Елена Афанасьева
Моя мама сошла с ума. Книга для взрослых, чьи родители вдруг стали детьми

© Елена Афанасьева, автор, 2020

© «Захаров», 2021

* * *

Моим маме и папе с бесконечной любовью

О чем эта книга

– Это ваша история! – скажете вы. – Зачем мне читать про ваши семейные беды?!

– Это ваша история… – скажете вы.

И будете неправы.

В любой момент эта история может стать вашей.

И лучше заранее знать, как это можно предупредить.

Или оттянуть.

И успеть подготовить себя и мир вокруг до того момента, как всё случится.

А может, эта история уже стала вашей. Только вы еще не успели это понять…

Почти все, кто рассказал и написал свои личные истории для этой книги, сетовали, что не смогли, не успели вовремя понять, что всё происходящее – это болезнь. А не просто склероз, испортившийся с годами характер или старческие причуды их родных.

Это не причуды.

Не дурной характер.

И не наши плохие отношения с близкими.

Это болезнь.

Болезнь, которая страшнее многих других.

Потому что неизлечима. Необратима.

Потому что вы и ваши близкие слишком долго не понимаете, что это болезнь. И осознание приходит к вам, когда уже почти поздно. А к самим больным чаще всего не приходит никогда.

Потому что «стыдно».

Стыдно, что ты плохой сын, дочь, внучка, внук…

Стыдно сказать вслух, осознать, принять, что ваши любимые мама или папа, по сути, сошли с ума…

У каждого из нас есть родители.

И каждый из нас их любит. Почти каждый. Ведь любовь взрослых детей и стареющих родителей – одна из самых противоречивых форм любви. До ненависти. До отчаяния. До отторжения и неприятия. И снова до абсолютной любви.

И каждый из нас хочет, чтобы родители жили как можно дольше.

Не всегда понимая, что кроме «дольше» у Господа или Вселенной – кто во что верит – надо просить еще осознанности бытия.

Просить, чтобы жили долго. И при этом были с тобой!

Потому что не всегда жизнь – значит Жизнь. Потому что, продолжая эту жизнь, наши самые близкие могут оказаться далеко от нас.

Человек есть. А его разума уже нет. Или пока еще есть, но на ваших глазах его, разума, становится всё меньше и меньше. И конечный итог понятен.

Когда эта история случилась с нашей семьей, мы в одночасье узнали, что похожие ситуации разной степени тяжести есть в семьях близких или дальних родственников практически всех моих друзей и знакомых и в семьях друзей моих детей.

Бабушки. Дедушки. Мамы. Папы. Тещи. Свекрови. Двоюродные тетушки… А у кого-то жены, мужья.

От легкой, порой даже комичной, степени «не совсем адекватности» до тяжелейших случаев лежачих больных, не узнающих ближайших родственников. Или до безумной агрессии, когда родные папа-мама норовят поджечь квартиру, убежать, убить, и с которыми не справляются уже ни родственники, ни сиделки, а только специализированные медицинские учреждения.

И беда эта не минует ни хорошие семьи, ни заботливых детей и внуков, ни самих врачей – о чем речь пойдет дальше.

Деменция. Во всех ее формах и видах.

Это книга не о самой болезни – о болезни написано много умных научных и популярных книг профессиональными людьми.

Это книга об ощущениях тех, кто рядом.

Сначала я написала свою историю, потом стала собирать истории других людей. И с изумлением обнаружила, что мы проходили одни и те же стадии неведения, отрицания и принятия. И, не сговариваясь, описываем часто всё происходящее буквально одними и теми же словами. Но я не стала ничего редактировать и менять. Пусть будет всё, как было у каждого из нас.

Книга эта о том, что происходит с нами, когда наши близкие и любимые уходят, оставаясь рядом. Когда их тела в комнате, а сознание уже далеко.

О том, как это принять.

И как с этим жить.

И что можно сделать, чтобы жить было не так мучительно трудно.

Е.А.

Глава 1. День, разделивший жизнь на «до» и «после»

Я точно знаю день, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Притом, что никто не умер.

Все вроде бы живы.

Но…

Вторник, 23 апреля 2019 года. Выйдя из дома, я, как обычно, набираю номер телефона отца, чтобы поздороваться.

Как делаю это каждый день.

Из месяца в месяц.

Из года в год.

«Ты звонишь родителям каждый день?!» – не поверила однажды моя дочка. Подразумевая, что она-то сама мне так звонить не будет.

Спасибо прогрессу: за время, пока дочка пришла к такому умозаключению, появились мессенджеры, образовались семейные чаты и необходимость в ритуальном ежеутреннем «Привет, пап» или «Привет, мам» отпадает.

Но родителей моих – как, полагаю, и ваших – в мессенджерах и чатах нет. Им надо звонить. Всегда.

И я звонила. Перебравшись из нашего Ростова в Москву на рубеже 90-х «разоряла» Съезды народных депутатов и Верховные Советы, благо тогда телефоны стояли в холлах и междугородние звонки депутатов и журналистов никто не считал.

Звонила утром поздороваться и вечером сказать, что поехала домой. Важно было позвонить не позднее условных шести часов вечера, чтобы мама не волновалась, сказать, что иду домой (на съемных квартирах телефонов чаще всего не было, а до мобильных было еще далеко), а потом снова идти работать далеко за полночь.

И я звонила.

Сначала на рабочий или домашний номер телефона, потом на мобильный. Сначала маме, а последние годы, зная, что мама по телефону плохо слышит, звонила отцу.

В начале апреля мы отметили день рождения отца – 81 год. Дочка моя выложила в своем инстаграме видео его, поющего и пританцовывающего, с подписью: «В конкурсе на самого тусовочного именинника 81 год подряд побеждает дедушка!»

Накануне дня 23 апреля вечером отец вернулся из поездки на машине с коллегами в его родную Ростовскую область. И хоть за рулем был не он, такие переезды и в более молодом возрасте нелегки.

Я, конечно, волновалась. Но из поездки папа звонил бодрый и веселый, рассказывал, с кем из друзей повидался, где был, как съездил на кладбище к своим родителям – обязательный ежегодный ритуал.

В воскресенье вечером папа тоже позвонил. Сказал, что доехал до дома и, разумеется, привез рыбу – как же из Ростова вернуться без рыбца! – но занесет гостинцы позже, сейчас пойдет отдыхать после долгой дороги.

В понедельник утром ему звонила уже я, и на мой стандартный вопрос: «Как вы там?», отец ответил бодро и как обычно с юмором: «Всё правильно. По-ленински!», так в шутку он отвечал почти всегда.

Вечером того же дня, поздно вернувшись с работы, я позвонила снова, попросить снять показание счетчиков электричества – все оплаты по счетчикам в их квартире проводила я.

Отец в ответ пробормотал что-то странное:

– Хорошо. Когда домой вернусь.

– Папа, а ты где? – не поняла я.

– Ну у Сергея… – или что-то похожее ответил отец.

И я посмотрела на дисплей своего смартфона: вроде бы набрала домашний номер, а не сотовый… У какого Сергея?..

Мне бы всё бросить и побежать к отцу в тот момент.

Но…

Так бывает.

Первая странность. Подумала, что разбудила, что отец просто рано лег спать и спросонья что-то невнятное сказал. Разберемся утром.

Рассказала об этом своим детям, неудачно пошутив: «Не дай бог, еще и дедушка начнет чудить…»

«Еще и» потому, что к этому времени у нас в семье уже были серьезные проблемы с моей мамой, их бабушкой.

Не дай бог…

Утром во вторник по телефону голос отца кажется бодрым, но про мою просьбу снять показания счетчиков папа не помнит. Все же спал крепко вчера, разбудила его, думаю, я. Говорю, что перезвоню через 15 минут – пусть, пока посмотрит показания.

Через 15 минут отец не помнит, о чем я его просила только что.

И становится понятно – что-то не так.

Выхожу из рабочего кабинета, еду к родителям, по дороге судорожно соображая, что делать и кому звонить.

Прокручиваю в голове, как мне на тот момент кажется, все версии. От самой легкой – всё в норме и отец пошумит, что я напрасно панику развела. До самой страшной – доехав по пробкам до их дома, могу не увидеть отца живым.

Истина оказывается где-то посередине. Но не лучшей середине. Вариант об изменениях в сознании теперь и у отца в голову мне тогда не приходит.

Дома я застаю отца, каким его никогда не видела. Он сидит на диване рядом с мамой и смотрит в телевизор бессмысленным взглядом. На вопросы отвечает замедленно и невпопад.

Чудесный врач Алексей Свет, главврач Первой Градской больницы, которому я дозваниваюсь посоветоваться (спасибо, у меня есть его номер, с тех пор как он участвовал в моей программе «Телехранитель» на «Эхо Москвы»), говорит, что нужно или вызывать скорую, или быстро везти отца в больницу.

Скорую родители не вызывают никогда. Не знаю почему, но никогда в нашей семье скорую помощь не вызывали. Кроме единственного раза, когда у меня в мои пятнадцать лет больше сорока минут шла носом кровь.

Откуда в родителях это предубеждение против скорой помощи и бесплатной медицины, речь пойдет позже. Но моя машина стоит во дворе, я прикидываю, что быстрее будет доехать самим. С трудом собираю папу, отчаянно пытаясь найти паспорт – куда он мог положить его после поездки?! – не нахожу страховой полис, но искать дальше времени нет! И мы уезжаем. Оставив маму дома одну.

В Первой Градской больнице в приемном покое буквально за несколько минут проводят экспресс-обследование. Итог – давление 230 и пульс 35, обнаруживается давний инсульт, по счастью, не затронувший жизненно важные органы. И врачи говорят мне, что отца забирают в реанимацию.

Папа сидит на каталке тихий, не похожий на себя. И почти не реагирует.

Всё будет хорошо, – успокаиваю себя я. – Он уже с врачами, в больнице. Всё уже под контролем. Врачи сказали, что кровоснабжение мозга восстановится и спутанность сознания уйдет, как только мозг напитается кислородом…

Всё будет хорошо…

Причем здесь название книги?! – спросите вы.

Почему мама сошла с ума, если речь об отце?

А дальше предыстория. Которая объяснит, почему мама не позвонила нам ни в понедельник, ни утром во вторник, когда с отцом уже было что-то не так. Почему она не заметила странностей, а просто сидела рядом с ним на диване и держала его за руку…

#комментарий_врача

Мария Гантман, врач-геронтопсихиатр, учредитель и вице-президент фонда помощи людям с деменцией и их семьям «Альцрус»

Деменция – это нарушение так называемых когнитивных функций: памяти, речи, распознавания объектов, способности планировать и контролировать свои действия и других. Если эти функции были ниже нормы всегда, это будет называться другими терминами, но в случае деменции раньше у пациента все эти функции были нормальными.

Важно знать, что деменция – это не норма, ни для какого возраста. И в 90, и в 100 лет у здоровых людей хватает когнитивных функций для того, чтобы ориентироваться в окружающем пространстве и выполнять необходимые повседневные дела.

Деменция – это не заболевание, как не заболевание, например, высокая температура или низкий уровень гемоглобина. Это состояние, которое может быть вызвано разными заболеваниями.

Некоторые из заболеваний, вызывающих деменцию, излечимы. Если вылечить их вовремя, то можно сохранить когнитивные функции, поэтому при первых признаках деменции всегда нужно обращаться к врачу.

#комментарий_врача

Анна Язвенко, врач-невролог, кандидат медицинских наук, врач высшей квалификационной категории

Деменция представляет собой синдром, развивающийся при различных заболеваниях головного мозга.

Основными причинами деменции и недементных когнитивных расстройств в научной медицинской литературе называют: нейродегенеративные заболевания, сосудистые заболевания головного мозга, токсические и дисметаболические энцефалопатии, комбинированные когнитивные расстройства (сочетание перечисленного), нейроинфекции и демиелинизирующие заболевания, травматические повреждения головного мозга, опухоли головного мозга, паранеопластические состояния, ликвородинамические нарушения, эмоциональные и другие психические расстройства, нарушения сна и бодрствования.

Деменция легкой степени характеризуется прежде всего затруднениями в выполнении сложных видов деятельности: снижаются социальная активность и работоспособность, интерес к хобби. С прогрессированием деменции (на этапе деменции умеренной степени) существенно ухудшается память, что становится очевидным для близких: пациенты забывчивы, нуждаются в напоминаниях, подсказках, испытывают трудности в использовании бытовых приборов. Тяжелая деменция характеризуется утратой навыков к самообслуживанию: пациенты не могут самостоятельно приготовить или разогреть себе пищу, соблюдать гигиену, одеваться.

Согласно последним данным наиболее частыми (75–80 %) причинами деменции в пожилом возрасте являются: болезнь Альцгеймера; цереброваскулярные заболевания; смешанная деменция (сочетание первого и второго); деменция с тельцами Леви.

@моя_история

Юлия Баева, село Диканька

Я Юля Баева. Старый прапорщик и дрессировщик. Бывший погранец. Отделение пограничного контроля «Донецк-авиа».

Дочерь, многодетная матерь, бабка! Старшей и самодельной дочери Анне 37. Зять Ванечка. Внучерь Александра Ивановна. Старшие дети, как и мы, как и моя мама, бросили на Донбассе всё… Живут в Киеве. Буквально на днях у меня еще внучек родился! Савва Иванович!!!

Я с тремя младшими, которых десять лет назад принес аист повышенной грузоподъемности, эвакуировалась на Полтавщину. Сыну Виктору сейчас 19, дочкам Аннушке и Лерочке 18 и 16.

Добрые люди со всего мира всего за две-три недели собрали нам денег на приобретение дома в селе. Обустраиваемся изо всех сил. Строимся, утепляемся, меняем крыши и образы жизни!:) Сажаем сад и обустраиваем цветники! На фоне поствоенного синдрома неожиданно для себя начала мазать картинки гуашью. Плавно перехожу на акрил.

Село – очень-очень! Люди вокруг потрясающие! Когда переехали, потянулись соседки. С ведром лука, с парой ведер помидоров. С буряками и морковками. Всё в селе через дорогу от нашего дома!:) Школа, поликлиника, клуб, две почты, сельсовет, две аптеки, несколько магазинов, библиотека с бесплатным вайфаем, даже музей свадеб имеется!

В доме постоянно толкутся люди!:) Если честно, нам всегда везло на хороших людей вокруг, и по новому месту жительства ничего не поменялось. Мои друзья, друзья моих детей, друзья моей мамочки! Да-да, даже не ходящая мамочка тут нашла подружек! Только успеваем кипятить воду в термопоте и разливать чаи-кофеи!:) И печь пирожки, пироги и печенюшки!:)

А еще я – собачница, кошатница, грядочница, цветоШница, директор домашнего консервного завода!:) Из АТО (автономное территориальное образование – прим. Е.А.) было вывезено три собаки, еще двумя обзавелись уже по месту, но в 2019-м умерли собака мамы моей Масяня и моя собака Леся… Котов аж восемь накопилось, с Донбасса с нами приехал один. Стадо кур во главе с петухом: голо шейки, карликовые, несушки разноцветные. Цесарки. Индюки. Аквариумные рыбы. Попугайцы были – Слава Украине!:) Слава – голубенький, Украина – желтенькая. Пристроила друзьям.

В 2015-м уболтали на переезд из зоны АТО мою мамочку, Симонову Лидию Кирилловну. Сейчас ей 81 год. Всю жизнь медсестрила в детской больнице. Легким характером никогда не отличалась!:) Всегда находились причины рассориться со всеми окружающими вусмерть! С хлопаньем дверями и громкими, далеко не цензурными выражениями.

Несколько прошлых жизней назад, в какой-то из первых газет-«толстушек», появившихся тогда на территории разваливающегося Союза, я вычитала формулировку, намного облегчившую всю мою последующую жизнь: «С возрастом родители будут только хуже. И нужно успеть их любить, пока они есть. Такими, какие они есть!» Так и живу уже несколько десятков лет.

С мамой никогда не спорю, какой бы бред она не несла. «Да, дорогая! Разумеется, дорогая! Как скажешь, так и будет, дорогая!!!» И с улыбкой вышла из ее комнаты, пошла и сделала по-своему!:) Не могу сказать, что маму устраивает мое поведение: ей нужны страсти, ссоры, скандалы, выброс адреналина!:) А со мной у нее ничего этого не получается, и она разочарована.

После двух маминых инсультов, которые случились лет десять назад, и перелома тазобедренного сустава между первым и вторым инсультами уже глупо бы было надеяться на ее здравый смысл. Переехать поближе ко мне и моей семье мама отказывалась. Бросить службу и троих детей, чтобы ухаживать за мамой и бабушкой не могла я.

Она бесконечно меняла нянек, которые следили за ней и бабой Надей, маминой мамой, уже лежачей, совсем потерявшей связь с реальностью. Кто-то из нянек уходил сам, не выдержав маминых придирок. Кого-то прогоняла она, так как все и всё «воровали»!:)

Когда в нашей жизни случилась война и мы были вынуждены перебраться на новое место, только через год мама дала согласие на переезд. И, зная, как вела себя бабушка Надя, которая сутками кричала на протяжении пяти лет, без перерывов на обед и сон, я сразу подыскивала себе жилье с отдельно стоящим домиком. Для мамы. Понимая, что рано или поздно на переезд она согласится. А жить в одном доме с выжившим из ума человеком было чревато теми же инсультами, до которых в свое время баба Надя довела мою маму.

Сейчас мама живет в отдельном домике на территории нашего же двора. В пяти метрах от нашего дома. Да, теперь уже мы у нее всё «воруем»!:) Пипетку, маникюрные ножницы, пульт от телевизора, мобильный телефон. Когда она находит «украденное», никогда не извиняется.

– Я говорила, что вы украли??? Не было такого! Вы на меня наговариваете!

С какого-то момента маму стало просто невозможно уговорить помыться.

– Я чистая! Я чище, чем твои дети!

– Мамочка, а нащо ты переливала свой йогурт во все тарелки и в поднос с тарелками?

– Понятия не имею! Это не я!!!

Легко ли мне? Нелегко. Но пусть мне будет нелегко, но я точно знаю, что у мамы ничего не болит, что она сухая, в тепле, сытая. И самое главное, что «Грады» за шиворот ей на напа́дают…

Как это ни странно звучит, сейчас, когда мы уже однозначно пришли к использованию памперсов и подвижность мамы ограничилась еще больше, мне стало легче. Я точно знаю, что ее ночью никуда не понесет. Что в пути она не упадет и ничего себе не сломает.

Но возвращаться на Донбасс она все еще планирует!!!

– Да, мамочка! Разумеется, мамочка! Но как ты планируешь ехать в уделанном памперсе? Может, давай наведем красоту? Памперс поменяем? Да и без завтрака как выдвигаться в дальний путь?:) Вот позавтракаешь, а потом уже и двинешь в направлении Донбасса.

Мама соглашается, а после завтрака уже и никаких желаний куда-то ехать у нее нет. Да и поехать она может, если только с печки на лавку, как говорила моя баба Надя. Всё, что она может, это стать около кровати. С моей помощью. И всё. Ставлю ее регулярно. Заставляю пройти вдоль ее стола пару-тройку шагов. Разминаю ей спину. Ей это очень нравится.

Никаких диагнозов ей никто не ставил. «Мы не постарели. Мы навсегда устали»…

Я воспринимаю маму как трехлетнего ребенка с его возрастным кризисом. Но у ребенка этот кризис заканчивается. У мамы все только усугубляется. Но это моя мама. И это – зона моей ответственности.

Старший из моих троих приемных детей, сын Виктор, как-то спрашивает:

– Мам?.. Я хочу тебе вопрос задать… А ты когда станешь старенькая, будешь чудить так же, как бабушка Лида?

Я честно ответила, что, судя по имеющейся тенденции, пожалуй, смогу чудить и похлеще бабы Лиды!:) Но, надеюсь, что меня чаша сия минует…

Глава 2. Как уловить неуловимое

Пока отец не попал в больницу, мы не понимали, насколько всё плохо с мамой. Он то ли сам не понимал, то ли, любя ее столько лет, скрывал от нас изменения и замыкал всё на себе. Может, поэтому и не выдержал.

– Бабушка перетянула дедушку на свою сторону. В свое безумие, – сказала я детям, когда поняла, что папино сознание спутано. «В делирии», – как выразилась одна из дежурных врачей в одной из реанимаций, в которых он проведет следующие дни…

За несколько месяцев до этого мы отметили 55 лет со дня их свадьбы.

До свадьбы они еще два года, как тогда говорили, «встречались». И потом всю жизнь праздновали и день знакомства, и день первого свидания, и день свадьбы. Веселой. Комсомольской, как тогда было принято. Предновогодней. С редкой для Ростова декабря 1963 года подаренной друзьями белой сиренью, которую мы потом на все юбилеи свадьбы с трудом добывали даже в сегодняшней Москве.

Вместе в два раза больше, чем друг без друга.

Не гладко. Не идеально: идеальности, ее ведь не бывает. С ссорами. Обидами. Ревностью – даже когда обоим было уже за семьдесят. С домашними праздниками. Традициями. Нежными словами. С тем ощущением семьи, родившись с которым я и не представляла, что семья может быть не одна, что замуж можно выходить не раз и навсегда. Родившись в которой, я, увы, не научилась понимать, что семья может быть и другой.

Мама моя, Надежда Петровна, родилась перед войной в казачьем хуторе с красивым названием Ягодинка, недалеко от Ростова-на-Дону.

Была девятым ребенком в семье, но к моменту ее рождения трое старших братьев и сестер умерли – в 20–30-е годы XX века детская смертность в крестьянских семьях была обычным делом.

После моей мамы уже в военном, 1942-м, родился десятый ребенок, Даша, младшая сестра, позже трагически ушедшая из жизни в двадцать лет, что тогда стало для мамы еще одной глубокой раной на сердце…

Всех детей моя бабушка Варя, Варвара Степановна, рожала сама, без акушерок и роддомов. Как Наталья в «Тихом Доне» – ушла куда-то на рассвете и потом «принесла в подоле».

Маму и ее старшую сестру, Зину, которая родилась с ней в один и тот же день, только на пять лет раньше, бабушка рожала в летней кухне. В ноябре. Когда в этой самой кухоньке стужа уже лютая. Как это возможно, в голове моей не укладывается. Как не укладывается еще многое из того, что пережила моя бабушка Варя.

Еще не исполнилось маме и двух лет, на фронт ушел отец Петр Макарович и двое старших братьев Павел и Александр. Брату Саше не было еще и 18 лет, он ушел воевать добровольцем.

Не вернулся никто. Три похоронки пришли в 1944-м. Эти похоронки, потертые старые казенные письма – всё, что осталось от ее отца и братьев, – мама бережно хранила и хранит.

И еще несколько старых фото. Дореволюционные снимки в фотоателье Александровск-Грушевского (так тогда назывался город Шахты, что недалеко от недавно построенного ростовского аэропорта «Платов»). Мои прадед Макар и прабабушка Алена, дед и бабка моей мамы по отцовской линии – истинные столпы казачьего рода, точно документальный слепок «Тихого Дона». С детства воспринимала их на этом фото стариками, только недавно догадавшись, что здесь они намного моложе меня нынешней.

Мой дед Петр, мамин отец, с лихо закрученными казачьими усами и заломленной набок фуражкой – почти Гришка Мелехов! – сидит на казенном венском стуле, а бабушка Варя в белой кружевной накидке, связанной ею самой «для приданного», стоит, робко положив, как велел фотограф, руку на плечо мужа. Идиллия. И только эта рука – огрубевшая от крестьянской работы рука совсем еще молодой женщины – нарушает лубочность поставленного провинциальным фотографом кадра. Да еще знание отсюда, из будущего, что с ними будет дальше.

И еще несколько обрывочных воспоминаний из детства остались в памяти моей мамы…

Как отец наклонился к ее кроватке, прощаясь перед уходом на фронт.

Как старший брат Павлик любил ее маленькую, называл Наденькой и выделял из прочих сестер и братьев.

Как на их хутор пришли фашисты, заняли и их дом.

Оттуда, из оккупации, и напугавшее маму на всю жизнь воспоминание. Семья их ютилась в холодной летней кухоньке, той самой, где бабушка когда-то их с сестрой рожала. А мама, трехлетняя, голодная, как-то пробралась в дом, в котором квартировали фашисты, и ручонкой потянулась к их столу, за вареной картошкой. Один из фашистов заорал на нее так, что у нее, крохи, пропал дар речи. Долгое время она не могла говорить, боялись, что на всю жизнь немой останется, хуторские бабки травами лечили, приговорами «отчитывали», но обошлось.

– Но и среди фашистов не все были звери, – часто говорила мама, пересказывая со слов своей матери и теток, что было дальше. – Командир того солдата, который напугал меня, строго наказал его, заставил бегать вокруг хутора.

Еще мама рассказывала, как ее мама, моя бабушка Варя, с грудной Дашенькой пешком шла из их хутора под Ростовом до Сталинграда (а это больше 350 километров), потому что от сына Павлика пришло письмо, что его часть стоит там.

Рассказывала, как шла бабушка по зимней ледяной дороге 1943 года, под пронизывающими насквозь степными ветрами. Как сестра Дашенька по дороге умерла. Бабушка Варя и женщины, которые шли вместе с ней, уже выдолбили в мерзлой земле могилку и положили туда крошечную девочку, как вдруг она зашевелилась и ожила. Как вся эта страшная дорога оказалась напрасной: часть, в которой служил Павлик, уже перевели из-под Сталинграда, когда бабушка туда дошла: так она и не увидела больше сына.

Эту страшную историю из бабушкиной жизни я отдала одной из героинь своего романа «Знак змеи», которой дала бабушкино имя Варя. Но не стала описывать всё, что было потом.

С кем на хуторе оставалась моя трехлетняя мама и ее братья и сестры, пока бабушка с Дашей ходила пешком в Сталинград и обратно? Если старшему из живых братьев было тогда не больше десяти лет… Этого я даже представить себе не могу!

Помнила мама смутно, что брат Саша приходил на побывку после ранения, но почему-то уехал, не добыв положенный ему срок отпуска, и больше не вернулся.

Помнила, тоже смутно, что, получив за один 1944 год третью похоронку, ее мама, моя бабушка Варя, будто бы «умом тронулась». Ушла с хутора «куда глаза глядят». И какие-то добрые люди нашли ее за много километров от дома, выходили и вернули домой… И с кем тогда много дней оставались моя мама и ее сестры и брат, тоже невозможно себе представить. И как им было страшно тогда…

Помнила ли мама всё это сама или обрывки памяти сложились из рассказов старших, трудно сказать. Но именно эти обрывки памяти оставались с ней дольше всего.

Война. И голод. Страшный послевоенный голод. На хуторе, через который прошли бои и оккупация. В семье, где пятеро оставшихся в живых детей и только одна день и ночь работавшая в колхозе и по дому их мать.

– Племянника новорожденного надо было кормить – все уходили в поле работать. Мне оставляли кашу, ее нужно было пережевать, чтобы младенец мог проглотить, – рассказывала мама, даже столько лет спустя жалея себя. – Жую, жую, а сама голодная, каша в рот и провалится. А нельзя же! Кормить малого надо. И мне стыдно! Реву! И опять жую. И реву!

Еще мама помнила, как со старшими женщинами ходила по семь километров пешком в ближайший город Шахты на рынок – овощами и зеленью с собственного огорода торговать. Босиком. Обуви не было. Единственные башмаки – на зиму, в школу ходить.

– Женщины взрослые быстро идут, я за ними не успеваю. Корзины тяжелые. Камешки в ступни впиваются. Всё продам, назад бегу, просто лечу, все денежки маме отдать. Старшие сестры когда на базар ходили, не всё матери отдавали: то сладости себе купят, то ленты. А я всё до копеечки… Отдам, а она даже не похвалит.

И через семьдесят лет жалела себя маленькую мама.

И не могла простить собственной матери отсутствия нежности по отношению к ней. А откуда было взяться нежности у днями и ночами работавшей женщины, оставшейся одной с пятью детьми…

– Только когда брат Жора в четырнадцать лет пошел работать на шахту и принес первые деньги, чуть полегче стало.

Зарплата четырнадцатилетнего подростка на советской шахте в сороковые годы. На семью из шести человек. И это им казалось «полегче»!

И ещё мама всю жизнь подсознательно не могла простить своему мужу, моему папе, что отец его остался жив: у моего деда по отцовской линии, Ивана Матвеевича, была бронь, как у железнодорожника, на фронт его не призвали. И детей в семье было только двое: отец и его сестра Люба, а брат Петя умер, когда ему было десять, а отцу моему двенадцать, что осталось тяжелой травмой в душе отца.

Но и эта жизнь моей маме после ее детства казалась раем…

Дальше в жизни мамы всё сложилось хорошо.

Школа с серебряной медалью – золотую не дали по какой-то несправедливости, которая в ту пору поразила мою юную маму до глубины души. (Странно, что похожие истории для этой книги с несправедливо неполученной золотой медалью мне расскажут еще несколько человек!)

Институт с красным дипломом.

Красавица. Всегда в центре внимания. Комсомольский секретарь – тогда, в начале 60-х, это был еще честный социальный лифт. Друзья по комсомольской работе остались друзьями на всю жизнь, до сих пор все, кто жив, звонят на каждый праздник.

Отличная профессиональная карьера.

Там же, на комсомольской работе, она встретила отца – лидера, красавца. Вышла замуж. Родилась я…

Шумные веселые застолья друзей, которые помню с детства, – это мама. И домашние стенгазеты на наши праздники – мама. И поездки за город с друзьями на пикник – тоже мама. И вручную расшитое блестками и стеклярусом новогоднее платье Снежинки, в котором в первом классе выступала я, а потом много лет спустя – и моя дочка, – тоже мама. И сказка летнего отдыха. И чтение «Евгения Онегина» вслух. И мои друзья, всегда говорившие, как мне повезло, что у меня такие родители, – и это тоже моя мама.

И еще такая невероятно счастливая, просто летающая после рождения внучки! Моя мама, ставшая бабушкой!

Оба они, отец и мама, с крохотной Сашенькой на руках… Больше настолько счастливыми, безоблачно, безгранично счастливыми я их не видела…

Пусть этот момент так и останется в памяти навсегда…

Когда я стала понимать, что с мамой что-то не так?

За четыре года до случившегося, когда мы с отцом практически «под конвоем» отвели ее на МРТ и узнали диагноз?

Или много раньше? За двадцать два года до этого, когда после рождения второго внука родители переехали в Москву. И…

Только теперь, записав для этой книги столько похожих и непохожих историй других людей, поговорив со специалистами, я окончательно убедилась: первые симптомы болезни стали проявляться еще тогда. Только я приняла их за психологические трудности, возникшие у мамы из-за ухода с работы, смены города и круга общения.

«Мама до Москвы и мама в Москве – это две разных мамы!» – в сердцах говорила я подругам, не понимая, как человек может так сильно измениться.

Только теперь, уже зная диагноз и все формы его первых проявлений, стала осознавать, что это были не только психологические трудности: первые ростки болезни появились уже тогда.

В мамином роду по женской линии почти у всех были инсульты. У ее мамы, у старших сестер. Поэтому так настойчиво много лет я просила ее сходить провериться.

Но уговорить маму было задачей непосильной. – Хватит делать из меня дуру!

– Я что, больная?!

– Выпью валерьянку, и всё пройдет!

– Я сама знаю, что мне лучше!

– Хочешь, сама и иди! А у меня всё нормально!

…

Дальше сами можете вписать реплики ваших родителей, мало чем отличающиеся от этих.

Среди наших родителей и старших родственников, бывает, случаются прямо противоположные примеры, когда люди в возрасте любят лечиться. Обретая от хождения по поликлиникам, пребывания в стационарах и реабилитационных центрах скорее общение, чем собственно лечение.

Но – вывод, не претендующий на социологическую корректность, сделанный исключительно на основе собственного круга общения, – в большинстве своем наши старшие родственники заботиться о своем здоровье не умеют, не любят и не хотят!

Более того, считают это чем-то почти стыдным!

Откуда это категорическое, непреклонное, возведенное в абсолют нежелание думать о себе и о своем здоровье? У моей мамы. И у ваших мам и пап. И у всего поколения наших родителей, бабушек и дедушек?

От внушенного со времени их пионерско-комсомольского детства, из их правильной или неправильной советской жизни убеждения, что в больницу можно обращаться в одном случае – если упал замертво? Особенно часто это проявляется у наших отцов: «Я что, не мужик, что ли, при каждом покалывании в боку к врачам бежать!»

От нежелания признавать, что собственный организм уже не может работать так же четко и отлажено, как в молодые годы? Нежелания признавать свой возраст и свое неизбежное старение?

От категорического неумения осознать тот факт, что медицина должна быть превентивной – предупреждать болезни, а не лечить, когда уже поздно?

От неверия в доступную медицину – «без денег и/или без знакомств не вылечат, а угробят, иначе не бывает и быть не может»? В советское время важной приметой состоятельности было прикрепление к ведомственной поликлинике, лечение в которой считалось более надежным и престижным, чем в районной. В постсоветское – дорогая страховка и платные услуги как противовес всё той же пугающей районной поликлинике.

Да, они такие, наши родители и старшие родственники.

Это их осознанные или подсознательно воспринятые установки.

И их уже не изменить. Ни родных. Ни их установки.

Но…

Расплачиваться за эти установки теперь приходится не только им, но и – в первую очередь – нам. Мы с вами уже оказались или вот-вот окажемся с больными беспомощными стариками на руках. И нам – в целях самосохранения – важно придумать, как сделать так, чтобы любые болезни наших близких были обнаружены в зачаточном состоянии, а не когда уже всё плохо совсем.

– Акатинол нужно было начинать давать лет двадцать назад, – сказала психиатр Елена Макух в тот самый страшный день, о котором я еще расскажу.

Лет двадцать назад… Именно тогда стали проявляться первые признаки болезни, которые я приняла за некоторые странности изменившегося маминого характера. И за сложности отношений со мной, плохой дочерью.

Лет двадцать назад…

Ругаю ли я себя, что тогда не отвела маму за руку в больницу? Что сама не заплатила за прием врача и обследование, не называя маме сумму счета: «за такие деньги» она лечиться никогда бы не пошла. Не оплатила ей прикрепление в хорошую клинику, которая напоминала бы ей «ведомственные поликлиники» из советской жизни.

Ругаю. Конечно, ругаю.

Но у меня тогда было двое маленьких детей, бесконечно много работы. И совсем не было денег. То есть совершенно. На первый Новый год, который могла запомнить маленькая дочка, мы купили ей в подарок зубную щетку и простые акварельные краски. И, кажется, всё.

А у моих родителей деньги были. Не много (всё накопленное за долгую жизнь сгорело на сберкнижке в начале 90-х), но отложенные на черный день были. На посещение платного врача или прикрепление к хорошей клинике хватило бы. Но заставить их потратить деньги на себя и свое лечение я не смогла.

Мы все сильны задним умом. Увы.

Что бы я сделала, окажись я на двадцать лет моложе с нынешним своим опытом? И что можете сейчас сделать вы, пока ваши родители еще – внешне – здоровы.

Наверное, я бы соврала. Во благо. И, если бы даже не успевала, не могла заработать денег сама, попросила бы у самих родителей в долг. Якобы для себя. Но потратила бы на медстраховку или прикрепление к хорошей поликлинике или просто на серию анализов для них. Придумав, что это бесплатное дополнение к моей собственной страховке «от работы». «Медобслуживание членов семьи» в хорошей поликлинике – это мои родители бы поняли.

Или, собрав всю волю в кулак, взяла бы за руку и отвела в районную поликлинику, чтобы пройти хотя бы базовые обследования, чтобы знать, где искать.

Через двадцать лет вести маму в клинику пришлось, взяв под руки с двух сторон – отцу и мне. И собрав всю волю в кулак. Только через двадцать лет все стало гораздо страшнее. И момент был уже упущен.

Еще я почитала бы форумы в интернете, которые тогда уже зарождались. Подобные признаки явно у кого-то уже встречались. И узнала бы, что делали люди. И что надо делать мне.

Или…

Или…

ИЛИ…

Главное – я бы засунула глубоко внутрь все обиды на мать, все недопонимания, все тяготы общения. И сказала бы себе, что и маленькие дети не хотят идти к врачу, но я же их не слушаю, потому что знаю – им это нужно, и всеми правдами-неправдами веду. Без этого они не смогут нормально развиваться и расти. И я должна водить детей к врачу. Это мой долг. И водить к врачу родителей с какого-то момента – это тоже наш долг. Водить как детей – уговаривая, пускаясь на все хитрости, подкупая. Чтобы они могли нормально жить и спокойно и красиво стареть.

Иначе себе будет дороже. Намного дороже.

Материально. И морально.

Что делать?

• Отведите родителей к врачу!

• Отложите все дела в сторону и отведите родителей к врачу.

• Не ссылайтесь на нехватку времени и занятость – потом это займет в разы, в десятки и сотни раз больше вашего времени!

• Не оправдывайтесь нехваткой денег: потом всё это – врачи, лекарства, сиделки, операции и проч., и проч. – будет на порядки дороже!

• Не избегайте этого под предлогом «я это не вытерплю!». Вытерпите! Хотя бы потому, что потом придется терпеть гораздо дольше и намного больше!

• Отведите родителей к врачу. По крайней мере чтобы понять, что дальше. Какие перспективы. И к чему вам быть готовым. А готовиться придется. Каждому из нас.

#комментарий_врача

Марина Василенко, врач-невролог высшей квалификационной категории

На первых этапах возможного развития болезни важно обращать внимание на снижение памяти на текущие события, затруднение запоминания новой информации в освоении новых навыков, ограничение круга интересов, снижение критичности, беспричинные изменения настроения. Всё это повод обратиться к специалисту-неврологу для уточнения диагноза и подбора терапии.

#комментарий_врача

Вера Смирнова, врач-психиатр, опыт работы с пожилыми пациентами более 12 лет

Отличие легкого когнитивного снижения от начала деменции – в способности человека обслуживать самого себя без посторонней помощи. Если ваша бабушка или дедушка уже не могут разобраться в том, как в современном технологичном мире взять талон в поликлинику, постоянно нуждаются, чтобы вы помогли им купить продукты, это уже означает, что их уровень функционирования не самодостаточен.

Этот переходный этап между легким снижением когнитивных функций и слабоумием – этап очень болезненный для пожилых людей. Они еще понимают, что с ними происходит! Это тот момент, когда они пытаются маскировать свой дефект, пытаются вести заметки, по телефону говорят детям, что всё в порядке, часто им очень стыдно бывает признаться, что у них что-то не получается.

Сейчас пожилые люди часто живут далеко от своих детей, которые разлетелись по всему миру. И бывают ситуации, когда первый врач, который их смотрит, это уже я, хотя после меня уже только патологоанатом. А всё потому, что много лет родители бодрым голосом отвечали по телефону, как они гуляли, куда-то ходили, а на самом деле всё уже давно не так. По телефону речь сохраняется очень долго такой же, как всегда была: особенно если человек интеллектуального труда, речь у него будет сохранной достаточно долго. Живущие на расстоянии дети очень часто не замечают до глубокой степени деменции, что что-то не так.

Изменение характера – один из первых признаков того, что возрастные изменения в мозге идут. И от начала очевидного когнитивного дефицита, выраженного в деменции, они могут отстоять на десятилетия.

У людей старше пятидесяти лет любые резкие изменения в характере – это повод провести МРТ головного мозга и отправить к специалисту. Это могут быть сигналы не только деменции, но и опухоли и других заболеваний. Это не просто «бабушка чудит». Это бабушка требует к себе внимания, не потому что она просто соскучилась, а потому, что она начинает чем-то заболевать.

@моя_история

Юлия Баева, село Диканька

За неполные сутки мамочка моя уже выполнила месячный план по катаклизЬмам.

– Юля! Юляяяя!!! Ты что, не видишь, кто-то пошел???

– Куда пошел, мамочка?

– По улице кто-то пошел! Мужчина и женщина!!!

– Ну-уу и-ии-ии? Пошли себе мимо!

– Но они же мимо нашего дома идут!!!

– Что-то надо предпринять, мама? Догнать их и попросить обходить наш дом стороной?

– Нет, ну это лишнее…

Вчера вечером иду курить, слышу, вроде бы кто-то и где-то голосит…

Ну кто и где может голосить?

Бегу к маме.

– Мамуль, это ты митингуешь?

– Ну да, я.

– Что-то срочно нужно или подождешь минут 10–15, пока у меня там картошка дожаривается?

– Ты включи свет во второй комнате и всё увидишь…

Включаю.

Сидит моя птичечка на полу.

Спиной к горячей печке.

– Давай руки, мамочка, будем подниматься!

– Я, пожалуй, тут еще посижу…

– Ну ты же звала меня, чтобы подняться? Давай будем подниматься!

– Ты меня за руки не тяни! Ты должна зайти назад. И поднять меня под мышки!

– Мам, я бы с радостью. Но сзади тебя печка. А у меня – толстая тыльная часть. И даже при очень большом желании я туда не втиснусь! Давай руки быстррррррррро! А то там картошка сгорит!

Мама не ожидает, что я так буду ею командовать, это раз, картошку жареную она очень любит, а кто ж ее не любит, это два, потому протягивает руки – и-ии я ее легко тяну прямо задницей по линолеуму!:)

Освобождаю место между мамой и печкой. Приподнимаю ее под мышки и вбрррррррасываю на стоящий рядом диван! Через десять минут волоку ей ужин, красавица моя чешет из одной комнаты в другую. С одной клюкой своей. После перелома тазобедренного сустава ходит с трудом, но ходунки игнорирует и шЫбко раздражается, когда я ей временами напоминаю об их существовании.

– Маааа? Ну а где вторая палка-то?

– Так у меня ее…

Мама не успевает договорить, как я начинаю строить предположения:

– Украли?:)))

– Да! У меня украли вторую палку!!!

– А вон на твоей кровати не она ли лежит?

– Гкмх… Интересно, как она туда попала…

– Вариантов два, мам!:) Первый – сначала украли, потом подбросили!:) Второй – сама запрыгнула!:) К слову, вон на твоем столике и твой мобильный лежит, который у тебя украли, и именно поэтому ты пытаешься доораться до кого-то через своих две двери и наших три!

Сегодня утром приношу ей завтрак.

Сидит моя хорошая на кровати и методично дерет туалетную бумагу. Отрывает от рулона клочки и бросает на пол.

– Мамууулечка? А шой-то ты делаешь?

– Я? Ничего я не делаю! Что ты ко мне пристала??? И вообще, это не я!

Только что опять выхожу курить и опять слышу рЭпЭтующую маму!:)

В этот раз она сидит между своей кроватью и журнальным столиком, стоящим около этой самой кровати.

– Ма-аама-аа, ну нащо же ты орешь-то??? Ну можно же взять мобильный и позвонить? Раз уж у тебя его не украли!

Мамочка радостно сообщает, что телефона-то и нету-уу.

Я понимаю, что она его надежно спрятала!:)

Чтобы опять на кого-то навесить воображаемую кражу!:)

Снова поднимаю.

В тысячный раз прошу не спать сидя.

– Я? Да ты всё наговариваешь на меня! Ты всё придумываешь! Тебе лишь бы в чем-то меня обвинить!!!

– Ну а как ты падаешь? Впритирку к дивану или кровати?

Раздувает яростно ноздри и изрыгает проклятия!

А я ж знаю, как всё это происходит.

Не один раз наблюдала.

Сидит мама на кровати или диване.

Начинает засыпать. Голова клонится всё ниже, ниже, ни-ииже-ее…

Сначала голова почти касается коленей.

Потом голова уже ниже коленей.

В какой-то момент голова перевешивает задницу и мама сползает вниз… Но это не она!

И вообще, чего я к ней пристала-то?!

Дай мне, Боже, сил, терпения, терпимости, любви, принятия и юмора.

Юмора, пожалуйста, побольше, ладно?:)

И нехай я подольше буду в «зрелом» возрасте. Который находится аккурат между юношескими иллюзиями и старческими галлюцинациями.

Глава 3. «Какой стыд!»

Если вы читаете эту книгу, значит, ваши родители, бабушки-дедушки, ваши «половинки» или вы сами уже близки к возрасту, когда всё может случиться. А это говорит о том, что росли мы с вами при мерно в одну пору. В одной социальной реальности. Когда диагноза «деменция» по сути не существовало. Когда это не воспринималось как болезнь.

«Старческий маразм». Диагноз, превратившийся в оскорбление. Именно поэтому современные врачи медицинский термин «маразм» стараются не использовать. «Маразм» как общепринятое презрительное определение поведения тех старших родственников, которым в пору нашего детства и юности и не думали ставить точные медицинские диагнозы.

Их и к врачам водить не думали. Не сердце же. Не почки. И не артрит. Всё это – приличные болезни. А здесь старик или старуха «из ума выжили».

Этого стеснялись. Это скрывали как что-то стыдное и неприличное.

Однажды, когда мне было лет 8–10, на троллейбусной остановке ко мне подошла старушка. И стала рассказывать, что дети ее живут в «богатом доме», что увезли ее из деревни насильно, что не кормят, из дома не выпускают и ей, бедной, воды не дают. Фамилию детей назвала. А «богатый дом» был наш.

Старушку стало жалко. Но мне, девочке, было как-то не по себе.

Дома рассказала маме про несчастную бабушку, которую не кормят.

– Какой стыд! – переменилась в лице мама.

А дальше мама говорила, что эта семья – «уважаемые в городе люди». Перевезли одинокую бабушку из деревни, а она теперь «их так позорит»!

Так позорит…

Старость считалась делом мало приличным. Старость с поврежденным сознанием – и вовсе постыдным… О диагнозе «деменция» никто не знал. Мало кто своих больных родственников показывал врачам. Да и врачи чаще списывали всё на «старость».

Только сейчас, вытаскивая из глубин памяти обрывки разговоров, пересудов, слышанных в детстве или юности, понимаю, что случаев такой болезни в семьях знакомых было немало. Только их прятали, скрывали, ужасно их стеснялись.

Мама моя, узнав про очередную историю «старческого маразма» в семье кого-то из знакомых или друзей, всегда повторяла: «Не дай бог!»

«Не дай бог» в ее понимании было оказаться на месте близких, кто вынужден с такими «впавшими в маразм» рядом жить и за ними ухаживать.

– Не дай бог с отцом такое случится! – не могла успокоиться мама, вернувшись от друзей, в семье которых жили двое старых родителей: один из них – с серьезными нарушениями психики.

– Не дай бог, отец твой станет таким! И что я буду делать?!

Позже, когда всё уже случилось и диагнозы были поставлены, я часто вспоминала то ее восклицание «Что я буду делать?!»… А что «такой» станет она и несколько долгих лет отец будет делать всё, чтобы выжить рядом с ней, моей маме и в голову не приходило. Просто не приходило в голову.

Именно этот с детства внушенный стыд, эта вбитая в подсознание установка, что стариков с такими проявлениями нужно стесняться и скрывать всё «от людей», – именно это мешает нашим близким заранее проверяться самим и честно признаваться нам в первых изменениях в их собственном состоянии.

Они стыдятся. Боятся. Гонят от себя мысль, что такое когда-то может случиться с ними.

Их – наших близких – уже не изменить. Что остается нам? Остается только делать сейчас всё за них.

И иначе относиться к этому самим.

Не стыдиться деменции, у кого бы из близких она ни случилась. Говорить о деменции. И заранее проверяться самим.

Что делать?

• Забыть слово «стыдно»! Навсегда!

• Касается ли это ваших близких, чужих людей или вас самих!

• И сходить к врачу. Самим!

Деменция в большинстве случаев не наследственная болезнь. Но теперь, когда вы видите, во что может вылиться невнимание к себе и своему здоровью, вы сами сходите к врачу прямо сейчас. Вы же не хотите, чтобы ваши дети оказались в той же ситуации, что и вы!

#комментарий_врача

Вера Смирнова

В нейродегенеративных заболеваниях позднего возраста есть лишь небольшой процент семейных случаев, где деменции присутствуют из поколения в поколение. И огромное количество спорадических заболеваний: в семье не было – и вдруг у кого-то случилось!

На начальном этапе различить обычную человеческую забывчивость, которая бывает в любом возрасте, и начало болезни довольно сложно. Ухудшение памяти может происходить на фоне утомления. Важно держать ритм сна и отдыха, причем не забывать, что сон и отдых – это два разных состояния, должно быть и то и другое обязательно. Легкое когнитивное снижение – это отдельный диагноз психиатра, у невролога диагноз звучит чуть по-другому.

Но когда начинается деменция, этот процесс достаточно стабилен – как началось, так изо дня в день продолжается и имеет тенденцию только к ухудшению.

#комментарий_врача

Анна Язвенко

Обращаться к врачу нужно при субъективном ухудшении памяти в любом возрасте, поскольку причины формирования когнитивного дефицита различны.

В настоящее время вопросами диагностики и лечения пациентов с деменцией занимаются не только психиатры, но и неврологи.

С целью самостоятельной диагностики когнитивного снижения можно заполнить опросник самооценки памяти (Mc Nair и Kahn). Результаты теста могут предположить наличие когнитивных нарушений. При выявлении таковых необходимо обратиться к неврологу для дальнейшего обследования и проведения нейропсихологического тестирования.

Существуют более сложные тесты для дальнейшей диагностики степени когнитивного снижения – Mini-Cog, MMSE, MoCA, FAB, TMT, помогающие различить умеренные когнитивные нарушения и деменцию легкой и умеренной степени выраженности, а также уточнить тип деменции. Такие тесты выполняются пациентом под контролем врача при проведении нейропсихологического тестирования.

@моя_история

Юлия Баева, село Диканька

День начался еще в 12 ночера!:)

Думаю, покурю и в ліжечко!

Слышу, мама голосит. Плавно и постепенно она переходит в режим бабы Нади – орать в перманентном режиме!:(

Днем и ночью…

Честно признаюсь, бегу даже не через раз. Реже.

Хорошо помню, что сама мама в свое время добегалась к бабе Наде до инсульта, потом – до перелома тазобедренного сустава, потом – до второго инсульта.

Поскольку инсульт никак не входит в мои планы, бегаю к ней не по первому же воплю.

Но вчера иду к окну, проверить, всё ли у нее в штатном режиме.

Точно кормлена, поена, в сухом, ибо недавно натянула на нее новый памперс.

Заглядываю в окно: ааааааа! мамы в кровати нет!

И под кроватью не валяется!

Врываюсь к ней.

Стоит моя птичечка-курочка-пасочка на пороге своей второй комнаты.

И орет!!!

– Мамулечка? И куда тебя глубоким ночером несет?..

– На маленький диван в той комнате! Мне захотелось в окна на улицу посмотреть!

– Мама! Двенадцать часов ночера! Темно! Все спят! Никто и никуда не ходит, а если бы и ходил, в темноте никого не видно!

– Та ты шоо???

Отвела обратно, уложила. Утром выяснила, что не спалось маме еще долго… Судя по содранному памперсу, куче мокрых пеленок, валяющейся на полу клеенке…

Ииииииии пошла жара в хату!:)

Всё перестирала…

…Навешала люлей собаке Леде! Которая рвалась мне помочь ЦуцЫлию чесать!:)

– Мам Юль! А давай я ее сначала зажоплю, а потом вообще добью, чтобы она не мучилась? Так тебе ее удобнее скуБсти будет?:)

Переложила маму на кровати, а то она опять спиной и головой улеглась к самому краю, закинув ноги к стене.

– Мам, ну я не успела до дома дойти три метра от твоего крыльца, ты опять голосишь! Ты что-то хочешь?

– Ничего я не хочу!

– А орешь чё?:)

– Я ору? Я не ору! Это не я ору!!!

Глава 4. Шаги не к лучшему

То, что первые признаки болезни могли возникнуть еще за двадцать лет до поставленного диагноза, я поняла только сейчас. Сравнив самые тяжелые проявления маминого состояния с ее, казалось бы, обычным поведением, с ее прежними обидами и жалобами. На отца, или на внуков, или на меня.

– Он мне такое сказал! Такое сказал! Язык не поворачивается повторить… – рыдала мама, с трудом отвечая на мой ежеутренний звонок. Когда это было – двадцать, десять, пять лет назад – неважно.

– Мама! Успокойся, пожалуйста! Успокойся! Что папа тебе сказал?

– Не хочу даже повторять. Такое сказал…

Звоню отцу:

– Папа, что случилось? Мама рыдает.

– Да ну ее к Богу!..

Я всегда знала, что папа взрывной. Казачий характер! Мама всегда об этом мне говорила. И я знала. С детства. Не может же мама неправду говорить. Мама всегда говорит правду. Что у отца тяжелый характер. Может наорать, обидеть. Я сама в детстве это видела и рыдала от его «взрывов».

Но только когда мама стала стареть и сдавать, я будто прозрела – это же мама всегда тихо и незаметно со стороны доводила его так, что отец не выдерживал, взрывался.

Хлопал дверью. Уходил. Потом, конечно же, остыв, возвращался.

А пока не вернулся, мама звонила и рыдала:

– Он такое сказал! Такое сказал! Так обидел!

И только когда в самый страшный день, о котором я еще расскажу, экстренно вызванный психиатр произнесла слово «психоз», только тысячекратно выслушав на пустом месте про «обидел», «такое сказал», «такое сказала», «так обидела», я подумала: а что, если и в прежние годы, в те разы, когда мама рыдала в телефон, не отец ее обижал, а это была уже болезнь?..

В тот страшный день она слово в слово повторяла мне всё, что многократно говорила раньше, жалуясь на отца. Только теперь я точно видела – всё на пустом месте. В полном смысле этого слова – на пустом. Виновата единожды засевшая в памяти обида, оставшаяся в больном сознании навсегда? Или просто повреждения коры головного мозга…

Но это будет позже, в 2019-м. А тогда, в конце 90-х – начале 2000-х мама казалось совсем нормальной. Но с изменившимся характером. Сильно переживавшей переезд из Ростова в Москву и свой уход с работы. Не больше.

Наши родители живы, пока они кому-то нужны.

Первый раз мама сильно психологически сдала после выхода на пенсию. По ее словам, это отец резко принял решение о переезде в Москву, поближе к внукам, а она ехать не хотела.

Но и не сказала твердого «нет». А после переезда и выхода на пенсию замкнулась в своей ненужности.

– Стою на автобусной остановке. Рядом люди. И я смотрю на них и понимаю, какие они счастливые. Они едут на работу. Они кому-то нужны, – жалела себя мама, доехав в очередное утро к нам домой. Где ее ждали. Где она была нужна.

Но мне тогдашней некогда было маму жалеть – двое маленьких детей на руках, текст, который надо сдать в номер, заседание в Думе, на которое мне, парламентскому корреспонденту, надо успеть, чтобы этот текст написать, грудное молоко, которое нужно успеть сцедить, чтобы оставить для сына на часы моего отсутствия и чтобы не сочилось на кофту во время интервью…

Себя я не оправдываю. Но в то время мне самой нужно было выжить. И растить детей. Отдавать всю энергию в пропасть маминого отчаяния позволить себе я не могла. И питать ее своей энергией не могла тоже. Мои силы были нужнее детям. И, отчаявшись вернуть позитивные, нормальные отношения, какие были у нас когда-то, я просто замкнулась… Мама на порог, я за дверь…

А маме все время не хватало признания.

Но работать в Москве она почему-то не захотела. Категорически. Когда предложили хорошую, престижную работу, близкую к ее профилю, отказалась. Уговоры насчет того, что она может пойти хотя бы на полставки и по очереди мы с ней сможем справиться с детьми, не помогали.

Нет, и всё!

Будто закрылась в своей обиде на весь мир.

Или чувствовала первые звоночки болезни? Понимала, что мозг ее больше не работает, как прежде, но стыдилась этого и скрывала? И, боясь не справиться, делала вид, что просто не хочет выходить на работу? Врачи говорят, что отказ от выполнения каких-то сложных дел и заданий, которые прежде выполнялись легко, может быть признаком начала болезни. Но это я узнала только теперь.

– Мамуль, тебя все равно отправили бы на пенсию, даже если бы вы не переехали в Москву. Не в тот год, так через год или через пять…

Поджимала губы. И снова вспоминала, как ее все ценили и до сих пор ценят: на каждый день рождения, на каждый праздник звонят… Между слов считывалось: не то что вы!

Потом уже, перевозя родителей с квартиры на квартиру и разбирая огромные залежи их вещей – синдром Плюшкина – один из признаков болезни – начал прогрессировать примерно в то же самое время, – нашла блокнот, в который мама записывала всех, кто звонил ее поздравить. С днем рождения, с годовщиной свадьбы, с Новым годом. Полный список. Аккуратным маминым почерком отличницы. По номерам – с первого по 78 или 79. Поздравляющих всегда было много. А телефон для поколения родителей остался главной формой связи, на интернет-общение они так и не перешли.

Не хватало признания…

Не хватало от мира благодарности. Даже угощения для внуков она приносила не сразу пакетами, а каждый день понемногу – по несколько конфет, яблок или груш из еще сохранившегося в ту пору ростовского сада. Чтобы благодарность получать не один раз за всё, а каждый день, каждый день…

Она открывала своим ключом нашу дверь – и вместо доброй, любимой, ласковой и помогающей мамы входила волна тяжелой, давящей энергии. Даже если она ничего и не говорила. Молчать мама умела так, что рядом находиться было просто невозможно.

– Я ничего не сказала! – подчеркивала свое якобы невмешательство в мою жизнь и жизнь моей семьи мама.

Но и без слов мало не казалось.

– Твоя мама же «ничего не говорит», – шутила моя подруга, несколько раз наблюдавшая подобную картину.

Через несколько лет в своем романе «Колодец в небо» я отдала свои разговоры, свои тогдашние отношения с мамой одной из героинь. Предварительно отредактировав и убрав всё самое болезненное и острое.

*фрагмент_романа

Опять у вас постель не заправлена! – восклицала Инна Сергеевна, по утрам врываясь в их с Вадимом спальню. – Каким может вырасти ребенок, который целый день видит незаправленную постель!

– Кто готовит такой густой суп, который проглотить невозможно! Не суп, а кошмар!

– Зачем ты купила яблоки в магазине?! Они там все химические! На рынке дешевле и лучше! Конечно, твой великий политтехнолог не может снизойти до того, чтобы съездить не рынок!

– Что за дикое стремление лететь на Новый год в Индию! Разве можно ехать зимой в другой климатический пояс! Сами, со своим, с позволения сказать, мужем летите куда хотите, если бешеные деньги карманы жгут, но девочка останется со мной! Она не сможет акклиматизироваться, половину четверти проболеет потом!

– Как можно было отправить ребенка в школу без пальто!!!

– Зачем ты ее в теплую куртку укутала, девочка вся вспотела, насморк обеспечен!

– Как ты с Иннулечкой разговариваешь! Разве я могла позволить себе разговаривать с тобой так в твоем детстве!..

И как финал любых разборок:

– Что бы ты делала без меня! Ты хоть оглянись по сторонам! Я освободила тебя от всех забот о дочке. Я обменяла дедушкину квартиру!!! (В голосе три восклицательных знака так и звучат.) Чтобы жить ближе к вам! И ты еще меня упрекаешь! Это всё твой Вадим с его самомнением и высокомерием настраивает тебя!

Ни высокомерия, ни особого самомнения в Ленкином муже не наблюдалось, но доказывать это ей было бесполезно…

– Он и тебя против меня настроил! Ты никогда так неуважительно не относилась ко мне до того, как вышла за него замуж!

– Почему он не отдает тебе деньги?!

– Кем он мнит себя?!

– Как можно жить с мужем, который занимается не пойми чем! Что такое пиар?! Разве можно взрослому мужику заниматься такой ерундой! Ты бы ему объяснила, что он должен найти нормальную работу!..

Будь рядом с ней чужие люди, Ленка бы отрезала, отрубила, оборвала. Но расстаться с мамой она и думать не могла. Ведь это же была ее мама, мамочка, единственная, дорогая, родная! И все советы, все тренинги, которые Лена придумывала для своих клиентов, не срабатывали абсолютно и категорически в случае, когда собственной клиенткой оказывалась она сама.

По основной своей профессии Ленка знала, что проблемы с собственной матерью есть у восьмидесяти процентов взрослых женщин. В остальные двадцать процентов попадают, скорее всего, те, кто живет от матери слишком далеко. Она знала – то же самое, что в их доме, происходит в подавляющем большинстве российских домов. Только признаваться в этом еще страшнее, чем признаваться в измене мужа или собственном грехе.

(«Колодец в небо», издательство «Захаров», 2005)

Мама себя узнала. Обиделась. Очень.

Всё чаще случалось, что, приходя к нам, когда я еще не успевала уйти на работу, мама «ничего не говоря» или уже словами провоцировала скандал. Не давая мне увильнуть! А через пятнадцать минут, когда меня трясло почти в истерике, выходила из другой комнаты светлая и ясная и на мои попытки закончить разговор не реагировала – ничего же не было! Такие перемены состояния вводили меня в ступор!

Моей главной задачей стало выскользнуть за дверь до прихода мамы. Казалось, что маме просто не хватает энергии и, провоцируя меня на скандал, она «вампирит». Сейчас только понимаю, что не только в своеобразном «энергетическом вампиризме» было дело – подпиталась энергией и успокоилась, – а в том, что через несколько минут после скандала она реально могла его уже не помнить!

Кроме «ничего не говорила» случались и слова. Да еще какие!

– Мне звонили на домашний телефон. Спрашивали тебя. Потом сказали, что… – дальше шло имя подруги, которая, приезжая по работе в Москву, останавливалась у меня. – Сказали, что она лесбиянка! И зачем я тебе разрешаю, чтобы она у тебя жила?!

Мама в ужасе. Того и гляди, сердечный приступ случится. Вновь и вновь переживает тот звонок.

Рассказываю всё подруге – надо ж понять, кому понадобилось моим родителям звонить и такое наговаривать!

Подруга, разумеется, напрягается. Поднимает все связи. Находит выход на телефонную компанию, чтобы проверить, с какого номера был сделан звонок на номер моих родителей.

Телефонная компания никакого номера звонившего не находит. Нет номера. Потому что не было звонка. Никто моей маме домой не звонил. Ни в тот день, ни накануне.

Было ли мне стыдно? Конечно, мне было стыдно.

Можно развестись с мужем, расстаться с любовником, поссориться с друзьями. Но развестись с мамой невозможно.

Это внутри тебя.

Твоя сила и твоя слабость.

Твоя гордость и твоя вина…

Мне было стыдно. Но…

Только сейчас, без малого двадцать лет спустя, в тот самый страшный день, о котором я все еще собираюсь с силами рассказать, когда психиатр спокойным тоном уточнила, есть ли у мамы галлюцинации, и я таким же безэмоциональным тоном описала всё, что якобы видела моя мама, но не видели присутствовавшие рядом я и мои дети, я вдруг поняла, что и та давняя история со звонком была – галлюцинацией.

Мама не из тех людей, кто станет просто наговаривать. Не любить моих друзей – да, бывало, и частенько. Она из ревнивых мам, для которых все подруги дочери «не такие». Ткнуть пальцем в самую плохую черту подруги, которая меня и саму задевает, да еще и поковырять в этой ране пальцем – бывало! Но наговаривать – никогда.

Думаю, одна из первых галлюцинаций случилась именно тогда.

Проверить это в ту пору я ещё не могла.

Что делать?

• Помогать родителям и старшим родственникам чувствовать себя востребованными!

• Как – это самый сложный вопрос. В прежние времена вам пришлось бы тянуть своих старших родственников к их интересной жизни самим, но сейчас это явно сделать легче, чем прежде.

• Мозг умирает, если его не тренировать. А интерес к жизни – главное топливо для тренировки мозга.

Недавно я выступала на форуме «Young Old», «Новые Взрослые»: три дня бесплатных тренингов, мастер-классов и занятий для людей возраста потенциального выхода на пенсию и старше. В Москве создано уже много социальных центров с бесплатными занятиями для жителей «возраста счастья» – бесплатные кружки и секции, тренинги и лекции: всё направлено на то, чтобы люди старше определенного возраста не чувствовали себя ненужными. Зайдя в один из таких центров, впервые пожалела, что я моложе, чем нужно для занятий в таком прекрасном месте!

#комментарий_врача

Вера Смирнова

Практически достоверно установлено, что креативные люди, испытывающие интерес к жизни, с деменцией либо не сталкиваются вообще, либо сталкиваются в гораздо более позднем возрасте. У меня были пациенты, которым буквально несколько месяцев оставалось до ста лет, а признаки деменции были только начальные и на них и препараты противодементные намного лучше действовали.

Но сказать «организовать родителям интересную старость, чтобы снизить риски» – просто, а сделать это – сложно.

#комментарий_специалиста

Александра Щеткина, учредитель и президент фонда «Альцрус»

Существуют признаки, которые нельзя игнорировать ни в каком возрасте, потому что они могут быть симптомами заболевания.

• человек забывает то, что происходило недавно, хотя может отлично помнить то, что было давно. Не помнит о договоренностях, рассказы – вает несколько раз одно и то же, переспрашивает, получив ответ;

• часто теряет важные вещи (ключи или документы);

• кладет вещи в несвойственные им места. Например, продукты в книжный шкаф, а одежду в холодильник;

• теряя вещи, подозревает, что их украли;

• теряется на улице, даже в хорошо знакомых ранее местах;

• делает грубые ошибки в том, что раньше давалось легко: при заполнении квитанций или решении простых математических примеров;

• забывает названия самых обычных предметов, заменяет их словами «это самое» или говорит, что делают этим предметом. Например, не может вспомнить слово «вилка», а говорит «то, чем едят»;

• перестает пользоваться техникой, которой раньше пользовался. Сменив технику, не может освоить новую (например, запомнить, как включается новая стиральная машина);

• собирает хлам, стал крайне неряшливым, что ранее было несвойственно;

• стал инфантильным, нетерпеливым, у него часто и резко стало меняться настроение – от хорошего до апатии и гнева.

Если вы заметили у себя или своего близкого несколько из вышеперечисленных признаков, стоит немедленно обратиться к врачу, так как только он сможет определить заболевание и назначить лечение.

@моя_история

Юлия Баева, село Диканька

Мамочка моя категорически отказывается от памперсов. Из соображений экономии.

– Ты что? Какие памперсы??? Это же очень дорого!!!

Уже четвертый день вижу у нее около кровати драный памперс. Забираю, выбрасываю. Сухой. Но драный.

Традиционно интересуюсь: а шой-то???

Традиционно мамочка мне отвечает:

– Но мне же была нужна ватка???

Не менее традиционно я показываю ей на целую тубу ваток для морды лица, лежащую у нее на столе.

Мамочка шЫбко удивляется, видя их!

Скоро уже неделю!:) Каждый день подряд!:)

Сидит сейчас во дворе. В своем гулятельном кресле.

– Юля? А что так тихо? И детей совсем не видно? И не слышно?

– Мамуль? Ну так сентябрь же. Осень. Школа началась.

– Ммммда??? А я считала, что сейчас только весна…

– Ну так и весной дети учатся.

– Ннннну да…

Шобы она мне была здоровенькая!

Глава 5. Ориентация в пространстве

Второй раз мама резко сдала, когда стала не нужна внукам. В общем, конечно, очень нужна, но в том объеме, как прежде, уже нет.

Больше десяти лет после переезда в Москву она занималась внуками – водила в детский садик, в школу, на занятия, в поликлинику, проверяла уроки, читала книжки, задерживалась и укладывала их спать, когда я работала допоздна.

Потом мы с детьми переехали на новую квартиру. И дети стали подростками. Водить в школу и встречать после занятий не нужно, а нужно больше свободы и меньше бабушкиного контроля.

И мама сдала.

А я не успела этого заметить. Виделись мы после нашего переезда уже не каждый день, всё больше по праздникам. По телефону каждое утро и вечер примерно одно и то же – куда сходила, что купила, какой счет оплатила. Ритуальные действия.

– Ок, хорошо, мамуль, давай, отдыхай больше, я еще позвоню.

Тогда я не знала, что по телефону ощущение нормальности больного сохраняется дольше всего.

На семейных праздниках было заметно, что мама стала всё забывать: только спросит – и через минуту-другую опять. И так по несколько раз. Но у кого сейчас хорошая память! Маме на тот момент было уже за семьдесят. На то они и старики, чтобы забывать. У меня у самой память портиться стала, уже мои дети порой обращают внимание: «Ты это уже спрашивала!» Что уж говорить о моей маме, которая еще на 25 лет старше.

За четыре года до дня, с которого я начала эту книгу, мы перевезли родителей поближе к нам. Чтобы пешком можно было дойти. Что – как выяснится потом – оказалось решением очень правильным и неправильным одновременно.

Правильным – потому что живи они, когда всё случилось, там, где раньше, по московским расстояниям и пробкам я бы к ним не набегалась, не наездилась, а переезжать на время болезни к нам домой мама отказывалась категорически.

Неправильным – потому что пожилых людей, если они могут себя обслуживать сами, срывать с привычного места нельзя! Даже под самыми благими предлогами!

Нельзя, и всё! Нельзя рушить проверенные годами маршруты – в магазин, в аптеку, на почту, куда там они еще ходят. Вырванные из прежней привычной среды они уже не в силах создать новые связи с новой средой. И замыкаются в квартире. И в себе.

За несколько недель до переезда мама еще передвигалась по привычным местам в своем районе и даже ездила на автобусе по привычным делам, а после переезда ни разу сама не вышла из дома. И еще больше сдала…

Конечно, ориентация в пространстве стала пропадать не в одночасье.

За несколько лет до этого мама решила приехать к нам в гости в новую квартиру без отца. Сама, на метро. И потерялась в улицах и переулках. Хотя от метро до нашего дома – свернуть за угол и триста метров пройти. Но свернула где-то не там.

Позвонила, растерянная. Долго не могла объяснить, что с ней рядом, какие дома, какие приметы, чтобы я могла ее найти.

Расстроилась. Хотя заблудиться в малознакомом районе может каждый. Вне зависимости от возраста. По навигаторам наши родители не ходят. Расстроилась сильно. Возможно, это было не в первый раз, только в другие разы справлялась сама и нам не признавалась.

В тот день она еще сама вернулась домой на метро. Но больше к нам одна не приезжала.

При всей неправильности решения сорвать родителей с прежнего места у меня было одно оправдание. Квартира, в которой они жили до того, не была им родной. Проживи они на одном месте всю жизнь или большую ее часть, мне бы и в голову не пришло их дергать. Это было бы совсем неправильным.

Но в прежней квартире они прожили всего несколько лет. И в нее мама переезжать тоже категорически не хотела. Все время говорила, что не чувствует себя дома. Домом она по старой памяти считала квартиру в Ростове, в которой родители прожили четверть века, лучшее время своей жизни, и которой давно уже не было.

Но так или иначе в прежнем районе мама хорошо ориентировалась: много лет гуляла там с детьми, водила их на занятия, ходила по магазинам. С новым районом – сколько бы мы с отцом ни доказывали ей, какой прекрасный вид из окна, какой большой зеленый двор – такая редкость для Москвы, – выстраивать новые связи мама категорически не хотела. Или уже не могла. Даже выйти во двор погулять отказывалась.

– Мне и на балконе хорошо!

Уговорить маму лишний раз выйти из дома стало практически невыполнимой миссией. Каждый раз на нее нужно было настраиваться как на битву.

Если раньше, уезжая, мы оставляли родителям нашего йорка Максимуса и мама всегда с ним гуляла и после подробно рассказывала мне по телефону, как он себя вел и какие кустики пометил, то теперь Масимуса на прогулку выводил только отец.

Что делать?

• Не снимайте пожилых родителей с насиженного места. Если можете этого не делать, не делайте!

• Уверены, случись что – сможете обеспечить им надежный уход на расстоянии, – не делайте!

• Не уверены – сокращайте расстояния всеми возможными способами.

• Но не стирайте границы совсем.

• Если вы давно живете отдельно от пожилых родителей и родственников, вряд ли стоит начинать… Не выживете!

@моя_история

Юлия Баева, село Диканька

День какой-то…

Вразвалочку, что ли?

Пирожков-то я нажарила целую мЫску! Вполне себе бодро лепенила и жарила. С картошкой и капустой. Два в одном!

И с мамой ссорилась тоже бодрячком!:)

Ни в какие мои планы не входило ссориться! Ни с кем! Тем более – с мамой.

Но когда обижают моих детей или кого-то из моей придворной своры, у мамы падает забрало, как говорит моя дочерь Анна-старшая!:)

Выдала собаке Лесе кусок позавчерашнего яблочного пирога. Мамочка увидела Лесю с пирогом и давай орррать на все село, что Леся украла! И что Юля-Юля-Юля должна что-то немедленно предпринять!

Маме объяснила, что Леся не украла. Что я ей сама дала.

И погорячилась Лесе выдать второй и последний кусок шарлотки:) Пока мама еще не успела уяснить про первый!:)

Мама стала оррррать еще громче!

Мало того! Моей собакой Лесей командовать:)

– Ты туда не ходи! Ты сюда ходи!

Леся растерялась.

– С каких-таких делов ей сюда не ходить? Да и кто это тут ею командует? Когда хозяйка в доме?!

Нннуууу я это…

И сорвалась!

Грымнула на маму! Что с моими детьми и моими животными я сама как-нибудь разберусь. И ни в чьей воспитательной помощи не нуждаюсь!

Мамочка уже и так была заведена, а тут вообще всссссспылила.

И сообщила мне, что видеть меня не может!:)

Ну, и я ей сообщила, что живу я тут! И что ежели она пойдет в свой домик, то наблюдать ненавистную меня не будет!:)

Через часик уже разговаривали друг с другом как ничего и не случалось.

Но сама себе продолжаю удивляться…

Чего это я?..

Глава 6. Диагноз

На прием к врачу маму вели «под конвоем». Слева я, справа отец.

Пять минут пешего хода от их нового дома до клиники стали пыткой.

То есть пытка началась еще раньше, когда маме сказали, что мы идем к врачу.

– Одного понять не могу, зачем это нужно?!

– Я, слава богу, здоровая!

– Сами и идите, если вы больные!

– Кто сказал, что мне надо к врачу?!

– Куда мы идем?

– Это кто так решил?!

– Я недавно была у врача…

«Недавно была у врача» – это много лет назад.

И через тридцать секунд все снова опять по кругу.

Первое, что я сделала, как только перевезла родителей ближе к своему дому, оплатила маме прикрепление к ближайшей хорошей клинике. Куда мы ее теперь и вели.

Отец тогда своим здоровьем более-менее занимался. Достаточно регулярно проходил обследования, принимал лекарства. Только взять с собой маму у него не получалось никак. Выслушав подобный круг ее вопросов и восклицаний по сотому разу, отец взрывался и уходил на обследования один.

И вот теперь мы, собрав в кулак всю свою волю и терпение, вдвоем ведем маму к врачу. В более чем приличную клинику.

– Что это за врач такой?!

– Она со мной даже не поговорила! Уткнулась в свой этот, как его…

– Компьютер. Мама! У нее в компьютере все данные, все анализы. Она изучает твои анализы в компьютере.

Объяснить не получается.

В понимании мамы хорошие врачи – это терапевт, отоларинголог и педиатр из ведомственной поликлиники времен моего детства, которых она знала много лет и которые знали ее и наши семью. И которые с ней на приеме – разговаривали.

Нынешняя врач, погруженная в компьютер, маму категорически не устраивает. Бесит. И мама своего отношения не скрывает. Всячески излучает негатив.

– Не буду я отвечать! – негодует мама, когда невролог простит ее нарисовать циферблат часов или вычитать из ста семь, и дальше из получившегося результата каждый раз по семь…

– Я знаю, сколько будет сто минус семь! Не надо делать из меня дуру!

– Не понимаю, зачем это нужно! Кому это понадобилось!

– Я регулярно посещаю врача! И всё отлично! Никаких жалоб нет!

И так каждый раз. По кругу. У терапевта. У невролога. И далее по списку…

И через каждые две минуты:

– Зачем мы пришли?

– Это кто сказал, что мне надо к врачам?

– А сами вы почему не лечитесь? Вот идите вместо меня и лечитесь!

И снова. И снова. Пока не взрывается уже папа, которого мама перетянула на свою сторону.

– Эта врач с Надюшей как с больной разговаривала. Вопросы задавала как недоумку!

– Папа! Это медицинские тесты. Невролог обязана задать вопросы и попросить выполнить задания, чтобы сделать заключение о состоянии ее мозга.

В сердцах машет рукой. Как бы ему самому здесь плохо не стало!..

Идем дальше на исследования. Кровь. Моча. ЭКГ. УЗИ. МРТ…

Каждый раз маме нужно помочь раздеться, помочь лечь, встать, сделать, что просит медсестра или врач, помочь одеться, пропуская мимо ушей непрерывные «зачем это нужно… кто сказал, что мне надо это делать… а сама чего не делаешь?!»

– Мамочка! Я прошла обследования в этом году. И выполняю всё, что врачи назначили. Теперь твоя очередь.

Тогда мама еще могла вылежать положенное время на МРТ. Сейчас это было бы уже просто невозможно.

После всех исследований мы и узнаём диагноз.

В медицинских терминах – «дисциркуляторная энцефалопатия… когнитивно-мнестический синдром… смешанная заместительная гидроцефалия… цефалгический синдром…»

А на простом человеческом языке диагноз звучит так: лучше уже не будет. Вылечить невозможно. В лучшем случае можно затормозить…

Так я впервые узнаю, что мама никогда уже не будет прежней. Но…

Но то ли не понимаю. То ли понимаю только разумом. Сердцем нет.

Как это – мама, моя мама, сильная, красивая, умная, с отличной памятью, любившая читать книги, играть в интеллектуальные игры, помнившая все дни рождения, дни свадеб, знакомств и прочие памятные дни ее и наших друзей и знакомых, моя самая добрая и красивая, моя единственная мама никогда больше не будет прежней?!

А на ее месте теперь эта седая старуха в стоптанных башмаках – новые туфли надевать отказалась категорически, – которая и всю дорогу обратно вынимает нам с отцом мозг…

Как это?!

Как это?..

Как…

А дальше…

– Акатинол мемантин, – догадывается о назначениях мой приятель Андрей на очередной встрече коллег, когда на стандартный вопрос «как дела?», я, расстроенная, начинаю рассказывать, что дела-то не очень.

Мама Андрея болеет уже много лет, и гораздо тяжелее, чем моя: уже не встает с постели. Но тогда мне кажется, что мы-то еще успели ухватить последний шанс. Сейчас, еще чуть-чуть, мама начнет принимать препараты, и станет легче. Не «всё как прежде», но легче станет… Станет легче…

Ругаю ли я себя, что не отвела ее на МРТ раньше?

Еще как ругаю.

Но тогда я еще надеялась, что нам удалось процесс затормозить…

А дальше…

Каждый прием каждой таблетки каждый день начинается с одного и того же вопроса:

– Кто мне это прописал?

В ответ на спокойные попытки объяснений, что прописал врач:

– Когда это я у врача была?!

– Что ты придумываешь!

– Не была я ни у какого врача. Никто мне ничего не прописывал!

– Зачем вы мне это даете!

– Я что, больная?! Я здоровая! Сами свои таблетки пейте!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.