвычайно значим для Жана де Бетанкура, и он хотел, чтобы именно таким его воспринимали современники. Пьер Бонтье и Жан Ле Веррье прекрасно уловили это желание и активно работали для создания нужного образа. Вот почему они открывают свою хронику словами: «Истинно, что, слушая рассказы о великих приключениях, доблестных делах и подвигах тех, кто в прошлом отправлялся в странствия и покорял язычников в надежде исправить их и обратить в христианство, многие рыцари преисполнялись мужеством и желанием приобщить к вере и остальных неверных, чтобы те совершали добрые дела, избегали всяческих пороков, жили в добродетели и в конце своих дней могли бы заслужить вечное блаженство. Так и Жан де Бетанкур, рыцарь, рожденный во Французском королевстве, предпринял во славу Бога и ради защиты и приумножения нашей веры свое путешествие в южные земли...» Такая идеализация нормандского сеньора, ориентированная на идею подвига во имя веры, встречается и у более поздних авторов. В труде известного Канарского философа и историка Хосе Вьера-и-Клавихо (1731 – 1813 гг.) мы читаем: «Когда <Канарские острова> стали известны Европе, еще в эпоху варварства, и когда они уже начали утрачивать свое прекрасное имя Счастливых, Провидение извлекло из глубин Нормандии человека, которого им суждено было иметь первым сеньором. В определенном смысле Жан де Бетанкур – великий человек. Его осторожность, его доблесть, его приветливость, его умение управлять умами и завоевывать самые дикие сердца, его высокое происхождение и даже его родная земля – все, кажется, способствовало его славе. К мужественной внешности, возвышенным мыслям, бесстрашному, твердому и решительному сердцу, к мягкой и снисходительной душе добавлялась страсть к рыцарским подвигам. Наш герой нес на себе печать своего века, его доблести и благочестия»[38].

Проблема веры, однако, имела для нормандского сеньора прежде всего политическое значение. Христианизация туземцев являлась неотъемлемым и важным моментом в процессе завоевания – именно обращение в католицизм правителей и основной массы населения означало, что это завоевание состоялось, что власть де Бетанкура действительно признана и что его новое владение включено в христианский мир. Не случайно последним актом «Канарского проекта» Жана де Бетанкура стал визит к римскому папе Иннокентию VII в начале 1406 г.[39], от которого он добился назначения на острова епископа – тем самым Канары де-юре вошли в систему церковных отношений католического Запада.

Надо полагать, что, осуществляя свою экспедицию, Жан де Бетанкур брал за образец вождей Первого крестового похода. Он стремился создать на новых землях собственное королевство, как это сделали крестоносцы в Сирии и Палестине, и при этом обрести славу одновременно и великого завоевателя, и спасителя душ идолопоклонников, и цивилизатора диких племен. Это предприятие должно было принести нашему герою как богатство, так и статус монарха, что поставило бы его на один уровень с остальными коронованными правителями Европы. Правда, он не преуспел ни в том ни в другом.

Почему же нормандский сеньор выбрал именно Канары? Весьма вероятно, что передаваемая от поколения к поколению древняя легенда о Счастливых, или Блаженных, островах[40], расположенных где-то за Геркулесовыми столбами (Гибралтарским проливом), тревожила его воображение и побуждала к их поискам. Однако в реальности у него фактически не было выбора. Дело в том, что для наследников крестоносцев Канарский архипелаг был в то время единственной заморской землей, которую они могли захватить и колонизовать. Их не привлекали суровые северные страны, путь на Восток после неудачи Крестового похода 1396 г. был для них закрыт, североафриканское побережье цепко держали в своих руках арабы и берберы, а западный берег Африки оставался труднодоступным и еще малоизведанным. Канарские же острова неоднократно посещались европейскими моряками, по крайней мере, с 1291 г. Дорога к ним, их природные и климатические условия были хорошо известны не только итальянцам, испанцам и португальцам, но и нормандским купцам и пиратам. Несмотря на скудность сохранившихся свидетельств, мы знаем, что нормандские корабли совершали плавания к Канарским островам, по крайней мере, в 1364 – 1365, 1380, 1381 и 1383 гг.[41] и, по всей видимости, Жан де Бетанкур располагал о них достаточно полной информацией[42]. Канарские острова являлись единственным местом, куда он и его товарищи могли отправиться с определенным шансом на успех.

То, что происходило на Канарах в 1402 – 1405 гг., может на первый взгляд показаться не столь значительным. Действительно, речь шла о захвате группой французов даже не всего архипелага, а только части его, причем не самой ценной: наиболее крупные, населенные, богатые и привлекательные для колонизации острова Гран-Канария и Тенерифе (Анфер) им подчинить не удалось. К тому же французы не смогли удержать Канары в своих руках, и уже в 1418 г. им пришлось уступить их кастильцам. Неудивительно, что в глазах потомков предприятие Жана де Бетанкура оказалось в тени более поздних грандиозных португальских и испанских экспедиций вдоль западного побережья Африки, в Индию и Америку, а его имя заслонили имена Бартоломео Диаша, Вашку (Васко) да Гамы, Христофора Колумба и Фернандо Магеллана.

Однако события 1402 – 1405 гг. по своему историческому значению ничем не уступают всем последующим великим открытиям и завоеваниям заморских земель, ибо Жан де Бетанкур первым совершил то, на что не осмеливались его средневековые предшественники – итальянские, португальские и испанские мореплаватели. Если те бороздили воды у северозападного побережья Африки ради поиска новых путей для торговли или просто ради грабежа и захвата рабов, то нормандский рыцарь сделал нечто принципиально новое – он включил первый кусочек «Нового Света» в систему европейских социально-политических и церковных отношений, тем самым присоединив его к средневековому христианскому Западу. Именно с него начинается растянувшаяся на пять столетий эпопея покорения европейцами всего остального мира.

«КАНАРСКАЯ КНИГА»[43]В ИСТОРИИ И ЛИТЕРАТУРЕ

I

Оригинальный текст «Канарца», написанный Пьером Бонтье и Жаном Ле Веррье, участниками экспедиции Жана IV де Бетанкура, не найден. Долгое время его единственной копией считалась рукопись, принадлежавшая потомкам рода Бетанкуров по линии (сначала мужской, а затем женской) Реньо III де Бетанкура, брата нормандского завоевателя[44]. Ее датируют или 1482 г.[45], или 1490 г. Ныне она хранится в Муниципальной библиотеке Руана под № 129 (так называемая копия «Б», по имени Жана V де Бетанкура, старшего сына Реньо от второго брака)[46]. В 1625 г. праправнук Жана У де Бетанкура Гальен II де Бетанкур, в то время владелец копии «Б», инициировал ее первое издание[47], которое увидело свет в 1630 г. благодаря стараниям Пьера Бержерона[48]. Издатель убрал по просьбе Гальена главу, повествующую о ссоре Жана IV де Бетанкура с супругой[49], изменил предложенное им заглавие и несколько осовременил текст, при этом уверяя читателя в своем стремлении сохранить его грубоватый и наивный язык, соответствующий невежеству и простоте того времени, ибо «он вызывает больше веры в правдивость рассказанного»[50]. Рукописный макет издания 1630 г. с первоначальным заглавием[51] хранится в Национальной библиотеке Франции под № 18629.

История завоевания Канар в интерпретации П. Бонтье и Ж. Ле Веррье стала предметом серьезного внимания исследователей лишь два века спустя. В 1847 г. Педро Мариано Рамирес[52] осуществил и опубликовал в Санта-Крус-де-Тенерифе первый испанский перевод «Канарца», сделанный по изданию 1630 г.[53] В 1855 г. Эдуард Шартон[54] включил бержероновский текст в третий том своей антологии «Путешественники прошлого и настоящего»[55], снова осовременив его язык, на этот раз для читателей XIX в. В 1872 г. Ричард Генри Мейджор[56] издал в Лондоне, параллельно с переводом на английский язык, полную версию «Канарца»[57], вернув главу о ссоре двух супругов, отсутствующую в двух предыдущих публикациях. В это же время Габриель Гравье (1827 – 1904 гг.), член Парижского географического общества, готовил новое издание копии «Б». Отвергая подход П. Бержерона и Э. Шартона, модернизировавших язык XV в., и солидаризируясь с Р.Г. Мейджером, восстановившим полный текст рукописи, он решил пойти еще дальше и напечатать первоначальный вариант не только «слово в слово», как это сделал Р.Г. Мейджер, но и «буква в букву»[58]. Его идея была реализована в 1874 г.

Копия «Б» оставалась единственной до 1888 г., пока Британский музей не получил в дар от потомков герцогов Бургундских другой рукописный вариант «Канарца»[59], правда, в нем рассказ об экспедиции останавливался на 1404 г. Эта рукопись оказалась почти адекватной первой по содержанию, но кардинально отличной по интерпретации той роли, которую сыграли в завоевании Канарских островов два его главных персонажа, – в ней деятельность Жана де Бетанкура оказывалась в тени на фоне подвигов его ближайшего соратника Гадифера де Ла Салля (так называемая копия Гадифера, или копия «Г»). Исследователи датировали ее 1419 г. (или 1420 г.), предположив, что она предназначалась для Жана I Бесстрашного, герцога Бургундского, гибель которого на мосту Монтеро в 1419 г. будто бы заставила автора прервать свой труд, и поэтому сын убитого Филипп III Добрый получил его в незавершенном виде. Текст копии «Г», подготовленный к изданию историком и географом Пьером Маргри (1818 – 1894 гг.), был опубликован в 1896 г.[60], уже после кончины ученого.

Ге появление поставило на повестку дня вопрос: какая же из двух рукописей ближе к оригиналу? Ученые высказывались в пользу то одной, то другой копии[61]. Значительный вклад в эту дискуссию внесли профессора Университета Лагуны (Тенерифе) Элиас Серра Рафолс (1898 – 1972 гг.) и Александр Чиоранеску (1911 – 1999 гг.), подготовившие научное издание «Канарца» в трех томах (1959, 1960 и 1964 гг.)[62], где обе рукописи с их переводом наиспанскийязыксопровождались подробнейшими историческими и лингвистическими комментариями. Однако главный вывод, к которому пришли испанские исследователи – копия «Г» является репликой оригинала, а копия «Б» представляет собой лишь ее тенденциозно искаженную редакцию, – вызывает серьезные сомнения. Тщательное сравнение обеих рукописей показывает, что речь идет скорее о двух независимых вариантах оригинального текста.

Для перевода «Канарца» на русский язык мы выбрали наиболее полную его версию – копию «Б» (в издании Г. Гравье). Именно в ней воссоздана целостная картина завоевания и христианизации Канарских островов с самого начала экспедиции Жана де Бетанкура и до ее завершения. Во-первых, это ценнейший исторический источник о событиях 1402 – 1406 гг., причем уникальный в части, касающейся главного достижения нормандских пришельцев – колонизации архипелага.

Во-вторых, это ценнейший источник по истории средневековой литературы Франции. Перед нами, бесспорно, художественное произведение, отвечающее главным его критериям, среди которых структурированность текста, союз правды и вымысла и смысловая емкость. Независимо от наличия «двойника» (копии «Г») оно представляет собой самодостаточное явление словесного искусства. Свидетельством тому – четко выраженная (апологетическая) задача и ее адекватное воплощение в Слове.

II

«Канарец, или Книга о завоевании Канарских островов и обращении их жителей в христианскую веру» представляет собой пример жанрового симбиоза[63], типичного для многих сочинений словесного искусства того времени, в которых еще не было четкого разделения между собственно литературным, религиозно-дидактическим, научным и прочими дискурсами[64]. Жанровый синкретизм предполагал, естественно, определенную культуру ее создателей. В нашем случае эта культура питалась в первую очередь религиозными источниками, начиная с Библии и житий святых и кончая рассказами о деяниях великих мужей[65] или хрониками о строительстве храмов в Нормандии[66]. В круг чтения авторов «Канарца» входила и светская литература, в чем они признавались сами. Да и сам текст, насыщенный литературными реминисценциями, свидетельствует о том, что им были известны рыцарские романы, хроники Крестовых походов XII в.[67], «историческая» проза XIII в.[68] и, конечно, сочинение их старшего современника, певца рыцарства Жана Фруассара (после 1333 г. – после 1400 г.)[69].

Начиная повествование, П. Бонтье и Ж. Ле Веррье обозначили программу своих действий, а именно: описать шаг за шагом предприятие Жана де Бетанкура, свидетелями которого они были, с момента его отъезда на острова вплоть до момента возвращения на родину, о том же, что случится на Канарах позже, напишут, по их мысли, другие. Иначе говоря, авторы намеревались составить хронику событий 1402 – 1406 гг., хотя само слово «хроника» отсутствовало и в тексте, и в названии. Часть исследователей и переводчиков, однако, использовали этот термин, в том числе М.-А.-П. д’Авезак[70], аЭ. СерраРафолсиА. Чиоранеску даже включили его в заглавие – «Le Canarien. Crónicas francesas de la conquista de Canarias».

Есть некоторые основания полагать, что «Канарская книга» задумывалась как хроника. Она открывается временным указанием (Ung terns iadis; Le Canarien. P. 4) и завершается им (Et trespassa l'an mil cccc xxii; Le Canarien. P. 200). Точно определены хронологические рамки события (1 мая 1402 г. – 19 апреля 1406 г.). Соблюдается поступательный порядок лет – 1402, 1403, 1404, 1405, 1406-й[71], и нет возврата назад[72]. После двух отступлений (наставления в вере и фрагменты из книги испанского монаха) следует объяснение: «Теперь нужно вернуться к нашему основному сюжету, излагая последовательно ход событий» (гл. LIX). Авторы ведут за собой читателя по дороге времени, обещая ему в финале той или иной главы рассказать в следующей о том, что случится позже.

Мы получаем также объективную информацию о Канарских островах: их размерах, расположении относительно «земной тверди», ландшафте, флоре и фауне. Подробно описываются обычаи и нравы гуанчей, род их занятий, их внешность, одежда, жилища, правда, в стороне остается их социальное устройство (известно только, что во главе их общин стоят «короли»).

В пользу указанного жанра свидетельствуют также общие для наших авторов и их предшественников – Жоффруа де Виллардуэна и Робера де Клари – модели, как то временные зачины, открывающие большинство глав (Et landemain; En pou d’eure; Dedens ung рои de ts après; и т.д.), система отсчета времени по церковным праздникам (Lan mil cccc et quatre, le ieudi xxve iour de feburier, deuant caresme prenant, le roy de l’ille Lancelot, payan...; гл. XLVI) или же подробное перечисление участников событий. Достаточно сопоставить начало хроники Жоффруа де Виллардуэна (гл. III – X) и первую главу хроники Робера де Клари, где названы соответственно около ста и более восьмидесяти имен участников крестового похода, со списком пособников Бертена де Берневаля, образующим целую главу «Канарца» (гл. XXVIII), или же с перечнем нормандцев, готовых под началом Жана де Бетанкура отплыть на Канары (гл. LXXXII); в последнем случае даже сохранен единый синтаксический рисунок:

«Et si у fui de Bourgogne Eudes de Chanlite et Guillaumes ses freres, qui molt eurent de gent en lost; et si en у eut d'autres asses de Bourgoune que nous ne vous savons mie tous nommer. Et de Champaingne у fu li mareschiaux et Ogiers de Saint-Cherun et Macaires de Sainte Manehout, et Clarembaus de Chapes et Miles de Braibant: chist estoient de Champaigne. Apres si у fu li chastelains de Couchi, Robers de Rouschoi, Mahiex de Monmorenchi, qui molt у fu preudons, Raous dAunoi et Wautiers ses fix et Gilles dAunoi, Pierres de Braichel, li preus chevaliers et li hardis et li vaillans, et Hues ses freres: et chist que je vous nomme ichi estoient de Franche et de Biauvesis. Et de Chartain у fu Gervaise du Castel et Hervius ses fix et Oliviers...»[73]

«Aussi plusieurs geutilz homes qui là estoient s’i offrirent. II s'i offrit vng nomme Richart de Grainuille, parent dud. sgr, vng nommé Iehan de Bouille, lequel у fuit, vng nomé Iehan du Plessis, lequel у fut, vng nomé Maciot de Bethencourt, et aulcuns de ces freres, lesquieulx у furent, et plusieurs autres qui s'offrirent aud. sgr, desquelz у eut grant partie qui у furent auec led. seigneur de Bethencourt, et des gens de plusieurs conditions...»[74]

Однако «Канарскую книгу» если и можно считать хроникой, то только с оговорками, ибо описание как главная составляющая жанра не является в ней самодовлеющим. Основные позиции в книге занимает нарративный дискурс, в котором реальные события и реальные персонажи оказываются одновременно событиями и персонажами литературного ряда.

В предисловии П. Бонтье и Ж. Ле Веррье заявили о себе как о последователях традиции рыцарских романов: их намерением было описать подвиг Жана де Бетанкура так, как это делали их предшественники, перелагавшие на бумагу рассказы о славных деяниях крестоносцев, покорявших язычников «в надежде исправить их и обратить в христианство».

Действительно, в центре их повествования – осуществление высокой миссии, имеющей целью приращение католической церкви, включение «чужих» в христианский мир Запада. Сюжет «Канарца» ограничивается только одним этим событием: мы ничего не знаем о жизни Жана де Бетанкура до отъезда на Канарские острова, как и о том, что происходило между 1406 г., временем его возвращения в Нормандию, и его кончиной в 1422 г.[75], рассказ о которой завершает книгу[76].

Единство действия предполагает чистоту конструкции. «Канарская книга» организована по принципу пирамиды, на вершине которой располагаются наставления в вере. Ее 97 глав строго разделены на две части. Восходящая (первые сорок шесть глав) моделирует трудный путь к завоеванию и христианизации, который увенчивается крещением в первый день Пасхи короля Лансароте и его подданных – судьбоносный акт, положивший начало «спасению душ» (см. конец главы XLV). В нисходящей (сорок пять глав) речь идет уже о распространении веры на другие Канарские острова (в перспективе и на «земную твердь» Африки); ее завершает картина христианского братства – общий труд нормандских колонистов и туземного населения на строительстве церквей (гл. XCIV)[77]. Вершина пирамиды столь же безупречна по форме: три главы (XLVII, XLVIII и XLIX) представляют три сюжета из Ветхого Завета, другие три главы (L, LI и LII) – три сюжета из Нового Завета.

Но эта прозрачная конструкция – лишь идеологическая схема, канва, на которой вышивается все богатство и многообразие различных положений и характеров. Перед читателем предстает мир средневекового человека с его евроцентристскими воззрениями, социальной иерархией, рыцарским кодексом чести, религиозными верованиями и предрассудками, – мир, только что вышедший из Крестовых походов и жаждущий новых открытий. Тематическая полифония обретает свое художественное воплощение в многообразии повествовательных форм. Здесь помимо хроники и роман-путешествие, и жанровые картинки, и драматические сценки с монологической и диалогической речью[78], и легенды прошлого, и переложение ветхозаветных и новозаветных сюжетов, и извлечения из старых авторов, и пр., и пр.

Тема завоевания выстроена по образцам рыцарского романа. Главный герой, отправляющийся в странствие, берет с собой верного друга (здесь это Гадифер де Ла Салль). В его свите обязательно присутствие антигероя (злодея), творящего всяческие препятствия (здесь это Бертен де Берневаль, осажден и разграблен. Чтобы сохранить свои нормандские владения, 16 мая (или а затем Ганнибал). Есть и благородный враг (Гвадарфия, король гуанчей), становящийся другом, и друг (Гадифер), становящийся врагом. Есть и Дама, томящаяся из-за мнимой измены в башне замка[79]. Хотя последний эпизод существует за рамками основного сюжета, тем не менее дань традиции отдана, и по накалу драматизма он не имеет себе равных, особенно сцена встречи на дороге двух братьев-соперников (гл. XCVI).

Однако читатель не найдет в книге громких ратных подвигов. Если Жан де Бетанкур имеет намерение видеть в туземцах своих друзей (comme amys, non mye come subgets; гл. IV) и быть им верной опорой, то неблаговидные деяния «малого люда» (мелкого рыцарства) превращают их в непримиримых врагов. Охота на местных жителей, даже женщин и детей, незначительные стычки с малочисленным и практически безоружным противником преследуют одну цель – получить хорошую добычу. В ход идут и обман, и предательство, а то и прямой грабеж (гл. XVI – XVIII, LXXVI – LXXVII). Рассказ о происходящих событиях перенасыщен сочными жанровыми сценками, перебранками персонажей, обменивающихся грубоватыми, нередко замысловатыми оскорблениями, занимательными эпизодами, которые хорошо бы вписались в приключенческую литературу. Вспомним хотя бы ссору Жана де Бетанкура с английскими рыцарями из-за лодки со старого судна (гл. I – II), или пленение местного короля с его героическим освобождением (гл. XIII – XIV), или позорный отъезд капелланов с корабля, когда люди Берневаля, «откликнувшись» на просьбу послов вернуть им переводчицу Изабеллу, выбросили «ее за борт в море. И она бы утонула, если бы не капелланы и оруженосцы, которые вызволили ее из воды и втащили в лодку» (гл. XXI). Здесь можно цитировать без конца.

Правда, появление на сцене главного персонажа – Жана де Бетанкура – настраивает действие на серьезный лад. В рассказе о завоевании Фуэртевентуры мы видим умелого полководца, способного выправить тяжелое положение, в котором оказались его люди после яростной атаки туземцев, и, более того, привлечь на свою сторону жителей Лансароте, готовых сражаться вместе с христианами против своих соплеменников (гл. LXXIII).

Тема христианизации дана в совершенно ином ключе, в контексте укоренившихся религиозных представлений и традиций. Авторы рисуют картину приобщения «заблудших» к католической вере как естественный ход событий, как наконец сбывшееся ожидание. Туземцев не принуждают к принятию веры, «им только нужен кто-нибудь, кто бы их просветил» (гл. LIX). Путь к вере подобен нескончаемому потоку. Туземцы стекаются к крепости Балтарэ, чтобы принять христианство: сначала их сорок два человека, три дня спустя – двадцать два, затем еще сорок семь и т.д. в зависимости от отдаленности их жилищ, «и все идут и идут (et vont et viennent)» вместе с новорожденными детьми к людям монсеньора де Бетанкура, «которые учат их, как должно жить, чтобы заслужить искупление» (гл. LXXX). Апофеозом единения паствы и ее наставника становится отъезд с островов Жана де Бетанкура. Вселенское горе вновь обращенных описано в самых высоких тонах: побережье оглашалось плачем и стенаниями; канарцы бросались в море по самую грудь, чтобы ухватиться за борт его корабля; они кричали: «Что станет с нашей страной, почему такой мудрый и такой благоразумный сеньор, наставивший столько душ на путь вечного спасения, покидает нас!» (гл. ХС).

Описание последнего этапа завоевательного похода – колонизации островов – может показаться на первый взгляд свободным от какой-либо литературной основы, ибо в нем сильно информационное начало. Эта часть как бы служит практическим пособием для тех европейцев, кто решился поселиться на новых землях: их знакомят с природой Канарских островов и со способами хозяйствования ради получения высоких доходов. Текст пестрит различными цифрами, выкладками и подсчетами (см. гл. LXXXVII – LXXXIX). Однако каким бы конкретным и сухим он ни был, он органически вписывается в общий повествовательный дискурс. Событию (колонизации) предшествует «презентация» неведомого и чудесного мира (гл. LXV – LXXI), который ожидает вновь прибывших. Это уже не те опасные места, по которым проходили люди Гадифера в поисках удобных гаваней, пресной воды или живой добычи. Канарские острова предлагают теперь картину богатейшей природы с благодатным климатом, роскошными сосновыми рощами, населенными диковинным животным и пернатым миром, с целебными источниками, сочными пастбищами, на которых пасутся неисчислимые стада коз и овец. На призыв Жана де Бетанкура ехать осваивать столь благословенные заморские края откликаются люди всех сословий. Как и канарцы, потоком устремляющиеся в храм, чтобы принять крещение, так и нормандцы, от рыцарей до мастеровых, стекаются к дому своего славного земляка (гл. LXXXII). Их прибытие на Канары становится ярким, ликующим праздником (гл. LXXXIII).

И как бы исподволь главный персонаж начинает обретать новые черты: конкистадор превращается в проповедника. Он обращается к колонистам от имени Бога: «Наша земля должна быть заселена, так повелел Господь», – говорит он в главе LXXXVII. Подобно Иисусу Христу (Мф. 4:25; 8:1; 13:2 и др.), он обходит острова в сопровождении толп людей, излагая им вечные истины и планы обустройства своих новых владений (гл. LXXXVIII). В главе LXXXIX апология Жана де Бетанкура достигает кульминации. Правитель Канар предстает наместником Бога на земле. Мы видим его вещающим с высокой кафедры перед всем народом. Его прощальная речь, по существу проповедь, открывается такими словами: «Друзья мои и братья христиане! Нашему Богу-Создателю было угодно распространить свою милость на нас и на эту страну, которая в этот час уже стала христианской и обратилась в католическую веру. И ради сохранения этого Бог своей высокой милостью желает через меня (Выделено нами. – И.К. и Е.К.) передать всем вам знание того, как должно вести себя во славу и умножение христианского мира». Но авторы не останавливаются на этом. Им важно увенчать подвиг нормандского рыцаря неким знаменательным актом, каким становится его визит («паломничество») в Рим, где Жан де Бетанкур назван «сыном папы и сыном Церкви», «первопричиной и началом» того, что его примеру последуют другие ее сыновья (гл. XCI). Это событие, хотя реальность его и сомнительна, логично и оправданно вписывается в виртуальный апологетический контекст.

Разнообразные повествовательные формы, указанные выше (и оставленные за рамками нашего анализа), сплавлены воедино всеохватывающим образом дороги, который выполняет одновременно две функции: оставаясь архиобразом жизненного пути, он обретает в тексте свое конкретное воплощение, что естественно, ибо речь идет о плавании к заморским островам и их завоевании. Дорога оказывается тем пространством, в котором разыгрываются основные события «Истории». Весь изображенный здесь мир пребывает в движении. Толчок этому движению дан в момент отплытия героев из Ла-Рошели, с него начинается и путь открывателей новых земель, и путь населяющих их народов к вере.

Отсюда особый ритм, который сохраняет свою динамику на протяжении всего повествования. В его создании участвуют все компоненты текста – от композиционного до звукового. Временные зачины каждой главы моделируют поступательный ход событий – еще один шаг на пути к цели. Порядок слов, часто с постпозицией подлежащего, как бы накладывается на порядок происходящего: «Adonc se partit mgr. de Bethencourt et mess. Gadiffer, et toute son armée de la Rochelle, le premier iour de may, mil quatrecenset deuls,... (гл. I); Et après se partirent du port deCalix, etsemyrent en haute mer, et furent trois jours enbonnasse...» (гл. IV). Ритмообразующим фактором оказывается союз «et», открывающий многие предложения: «Et lore se partirent la compagnye et prindrent leur chemin pour aler visiter toutes les autres isles; et vindrent a l’ille de Fer, et les costierent tout du lont sans prendre terre, et passerent tout droit en l’isle de Gomere, et arryuerent par nuyt. Et ceulx de l’isle faisoient du feu en aucuns lieux sur le ryuage de la mer. Et se misrent des compagnons en vng coquet, et dessendirent au feu, et trouuerent vng homme et trois femes qu’ilz prindrent et les amenerent a la barge, et la demourerent iusquez au iour» (гл. XLI)[80]. К этому можно добавить синонимические пары («lesquels Bertin bailla et delivra aux Espagnolz; savoir et congnoistre; perdue et perye; moult yré et courcé; la grande chere et la bien venue; part et porcion; lyeu et plasse; grant gast et grant destruction; pour et affin» и т.д.) – стереотипы средневекового литературного языка, которые тоже играют свою роль в организации ритма.

«Канарскую книгу» П. Бонтье и Ж. Ле Веррье не найдешь в списках шедевров французской словесности XV в. Это одно из многих и типичных литературных произведений той эпохи. Однако у нее нельзя отнять главного ее достоинства – острого авторского ощущения движения времени. Создатели «Канарца» адекватно воспринимали и сумели выразить ментальную атмосферу средневекового мира, стоящего на пороге грядущих исторических перемен.

Завершая наш разговор о «Канарце», мы хотели бы сказать несколько слов о его языке, который подвергался критике за «шероховатость» и «необработанность» со стороны ряда ученых, начиная с П. Бержерона. И это понятно. «Канарская книга» полна лингвистических «огрехов» разного рода. Здесь и не всегда упорядоченный синтаксис с его чрезмерными периодами, и кажущиеся излишними уточнения и повторы, и грамматические погрешности, и особенно богатая орфографическая вариативность. Примеры тому можно цитировать без конца: homme – home – omme; femme – feme – famme – fame; ennemi – anemi – anemy; auec – auecques – auecquez – auesques – auesquez; ycy – ysi – si – s’y – sy; deligensse – delyngense, и т.д. При этом графические варианты одной и той же лексемы свободно соседствуют друг с другом не только на одной странице, но и в одном предложении.

Орфографическая «небрежность» не только и не столько результат недостаточной грамотности авторов, но в значительной степени отражение состояния французского языка в стадии его становления. Идет процесс поиска графического знака, адекватного звуку. На каждом шагу возникают графические дублеты, отбор которых в руках времени. Единственный упрек, который можно адресовать двум капелланам (или переписчикам), – это их нежелание делать выбор в пользу того или другого варианта. Но едва ли это заботило их. Еще не наступила эра книгопечатания, давшая мощный импульс унификации правописания. А пока, чтобы обозначить носовые, язык еще колеблется между гласными «е» и «a» (pendant – pandant) или согласными «п» и «m» (Rubicon – Rubicom). Еще соперничают между собой «i» и «у» (les illes – les ylles; l’ire – l’yre), «e» и «ai» (mestre – maistre; meson – maison), «s» и «с» (selon – celon), «s» и «z» (chose – choze), «с» и «q» (caresme – quaresme), «с» и «ss» (prouynce – prouinsse[81]) и т.д. Вариативность графического образа характерна и при передаче имен собственных[82], особенно местных топонимов – не все звуки языка гуанчей адекватно воспринимались и воспроизводились европейцами. Самый яркий пример тому – десять вариантов прежнего названия Фуэртевентуры: Erbanne – Erbane – Erbenne – Erbanye – Erbenye – Erbennye – Arbanye – Arbanne – Albanye – Albanne.

В поиске и выработке орфографических правил задействована этимология. Язык еще не может полностью освободиться от своей материнской основы, слово еще хранит память о своих латинских корнях: aultre (alter), congnoissance (cognosco), doubter (dubitare), nepeu (nepos), soubs (sub) и т.д. Совершается и обратный процесс: слово, утратившее связь со своим началом, иногда снова возвращается к нему (eure – heure; onnor – honor; ostel – hostel; batizer – baptiser). Устаревшие слова сосуществуют рядом с новыми: a grant planté – grant foison; bailler – donner; cuider – croyre; decpecer – despecier; quieulx, lesquieuls, lesquieulz – desquels, lesquels. На глазах рождаются современные формы: Forte Aventure превращается в Fortaventure, Bas Lieu – в Baslieu, dire à Dieu – dire adieu. Иногда текст даже показывает несколько этапов становления слова, как в случае с наречием cependant: se ts pendant – se pandant – se pendant – ce pendant.

Для языка «Канарца» свойственны также «грамматические дублеты». Так, при глаголе нередко отсутствует субъектное местоимение третьего лица, уже получившее во французском «право гражданства»: «Et lors se partirent d’Erbane et arriuerent en la grant Canare à heure de prime, entrerent en vng grant port, qui est entre Teldes et Argonnez, et là sur le port...» (гл. XL). Порой и та и другая модели встречаются в одном предложении: «Et là se dinerent souns le bel ombre sur l’erbe vert, près des ruissiaulx courans, et là se reposerent vng petit, car ils estoient moult lassés» (гл. XXXVII). Утвердившийся прямой порядок слов не исключает инверсии: «Et quant ses trois compagnons furent vng pou eslongnez, ils encontrerent leurs anemis et leur coururent sus, et les misrent en chasse, et leur tolit Pierre le Canare vne femme, et en prist deulx autres en vne cauerne...» (гл. XXXVIII)[83]. В поисках указательного прилагательного, каким станет ce (cet, cette, ces), язык пробирается сквозь чащу его «двойников»: ledit, saditte, lequel (lequel roy), icellui, icelle (icelluy Hanibal; icelle parolle) и даже itelle (itelle parolle).

Конечно, объективные погрешности (чей перечень далеко не исчерпан) не снимают вопроса о субъективных ошибках, которых также немало. Однако это именно те «недостатки», которые имеют для историков первостепенную значимость. Написанная в «грубоватой и наивной» манере, «в соответствии с невежеством и простотой того времени», «Канарская книга» представляет собой богатейший и бесценный лингвистический источник, являя исследователям картину состояния французского языка XV в. одновременно в ее синхроническом и диахроническом срезе. Но не менее важно и то, что эта живая и изменчивая языковая стихия несет на себе знак своего времени – она воплощает сам дух века великих переворотов и великих свершений.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКОВ

При работе над «Канарцем» мы по мере возможности старались следовать позиции Г. Гравье, который, готовя к публикации текст рукописи «Б», считал принципиально важным вернуть читателю ее первоначальную редакцию. В нашу задачу входило сохранить при переводе безыскусную, порой шероховатую манеру письма двух нормандских монахов. Мы отказались от стилистической правки и остались в рамках тех скромных выразительных средств, которые были предложены авторами. Более того, мы не стали приводить в соответствие различные написания имен собственных, в первую очередь топонимов (Эрбан – Эрбанн – Эрбенн – Эрбани и т.д.), поскольку эти графические расхождения несли смысловую нагрузку: они отражали процесс открытия новых реалий (а значит, и новых наименований), их «приручения» и включения в привычный средневековый христианский мир.

Правда, в некоторых случаях мы были вынуждены нарушать данный принцип. Ради ясности изложения нам приходилось упорядочивать синтаксическую структуру, исключать повторы, загромождающие текст, иногда снимать неизменный союз «et» («и»), открывающий предложения, местами освобождать имена персонажей от почти обязательного указания «вышеназванный». Таков неизбежный компромисс, на который обречен переводчик, представляющий веку нынешнему век давно минувший.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

араб. – арабский

бербер. – берберский

гос-во – государство

греч. – греческий

деп. – департамент

зал. – залив

исп. – испанский

ист. – исторический

кант. – кантон

кор-во – королевство

лат. – латинский

м. – мыс

о-в – остров

обл. – область

ок. – около

окр. – округ

п-в – полуостров

порт. – португальский

пр-в – пролив

преф. – префектура

пров. – провинция

р. – река

род. – родился

Св. – святой

совр. – современный

ум. – умер

СПЕЦИАЛЬНЫЕ ТЕРМИНЫ

БАЛЬЯЖ – судебно-административный округ в средневековой Франции

БАРРАНКОС – глубокие овраги, прорезающие склоны гор (часто высохшие русла рек)

ВАРИНЕЛЛА – корабль, использовавшийся европейцами в XV – XVI вв., с квадратным парусом, водоизмещением менее 100 тонн; в ранний период имел до 30 весел; предназначался преимущественно для плавания вдоль берега

ДЕРОЖЕАНЦИЯ – утрата благородного статуса из-за занятия «неблагородными» видами деятельности (торговля и пр.)

ДЖЕНТРИ – средние и мелкие английские дворяне, с XIV в. активно вовлекшиеся в занятия торговлей и предпринимательством

ДИНЕРА – средневековая испанская золотая монета, заимствованная христианами у арабов, весом 4,25 грамма

ДИОЦЕЗ – церковный округ

КОРОЛЕВСКИЙ ДОМЕН – совокупность наследственных владений монарха

ЛЭ – жанр средневековой куртуазной литературы во Франции; небольшая лирическая новелла, написанная краткими стихами

ЛОЛЛАРДЫ – нищенствующие народные проповедники в Англии ХIV – начала XV в., выступавшие за социальное равенство, общность имущества и ограничение деятельности Церкви исключительно духовными функциями

МАНОР – поместье в средневековой Англии

МАГРИЛОКАЛЬНЫЙ БРАК – типичный для матриархата обычай проживания супругов в общине (доме) жены

ПОЛИАНДРИЯ – форма группового брака, при которой женщина имеет нескольких мужей (при триандрии – трех)

РЕКОНКИСТА – отвоевание христианами Пиренейского п-ва у мусульман в VIII – XV вв.

САМ-2, САМ-3 и т.д. – показатель урожайности, фиксирующий число выращенных семян на одно посаженное

ФЬЕФ – наследственное земельное владение, пожалованное сеньором своему вассалу при условии несения службы

КАНАРЕЦ, ИЛИ КНИГА О ЗАВОЕВАНИИ КАНАРСКИХ ОСТРОВОВ И ОБРАЩЕНИИ ИХ ЖИТЕЛЕй В ХРИСТИАНСКУЮ ВЕРУ ЖАНОМ ДЕ БЕТАНКУРОМ, ДВОРЯНИНОМ ИЗ КО, СОСТАВЛЕННАЯ МОНАХОМ ПЬЕРОМ БОНТЬЕ И СВЯЩЕННИКОМ ЖАНОМ ЛЕ ВЕРРЬЕ[84]

Жан де Бетанкур. Гравюра XIX в.

Истинно, что, слушая рассказы о великих приключениях, доб лестных делах и подвигах тех, кто в прошлом отправлялся в странствия и покорял язычников в надежде исправить их и обратить в христианство, многие рыцари преисполнялись мужеством и желанием приобщить к вере и остальных неверных, чтобы те совершали добрые дела, избегали всяческих пороков, жили в добродетели1 и в конце своих дней могли бы заслужить вечное блаженство. Так и Жан де Бетанкур², рыцарь, рожденный во Французском королевстве, предпринял во славу Бога и ради защиты и приумножения нашей веры свое путешествие в южные земли, на некие острова, расположенные в тех краях, где живут язычники, <исповедующие> различные законы и <говорящие> на разных языках; их именуют Канарскими островами³, а один из лучших и самых главных среди них – <остров> Гран-Канария⁴, достаточно населенный, богатый плодами и всем остальным. Вот почему эта книга названа «Канарец»; и если на то будет воля Божья, придет время, когда люди, читая ее, узнают о необыкновенных вещах. Мы же, слуги вышеназванного Бетанкура, брат Пьер Бонтье, монах монастыря Сен-Жуен-де-Марн⁵, и Жан Ле Веррье, священник, постарались описать в ней большинство событий, происшедших с ним с самого начала <его предприятия> и во время его управления <островами>, чему мы сами были свидетелями, а именно с того момента, как он покинул королевство Франция, отправившись на те острова, вплоть до девятнадцатого дня апреля месяца 1406 года⁶, <когда он вернулся в Нормандию>; а потом сталось, что запись перешла в другие руки, которые продолжат ее до конца завоевания. И пусть всевидящий и всезнающий Бог по своей святой милости дарует тем, кто там честно трудился и будет трудиться, разум, понимание, силу и способность завершить завоевание и довести его до успешного конца так, чтобы это стало добрым примером всем тем, кто в силу благочестия имеет мужество и желание пожертвовать собой и своим состоянием ради защиты и прославления католической веры⁷.

Глава первая
О ТОМ, КАК МОНСЕНьОР ДЕ БЕТАНКУР ПОКИНУЛ ГРЕНВИЛь И НАПРАВИЛСЯ В ЛА-РОШЕЛЬ

В давние времена был обычай описывать рыцарские походы и необычайные деяния, которые доблестные завоеватели имели обыкновение совершать в прошлом; о них можно прочесть в старых историях. Мы тоже хотим рассказать здесь о предприятии Бетанкура⁸, рыцаря и барона⁹, родившегося в королевстве Франция, в Нормандии¹⁰, который покинул свой дом в Гренвиль-ла-Тентюрьер, в Ко¹¹, и направился в Ла-Рошель¹². Там¹³ он встретил Гадифера де Ла Салля¹⁴, славного и честного рыцаря, искавшего приключений. Между ними состоялся разговор; вышеназванный Бетанкур спросил того самого Гадифера, по какой причине он находится здесь, и тот ответил, что он здесь в поисках приключений¹⁵. На это монсеньор де Бетанкур сказал, что был очень рад встретить его, и, рассказав о своем предприятии, пригласил присоединиться к своему отряду. Гадифер обрадовался, услышав о готовящемся путешествии и о предложении Бетанкура. Они обменялись многими любезными словами, которые пришлось бы долго перечислять. Итак, монсеньор де Бетанкур вместе с мессиром Гадифером и своим отрядом покинули Ла-Рошель в первый день мая 1402 года и направились к Канарским землям, чтобы увидеть и обследовать всю эту землю в надежде завоевать ее и обратить местных жителей в католическую веру; у них был очень хороший корабль, достаточное количество людей¹⁶ и продовольствия и все необходимое для путешествия. <Рыцари> должны были плыть по направлению к Бель-Илю¹⁷, но, когда они шли мимо острова Ре¹⁸, подул встречный ветер, и им пришлось взять курс на Испанию¹⁹ и бросить якорь в порту Вивьер²⁰. Монсеньор де Бетанкур и его спутники оставались там неделю, и здесь вспыхнула такая великая ссора между некоторыми людьми из его команды, что возникла угроза самому плаванию, однако сеньору де Бетанкуру и мессиру Гадиферу удалось примирить их.

Итак, наш Бетанкур, а с ним мессир Гадифер де Ла Салль и другие благородные мужи уехали из Вивьера и прибыли к Кулонь²¹. Там они встретили одного шотландского графа²², сира де Эли²³, мессира Раса де Ранти²⁴ и еще нескольких знатных <сеньоров> с их людьми. Когда монсеньор де Бетанкур сошел на берег и отправился в город по своим делам, он увидел, как те²⁵ разбирали на множество частей какое-то судно. Поскольку Бетанкур не знал, кто здесь распоряжался, то спросил у графа, нельзя ли взять с этого корабля кое-какие вещи, в которых он нуждался. Граф согласился. Бетанкур подошел к судну и, выбрав якорь и лодку, приказал отнести их на свой корабль. Но когда сеньор де Эли и его товарищи узнали об этом, они возмутились и выказали большое неудовольствие; мессир Расс де Ранти пришел к Бетанкуру и заявил, что сир де Эли очень раздражен, что они взяли якорь и лодку. Бетанкур возразил, что это произошло по воле графа Крафорда и что он не вернет их; получив такой ответ, сир де Эли сам явился к монсеньору де Бетанкуру и потребовал от него возвратить или дать указание своим людям вернуть взятое с их корабля; а тот еще раз ему объяснил, что сделал это по разрешению графа. В ответ послышались оскорбления. Увидев такое, монсеньор де Бетанкур сказал сиру де Эли: «Ради Бога, забирайте лодку и якорь и уходите». «хорошо, хорошо, – ответил сир де Эли, – только я ничего не буду делать сам, а заставлю моих людей отнести их сегодня же или же поступлю иным образом». Бетанкур и Гадифер повторили: «забирайте их, если желаете, а нас ждут другие дела». Действительно, Бетанкур уже готовился к отплытию: он собирался поднять якорь и покинуть порт. Вскоре его корабль отчалил от берега.

Глава вторая
О ТОМ, КАК БЕТАНКУР И ЕГО ОТРЯД ПРИБЫЛИ В КУЛОНЖ И ВСТРЕТИЛИ ГРАФА КРАФОРА И СИРА ДЕ ЭЛИ

Когда люди графа Крафорда увидели это, они снарядили суденышко и стали догонять корабль Бетанкура, но не решились подойти к нему близко, а лишь выкрикивали оскорбления, которые <здесь> было бы слишком долго перечислять. Но они не услышали <от отплывавших> ничего нового, не получили никакого другого ответа, кроме прежнего, и с этим и вернулись. А монсеньор де Бетанкур и его спутники продолжили свой путь; обогнув мыс Финистер²⁶, они поплыли вдоль побережья Португалии²⁷ до мыса Св. Винсента²⁸, затем повернули <на восток> по направлению к Севилье²⁹ и прибыли в порт Калис³⁰, расположенный достаточно близко к Марокканскому³¹ проливу. здесь им пришлось пробыть довольно долго, так как их корабль задержали: дело в том, что купцы из Генуи, Пьяченцы и Англии, находившиеся в это время в Севилье, <рассказывали>, что они потеряли во время плавания по морю все свои товары, но не знали, из-за кого; однако <купцы> обвинили в этом перед Королевским советом³² <людей Бетанкура>, они <утверждали>, что не получили никакого возмещения и что <люди Бетанкура> были ворами, которые потопили три корабля, захватили и разграбили все, что на них находилось³³

Глава третья
О ТОМ, КАК БЕТАНКУР БЫЛ ОБВИНЕН ГЕНУЭЗСКИМИ, ПИЗАНСКИМИ И АНГЛИйСКИМИ КУПЦАМИ

Сойдя на берег, Бетанкур направился в порт Св. Марии³⁴, чтобы узнать, что происходит, и там был арестован и отведен в Севилью. Но когда Королевский совет стал его допрашивать, а он отвечать на вопросы, члены Совета решили, что дело закрыто, что его больше не будут привлекать к суду и что он полностью оправдан. А за то время, когда он находился в Севилье, моряки, движимые злыми намерениями, стали говорить, что у них мало продовольствия, что их везут на смерть, и настолько подорвали веру всего экипажа, что из восьмидесяти человек осталось только пятьдесят три. Вернувшись на корабль, Бетанкур с небольшим числом людей продолжил путешествие; тех, кто остался с ним³⁵ и отказался принять участие в преступных деяниях Бертена де Берневаля³⁶, ожидало много лишений, страданий и тягот, о чем вы узнаете ниже³⁷.

Глава четвертая
О ТОМ, КАК ОНИ ОТПЛЫЛИ ИЗ ИСПАНИИ И ПРИБЫЛИ НА ОСТРОВ ЛАНСЕЛОТ³⁸

Наконец они отплыли из порта Калис, вышли в открытое море и три дня оставались в мертвом штиле, ни на шаг не продвигаясь вперед, а затем погода улучшилась, и через пять дней³⁹ они уже были у острова Грасьоза⁴⁰. Они высадились⁴¹ на острове Ланселот⁴²; монсеньор де Бетанкур прошел по нему и попытался захватить жителей Канар⁴³, но не смог, ибо совсем не знал этой страны⁴⁴. Тогда, оставив поиски, он вернулся на Жуайез⁴⁵. И там монсеньор де Бетанкур спросил у мессира Гадифера де Ла Салля и у других благородных мужей, что они намереваются делать. Те решили, что они со своими людьми снова обойдут остров и не покинут его до тех пор, пока не найдут канарцев. Так и случилось вскоре: несколько человек спустились с гор⁴⁶, подошли к ним и вступили в переговоры; было решено, что король этой страны⁴⁷ встретится с монсеньором де Бетанкуром в назначенном месте, что и произошло. Итак, король этой земли пришел к Бетанкуру и в присутствии Гадифера и многих других благородных мужей дал согласие перейти в подчинение к Бетанкуру и его спутникам, но только как друг, а не как подданный, Бетанкур же обещал им защиту от всех тех, кто вознамерится причинить им зло. Но данного им обещания <французы> не сдержали, как вы о том подробно узнаете ниже⁴⁸. Итак, сарацинский⁴⁹ король и монсеньор де Бетанкур пришли к соглашению, и Бетанкур получил позволение построить крепость, которую назвали Рубикон⁵⁰. Он оставил на Ланселоте часть своих людей с неким Бертеном де Берневалем; ему казалось, что тот был человеком надежным, поэтому вверил ему управление своими людьми и страной, а сам вместе с Гадифером де Ла Саллем и остальными отправился на остров Альбанн, именуемый также Фортавантюром⁵¹.

Глава пятая
О ТОМ, КАК ПО СОВЕТУ ГАДИФЕРА ДЕ ЛА САЛЛЯ МОНСЕНЬЕР ДЕ БЕТАНКУР ОТПРАВИЛСЯ С ОСТРОВА ЛАНСЕЛОТ НА ОСТРОВ ЭРБАН, ИМЕНУЕМЫЙ ТАКЖЕ ФОРТАВАНТЮРОМ⁵²

Монсеньор де Бетанкур последовал совету Гадифера отправиться на вышеназванный остров Фортавантюр ночью, что и было сделано. Тот самый Гадифер и Ремонне де Ленедан⁵³ с частью своих людей углубились, насколько возможно, внутрь острова <и дошли> до горы⁵⁴, где бил живой и чистый источник. Они приложили много труда и усилий в поисках врагов и очень огорчились, что так и не смогли их обнаружить; те скрылись на другой⁵⁵ стороне острова, как только увидели, что корабль причалил к берегу. Гадифер и его люди оставались здесь неделю, но у них кончился хлеб, и им пришлось вернуться к острову Лупп⁵⁶. Посоветовавшись, рыцари решили, что будут пробираться по суше вдоль <западного> берега <Фуэртавентуры> до реки, названной Вьен де Пальм⁵⁷, и дойдут до ее устья⁵⁸, а корабль будет плыть как можно ближе к берегу и выгрузит на сушу провизию, там они укрепятся и не уедут оттуда, пока эта земля не будет завоевана, а ее жители не обращены в католическую веру.

Глава шестая
О ТОМ, КАК МОРЯКИ С ЕГО ЖЕ КОРАБЛЯ ОТКАЗАЛИ ГАДИФЕРУ

Робен Ле Брюман⁵⁹, капитан корабля, который Гадифер считал своим⁶⁰, не хотел больше ни задерживаться здесь, ни пускать Гадифера и его спутников на борт; он соглашался отвезти их на остров Ланселот только в качестве заложников, в противном же случае их оставят на суше без всякого продовольствия. Робен Брюман и Венсан Серен приказали передать Гадиферу через Колена Брюмана, брата капитана, что он и его спутники смогут вступить на корабль только в этом качестве. Они перевезли их на лодке на корабль, куда Гадифер вошел как заложник вместе с Ганнибалом, своим бастардом⁶¹, с великой печалью на сердце, что попал в такое зависимое положение и не может ничем себе помочь.

Глава седьмая
О ТОМ, КАК МОНСЕНЬОР ДЕ БЕТАНКУР ОТПРАВИЛСЯ В ИСПАНИЮ И ОСТАВИЛ ВМЕСТО СЕБЯ МЕССИРА ГАДИФЕРА, КОТОРОМУ ПОРУЧИЛ УПРАВЛЕНИЕ ОСТРОВАМИ

И вот монсеньор де Бетанкур и Гадифер вернулись в крепость Рубикон. Когда они прибыли туда, оказалось, что многие моряки, у которых в голове были дурные мысли, собрались уезжать. Сень ор де Бетанкур по совету Гадифера и некоторых других благородных мужей постановляет, что поедет вместе с ними, чтобы доставить на острова все необходимое, <обещая> вернуться как можно скорее и привезти новых людей и провизию⁶². Вышеназванным морякам было сказано, чтобы они выгрузили на берег продовольствие, находившееся на корабле, оставив для себя ту часть, без которой они не смогли бы вернуться домой. Так и было сделано; поговаривали, что те моряки утаили больше, чем положено, оружия и других вещей, которые могли бы им пригодиться. После этого монсеньор де Бетанкур вместе с ними отчалил от гавани Рубикон на своем корабле и направился к другой оконечности острова Ланселот⁶³. Остановившись там⁶⁴, он послал в Рубикон за мессиром Жаном Ле Веррье, своим священником и капелланом, которому он рассказал кое-что по секрету, а также за Жаном Ле Куртуа⁶⁵, которому дал несколько поручений, чтобы тот соблюдал его честь и выгоду; он наказал им заботиться обо всем, что они посчитают необходимым, и жить, как братья, всегда храня мир и единство среди его людей; сам же он обещал приложить все усилия, чтобы вернуться как можно быстрее. И вот монсеньор де Бетанкур попрощался с мессиром Гадифером и со всеми своими людьми и отправился в путь; вскоре он достиг берегов Испании. здесь мы прервем эту историю и расскажем о содеянном Бертеном де Берневалем, уроженцем Ко в Нормандии и дворянином по имени и гербу, которому названный сеньор сильно доверял и выбрал его с согласия мессира Гадифера, как я о том уже говорил⁶⁶, своим заместителем и управителем острова Ланселот и его людей. А тот Бертен совершил самое худшее зло, которое только можно совершить, и самое великое предательство, о чем вы сейчас узнаете более подробно⁶⁷.

Глава восьмая
О ТОМ, КАК БЕРТЕН ДЕ БЕРНЕВАЛЬ НАЧАЛ СВОИ ЗЛЫЕ ДЕЛА ПРОТИВ ГАДИФЕРА

Знайте же, что Бертен де Берневаль уже давно таил зло в своих мыслях. В самом деле, уже тогда, когда он присоединился к монсеньору де Бетанкуру в Ла-Рошели, <то сразу же> начал соблазнять некоторых спутников и входить в сговор с различными людьми, а немного спустя стал причиной большого раздора между гасконцами и нормандцами. По правде, сей Бертен очень не любил мессира Гадифера и старался, как только мог, навредить ему. Случилось так, что, когда Гадифер вооружался с помощью Ганнибала в своей комнате, готовясь утихомирить рассорившихся моряков, <смутьяны>, скрывшись в носовую башню, запустили в него два дротика, из которых один пролетел между ним и Ганнибалом и вонзился в сундук. Некоторые из моряков поднялись на мачтовую башню и держали наготове дротики и железные прутья, чтобы бросать в нас, и только с великим трудом ссора была прекращена. И еще до того между французами начались раздоры и стычки. Так что не успел корабль покинуть Испанию, чтобы направиться к Канарским островам, как они потеряли двести человек, наиболее подготовленных, из-за чего позже им пришлось не один раз испытать много трудностей. Ибо, если бы они были верны клятве, наш Бетанкур был бы теперь сеньором <всех> Канарских островов или же самой их большей части.

Глава девятая
О ТОМ, КАК ГАДИФЕР, КОТОРЫЙ ДОВЕРЯЛ БЕРТЕНУ, ПОСЛАЛ ЕГО НА ПЕРЕГОВОРЫ С КАПИТАНОМ ОДНОГО КОРАБЛЯ

Перед тем как уехать из Рубикона, монсеньор де Бетанкур наказал Бертену де Берневалю во всех делах исполнять свой долг должным образом, <повелев>, чтобы он и все остальные его люди подчинялись мессиру Гадиферу, ибо монсеньор де Бетанкур считал его добрым и мудрым рыцарем. Тем не менее очень скоро между ними начались большие раздоры и ссоры, как вы об том узнаете ниже⁶⁸, хотя именно по совету Гадифера Берневаля взяли в отряд монсеньора де Бетанкура. Итак, монсеньор де Бетанкур покинул Рубикон, взяв курс на Испанию и Францию. Гадифер же отправил Бертена де Берневаля, которому доверял, как никто другой, на корабль, бросивший якорь у берегов острова Лупп, думая, что это был «Траншмар»⁶⁹, принадлежавший Феррану Дордоню⁷⁰, которого он хорошо знал. Но это был совсем другой корабль, он назывался «Морель»⁷¹, и им управлял Франсиск Калю⁷². Бертен, или сам, или через кого-то, стал договариваться с неким Сименом из корабельной команды в присутствии других, чтобы они взяли на борт не только его и тридцать французов, но еще и сорок самых сильных туземцев с острова Ланселот. Но те не захотели пойти на такую великую подлость, а Франсиск Калю сказал Бертену, что он не его господин и что богопротивно поступать так бесчестно по отношению к столь добрым рыцарям, как монсеньор де Бетанкур и мессир Гадифер, лишать их людей, которых у них оставалось не так уж и много, да еще захватить и увезти местных жителей, которым де Бетанкур и его люди пообещали и обеспечили защиту и которые питали добрую надежду принять крещение и перейти в нашу веру.

Глава десятая
О ТОМ, КАК БЕРТЕН ОБМАНУЛ ТЕХ, КТО К НЕМУ ПРИМКНУЛ

Спустя некоторое время Бертен, у которого в голове всегда были только одни дурные мысли и предательство, обратился к тем, кто, как он считал, имел такое же злое сердце, как у него, и стал их уговаривать принять участие в некоем деле, которое принесет им богатство, славу и честь. Согласных с ним он заставил поклясться, что те не выдадут его. затем он принялся объяснять, что Бетанкур и Гадифер должны были отдать ему и Ремонне де Ленедану некоторую сумму денег и что они уедут <за ней> с первым кораблем, который отправится во Францию, а все остальные разойдутся по островам и будут ожидать их возвращения. В сговор с Бертеном вступили некоторые гасконцы, вот их имена – Пьер Дельен, Ожеруа де Монтиньяк⁷³, Сьор де Лартиг⁷⁴, Бернар де Кастельнари⁷⁵, Гийом де Но⁷⁶, Бернар де Молеон по прозвищу Петух⁷⁷, Гийом де Салерн по прозвищу Живодер, Морле де Курож⁷⁸, Жан де Бидувиль, Бидо де Урно⁷⁹, Бернар де Монтобан⁸⁰ и один человек из земли Они⁸¹ по имени Жан Ла Лье⁸². К ним присоединилось также несколько человек из других земель⁸³, о чем мы упомянем ниже и в подобающем месте⁸⁴.

Глава одиннадцатая
О ТОМ, КАК ГАДИФЕР ОТПРАВИЛСЯ НА ОСТРОВ ЛУП

В это время Гадифер, далекий от подозрений, что Бертен де Берневаль, принадлежащий к знатному роду, может совершить нечто низкое, уехал с Ремонне де Ленеданом и некоторыми другими на своей лодке из Рубикона и высадился на острове Лупп, чтобы добыть шкуры морских волков для обуви, в которой <он и его люди> очень нуждались. Там они оставались несколько дней, пока им позволяли припасы: ибо это пустынный остров, и на нем нет пресной воды. Тогда Гадифер послал Ремонне де Ленедана на лодке в крепость Рубикон за продуктами, с тем чтобы тот вернулся на следующий день, так как еды у них оставалось только на двое суток. Когда Ремонне прибыл на лодке в Рубикон, то узнал, что не успели Гадифер и его люди отправиться на остров Лупп, как Бертен отплыл со своими приверженцами на остров Грасьоза, где стоял на причале корабль «Траншмар». Сей Бертен наговорил капитану судна всякой лжи и заявил, что захватит сорок самых лучших среди жителей острова Ланселот, за которых можно будет выручить две тысячи франков⁸⁵, и <попросил> взять его и его спутников на свой борт. В конце концов, наслушавшись лживых слов <Бертена>, капитан, движимый жадностью, согласился. И с этим Бертен немедля покинул корабль, упорствуя в своей хитрости и в дурных намерениях. Это случилось на пятнадцатый день после дня Св. Михаила 1402 года⁸⁶.

Глава двенадцатая
О ТОМ, КАК ГАДИФЕР ВЕРНУЛСЯ НА ОСТРОВ ЛАНСЕЛОТ, ГДЕ ОН ОКАЗАЛСЯ БЕЗ ЛЮДЕЙ И ПРИПАСОВ

Итак, Гадифер был на острове Лупп, а Бертен – на острове Ланселот в крепости Рубикон. Как только Бертен вернулся сюда с острова Грасьоза, к нему явились два канарца и пожаловались, что два испанца, высадившись на берег, попытались захватить их. Выслушав их, Бертен сказал, чтобы они уходили и держались вместе и что им вскоре придут на помощь; с этим оба канарца и ушли. И тогда Бертен, державший в руке копье, воскликнул: «Чтобы я отрекся от Бога! Я пойду и поговорю с испанцами, и, если они дотронутся до них, я их убью или они убьют меня, ибо я молю Бога, чтобы я не смог никогда оттуда вернуться»⁸⁷. На что некоторые из тех, кто был там, сказали: «Бертен, не надо так говорить». А он продолжал: «Я вручаю свою жизнь Богу Рая». И он вышел из крепости Рубикон в сопровождении многих своих приверженцев, а именно Пьера де Льена, Бернара де Монтобана, Оливье де Бара⁸⁸, Гийома, бастарда де Блесси, Фелипо де Балье, повара Мишле, пекаря Жакэ, кузнеца Перне и некоторых других, которые здесь не названы; остальные же его сообщники остались в крепости. В таком сопровождении Бертен отправился в деревню, называемую Гран-Альде⁸⁹. Там он нашел нескольких знатных канарцев и, имея в мыслях великое предательство, сказал им: «Идите и приведите ко мне короля и тех, кто с ним, я защищу их от испанцев». Канарцы поверили ему, потому что питали надежду и доверие к названному сеньору де Бетанкуру и его людям; и они пришли в ту самую Альде как в место спасения и убежище, их было двадцать четыре человека. Бертен радушно принял всех и угостил ужином; среди <пришедших> был один канарец по имени Альфонс и канарка по имени Изабелла, которых вышеназванный Бетанкур привез на остров Ланселот как переводчиков.

Глава тринадцатая
О ТОМ, КАК ЗАТЕМ БЕРТЕН ЗАХВАТИЛ КОРОЛЯ И ЕГО ЛЮДЕЙ, ОТВЕЛ ИХ НА КОРАБЛЬ «ТРАНШМАР» И ОТДАЛ ИХ В РУКИ РАЗБОЙНИКОВ

Когда канарцы отужинали, Бертен сказал им: «Спите спокойно и ни о чем не беспокойтесь, ибо я буду вас охранять». Одни заснули, другие нет, и когда Бертен увидел, что пришло время, он встал у двери с обнаженной шпагой в руке и приказал схватить и связать их, что и было сделано; только одному, по имени Аваго⁹⁰, удалось убежать. И когда Бертен схватил их и связал, то понял, что разоблачил себя и что больше ему никого не заполучить. Тогда он покинул деревню, упорствуя в своем великом зле, и вместе с пленниками направился прямо к острову Грасьоза, где стоял испанский корабль «Траншмар».

Глава четырнадцатая
О ТОМ, КАК КОРОЛЬ ОСВОБОДИЛСЯ ОТ РАЗБОйНИКОВ, КОТОРЫМ БЕРТЕН ОТДАЛ <ПЛЕННИКОВ>

Когда король увидел себя в таком положении, познав предательство Бертена и его приспешников и страшное оскорбление, которое они ему нанесли, он, будучи храбрым, сильным и могучим человеком, разорвал свои путы и сбежал от троих охранников, один из которых, гасконец, бросился за ним вслед. Но тот резко развернулся и нанес <преследователю> такой удар, что никто больше не осмелился приблизиться к королю. Это был уже шестой раз, как он благодаря своей храбрости вырывался из рук христиан. Так что <в плену> оказалось только двадцать два человека, которых Бертен отдал испанцам с корабля «Траншмар», следуя примеру предателя Иуды Искариота, который выдал нашего Спасителя Иисуса христа и отдал его в руки иудеев, чтобы они распяли его и предали смерти. Так же поступил и Бертен, отдавший этих бедных невинных людей в руки разбойников, которые повезли их на продажу в вечное рабство в чужие страны.

Глава пятнадцатая
О ТОМ, КАК СООБЩНИКИ БЕРТЕНА ЗАХВАТИЛИ ЛОДКУ, КОТОРУЮ ГАДИФЕР ПОСЛАЛ ЗА ПРОДОВОЛЬСТВИЕМ

Поднявшись на борт «Траншмара», Бертен отправил бастарда де Блесси и некоторых других из своих сообщников в крепость Рубикон; там они увидели лодку, принадлежавшую Гадиферу, которую он прислал за продовольствием для него и его спутников, оставшихся на острове Лупп, как о том было сказано выше. Решив заполучить ее, несколько человек Бертена обратились за помощью к гасконцам, товарищам по клятве, захватили лодку, забрались в нее и стали грести. Ремонне де Ленедан бросился за ними, чтобы вернуть ее. Но находившийся в <лодке> бастард де Блесси подбежал к Ремонне с обнаженной шпагой и чуть было не убил его. Лодка быстро уходила в открытое море, а те <из сообщников Бертена>, кто оставался на берегу, говорили: «Если у людей Гадифера хватит смелости отобрать лодку, мы их всех перебьем без пощады: и в любом случае Бертена и его людей возьмут на корабль, а Гадифер и его люди никогда больше не будут есть». Люди Гадифера, находившиеся в крепости Рубикон, так отвечали им: «Добрые сеньоры, вы хорошо знаете, что Гадифер отправился на остров Лупп, так как мы нуждаемся в обуви, у него нет ни хлеба, ни муки, ни питьевой воды, и он сможет получить <все это> только с помощью лодки. Пожалуйста, позвольте нам передать продукты для него и его людей, иначе можно считать, что они умрут от голода». А те в ответ: «хватит говорить об этом, мы все равно ничего не сделаем для вас, разговор окончен, в любом случае Бертен и его люди уедут на корабле “Траншмар”».

Глава шестнадцатая
О ТОМ, КАК БЕРТЕН ОТПРАВИЛ ЛОДКУ С «ТРАНШМАРА», ЧТОБЫ ЗАХВАТИТЬ ПРОДУКТЫ ГАДИФЕРА

На следующий день в девятом часу⁹¹ в гавань Рубикона прибыла лодка с корабля «Траншмар» с семью сообщниками <Бертена>. Люди Гадифера спросили их: «Добрые сеньоры, что вам здесь надо?» Те ответили: «Нас послал Бертен и сказал, что вскоре после нашего отплытия и сам отправится сюда». И тут же, войдя в крепость Рубикон, они стали грабить и растаскивать продукты, принадлежавшие монсеньору де Бетанкуру, которые он оставил Гадиферу и его соратникам, а именно вино, печеный хлеб, солонину и прочую провизию. И это несмотря на то, что он распределил ее равно между всеми независимо от их положения и себе оставил только полагавшуюся ему по праву долю; неподеленной оказалась только бочка вина.

Глава семнадцатая
О ТОМ, КАК БЕРТЕН ОТДАЛ ИСПАНцАМ ЖЕНЩИН, НАХОДЯЩИХСЯ В КРЕПОСТИ, НАД КОТОРЫМИ ТЕ СОВЕРШИЛИ НАСИЛИЕ

Вечером в крепости Рубикон появился сам Бертен, пришедший сюда по суше в сопровождении тридцати человек из команды корабля «Траншмар». Он приказал своим людям: «Берите и хлеб, и вино, и все, что здесь найдете; тот, кто что-нибудь утаит, будет повешен, ибо за все это я уплатил больше, чем кто-либо, и будь проклят тот, кто хоть что-нибудь оставит здесь». Так говорил Бертен и еще многое другое, что было бы слишком долго перечислять. Он также захватил силой несколько женщин, прибывших сюда из Франции⁹², и отдал против их воли испанцам; те волокли <женщин> от крепости до самого причала и насиловали, невзирая на их громкие крики и вопли; а Бертен, присутствовавший при всем этом, говорил: «Я очень хочу, чтобы Гадифер де Ла Салль знал, что, если бы он был так же молод, как и я, я бы убил его; но, поскольку он немолод, я, может быть, удержусь от этого; если же мне вдруг <такая мысль> ударит в голову, я отправлюсь на остров Лупп и утоплю его, пусть он там и поохотится на морских волков». Это с таким злорадством говорилось о человеке, от которого он не видел ничего, кроме любви и добра.

Глава восемнадцатая
О ТОМ, КАК БЕРТЕН НАГРУЗИЛ ДВЕ ЛОДКИ ПРОВИЗИЕЙ И ДРУГИМИ ВЕЩАМИ

На следующий день утром Бертен де Берневаль приказал загрузить лодку Гадифера и лодку с корабля «Траншмар» различными вещами, это были мешки с мукой в большом количестве, разного вида оружие, бочка вина и все остальное. <Люди Бертена> перелили вино в другую бочку, которую привезли с собой, а остаток выпили и вылили; набили многие короба, дорожные сумки и кожаные мешки всем тем, что находилось в крепости, о чем будет рассказано в свое время и в своем месте. Они забрали несколько арбалетов и все луки, за исключением тех, которые Гадифер взял с собой на остров Лупп; из двух сотен тетив, которые были там, не осталось ни одной; они также унесли с собой огромный моток нитей, из которых натягивают тетивы для арбалетов. А нашего доброго оружия они взяли сколько им вздумается; его у нас было предостаточно. И нам пришлось распустить оставшийся у нас старый канат, чтобы сделать из него тетивы для луков и арбалетов. И если бы не стрелы, хотя и в малом количестве, которые у нас были, нас бы ожидала полная гибель и уничтожение, ибо канарцы более всего боялись луков. А еще испанцы захватили четыре дюжины дротиков и два короба Гадифера со всем их содержимым.

Глава девятнадцатая
О ТОМ, КАК ФРАНцИСК КАЛЮ ПОСЛАЛ ЗА ГАДИФЕРОМ НА ОСТРОВ ЛУПП

Когда лодки отплыли к кораблю, люди Гадифера, понимая, что их капитан нуждается в продовольствии, как никто другой, отправили двух капелланов⁹³ и двух оруженосцев⁹⁴ из крепости Рубикон к капитану корабля «Морель», стоявшего у берегов острова Грасьоза, где бросил якорь и корабль «Траншмар», с просьбой проявить милость и помочь Гадиферу де Ла Саллю, который вот уже неделю находился на острове Лупп вместе с одиннадцатью <товарищами> без всякой провизии; ведь им угрожала голодная смерть. И хозяин «Мореля», движимый жалостью и видя великое предательство, совершенное Бертеном по отношению к Гадиферу, послал на подмогу одного человека из своей команды по имени Симен. Прибыв в Рубикон, Симен вместе с четырьмя людьми сеньора де Бетанкура⁹⁵, а именно с Гийомом Ле Муаном⁹⁶, Жаном Ле шевалье⁹⁷, Тома Ришаром и Жаном Ле Масоном⁹⁸, решился на рискованное предприятие. Они отплыли на остров Лупп в маленькой лодке, которую Бертен оставил им, правда, забрав с собой все весла. Тот самый Симен загрузил ее, насколько смог, провизией. Это было самое тяжелое плавание, о нем можно узнать от тех, кто сам пережил его; а всего пути-то было четыре лье⁹⁹.

Глава двадцатая
О ТОМ, КАК ГАДИФЕР ВЕРНУЛСЯ НА МАЛЕНьКОЙ ЛОДКЕ НА ОСТРОВ ЛАНСЕЛОТ

В это время на острове Лупп Гадифер, страдая от голода и жажды и уповая на милость нашего Господа, каждую ночь расстилал полотно, чтобы собирать росу с неба, затем выжимал его и пил капли, чтобы утолить жажду, не ведая о том, что совершил против него тот самый Бертен, которым он всегда восхищался, когда речь заходила о нем. Лодка с Сименом и его спутниками наконец добралась до острова и забрала Гадифера. Как только они вернулась в Рубикон, Гадифер сказал такие слова: «Мне очень тяжело от великой подлости и великого предательства, совершенного против этих несчастных людей, которых мы обязались <защищать>. Но мы не можем исправить того, что уже случилось. Да будет славен Бог во всех своих деяниях, Который и рассудит эту ссору!» Гадифер признался, что ни он, ни монсеньор де Бетанкур никогда не могли бы и подумать, что <Берневаль> осмелится сделать то, что он сделал. «Мы, Бетанкур и я, выбрали его, поскольку считали одним из самых подходящих для нашей команды. значит, и добрый сеньор, и я оказались непредусмотрительными».

Глава двадцать первая
О ТОМ, КАК ДВА КАПЕЛЛАНА, ОДИН ПО ИМЕНИ БРАТ ПЬЕР БОНТЬЕ, А ДРУГОй МЕССИР ЖАН ЛЕ ВЕРРЬЕ, ОТПРАВИЛИСЬ НА КОРАБЛЬ «ТРАНШМАР»

Два капеллана, находившихся в то время на борту «Мореля», видели, как из Рубикона ушли две лодки, нагруженные провизией, необходимой для нашего существования, и многими другими вещами. Тогда они обратились к капитану корабля с просьбой отправиться с ними на корабль по имени «Траншмар» и <получили согласие>. Вместе с ним и двумя благородными мужами, один по имени Пьер дю Плесси¹⁰⁰, а другой Гийом д’Альмень, они прибыли на «Траншмар». Бертен встретил прибывших такими словами: «Не думайте, будто что-либо из этих вещей принадлежит Бетанкуру или Гадиферу; все они мои, и свидетели того – эти два капеллана». А те ему ответили в присутствии всех: «Бертен, мы хорошо знаем, что, когда вы явились в первый раз к монсеньору де Бетанкуру, вашего было так мало или почти ничего, и поэтому монсеньор вручил вам сто франков, которые вы должны были разделить между нами; это происходило в Париже, когда он только начинал свое предприятие, которое по милости Бога завершится к его славе и выгоде, так что все, что находится здесь в данный момент, принадлежит сеньору де Бетанкуру и мон сеньору Гадиферу и, бесспорно, приобретено на средства нашего сеньора». Бертен ответил на это так: «Если Богу будет угодно, я поеду прямо в Испанию, где сейчас монсеньор де Бетанкур, и если у меня есть какие-то его вещи, я их ему обязательно верну, а вы не вмешивайтесь в это дело и будьте уверены, что сеньор де Бетанкур разрешит все вопросы, которые вызывают сомнения и о которых я <сейчас> не хочу говорить». Бертен не любил мессира Гадифера, потому что тот занимал более высокое, чем он, положение и имел больше власти. И он надеялся, что сеньор де Бетанкур, его господин, не имеет на него зла, как полагают другие, а если бы он и совершил что-нибудь, что не понравилось бы его сеньору, то не стал бы обращаться с просьбой помирить его с ним. Вот с этим они и покинули корабль, сказав напоследок: «Бертен, поскольку вы увозите этих несчастных людей, оставьте нам хотя бы канарку Изабеллу, так как мы не знаем местного языка, а также нашу лодку, которую вы увели, потому что мы просто не сможем выжить без нее». Бертен ответил: «Она не моя, а моих спутников, это им решать». Тогда два капеллана и два оруженосца прыгнули в лодку и взялись за весла, а люди Бертена схватили канарку Изабеллу и выбросили ее за борт в море. И она бы утонула, если бы не капелланы и оруженосцы, которые вызволили ее из воды и втащили в лодку, с этим они и уехали. Вскоре после того «Траншмар» снялся с якоря и отчалил от берега. Вот что сотворил Бертен, о чем вы только что услышали и о чем услышите еще.

Глава двадцать вторая
О ТОМ, КАК БЕРТЕН ОСТАВИЛ СВОИХ СООБЩНИКОВ НА СУШЕ И УЕХАЛ ОТТУДА СО ВСЕЙ ДОБЫЧЕЙ

Тем временем Бертен, находясь на корабле среди своих товарищей по клятве, снова задумал дурное, он устроил вот что – высадил своих сообщников на берег, как раз тех, чьими руками совершил свое описанное выше деяние и свое предательство, ибо, если бы они не примкнули к нему и не участвовали в его заговоре, он бы не осмелился пойти на то предательство и на ту подлость, которые сотворил. И этот низкий человек сказал им: «Придумайте для себя что-нибудь получше, ибо со мной вы ничего не добьетесь». И еще Бертен сказал им, что сделал это потому, что боялся, как бы они сами не поступили с ним подобным образом. Бертен намеревался также по приезде в Испанию поговорить с монсеньором де Бетанкуром и примириться с ним, что он и сделал весьма успешно, поведав тому о происшедшем в таких словах, что наш сеньор поверил части рассказанного, о чем вы со временем узнаете, хотя и был хорошо оповещен о поступке <Бертена>, который объяснял его корыстью.

Глава двадцать третья
О ТОМ, КАК ЛЮДИ, КОТОРЫХ БЕРТЕН ОСТАВИЛ НА СУШЕ, ОТЧАЯВШИСЬ, НАПРАВИЛИСЬ ПРЯМО К ЗЕМЛЕ САРАЦИН

Оставшиеся на берегу <люди Бертена>, чрезвычайно расстроенные и опасавшиеся гнева монсеньора де Бетанкура и Гадифера, а также их соратников, стали жаловаться вышеупомянутым капелланам и оруженосцам: «Бертен, – говорили они, – действительно предатель, ибо он предал и своего капитана, и нас». И каждый из них покаялся перед мессиром Жаном Ле Веррье, капелланом монсеньора де Бетанкура. Они решили так: «Если бы наш капитан¹⁰¹ Гадифер пожелал простить нас за то зло, которое мы ему причинили, мы готовы служить ему всю нашу жизнь». И они поручили Гийому д’Альманю¹⁰² обратиться к <Гадиферу> с этой просьбой от лица всех и вернуться обратно с его решением, и Гийом сразу же отправился к Гадиферу. Но почти тут же, не веря в его возвращение, <люди Бертена> захватили лодку, сели в нее и вышли в открытое море¹⁰³, поскольку, осознавая то зло и тот грех, которые совершили против такого рыцаря и своего капитана, они опасались его гнева и ярости. В полном отчаянии они поплыли прямо к земле мавров, которая должна была находиться где-то на полпути между нами и Испанией. <Плохо> управляемая лодка пошла ко дну у берегов Варварии¹⁰⁴, около Марокко; десять из двенадцати <человек> утонули, а двое были захвачены в рабство: один из них затем умер, а другой, по имени Сьо де Лартиг, остался в плену у язычников.

Глава двадцать четвертая
О ТОМ, КАК ПОГИБ КОРАБЛь МЕССИРА ГАДИФЕРА

Вернемся снова к монсеньору де Бетанкуру¹⁰⁵ и скажем, что корабль, на котором он прибыл в Испанию и который считали собственностью Гадифера, бросил якорь в порту Калис. хорошо зная, что моряки того корабля были злыми и хитрыми, де Бетанкур приложил много усилий, чтобы посадить в тюрьму некоторых из главарей, а корабль взял под свое управление. <К нему> обратились несколько купцов, желая купить <корабль>, но сеньор не хотел этого делать, так как сам намеревался вернуться на нем вместе с новыми людьми на Канарские острова и привезти туда провизию, ибо рассчитывал на милость короля Кастилии¹⁰⁶. Он приказал отвести корабль из порта Калис в Севилью, думая, что поступает правильно. Но по пути судно потерпело крушение и пошло ко дну; это случилось около порта Баремед¹⁰⁷. Его гибель нанесла большой ущерб мессиру Гадиферу. Говорят, что там были принадлежавшие ему перстни, которые стоили больших денег, а то, что уцелело, стоило, по слухам, всего пятьсот дублей¹⁰⁸ и не могло принести ему ни богатства, ни славы. А незадолго до гибели корабля монсеньор де Бетанкур отправился из Калиса в Севилью, где находился в это время король Кастилии. Туда же прибыл и Франсиск Калю, который довольно быстро приплыл с Канарских островов и вызвался снова отправиться к Гадиферу, если <Бетанкуру> будет угодно послать тому припасы. Монсеньор де Бетанкур сказал, что в самом скором времени даст ему такое поручение, но сначала он должен представиться королю Кастилии, который находился тогда в Севилье, что он и сделал, как вы о том узнаете во всех подробностях. <Ниже мы расскажем> о теплом приеме и гостеприимстве, которое король оказал ему.

Глава двадцать пятая
О ТОМ, КАК КОРАБЛЬ «ТРАНШМАР» ПРИБЫЛ В ПОРТ КАЛИС С ПЛЕННИКАМИ НА БОРТУ

Несколько дней спустя в порт Калис прибыл корабль «Траншмар», на котором находились Бертен и часть тех, кто вошел с ним в сговор, ибо остальные его сообщники, <пребывая> в отчаянии, утонули у мавританских берегов. Бертен привез с собой несчастных канарцев, жителей острова Ланселот, которых, прикрываясь честным словом, предательски захватил, чтобы продать в чужих землях как рабов в вечную неволю. А там оказался Куртиль, трубач Гадифера, и с его помощью Бертен и все его сообщники были арестованы; против них начался процесс, и рука правосудия заковала их в цепи и бросила в королевскую тюрьму Калиса. Об этом сообщили сеньору де Бетанкуру, который находился в Севилье. Потрясенный такой новостью, он был готов отправиться в Калис, чтобы вызволить из неволи несчастных канарцев; он обещал обязательно помочь им, как только сможет. Однако он не мог уехать сразу, ибо как раз в это время ожидал аудиенции у короля Кастилии, чтобы уладить и этот вопрос, и другие. И пока наш сеньор решал свои дела с королем Кастилии, вышеупомянутый Ферран Дордонь¹⁰⁹ увел корабль со всем грузом и пленниками в Арагон¹¹⁰, где и продал их.

Глава двадцать шестая
О ТОМ, КАК МОНСЕНЬОР ДЕ БЕТАНКУР ПРИНЕС ОММАЖ¹¹¹ КОРОЛЮ ИСПАНИИ

Перед тем как уехать с острова Ланселот и с Канарских островов, монсеньор де Бетанкур, как и положено, распорядился наилучшим образом своими делами и оставил мессиру Гадиферу все управление, пообещав тому, что постарается вернуться как можно скорее c новыми людьми и провиантом, не предполагая, что ему придется задержаться. Но всем известно, что решать дела с таким правителем, как король Кастилии, требует времени, тем более в таком <серьезном> вопросе, как его. Сеньор де Бетанкур пришел выразить почтение кастильскому королю, который принял его очень благосклонно и спросил, чего он желает¹¹². Бетанкур ответил ему: «Сир! Я пришел к Вам за помощью. Я прошу вашего соизволения дать мне возможность завоевать и обратить в христианскую веру острова, которые называются Канарскими, где я уже побывал и положил этому начало и где я оставил моих людей, которые ждут меня со дня на день. Я оставил с ними доброго рыцаря по имени мессир Гадифер де Ла Салль, который согласился участвовать в моем предприятии. И так как Вы, дражайший сир, являетесь королем и сеньором всех окружающих земель и христианнейшим королем, я пришел просить Вашей милости, чтобы Вы соизволили принять у меня, а я – дать Вам оммаж за эти острова». Король был счастлив, услышав такие слова, и сказал, что <Жан де Бетанкур> – его желанный гость. Он похвалил <монсеньора> за доброе и благородное желание уехать из такого далека, каким является королевство Франция, чтобы завоевать <новые земли> и увеличить его славу. Вот что еще говорил король: «Именно ваше доброе сердце подвигло вас принести мне оммаж за землю, о которой я никогда ничего не слышал и которая, как я могу понять, расположена более чем в двухстах лье от нас»¹¹³. И король обещал, что тот найдет <при дворе> самый теплый прием и что все его желания будут исполнены. Он принял оммаж и дал <Жану де Бетанкуру> сеньориальные права на те из Канарских островов, которые были уже завоеваны. И кроме того, <король> предоставил ему право на пятую долю¹¹⁴ товаров, которые будут идти в Испанию с названных островов¹¹⁵, и эту пятую часть <наш сень ор> получал долгое время. И еще король выделил для Гадифера и оставшихся с ним людей двадцать тысяч мовинзинов¹¹⁶, которые можно было получить в Севилье. Эти деньги по повелению монсеньора де Бетанкура были отданы Ангеррану де Ла Буассьеру¹¹⁷, но тот не исполнил надлежащим образом своего долга; говорят, что названный де Ла Буассьер уехал во Францию со всей или частью этой суммы. Однако сеньор де Бетанкур очень быстро поправил дело и, как только получил <от короля> провиант, тотчас поспешил вернуться на острова, как вы об этом узнаете ниже. Король разрешил ему чеканить монету в Канарской земле, что он и сделал, когда был облечен <сеньорией> этих островов и стал мирно править ими.

Глава двадцать седьмая
О ТОМ, КАК АНГЕРРАН ДЕ ЛА БУАССЬЕР ПРОДАЛ ЛОДКУ С ПОГИБШЕГО КОРАБЛЯ

А в это время Ангерран де Ла Буассьер продал лодку с погибшего корабля, взял за нее деньги и подделал бумаги, дававшие ему разрешение на доставку провианта <людям Гадифера>, которые очень страдали из-за его отсутствия, пока монсеньор де Бетанкур не пришел на помощь: во время поста им даже пришлось есть мясо. И так как любой человек, как известно, будь то самый великий, не может уберечь себя от обмана и предательства, так и сеньор де Бетанкур, передавая деньги от короля Кастилии, предназначавшиеся для него, тому самому Ангеррану, думал, что тот распорядится ими должным образом. Но некий <человек> по имени Жан де Лезказ¹¹⁸ уличил Ангеррана и сказал Бетанкуру, что тот злоупотребил деньгами, которые предоставил ему король. Тогда сеньор де Бетанкур пошел к королю и попросил оказать новую милость и дать ему корабль и людей, чтобы помочь тем, кто находится на островах; эта просьба была исполнена, корабль снаряжен, и на него набрали восемьдесят человек. На борт погрузили также четыре бочки вина, семнадцать мешков муки и много других необходимых вещей, оружие и прочее снаряжение. Монсеньор де Бетанкур написал мессиру Гадиферу, чтобы тот строго следил за этими вещами, что сам он вскоре прибудет на острова, чтобы <Гадифер> использовал присланных ему людей на разных работах и чтобы те трудились как следует. Он сообщал в письме, что принес оммаж за Канарские острова королю Кастилии и что король принял его со всем радушием и оказал ему намного больше почестей, чем он того заслуживал, а кроме того, дал деньги и обещал сделать еще много хорошего. И пусть Гадифер не сомневается, что они увидятся очень скоро и что это случится в самое ближайшее время. «Когда корабль будет огибать острова, – <писал Жан де Бетанкур>, – вы укажите место, к которому он должен повернуть, это я советую вам сделать непременно, чтобы знать на будущее, как и где надо причаливать. Меня поразили те недостойные поступки, на которые решился Бертен де Берневаль, долго же я не мог разгадать его. Он мне представил дело совсем иначе, а не так, как я узнал о том позже: я вам уже писал, чтобы вы были с ним осторожны, ибо он мне не раз говорил, что не испытывает к вам большой любви. Мой дорогой брат и друг, приходится пережить многое; нужно забыть о том, что произошло, и стараться делать добро по мере возможности». Гадифер радовался всему – и приходу корабля, и тому, что Бетанкур ему написал, но только не его сообщению об оммаже, который тот принес королю Кастилии, ибо он думал, что сам имеет право на часть и долю в названных Канарских островах. Однако это не входило в намерения сеньора де Бетанкура, как обнаружится позже, когда эти два рыцаря станут обмениваться оскорблениями и поссорятся между собой¹¹⁹; вероятно, если бы все острова были уже давно завоеваны, то не возникло бы никаких неприятностей. Сейчас же люди хотели подчиняться только монсеньору де Бетанкуру, и на то имелись основания, ибо он был их вождем и руководителем по праву и первым дал ход этому предприятию. Он наилучшим образом подготовился к <походу>, поскольку единственным его желанием было полное завоевание Канарских островов. Уезжая с острова Ланселот, сеньор де Бетанкур намеревался плыть во Францию, чтобы доставить туда госпожу де Бетанкур¹²⁰; дело в том, что, <начав путешествие>, он довез ее только до порта Калис, ибо она отказалась плыть с ним дальше. И как только <монсеньор> принес оммаж королю, он дал указание Ангеррану де Ла Буассьеру сопроводить госпожу, его супругу, в Нормандию, в его поместье Гренвиль-ла-Тентюрьер; де Бетанкур сделал все, чтобы ее доставили домой самым подобающим образом. И вскоре после этого наш сеньор покинул Севилью вместе с небольшим отрядом, который снарядил для него король Кастилии; он же снабдил его различным оружием, так что сеньор был очень доволен, как того и следовало ожидать. Госпожа де Бетанкур прибыла в родную Нормандию, в поместье Гренвиль в земле Ко, где жители устроили ей теплый прием, и она оставалась там до тех пор, пока монсеньор не вернулся с Канар, о чем речь пойдет ниже¹²¹.

Глава двадцать восьмая
ИМЕНА ТЕХ, КТО ПРЕДАЛ ГАДИФЕРА, ЕГО ЛЮДЕЙ, НАХОДИВШИХСЯ НА ОСТРОВЕ ЛАНСЕЛОТ, И СВОИХ СОБСТВЕННЫХ ТОВАРИЩЕЙ¹²²

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Например, арабы использовали магнитный компас и «камал» (прибор, позволявший ориентироваться по звездам и определять широту и долготу), треугольные паруса, большие трехмачтовые корабли. Они составляли достаточно подробные навигационные карты. См.: Hobson J.M. The Eastern Origins of Western Civilisation. Cambridge, 2004. P. 141; TibbettsG.R. Comparisons between Arab and Chinese Navigational Techniques // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. Vol. 36. 1973. No. 1. P. 105-106.

Вернуться

2

О кризисе XIV в. б целом см.: Before the Black Death: Studies in the 'Crisis' of the Early Fourteenth Century//Ed. B.M.S. Campbell. Manchester, 1991; Iradiel Murugarren P. La crisis medieval // Historia de Espafla. T. 4: De la crisis medieval al Renacimiento / Ed. A. Dominguez Ortiz. Barcelona, 1988. P. 9 – 296; The New Cambridge Medieval History. Vol. 6: с 1300 – с. 1415 / Ed. M. Jones. Cambridge, 2000; Waley D. Later Medieval Europe: 1250-1520. London, 2001.

Вернуться

3

О Малом Ледниковом периоде и его последствиях см.: Fagan В.М. The Little Ice Age: How Climate Made History, 1300-1850. New York, 2001; Grove J.M. The Little Ice Age. London, 2003.

Вернуться

4

О происхождении этой пандемии см.: Cohn S.K. The Black Death Transformed: Disease and Culture in Early Renaissance Europe. Oxford, 2003. R 81, 336; Idem. The Black Death: End of a Paradigm // The American Historical Review. Vol. 107. 2002. P. 703 – 738; Dols M.W. The Second Plague Pandemic and Its Recurrences in the Middle East: 1347 – 1894 // Journal of the Economic Social History of the Orient. Vol. 22. 1979. No. 2. P. 170-171; Kelly J. The Great Mortality. New York, 2005. P. 295. О ее последствиях см.: Bulst N. Der schwarze Tod. Demographische, wirtschafts– und kulturgeschichtliche Aspekte der Pestkatastrophe von 1347 – 1352. Bilanz der neueren Forschung // Saeculum. Bd 30. 1979. S. 45-67; Herlihy D. The Black Death and the Transformation of the West. Cambridge; London, 1997.

Вернуться

5

См.: Bennett J. M., Hollister С.W. Medieval Europe: A Short History. New York, 2006. P. 326.

Вернуться

6

О Великом голоде, унесшем от 10 до 25% европейского населения, см.: Jordan W.C. The Great Famine: Northern Europe in the Early Fourteenth Century. Princeton, 1996; Kershaw I. The Great Famine // Past and Present. Vol. 59. 1973. P. 3-50.

Вернуться

7

Aberth J. From the Brink of the Apocalypse: Confronting Famine, Plague, War and Death in the Later Middle Ages. New York, 2000.

Вернуться

8

См.: Barry S., Gualde N. La plus grande épidémie de l'histoire // L'Histoire. № 310. June 2006. P. 45-46; Cantor N. The Civilization of the Middle Ages. New York, 1994. P. 482; The New Cambridge Medieval History. P. 136 – 138. Эпидемии повторялись, хотя и не в таких масштабах, в 1360-1362, 1366-1369, 1374-1375 и 1400 гг.

Вернуться

9

См.: Herlihy D. Op. cit. P. 17; The New Cambridge Medieval History. P. 9.

Вернуться

10

Ibid.

Вернуться

11

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 127.

Вернуться

12

Там же. С. 126 – 127.

Вернуться

13

Там же. С. 127.

Вернуться

14

См. об этом: Cantor N. Op. cit. P. 496-498; OzmentS.E. The Age of Reform, 1250 – 1550: An Intellectual and Religious History of Late Medieval and Reformation Europe. New Haven; London, 1980. P. 158-164.

Вернуться

15

См. о нем: Kenny A. Wyclif. Oxford, 1985.

Вернуться

16

См.: Fourquin G. Les soulèvements populaires au Moyen-Age. Paris, 1972; Mollat M., Wolff Ph. Ongles bleus, Jacques et Ciompi. Les revolutions populaires en Europe aux XlVe et XVe siècles. Paris, 1970.

Вернуться

17

См.: Cantor N. Op. cit. P. 467; Verbruggen J.F. The Art of Warfare in Western Europe during the Middle Ages: From the Eighth Century to 1340. 2nd ed. Woodbridge, 1997. P. 171 – 172.

Вернуться

18

См.: The New Cambridge Medieval History. P. 350; McKisack M. The Fourteenth Century: 1307 – 1399. Oxford, 1959. P. 39; Verbruggen J.F. Op. cit. P. 111.

Вернуться

19

См.: Atzbach R. Ritter. Die militia Christiana als Lebensform im Mittelalter // Ritter, Burgen und Dörfer: Mittelalterliches Leben in Stadt und Land. Tüchersfeld, 1997. S. 48 – 51; Hechberger W. Adel, Ministerialität und Rittertum im Mittelalter. Oldenbourg; München, 2004.

Вернуться

20

См.: Cantor N. Op. cit. P. 515; Contamine Ph. War in the Middle Ages. Oxford, 1984. P. 150 – 165; McKisack M. Op. cit. P. 234.

Вернуться

21

См., напр.: Moxó S. De la nobleza vieja a la nobleza nueva. La transformación nobiliaria en Castilla en la Baja Edad Media // Cuadernos de Historia. 1969. № 3.

Вернуться

22

См.: Salentiny F. Die Gewürzroute. Die Entdeckung des Seewegs nach Asien; Portugals Aufstieg zur ersten europäischen See– und Handelsmacht. Köln, 1991.

Вернуться

23

Об этой легенде см. литературу в сн. 301 к тексту «Канарца».

Вернуться

24

См.: Feldbauer P. Vom Mittelmeer zum Atlantik: Die mittelalterlichen Anfänge der europäischen Expansion. Oldenbourg; München, 2001.

Вернуться

25

Ср.: Teyssier P. LescentGlorieuses//Lisbonnehorslesmurs. 1415 – 1580. L’invention du monde par les navigateurs portugais/ Ed. M. Chandeigne. Paris, 1992. P. 31.

Вернуться

26

См.: Ле Гофф Ж. Указ. соч. С. 228.

Вернуться

27

В 1418 г. (по другим данным, в 1419 г.) Ж. де Бетанкур отказался от своих сеньориальных прав на Канарские острова, и они окончательно отошли к Кастилии (Испании).

Вернуться

28

Le Canarien, livre de la conquête et conversion des Canaries (1402 – 1422) par Jean de Béthencourt, gentilhomme cauchois / Ed. G. Gravier. Rouen, 1874 (далее – Le Canarien).

Вернуться

29

Часть из них приведена Г. Гравье в Приложении к его изданию «Канарца» (См.: Le Canarien. P. 201 – 227).

Вернуться

30

Г. Гравье оспаривает дату смерти Жана II (1357 г.), данную П. Бержероном, и полагает, что он умер в 1352 г. (См.: Gravier G. Introduction // Le Canarien. P. XXXVII n. 3).

Вернуться

31

Первый пал под Арфлером в 1357 г., второй – при Кошрелев 1364 г.

Вернуться

32

См. документ VIII Приложения (Le Canarien. P. 217).

Вернуться

33

См. об этом: Gravier G. Op. cit. P. XLV – XLVI и документ IX Приложения (Le Canarien. P. 220 – 224).

Вернуться

34

Хлебодар – заведующий кладовыми.

Вернуться

35

Мажордом – управляющий.

Вернуться

36

С королем Кастилии Энрике III, авиньонским папой Бенедиктом XIII и предположительно с римским папой Иннокентием VII.

Вернуться

37

Таким же образом поступает его соратник Гадифер де Ла Салль, судя по тексту инструкции, данной Карлом VI французским представителям на переговорах с англичанами в Лелингене в связи с пиратским нападением на английское судно: «Итак, если со стороны Англии последует требование, которое уже выставлялось прежде, о возмещении ущерба, причиненного в море действиями сьера де Бетанкура, они должны отвечать, что названный де Бетанкур и мессир Гадифер де Ла Салль давно продали все, что у них было в королевстве, и, по их словам, отправились завоевывать острова Канарию и Анфер; оттуда они не возвращались, и неизвестно, что с ними стало» (Bergeron P. Traité de la navigation et des Voyages de Découverte et Conquête Modernes, et principalement des François. Avec une exacte et Particulière Description des toutes les Iles Canaries, Les preuves du tems de la conquête d’icelles, et la Genealogie des Bethencourts et Braquemonts. Le tout recueilli de divers Autheurs, observations, titres et enseignemens // Voyages, faits principalement en Asie dans les XII, XIII, XIV et XV siècles. T. 1. La Haye, 1735. P. 144; далее – Bergeron).

Вернуться

38

José de Viera у Clavijo. Noticias de la historia general de las islas de Canaria. Madrid, 1773. T. 1. P. 375. Перевод наш. – И.К. и Е.К.

Вернуться

39

Хотя этот визит ставится под сомнение, неоспоримым фактом остается назначение Римом епископа на Канарские острова в 1406 г.

Вернуться

40

См.: Bergeron. Ch. VI. P. 14 – 15.

Вернуться

41

См.: Vittault de Bellefond. Relation des Costes d’Afrique, appelées Guinée. Paris, 1669. P. 410 – 423.

Вернуться

42

В протоколе расследования, проведенного в 1476 г. по указанию кастильской королевы Изабеллы I (1474 – 1504 гг.), говорится: «Жан де Бетанкур получил в Нормандии сведения об этих островах из уст нескольких французов, искателей приключений, особенно от двух из них, совершавших набеги вместе с испанцем Альваро Бесеррой; именно их <рассказы> и побудили нормандского барона принять решение об их завоевании». Цит.по: Avezac М.-А.-Р. d’. Iles de l’Afrique. Paris, 1848. Part. II. P. 154.

Вернуться

43

Так ее называл Гальен де Бетанкур, готовя текст к изданию. См.: Gravier G. Op. cit. P. LXXV – LXXVI.

Вернуться

44

См. об этом: Avezac M. ad' Commentle manusrit original del'Histoire de la Conquête des Canaries par Béthencourt a été conservé comme un héritage de famille (см.: Gravier G. Op. cit. P. LXVI – LXXIII).

Мари-Арман-Паскальд’Авезак-Магайа(1799 – 1875гг.) – французский ученый-географ, член Академии надписей и литературы. Он не оставил после себя фундаментальных трудов, но его доклады в Академии, очерки и записки содержат ценнейшие сведения по истории средневековой географии.

Вернуться

45

Датировка М. дАвезака. См.: Gravier G. Op. cit. P. LXIV.

Вернуться

46

Что засвидетельствовано припиской в конце рукописи: «Эта книга принадлежит Жану де Бетанкуру оруженосцу, сеньору Бетанкура» (Le Canarien. P. 200).

Вернуться

47

Histoire de la Premiere Descouuerte et Conqueste des Canaries. Faite dés l’an 1402 par Messire Jean de Bethencourt, Chambellan du Roy Charles VI. Escrite du temps mesme par F. Pierre Bontier Religieux de S. François, & Jean le Verrier Prestre, domestiques dudit sieur de Bethencourt. Et mise en lumiere par M. Galien de Bethencourt, Conseiller du Roy en sa Cour de Parlement de Roüen. Plus vn Traicté de la Navigation et des voyages de Descouuerie & Conqueste modernes, & principalement des François par Pierre Bergeron. Paris: Michel Soly 1630.

Вернуться

48

О Пьере Бержероне см. Приложение.

Вернуться

49

В издании Г. Гравье гл. XCVI.

Вернуться

50

Bergeron. Р. 146.

Вернуться

51

Le Canarien ou Liure de la conqueste et conuersion des Canariens à la Foy et Religion Catholique Apostolique et Romaine, en l’an 1402, par messire Jean de Bethencourt, Cheualier, gentilhomme Cauchois, Seigneur du lieu de Be&encourt, Riuille, Gourrel, Chastelain de Grainuille la Tainturiere, Baron de Sainct Martin le Gaillard, Conseiller et Chambellan ordinaire des Roys Charles V et VI. Composé par Pierre Bontier, moyne de Sainct Jouyn de Marnes, et Jehan Le Verrier, prestre seculier, Chappelains et domestiques dudit Seigneur.

Вернуться

52

Рамирес Педро Мариано (1799 – 1886 гг.) – видный Канарский просветитель, публицист и государственный деятель.

Вернуться

53

Historia del primer descubrimiento у conquista de Las Canarias, principiada en el ãno 1402, por el Sr. Juan de Bethencourt, chambelán del Rey Carlos VI. Traducida de la edicion hecha en Paris el año 1630 por D. Pedro M. Ramirez. Santa Cruz de Lenerife, 1847.

Вернуться

54

Шартон Эдуард (1807 – 1890 гг.) – французский политический деятель и писатель.

Вернуться

55

Histoire de la Conquête des Canaries par le sieur de Béthencourt // Voyageurs anciens et modernes ou choix des relations de voyages les plus intéressantes el les plus instructives depuis le cinquième siècle avant Jésus-Christ jusqu'au dix-neuvième siècle. Avec biographies, notes et indications iconographiques par Edouard Charton. Т. 3: Voyageurs modernes. Quinzième siècle et commencement du seizième. Paris: Bureaux du Magasin Pittoresque, 1855. P. 2 – 75.

Вернуться

56

Мейджор Ричард Генри (1818 – 1891 гг.) – английский ученый-географ, хранитель коллекций отдела морских и географических карт Британского музея.

Вернуться

57

The Canarian, or book of the Conquest and Conversion of the Canarians in the year 1402, by Messire Jean of Bethencourt, Composed by Pierre Bontier, Monk, and Jean le Verrier, Priest. Translated and edited with notes and Introduction by Richard Henry Major. London: Hakluyt Society, 1872.

Вернуться

58

Издатель позволил себе только поставить заглавные буквы в именах собственных, упорядочить пунктуацию и восстановить сокращенные слова (Gravier G. Op. cit. P. LXV).

Вернуться

59

Копия «Г» хранится в рукописном фонде Британского музея (Egerton 2709).

Вернуться

60

Margry P. La Conquête et les conquérants des Iles Canaries. Nouvelles recherches sur Jean IV de Bethencourt et Gadifer de La Salle. Le vrai manuscrit du Canarien. Paris: Ernest Leroux, 1896 (далее – Margry).

Вернуться

61

См., напр.: Bonnet В. El problema del «Canarien» о «Libro de la conquista de Canarias». Estudio histórico-bibliogràfico // Revista de Indias. № 37 – 38. 1949. P. 669 – 729; Wolfel D.J. La falsificatión del «Canarien» // Revista de Historia. № 100. 1952. P. 495 – 497.

Вернуться

62

Le Canarien. Crónicas francesas de la conquista de Canarias. Publicadas a base de los manuscritos con traductión, notas históricas у criticas par Serra Ràfols, Elias & Cioranescu, Alejandro. La Laguna, 1959 – 1964. Instituto de Estudios Canarios. In 3 Vols. (Fontes Rerum Canariarum. Vol. VIII – IХ, XI). В 1980 г. испанский вариант «Канарца» был переиздан отдельно: Le Canarien. Crónicas francesas de la conquista de Canarias. Introductión у traductión de Alejandro Cioranescu. Santa Cruz de Tenerife: Aula de Cultura de Tenerife, 1980.

Вернуться

63

Неудивительно поэтому, что проблема жанра оказалась для специалистов одной из наиболее сложных. См. об этом исследование Долорес Корбеллы (Corbella D. Historiografia у Libros de viajes: Le Canarien // Filologia Romànica. Madrid, 1991. № 1. P. 101 – 119).

Вернуться

64

См. об этом: Le Goff J. Pour un autre moyen âge. Temps, travail et culture en Occident: 18 essais. Paris: Gallimard, 1977.

Вернуться

65

Напр., сочинение Жана де Жуанвиля (1224 – 1317 гг.) «Книга о святых речах и добрых делах святого Людовика» (Mémoires de Jean, sire de Joinville, ou Histoire et chronique de très-chrétienroi Saint Louis/ Ed. F. Michel. Paris, 1859).

Вернуться

66

См., напр.: Chronique de Robert de Torigni, abbé du Mont-Saint-Michel / Ed. L. Delisle. Rouen: Le Brument, 1872 – 1873; Lettre de l'abbé Haimon, sur la construction de 1'eglise de Saint-Pierre-sur-Dive, adressée, en 1145, auxreligieux de Tutbury (Angleterre) / Ed. L. Delisle. Paris: Durand, 1860.

Вернуться

67

Назовем хотя бы написанные в конце XII в. «Историю святой войны» Амбруаза (Ambroise. L'histoire de la guerre sainte. Histoire en vers de la 3. croisade (1190 – 1192). Paris, 1897) и «Завоевание Иерусалима» (La conquête de Jérusalem, faisant suite a la Chanson d’Antioche, composée par le pèlerin Richard et renouvelée par Graindor de Douai au XIIIе siècle / Ed. C. Hippeau. Paris, 1868).

Вернуться

68

Прежде всего хроники, созданные участниками Четвертого крестового похода Жоффруаде Виллардуэном (ок. 1150 г. – ок. 1212 г.) и Робером де Клари (XIII в.). См.: Geoffroi de Vittehardouin. La conquête de Constantinople / Ed. E. Faral. Paris, 1938; Robert de Clary. La prise de Constantinople // Chroniques gréco-romanes / Ed. Ch. Hopf. Berlin, 1873.

Вернуться

69

Chronique de Froissart // Collection des chroniques nationales fran9aises. № 4. Paris, 1824.

Вернуться

70

См.: Gravier G. Op. cit. P. LII.

Вернуться

71

Уже П. Бержерон расписал их порядок соответственно главам (Bergeron. Р. 142 – 143).

Вернуться

72

Пожалуй, за исключением одного эпизода – воспоминания о подстрекательстве Бертена де Берневаля к бунту на корабле перед отплытием из Испании (гл. VIII).

Вернуться

73

Robert de Clary. Op. cit. P. 2. (Выделено нами. – И.К. и Е.К.)

Вернуться

74

Le Canarien. P. 159.

Вернуться

75

Возможно, в 1425 г.

Вернуться

76

Ни слова не сказано о вторжении англичан в Нормандию в 1415 г., которое непосредственно коснулось его судьбы: его замок в Сен-Мартен-ле-Гайаре был 14 июня) 1419 г. Жан де Бетанкур принес присягу вассальной верности Генриху V Английскому. Единственное исключение – история конфликта главного героя с его супругой и его родным братом (гл. XCVI).

Вернуться

77

Описание этого действа, несомненно, навеяно рассказами Робера де Ториньи и аббата Сен-Пьер-сюр-Див Эмона о строительстве в 1145 г. соборов в Шартре и других городах Нормандии объединенными усилиями всего населения (см. сн. 24).

Вернуться

78

Конструирование диалогов и монологов было характерно для сочинений средневековой литературы, начиная с героических песен.

Вернуться

79

История заточения в замке Жанны де Бетанкур (гл. XCVI) как бы скалькирована с «Лэ об Ионеке» Марии Французской (вторая половина XII в.), где повествуется о молодой жене, запертой в башне ревнивым стариком-супругом и мечтающей о молодом рыцаре-спасителе.

Вернуться

80

Отметим, что данный текст легко укладывается в стихотворные строки: наряду с анафорическим «et», налицо относительная равновеликость ритмических групп и присутствие, не говоря об ассонансах, рифмы в ударных позициях (Fer – terre – Gomere – la mer), которая подкрепляется внутренней рифмой (costierent, paserent, arryuerent). Ср. также ритмически упорядоченный с перекличкой рифм и ассонансов текст из гл. XXIII: «Mais assés tost après, eulx doutans sa venue, se saisirent du batel et se mirent dedens, et se eslargirent bien auant en la mer, eulx considerans le mal et le peché en quoy ilz auoient offensé deuers vng tel chlr et leur cappitaine, eulz craignant l'ire, le couroux d’icellui, comme gens desesperés prindrent leur chemin a tout le batel, droit en terre de Mores». Такие примеры не единичны. На сочинение двух монахов, несомненно, повлияла предшествующая литература – chansons de geste, рыцарские романы, хроники и пр., написанные в поэтической форме.

Вернуться

81

Удвоение согласных типично для того времени, и текст «Канарца» здесь не исключение: enffant, proffit, parrolle, Romme, pappe, soupper, coupper, pensser, traversser, и т.д.

Вернуться

82

Bertin – Bertyn – Bertim – Berthin – Berdin; Enguerrant – Enguerran – Angueran; Ystace – Ystasse – Ytasse, etc.

Вернуться

83

Интересная исследовательская задача – проследить, в каких случаях и в каких стилистических целях авторы прибегают к инверсии.

Вернуться

84

Перевод выполнен по изданию: Le Canarien. Livre de la conquête et conversion des Canaries (1402 – 1422) par Jean de Bethencourt, gentihomme cauchois, publié d’après le manuscrit original. Avec introduction et notes par Gabriel Gravier. Rouen: Ch. Métérie, libraire de la société de l’histoire de Normandie, 1874.

Вернуться