Фалена Лысакова
Путевые заметки странника по мирам. Про пряности, снег и трели ветра

Путешествие 1. Сквайззл. Точка координат. Начало пути

Однажды в своих странствиях я попал в странное место, куда можно было добраться только пешком. Туда не летают самолеты и не ходят поезда. Я много слыхал о городах, куда можно долететь лишь на огромных птицах или нырнуть на спине морской черепахи. Но этот город был совсем другим.

Тогда у меня еще не было Мару, и я путешествовал на своих двоих. Мару – мой олень-маруки, и когда-нибудь я обязательно расскажу вам, как его встретил, но сейчас, наверное, все же стоит написать о самом начале моего пути.

Я не соврал, когда сказал, что уже и не помню, откуда именно начался мой путь. Однако этот город стал для меня своеобразной отправной точкой. Местом, которое окончательно превратило меня в странника.

Так вот, я шел тогда налегке и пешком, мои ноги еще не были сбиты километрами дорог; я был свеж, молод и полон сил, а еще меня распирало от юношеской любознательности – мне не терпелось поскорее все увидеть и познать.

Один старик в плаще из вороньих перьев поведал мне, что есть такое место, которого не найдешь на карте, куда не ведут дороги, куда невозможно попасть и откуда невозможно выбраться.

– Как это так – нет на карте? – я отнесся к его словам с понятным недоверием.

– Иди на закат солнца, пока земля не начнет кровоточить, а небо не лопнет, как перезревшая хурма, – он указал своей клюкой с лисьей головой на набалдашнике куда-то вдаль и добавил многозначительным шепотом: – Если ты, конечно, в самом деле готов стать странником.

Во мне взыграла ретивость, и если у меня и имелись какие-то разумные доводы, то их тут же смело. Конечно, я странник! Я ведь уже столько дорог обошел!

Видя мою реакцию, старик лишь усмехнулся, сверкнув острыми, как у крысы, зубами. Из-под лохматых, цвета киновари с солью грязных лохм сверкнули ясные, колкие глаза. Глаза-звезды.

– И что, много историй ты уже можешь рассказать?

Я раскрыл рот, но понял, что мне нечего ему ответить – я был пуст внутри, как корзина.

– Откуда тебе знать, что там есть город? – огрызнулся я, смущенный. – Ты сам-то там был? Не больно-то ты похож на путешественника…

Старик не обиделся на колкость – он только развел руками, словно демонстрируя свои тощие ноги, открывшиеся под полами плаща, и улыбнулся на одну сторону. Голос его шаркал, как подошвы по сухому асфальту:

– Я сам оттуда родом. Как и все мы.

Он растворился в знойных вечерних тенях, что бросали кипарисы на пустынную магистраль, – длинных, подобно пикам стражников, заметивших вора. Солнце было точно белая монетка, прилипшая к такому же выцветшему, как выстиранная голубая простынь, небу.

Что ж, повторюсь, я был молод и не боялся никаких препятствий, да и терять мне тоже было нечего. Все, что у меня тогда было, это я сам да скромный багаж: посох, рюкзак и накидка.

Когда я уже почти выбился из сил – дорога была пустой, монотонной и ровной, а кипарисы давали мучительно мало тени – солнце наконец начало падать к горизонту. По небу разливались нежные краски заката, похожие на разводы персикового и макового мрамора. Облака из лебяжьего пуха потяжелели, как смоченная чернилами вата; снизу их заливали сиреневые тени, а сверху будто припудрили слепящей золотой пылью.

И в то же время, как солнце закатывалось за ровную полоску дороги, вверху, прямо по курсу плотная ткань полыхающего неба треснула и разошлась по шву, являя миру свою изнанку – непроглядно черную бездну.

Хотя нет, она не была непроглядно черной – присмотревшись, я понял, что она переливалась всеми оттенками синего и фиолетового, как богатая палитра аметистовой жеоды, в глубинах которой мерцали далекие огни – точно лампочки на рождественской елке.

И там, в ее сердцевине, тлело свое, бледное в багряной оторочке солнце.

Я обомлел. Зрелище было таким завораживающе красивым, что сердце на миг замерло, а во рту пересохло. Не помню, как я сделал первый шаг, а за ним и второй. Я пошел вперед, ко все растущей дыре в рдяно-шафрановом небе, точно зачарованный. Нет, шли мои ноги, а я сам… сам просто не мог оторвать от нее взгляда.

Когда последние шали заката опали и растаяли над землей, я уже ступил в звездчатую дыру, и передо мной вдруг предстало нечто совершенно невероятное: мрак не был абсолютным, о нет! Я видел внизу, под кудрями дымных облаков цвета черного опала перемигивание огней города и пронзающие ночь шпили башен.

До самых глубин неба, выше облаков, на которых я сейчас стоял, возвышались длинные столбы, на которых, как на маяках, горели фонари – будто это была дорога, безошибочно ведущая вниз.

Сквайззл – так назывался этот город, незримая точка начала координат; город городов. Я думал, что раз над городом простерлась ночь, то все спят, но на улицах неожиданно кипела жизнь: люди ходили по магазинам и в кафе, все здания были унизаны неоновыми вывесками и гирляндами, точно низками драгоценных камней. Разноцветные огни лились на меня со всех сторон, делая ночь яркой и слепящей.

Я прошелся по улицам, рассматривая все с открытым от изумления ртом – как я, должно быть, смешно выглядел! Но никто надо мной не смеялся. Я мог бы сказать, что все были радушны и добры, но, скорее, просто никому не было до меня дела.

Это был такой странный город… для юного, неопытного меня. Здесь никто не ездил на машинах или лошадях, не гудели поезда и не летали самолеты. Да и зачем они были жителям Сквайззла? Ведь у них под ногами раскинулось целое небо – небо, у которого не было границ.

Поначалу я дико боялся, что сорвусь и упаду – у меня не было крыльев и я не умел летать. Я стоял на краю облаков и, устремив взгляд в космическое варево, размышлял. Впереди у меня была целая ночь, чтобы слушать их истории и гулять по гудящим улицам, а у них эта ночь была длиною в целую жизнь.

И тогда я понял, что означает быть странником. И с тех пор начал записывать свои истории. Но никогда я не рисовал карт. Знаете, есть в мире места, куда не найдешь дороги по карте, сколько не делай пометок. Чтобы туда попасть, нужно идти по теням, что роняет умирающее солнце, или сквозь снежную бурю, или, закрыв глаза, просто слепо шагать вперед…

Ведь именно в этом и состоит задача странника.

Путешествие 2. Умъяха. Город золотой

На улицах Умъяхи одуряюще пахло специями всех мастей, от корицы, кориандра и аниса до перца всех цветов и сортов, ванили и шафрана. И все это облако терпких, сладко-горьких ароматов забивало ноздри и налипало на стенки нёба. Слюна во рту была сладкой и густой, точно мед. От яркого солнца и дыма из коптилен кожа становилась гладкой и бронзовой, а волосы пахли шоколадом и имбирем.

Город казался золотым – он был как чан залит солнцем от края до края; стены домов блистали золотистым песчаником, а дороги были вымощены кусочками янтаря – бурого, красного, рыжего и лимонно-желтого. В окнах и дверных проемах раскачивались занавески из бисерной бахромы.

Но самым пестрым, самым шумным и заполненным местом города была рыночная площадь, на которой с утра до ночи шла торговля. Сюда съезжались люди со всех концов Земли за специями и местными сладостями. «Золотой рынок Умъяхи» – наверняка вы не раз слышали это название и наверняка кто-то из знакомых нахваливал вам их пахлаву или тимьян.

Прилавки ломились от всевозможных пряностей, расфасованных в горшочки, деревянные ящички и висящих аккуратными пучками. Проходя по одной из рыночных улочек, ты миновал ряды с мешочками кардамона, кориандра, паприки, масала и розмарина; на прилавках высились миниатюрные горы из листьев базилика, звездочек бадьяна и розовой соли, похожей на друзы кварца, а прямо на дороге, преграждая путь, стояли глиняные чаны в пол человеческого роста, заполненные до верха фенхелем и душистым анисом.

Но самым ценным из всего, чем славился золотой рынок, был настой… сна.

Был у Умъяхи единственный изъян – этот сияющий город никогда не видел ночи, и люди, здесь жившие, не умели спать. Они проводили свою жизнь за будничными заботами, даже не ведая, каково это – прикоснуться головой к подушке, закрыть глаза и погрузиться в забвение. Спасала их только настойка сна, которая помогали им наконец окунуться в желанный, окутанный легендами мрак. Каково это – не видеть яркого света, что окружал их повсюду?..

Золото и деньги не ценились здесь так, как диковины, привезенные из иных земель, а более всего – как крохотные хрусталики света в стеклянных колбах. Они стоили целое состояние, ведь найти их можно было, лишь просеяв несколько раз песок, напитанный лунным светом, и то – сущие крупицы размером не больше кристаллика соли. Бледно-голубые, в тени они сияли, как далекие звезды.

Для жителей Умъяхи проку от них было мизерно мало, ведь солнце заливало их улицы и днем, и ночью, отражаясь от песчаных дюн. Однако приезжие выкладывали за хрусталики света круглые суммы, поэтому они были здесь своеобразной разменной монетой.

Для меня оставалось загадкой, как умъяшцы умудрялись находить крупицы света, будучи слепыми, как старые кроты, но вскоре первое удивление сошло на нет: они жили также, как и все остальные люди, и ни что не было для них преградой: ни бытовые заботы, ни шитье, ни продажа товаров на рынке.

Своими умелыми пальцами они перетирали перец в порошок, отчего их ладони всегда были красными и жгуче пахли, и сортировали на ощупь ваниль и корицу. Я ни разу не видел на прилавке ни единой крупицы розовой соли в мешке с белой.

Слепыми их сделали годы, проведенные на постоянном свету; солнце выжгло их зрение, а глаза окрасило в бледно-канареечный цвет прибрежного песка. Я уже знал по себе, что сияние и блеск золотых дюн и мощеных янтарной мозаикой улиц слепило похлеще открытого огня, выбивая из глаз слезы, а парящие в воздухе специи только усиливали жжение под веками.

* * *

Ее волосы были цвета растопленной карамели и также сладко пахли, волочась по дороге мантией струящихся завитков и локонов, а из одежды на ней была лишь расшитая бисером туника. Когда она стояла неподвижно на янтарном орнаменте улицы, то казалась золотой статуей, неотъемлемым отростком города.

Я рассматривал товары на прилавке и не сразу заметил, что она стоит рядом, по мою правую руку. Невысокая симпатичная девочка лет двенадцати, только глаза ее в первое мгновенье невольно ужаснули – точно она смотрела ими по-кошачьи в самую душу.

Потом ее взгляд затуманился, скользнул чуть в сторону, и я понял, что она, также как и все вокруг, ничего не видит, однако, также как и все, каким-то образом знает, что я тут стою и что я – чужой.

– Ты – странник, – безошибочно определила она, глядя мне куда-то в район шеи. К груди она прижимала глиняный кувшинчик, полный масала.

– Откуда ты знаешь? – мне было неловко смотреть ей в лицо и я поспешно прикусил язык, едва не добавив: «Ты ведь меня не видишь».

Но девочка не обиделась. Ее губ коснулась игривая улыбка. Она была довольна, что ей удалось меня удивить.

– От тебя не пахнет ни перцем, ни корицей, ни другими пряностями, – сообщила она, качнув хорошенькой головкой, и волосы жидкой карамелью потекли по ее плечам.

– И чем же от меня пахнет? – насторожено уточнил я.

Она быстро прильнула ко мне, почти коснувшись лицом моей кофты, и принюхалась – при этом ее носик смешно шевелился, как у котенка.

– М-м, сырыми ветрами, степной травой и немного снегом, – наконец неуверенно ответила она, – чем угодно, но только не пряностями.

– Вот как… – пробормотал я и, решив сменить тему, переключился на ее горшочек: – Так ты тоже продаешь специи?

Ее лицо вдруг стало грустным, губы сжались в коричневую полоску, а на глаза опустились ресницы. Янтарная девочка плотнее прижала к груди свой горшочек и неловко выдавила:

– Я… я не продаю. Я собираю деньги… чтобы купить бутылочку снов.

Слева раздался грузный вздох. Я обернулся. За прилавком стоял торговец – такой же золотой, как и девочка, с волосами цвета непроцеженного меда и горбатым носом-картошкой. Его глаза были пустыми и бледными.

– Я ведь тебе уже говорил, что этого мало… – мужчина осторожно подбирал слова, явно не желая расстраивать девочку. – Тамика, за это ты не купишь и парочку кристаллов света…

Девочка насупилась и опустила лицо, крепко сжимая в объятиях горшочек, но не заплакала. Ее пальцы были коричневыми от постоянного перебирания специй, и сама она словно была пропитана ими до кончиков волос. Казалось, если лизнуть ее кожу, то ощутишь сладость корицы.

– И много ей не хватает? – озабоченно спросил я.

– Эх, господин, Вам не стоит в это вмешиваться… – торговец словно пытался меня о чем-то предупредить, но мое сердце сжималось при мысли об этой маленькой девочке, что мечтала всего лишь поспать.

– Сколько тебе не хватает? – присев на корточки, обратился я к ней.

Покосившись в мою сторону, Тамика тихонько шепнула:

– У меня есть только десять крупиц… это так тяжело – искать их в песке… тяжелее, чем делать слюдяные хлопья из жженого сахара. Вы даже не представляете… не представляете, как я устала… и как болят мои глаза.

– Вы не понимаете… – умоляюще сказал торговец. – Тамика еще маленькая, а тут и взрослые годами копят на сон…

– Неужто это и впрямь такая ценность?

– Этого не понять тем, кто может закрыть глаза и увидеть темноту, погрузиться в нее, раствориться, – мечтательно произнес мужчина, – в нашем же городе, закрывая глаза, можно увидеть лишь огонь!

С этим сложно было не согласиться – за несколько дней, проведенных в Умъяхе, я ни разу так и не смог уснуть; это было просто невозможно, когда все вокруг слепило, хоть с головой под одеяло залезай, хоть закапывайся в песок!

– Так неправильно… – забормотал я, шаря по карманам в поисках хоть чего-то ценного.

* * *

Золотая девочка сжимала в руках колбочку со сном – она была еще меньше, чем я представлял; круглая баночка полностью умещалась в ее ладошке, а внутри нее вспыхивало что-то неясно-круглое и золотое, точно крохотное солнышко.

– Я… я даже не знаю, как… – залепетала она; ее щеки раскраснелись, а пальцы дрожали, – спасибо Вам…

– Я рад, – просто ответил я. Наверное, это тоже было частью работы странника – помогать другим. Помогать им писать свои истории. А деньги – разве они имеют ценность?

– Спасибо, – ее лицо расплылось в таком непередаваемом блаженстве, что стало похоже на подсолнух. Незрячие глаза лучились искренним счастьем, на бронзовых щеках блестели слезы. Солнце облизывало янтарным языком ее волнистые локоны.

Я положил ладонь на ее теплую макушку. Прижимая дрожащими руками к груди бутылочку, она шла по янтарной мозаике улицы. Ее дом украшали мелкие узоры из оранжево-желтых с искрой стекляшек: солнце, птицы, песчаные дюны… я почти видел, как ее маленькие пальчики выкладывали эти рисунки.

Уже стоя в дверном проеме, она оглянулась и подарила мне трепетную улыбку. Я махнул ей на прощание, хотя она все равно не могла этого увидеть. Бисерная занавеска качнулась и затанцевала, роняя на порог опаловые блики.

Я представил, как она ложится в свою постель, почти не знающую тяжести человеческого тела, долго лелея в ладонях драгоценный бутылек, а затем наконец, решившись, выпивает его залпом и закрывает глаза. Как она лежит неподвижно с улыбкой на устах, а по ее лицу и телу скользят солнечные лепестки.

Мне оставалось только надеяться, что ей приснятся самые сладкие сны, пахнущие медом, корицей и солью иных городов…

* * *

На следующий день я прощался с золотым городом. Я и сам уже насквозь пропах специями и стал почти таким же коричнево-бронзовым от солнца. Покидая Умъяху, я специально выбрал улицу, проходящую мимо ее дома, грея в душе надежду увидеть напоследок янтарную девочку. Во всех городах я встречал кого-то, кто становился частью моей истории и о ком затем вспоминал.

Однако в дверном проеме неподвижной кисеей висела бисерная занавеска, а в окне лежала прозрачная чайная тень. На мой стук никто не ответил. Неужели я опоздал, и моя маленькая подруга уже отправилась на кориандровые поля?

Мимо прошла женщина с тугой черной косой и, заметив меня, удивленно оглянулась.

– Ты ищешь Тамику? – спросила она грудным голосом. От женщины тяжело пахло ванилью и перцем.

– Да вот попрощаться хотел… – начал я, но та грубо меня перебила.

– Тамика спит! – резко ответила она, сверкая цитринами на шее и в ушах. – Разве не ты купил ей вчера сон?

– А когда она проснется? – поинтересовался я, подумывая о том, чтобы все же остаться тут еще ненадолго. Не люблю уходить, не попрощавшись…

– Проснется?.. – переспросила она таким тоном, что у меня внутри все упало, и посмотрела сквозь меня пронзительными белесыми глазами в темной поволоке век.

И мне стало жарко. В ноздри бил сильный, жгучий аромат специй, а воздух казался рыжим, точно состоящим из мириад песчинок молотой паприки. Город сиял золотом и янтарем, и только внутри домов лениво плескалась чайная тень, которую едва ли можно было назвать тенью.

Этот город был слишком золотым. И слишком ярким. Мне кажется, после того, как я его покинул, моя кожа и одежда еще долго источали горько-сладкий аромат солнца.

Путешествие 3. Иррий. Щебет

Громадная птица с почти человеческим, хмурым лицом смотрела на меня со стены. Затем я вспомнил ее название – козодой, и размеры у нее были внушающие: на иллюстрации в книге она казалась куда меньше. А уж ее «лицо»… смотрела она на меня вполне осознанно и провожала цепким взглядом каждый мой шаг.

И не только она – это делала каждая птица. Десятки… нет, здесь были сотни птиц, от крошечных пеночек с зелеными, сверкающими как изумруды грудками, до сорок, удодов и сов в накидке из рябых бурых перьев. На подоконниках, покрытых густым слоем пыли и увитых виноградной лозой, восседали группки воробьев и рыжих соек, а на козырьках – желтоглазые орлы и ястребы. В небе надо мной с пронзительными криками кружили вороны, и я невольно покрылся холодным потом: не очень-то уютно, знаете ли, когда за тобой так пристально наблюдают. Пускай даже птицы.

Их взгляды преследовали меня, впиваясь кинжалами в спину. Мне приходилось идти, постоянно рыская глазами по сторонам: хищных птиц здесь была добрая половина, а уж когти у них о-го-го какие! Раздерут кожу, как старую парчу, да и всем известна любовь воронов к глазным яблокам…

В этот город я попал совершенно случайно и крайне необычным способом. Тогда я был еще совсем неопытным путешественником, и если мне подворачивалась возможность сократить дорогу или воспользоваться транспортом, я так и делал. На своих двоих далеко не уйдешь!

Я долгое время брел по бескрайной пустоши, где на много миль вокруг не было ни единого поселения, вообще ни одной живой души; мне встречались только черные скорпионы и саксаулы, под которыми я находил вожделенную тень.

Когда я дошел до края пустоши, моим глазам предстал обрыв, будто земная плоть лопнула под воздействием неведомой силы. Открывшаяся бездна зияла красноватым мраком и дымом.

Я не видел никакой возможности перебраться на ту сторону, а брести вдоль разлома, который тянулся право и влево до самого горизонта, ужасно не хотелось. Я сел на раскаленный песок, вытянув уставшие ноги, смахнул со лба пот и принялся обмахиваться шляпой, глядя на дым, что выдыхала бездна подобно курящему старику.

Как вдруг дым взмахнул крыльями – огромными, пепельно-серыми, каждое перышко которых было соткано из сумрака. Пораженный их мощью и размерами, я не сразу заметил килеподобную грудную клетку, соединявшую их воедино, и клювастую голову с черными глазами.

Птица села на край скалы в паре шагов от меня, и поднятая ею волна горячего воздуха и песка ударила меня по лицу, заставив зажмуриться. Прикрыв глаза ладонью, я пытался сквозь пальцы рассмотреть крылатое создание, а заодно раздумывал: стоит ли мне убегать или хотя бы схватить свой посох?

Но птица не выказывала агрессивности. Она намного превосходила меня размером и была так же прекрасна, как и опасна. У нее были перламутровые перья на груди и более темные, цвета закаленного металла, на спине и крыльях. Ее клюв выразительно загибался, точно абордажный крюк, а затылок венчала грива из перьев.

Птица склонила голову набок, тоже меня изучая. Ее черные глаза, две круглые виноградины, смотрели на меня внимательно и чересчур разумно для птицы. Наконец не выдержав, я благоговейно спросил:

– Ты, должно быть, феникс?

Мелкие искорки и дымные завитки все еще струшивались пеплом с ее крыльев. Птица величаво раскрыла клюв и скрипучим басом ответила:

– Нет. Я – гарпия, однако многие зовут меня именно так.

– И ты не собираешься меня есть? – я с содроганием взглянул на ее хищный клюв.

Птица царапающе рассмеялась, будто когтями по стеклу полоснули.

– А ты вкусный?

– Думаю, да, – честно признался я, – но я пока еще не готов отправиться в Последний город, хотя когда-нибудь, безусловно, туда попаду. В данный момент я бы хотел просто уйти из этой пустыни.

– Уйти? Куда? – разговаривая, птица постоянно крутила головой.

– Куда угодно, – я махнул рукой в сторону обрыва, – я – странник. Мне нужно вперед.

– Если хочешь, я могу отнести тебя в мой родной город, – сказала гарпия, клацнув клювом, и на какое-то время ее глаза прикрылись полупрозрачными матовыми веками, будто птица смаковала воспоминаниями, – ты наверняка никогда не бывал в городе птиц.

– Город птиц? – повторил я задумчиво. – Я слышал о городе, куда улетают все птицы, когда наступает зима.

– Все верно, – кивнула гарпия, – я лечу как раз туда и могу тебе помочь. Но за дальнейшее я не ручаюсь.

Ее ответ не внушал оптимизма, но у меня был мой посох, а еще юность и свойственное ей безрассудство, поэтому я согласился. Тогда гарпия стала ко мне боком, подставив покатую спину, и я вновь поразился красоте ее оперения, которое напоминало металл, только вынутый из горнила и облитый ледяной водой. В лучах солнца по нему полосой прокатывалось сияние.

Я сел поудобнее (насколько это было возможно) и обнял птицу за шею, а гарпия, прижав хохолок, разбежалась и вдруг сорвалась вниз с обрыва. У меня перехватило дух – в тот момент я решил, что мой феникс все же решил нырнуть в самое пекло… но падение плавно перешло в парение, и мы уверенно полетели сквозь дымную завесу.

Искры покусывали мне стопы, и я весь взмок; сквозь черную стену дыма ничего не было видно. Однако мы поднимались все выше и выше; вскоре дымящая бездна осталась далеко внизу, я не видел даже пустыни – нас окружало лишь небо, небо без конца и края, разлитая над миром синь, и мы скользили по ней, как лодка по глади спокойного озера.

Мы летели даже выше облаков, и воздух начал потрескивать от наполняющих его ледяных кристалликов, а над нашими головами уже маячила чернильная бездна космоса. Так высоко не залетали даже самолеты, и на меня начала накатывать гипоксия. Гарпию же, казалось, все это ничуть не волновало. Она летела все вперед и вперед. Не знаю, сколько прошло времени; я не особо смотрел по сторонам, но вдруг заметил маячившее в бескрайней сини крохотное темное пятнышко. Оно приближалось и росло, пока не обрело узнаваемые очертания – это был остров.

Но как же я ошибался! Даже когда мои глаза увидели, мозг все еще отказывался это осознавать. То, что я принял издалека за остров, оказалось ласточкой таких необъятных размеров, что на ее спине расположился целый город. Я смог различить даже деревья, речку и водяную мельницу.

– Так это и есть город птиц? – восхищенно воскликнул я, но мои слова отнял и унес ветер.

Гарпия мягко приземлилась на широкой улице, словно специально созданной для ее посадки, и я свалился с ее спины – ноги не держали. Так я и остался сидеть на нагретой солнцем золотистой брусчатке, очумело вертя головой по сторонам.

Помимо того, что город находился на спине птицы, он ничем не отличался от любого другого города. Двухэтажный домики из желтоватого кирпича манили призывно распахнутыми окнами, хотя выставленные на подоконниках цветы в горшках давно засохли, а занавески покачивались, как кружевные призраки. Было заметно, что раньше за двориками ухаживали, но теперь они заросли сорняками и травой по колено.

На натянутых между крышами веревках трепыхалось вывешенное на просушку белье и сидели группками синицы, лазоревки и снегири. Чашки и тарелки на столиках кафе давно покрылись пылью, и между ними бродили сытые дятлы и сычи, будто официанты, следящие за порядком.

Немного придя в себя после полета, я решил прогуляться по улицам. Из-под ног с истеричными криками разбегались перепелки. Солнце сильно припекало шею, но из-за высоты все равно было немного зябко. Такой неприятный термо-диссонанс.

Вокруг меня шуршали перья и трещали на разные голоса птицы. Они сидели бесчисленной армией на окнах, крышах, заборах и столбах, колодцах и ветках деревьев, провожая меня зоркими взглядами, от которых в затылке зудело.

Я так и не встретил ни единого человека, хотя прошел весь город от начала до конца.

Я провел в птичьем городе пять дней, пользуясь оставленными людьми вещами и питаясь зелеными яблоками, сорванными в садах. Когда от яблок стало уже тошнить, я ел зерна и клевал сырой овес… Щебечущая многоголосица вскоре слилась в привычный шум, который не замечаешь, а присутствие птиц перестало напрягать. Их перья были мягкими, как перина, и они рассказывали удивительные истории…

А когда я вспомнил, что я человек и что слишком здесь задержался – кто его знает, сколько на тот момент прошло времени! – стал расспрашивать птиц, как мне отсюда вернуться на землю.

«Странная ты птица! – стрекотала иволга, сев мне на плечо. – Когда нам нужно вернуться, мы просто подходим к краю и улетаем!»

– Но у меня же нет крыльев… – пробормотал я, заглядывая вниз – но увидел только ледяную синь, далеко-далеко внизу устланную лебяжьим пухом облаков.

«Все птицы могут летать! – возразил козодой, не сводя с меня своих пугающих немигающих глаз. – Раскрой крылья и прыгай!»

«Прыгай! Прыгай!» – поддакивали ему воробьи, семеня вокруг меня.

Чьи-то большие крылья и клювы потянули меня за руки, а когтистые ноги стали толкать в спину, и тут-то меня будто ледяной водой облили. Я отпрыгнул от обрыва, брыкаясь и отмахиваясь, и птицы с трескотом и писком разлетелись, роняя перья. Сердце колотилось как сумасшедшее. А я, видимо, и сам уже сошел с ума, раз разговаривал с птицами и на полном серьезе собирался улетать! Нет уж, я не птица!

Во рту еще ощущался приторный привкус сырого овса, а одежда была заляпана гуано и пухом. Я рванул через город, закрыв руками уши, чтобы не слышать оглушительного щебета и карканья, и не глядя по сторонам. Как раньше город пытался меня поглотить, так теперь так же отторгал. Нечего здесь делать тому, кто не смог стать птицей – вот что он мне говорил!

Не стану расписывать, как я спускался вниз на спине гарпии, потому что тогда все еще плохо понимал, что происходит. Воспоминания о том полете смазались, оставив в памяти лишь вкус ледяного неба, почему-то напоминающий кокосовое мороженое, и свист ветра в ушах.

Не помню даже, куда меня доставила гарпия и что я ей тогда говорил. А вот как припал к земле, обнимая ее – очень хорошо помню.

С тех пор я особенно ценю то, что я человек. И не очень-то доверяю птицам.

Путешествие 4. Уга. Та, что следует по пятам

Я не раз попадал в этот город, хотя каждый раз он казался новым. Город принимал разные обличья, носил маски и представлялся разными именами, но я всегда его узнавал – по съежившемуся, затаившемуся в подворотнях, наблюдающему из каждого угла ледяному мраку. Мрак смотрел мне вслед огромными, как две луны, глазами, хищно скалился и дышал в затылок леденящим морозом.

Я узнаю его, как бы он не пытался меня обмануть. У этого города сто названий, сто личин: Бьёрк, Виттави, Шанхала, Айсборг… но я называл его просто городом января.

Совру, если скажу, что не люблю зиму. Я бывал в разных частях разных миров и видел столько разных зим! Белых и синих, теплых и холодных, спокойных и бурных…

В этом городе зима наблюдала за каждым твоим шагом, не желая выпускать из своих цепких когтей. Она преследовала слабых и пожирала их, как огромная хищная кошка крохотную мышку. Стоило только замешкаться, остановиться на миг, чтобы погреть руки дыханием – и Она уже обвивала лапами горло, впивалась когтями в кожу…

– Зима… – сказал он, выдыхая облачко теплого пара.

Ей это не понравилось – Она встопорщила шерсть черными тенями из углов между домами, зарычала вьюгой.

Я держал в руке керосиновый фонарик, дающий не то чтобы много света, но зато греющий озябшие пальцы. А Мару было хоть бы что: прочная шкура и мех защищали его от любого мороза. Он сонно покачнул головой, жуя свою жвачку.

– Как вы от Нее спасаетесь? – спросил я, бросая быстрый взгляд в тени – те притворялись неподвижными, словного никого там и не было.

– Топим пожарче камины и запасаемся одеялами, – усмехнулся он в усы.

«А если нет камина и одеял?!» – отчаянно хотелось мне спросить, но я лишь облизал кровящие губы.

Ноги утопали по щиколотку в сахарной пудре снега. Мы оставляли глубокие синие следы – у Мару они походили на две дольки мандарина, а у мужчина были широкими и круглыми. На моей шубе оседали снежинки – совсем не красивые, белые пожеванные комочки.

Я старался вести себя спокойно, но все равно постоянно крутил головой – и успевал заметить, как Она юркает за ближайший угол и даже оттуда, издеваясь, щурит глаза, которые превращались в два золотых месяца.

– Да не дергайся ты так, – заметив мою нервозность, посоветовал мужик, – Она тебя не тронет, пока у тебя есть лампа. Мы-то уже привыкли, чай не первый год так живем.

– Стараюсь, – честно ответил я. У меня зуб на зуб не попадал. Скорее бы нырнуть в тепло дома! А еще лучше – очутиться в другом, более прогретом городе! – Я бы сейчас не отказался от чашки горячего какао.

Ей это явно не понравилось – она зашипела, завывая за спиной вьюгой.

– Будет тебе какао, – усмехнулся он и вдруг размашисто полоснул темноту своим фонарем, расплескав скучившийся вокруг нас синий мрак, – а ну, брысь!

И вновь нас окружал лишь бледный пятак снега, да медленно оседали в свете фонаря снежинки – это было даже красиво. А снаружи этого ореола, будто мы были защищены неким магическим кругом, нетерпеливо переминалась Она – черная, огромная и голодная.

Наконец мы добрались до его дома. Во дворе я заметил сугробик, от которого шла цепь. Хозяин досадливо сплюнул и поддел снег ногой. Из белого выступил клочок рыжего меха, и я охнул – пожалуй, слишком громко.

– Уже пятый пес за два месяца. Собакам она не по зубам! У-у-у, тварюка, и никак от нее не избавишься!

Я осторожно обошел погребенного под снегом пса и зашел следом за мужчиной в дом. Мы поднялись по ступенькам, миновали вторую дверь, и наконец все озарилось желто-рыжим светом, а я ощутил, как на меня будто опускается тяжелой шубой тепло.

В камине весело потрескивали бревна, плюясь искрами на пол. На коврике свернулся клубком толстый черный кот. Правда, окон здесь не было – да и зачем они, когда в любой момент с улицы в дом может заглянуть Она, улыбаясь и щуря луны-глаза?

И все равно я прекрасно слышал, как Она завывает снаружи, скребется когтями по стенам, шуршит на крыше. И с ужасом думал о том, что рано или поздно мне придется выйти наружу, и тогда я столкнусь с Ней лицом к лицу.

– А перебраться куда-нибудь в теплые края не думали? – сипло поинтересовался я, когда он дал мне чашку какао. Напиток прогрел моментально, с одного глотка и до самых костей, даже ноги стали ватными.

– Куда? – он хрипло засмеялся, и я увидел, как на его бороде тает снег, а изо рта идет пар. – Она ж приклеилась, как банный лист – всюду следует. Везде Она, проклятая. А вот на востоке, говорят, зимы и вовсе нет – но я туда ни ногой! Там чудные все какие-то. И жару я не люблю… какая бы Она ни была, скотина, а привык уже к Ней. Главное – научиться с Ней бороться. А вот кто послабее… ну, зима всегда собирает свою жатву, сынок. Знаешь, утром перестанет так мести. Утром ты сможешь пройти спокойно, Она тебя не поймает.

– Ну, да… – неохотно согласился я. Единственная мысль, которая сейчас крутилась у меня в голове, была примерно такой: «На улицу – ни ногой, никогда в жизни!».

А утром, как он и говорил, в мире воцарились тишь да гладь. Солнце лизало похожий на зефир снежный покров, и никаких тебе жутких теней или глаз-лун. Морозец кусал кожу – но так, по обязательству. Она затаилась до ночи, но не ушла – нет. Я знал это. Она все еще была здесь – наблюдала, выжидала, нашептывала колыбельные. Незаметная, огромная и вечно голодная. Она хищно щурилась и ждала, когда ты приляжешь на перину снега, чтобы вздремнуть…

Путешествие 5. Город-Между. Монеты и бумажные кораблики

Обычно, в какие бы города я не попадал, я встречался там с людьми… с живыми людьми, конечно; с разным цветом кожи и мировоззрением, а иногда даже с не совсем людьми…

Но естественно – с живыми, из плоти и крови, как же иначе?

Я даже не представлял, что бывают города, подобные этому… Мне всегда казалось, что я попаду в такой город в последнем своем путешествии, когда заплачу лодочнику две золотые монеты, и он переправит меня на тот берег…

Сразу за поворотом дорога сделала резкий вираж, открыв глазам головокружительный обрыв. Теперь идти приходилось, цепляясь за редкие сухие травинки, а под ногами шипела змеями осыпь. По правую руку скалилась серыми скалами бездна, а внизу не было ничего, кроме тумана и противной мороси.

От сырости кожа зудела, а белые камешки были такими скользкими, что я передвигался медленно, как черепаха. Каменные пласты наслаивались один на другой, как неаккуратные коржи в пироге, образуя стену, из которой торчали курчавый жесткий мох и ягель. Поросль царапала ладони, но мне приходилось за нее хвататься, чтобы удержать равновесие. Я уже вдоволь наглотался дождевых капель и напился ароматами мокрой земли. Все, чего мне сейчас хотелось, это поскорее нырнуть в какое-нибудь сухое тепло.

Передвигаться по такой «дороге» было самоубийственно, и вот вам, буквально в паре метров от меня сверху вниз проскакал бодрыми прыжками белоснежный архар. Он уже исчез в тумане, а я еще долго слышал цоканье его копыт в ватной тишине.

Я уже успел сто раз пожалеть, что выбрал именно эту дорогу, но поворачивать назад не имело смысла. Я надеялся исключительно на то, что как можно скорее выберусь из чрева этих неприветливых гор, ведь любая дорога куда-то да приводит, верно? И по ней, пускай и нечасто, все же ходили люди, а не только горные козлы.

Наконец за очередным поворотом дорога сделала резкий крен наверх, и я, приободрившись, ускорился. Помогая себе руками, цепляясь за выступы и пучки трав, я неумело взбирался по камням, уже чувствуя, что почти достиг вершины.

И я не ошибся. Опасный подъем закончился, и теперь передо мной лежало ровное широкое плато. Здесь было еще более зябко и ветрено – на такой-то высоте! – а все внизу исчезало в разбавленном молоке тумана. Изредка над головой посвистывал разбуженный ветер да неприветливо хохлились темные мокрые ели.

На плато туман немного развиднялся, таял под ногами, но открывающийся глазам пейзаж был насупленным и заплаканным. Дороги как таковой дальше не было; она терялась в редкой траве, так что я пошел наугад, просто вперед. Вскоре я увидел и указатель, если его можно было так назвать: прямо на моем пути возник округлый, ноздреватый валун, весь в зеленых пятнах мха и черных подтеках, на котором кто-то накарябал стрелку.

Ни один человек в здравом уме не пошел бы в том направлении, но я был странником и не был знаком со здравым смыслом. Для меня стрелка означала, что здесь есть люди, которые хотели таким образом подать другим знак, вот и все.

И я двинулся дальше. Лес медленно полз по обе стороны от меня черными полосами стволов, устремляющихся ввысь, между которыми клубилась серая марь. Туман снова стал сгущаться, а под ногами громко чавкала жидкая грязь.

На ветках стали попадаться обрывки некогда белых лент, таких истрепанных, словно ветер и дождь рвали их уже на протяжении многих лет. Они колыхались, подобно маленьким белым призракам. Тишину нарушал лишь редкий стук капель да чавканье моих шагов.

Когда мои силы были уже почти на исходе, из тумана впереди стали прорисовываться очертания ворот, вернее, того, что от них осталось. Высокие темные колья точно уходили в никуда, а ограждение пожирал туман. Здесь так и веяло запредельной жутью. Не лучшая идея заходить внутрь, правда же?..

– Кто тут? – прохрипело в тумане.

Я аж подскочил, а сердце, кажется, упало в желудок. Я крутанулся на каблуках, готовый сорваться с места и бежать, что есть мочи, подгоняемый адреналином. Чуть левее ворот, прижавшись к частоколу, стоялая сгорбленная темная фигура в истрепанном балахоне, закрывающем лицо. Призрак… ей-Богу, призрак!

По жилам разливался парализующий холодок, а душа трепетала уже где-то в районе пяток. Я почувствовал, как по спине покатились капли ледяного пота.

– Почудилось? – фигура тяжко, устало вздохнула. – Давно здесь никого не было, откуда и взяться живому человеку…

Его сбивчивую речь прервал рвущий грудь кашель. Нет, это явно был не призрак… Пересилив страх, я сделал несколько шагов и остановился, все же не рискуя подойти ближе. Туман мешал детально рассмотреть незнакомца в балахоне, но я почти с облегчением понял, что это все-таки человек.

На выпавшем из частокола бревне сидела сухонькая старушка с пористой, как губка, кожей. На выбившихся из-под капюшона седых волосах блестели капли, а большой, похожий на клюв нос покрывали бородавки и серые волосинки.

– День добрый, – поздоровался я нерешительным шепотом, – а что Вы тут… почему Вы здесь сидите?

– Ох, – старушка встрепенулась, подняла голову на мой голос, и у меня вновь волосы стали дыбом: глаза у нее были белыми, как шляпки поганок; она невидяще посмотрела сквозь меня и переспросила: – Таки не почудилось? Живой человек?

– Живой-живой, – подтвердил я, делая еще несколько шагов ближе, – а Вы?..

Вопрос так и остался незаданным. Я даже не знаю, о чем именно хотел ее спросить, но старушка первой развеяла все мои опасения.

– И я пока что… живая вот, – она не говорила, скорее скрипела, как не смазанное колесо в телеге, – не берет меня смерть, не нравлюсь я ей. А вот сына моего… и женку его, и мужа моего… всех забрала. И внучу малую… только вот я, старая да слепая, не смогла ее схоронить как следует. Нет душе ее покоя…

Она всхлипнула, и нутро мое сжалась в комок от боли. Я не спешил отвечать, словно чувствуя, как важно дать ей высказаться.

– Тепереча и бродит она тут среди прочих, – горестно добавила старушка, утирая слезы с невидящих глаз, – хотела ей помочь, выкуп-то смерти заплатить, а не могу, нет мочи больше в членах…

– Бродит тут? – эхом повторил я и оглянулся на ворота. – А что это за место?

– Это? Так кличут его у нас городом призраков. Оселяются в нем те, кто от смерти не откупился, застрял на земле среди праха. Коли приносят им мзду – откупаются души и уходят. Вот…

Она запустила изрытую червями-венами руку под балахон, выудила оттуда сверток и протянула мне. Я осторожно принял его, откинул тряпицу и увидел две старые, неизвестно из каких закромов вынутые монетки, позеленевшие от окиси и времени.

– Ты тоже кого-то выкупить идешь? – в ее голосе послышалась надежда; оживившись, она вцепилась мне в запястье и прошептала, чуть не плача. – Сынок… найди и мою внученьку, передай ей выкуп. У ней-то волосы – такие золотые, как кукурузные усики, глаза синие, как небо повесне, а над губой верхней – две родинки…

Я не знал, что и сказать. Нужно было признаться, что я не собираюсь соваться к мертвым и не хочу идти в такое жуткое место, а не мог и все тут! Сердце сжималось да кровью обливалось. А уж когда вновь посмотрел на эти две старые монеты, аж больно стало глазам и всему естеству.

И кто-то изнутри моего тела ответил вместо меня:

– Конечно, бабушка, я ее найду и передам ей откуп. Ты не переживай.

Старушка вся затрепетала, сжала мои кисти и прижала к сухим губам. По ее щекам катились слезы. Я почти не чувствовал ее дыхания на коже, только прикосновение похожих на узловатые веточки пальцев…

– Спасибо, сынок, спасибо! Наконец-то она с родителями встретится… – плакала старушка.

Я пожал ее пальцы на прощанье и неуверенной походкой двинулся к воротам. Уже входя в них оглянулся – старушка сидела все на том же месте, тревожно вслушиваясь в мои шаги: не ушел ли? Поди и монетки-то последние были. А мне они жгли бок сквозь карман, так что уже не свернешь, не отступишь – прожгут до самых костей, до души.

Город призраков, говорите? Нет уж, не верю я в призраков… или раньше не верил. Стариковские предрассудки? Но монетки были настоящие, и я должен был исполнить обещание.

Я точно шел по колено сквозь прохладное мутное озеро, и туман карабкался мне под куртку и штанины. Разве это был город? Дома я увидел далеко не сразу, да и до последнего не верил, что они здесь вообще есть. Поэтому я и не понял, что иду по улице, к тому же, не один. И как только осознание этого пришло, я задрожал всем телом, но мужественно сцепил зубы и постарался ничем не выдать волнения.

Дома были бледными, сероватыми и почти прозрачными, как дым, которому придали форму, хотя их крыши покрывала черепица, а в темных окнах висели занавески. Они нависали над тротуарами зловещими тенями. Круглые плафоны фонарей покрывал толстый слой пыли, словно они не светили уже тысячу лет. В дымчатом небе не было видно ни луны, ни солнца, а под ногами вился шавкой туман.

Мимо, чуть не врезавшись в мои ноги, на кривых лапах проковыляла собака – такая же бледная, нечеткая, нематериальная. Похоже, она меня даже не заметила и продолжила бессмысленно брести, низко опустив морду. Не только она, все здешние обитатели двигались, точно на автомате, склонив головы и сгорбившись.

Здесь было много людей… вернее, их отголосков; воспоминаний того, кем они были при жизни. Они превратились в серых блеклых призраков, сквозь тела которых проглядывала улица. Собаки и кошки, даже птицы – не только люди; дома, вещи и машины – здесь можно было встретить призраков всего, о чем живые позабыли и чему не дали уйти.

Поначалу мне было так жутко, что ноги отказывались идти, а в груди все заледенело, но когда я понял, что никто на меня не смотрит, паника отступила. Мертвым не было дела до живых – чему тут удивляться? Как и живым не было дело до мертвых, что попали в этот страшный пустой город.

И я принялся искать девочку с синими, как небо, глазами. Я ходил по улицам, заглядывая в лица прохожих, и каждый раз содрогался: их лица были плоскими, какими-то ненастоящими, лишенными эмоций и осмысленности, а вместо глаз зияли темные провалы.

Людей в городе оказалось так много, что в какой-то момент меня сковал ужас. Найти среди них одну-единственную девочку было все равно, что искать иголку в стоге сена! Я не знал, сколько времени здесь провел, блуждая среди призраков; возможно, снаружи прошла уже целая вечность. Улицы кишели толпами мертвых людей, на проводах безмолвно сидели призрачные воробьи, а около бордюров качали ветками прозрачные тополя…

И девочек среди них тоже было много. Очень много. Я уже совсем выбился из сил, когда в каше серых тел вдруг блеснуло золото, и я споткнулся, замер на месте, как гончая, учуявшая добычу. «Она!» – пронеслось в мыслях. И я рванул туда, по инерции лавируя между призраками, стараясь не задеть никого плечом, перепрыгивая нематериальные бордюры и парапеты.

Девочка стояла ко мне спиной. Я на подлете попытался схватить ее за плечо, но моя рука прошла насквозь, и я ощутил лишь леденящий мороз в пальцах, словно зачерпнул воды из осенней лужи.

Девочка заторможено обернулась и посмотрела на меня пустыми черными глазницами. Я тоже долго в нее вглядывался, силясь разглядеть золотые кудри с бантами, синие глаза и родинки над верхней губой, но увидел только пыльные, как тлен, волосы, серую кожу и дыры на месте глаз. Она вся была плоской, истершейся, как тряпичная куколка, из которой вытащили набивку.

Однако родинки – они были, ровно две над зашитыми грубыми стежками губами.

– Ты… – я впервые произнес что-то в этом городе, и ветхая тишина треснула, облетая хлопьями, – тебе тут бабушка передала…

И протянул ей монетки. Она посмотрела – если это слово применимо к пустым глазницам – на меня, прижимая к груди такую же призрачную, потрепанную игрушку. Она смотрела так долго, что у меня засвербело в затылке, и я подавил желание сбежать. Призраки стали скапливаться вокруг нас, и некоторые, самые любопытные, склонились ближе, почти касаясь своими нематериальными телами моих лица и рук.

– Возьми, – повторил я умоляющим шепотом.

Девочка опустила лицо и медленно забрала у меня монетки. Поднесла их поближе, словно рассматривая, а затем приложила их к черным провалам глазниц. Я не знал, выдыхать мне с облегчением или ужасаться дальше. Когда девочка вновь подняла лицо, на меня смотрели уже не черные провалы, а две старые, окислившиеся монетки.

– Теперь ты можешь уйти, – прошептал я ей.

Она кивнула – неловко, как марионетка, и указала бледным пальчиком куда-то за мою спину. Чего она хотела? Я, недоумевая, обернулся, а девочка пошла сквозь толпу призраков. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Зачем? Не знаю. Я словно сделал еще не все, что должен был.

Мы подошли к мосту, под которым пролитыми чернилами текла река – я впервые увидел здесь что-то, не лишенное красок и материи. Вода была настолько плотной и настоящей, что в нее хотелось запустить ладони, чтобы ощутить толчки ее течения, прохладу и влагу… В реке мерцали отраженные откуда-то извне, вне этого города, звезды.

– Чего ты хочешь?

Девочка вновь ткнула пальчиком в воду, все еще прижимая к груди игрушку. Монетки в ее глазницах вопрошающе блестели. Она попыталась открыть рот, чтобы что-то сказать, но нитки на губах не позволили ей этого сделать.

Так вот о чем речь! Я хлопнул себя по лбу. Чтобы переправиться на ту сторону, ей нужен был корабль! Но ведь у меня не было лодки, а сам я – не плотник. Я долго копался в карманах, а девочка терпеливо ждала, и в ее безмолвной неподвижности было нечто пугающее.

Наконец я нащупал свой блокнот и, вытащив его, вырвал листок. Вокруг нас снова собирались любопытные призраки, а возле ног вились кошки с ободранной шерстью. Я как умел сложил из бумаги кораблик – вышло криво, но плавать он, пожалуй, сможет.

– Держи, – сказал я девочке.

Та протянула к кораблику руку, но взять его не смогла. Тогда я спустился к самой реке и аккуратно опустил бумажное суденышко на воду. Девочка приблизилась к черной кромке боязливо, точно к кипящей смоле, а затем осторожно поставила на кораблик ногу, вторую, и вот уже вся забралась на палубу, уместившись на ней каким-то совершенно невозможным образом.

А дальше все произошло без моего вмешательства – река сама знала, что делать. Бумажный кораблик неспешно поплыл по волнам, и вода под ним расцвечивалась, наливалась чернильной синью, а небо становилось глубоким и звездчатым. Не прошло и пары минут, как кораблик превратился в крохотную точку света среди сотен таких же сияющих, отраженных звезд. Небо сливалось с рекой, и звезды были повсюду, а где-то среди них плыла на кораблике маленькая девочка…

Путешествие 6. Уиллсербар. Город-лабиринт

Я думал, что никогда уже не смогу выбраться из этого сумасшедшего, невозможного города. Я не знал, что входить в него нельзя, если хочешь еще когда-нибудь выйти наружу.

А ведь когда-то на этом месте не было ничего, кроме дикого пустыря и торчащего, как гвоздь на ровном месте, замка. Но знаете, так всегда вначале и бывает; города возникают из ничего и расползаются, как короста, поглощая клочок за клочком свободной земли.

И стукнуло же мне в голову зайти в распахнутые ворота… казалось ведь – такой гостеприимный город, где рады каждому и открыты все двери! Городок прямо манил прогуляться по его переплетающимся узким улочкам и полюбоваться открывающимися с высот видами!

Издали он напоминал белую морскую раковину, закручивающуюся к вершине, густо обросшую полипами и морскими зубами. И только подойдя ближе, туда, где лес уже отступал, стало очевидно, что это город – обвивающий, подобно змее, высокую башню.

Башня была его центром и его сердцем. Замотанная в боа из белых облаков, она пронзала небо острием и исчезала где-то за пределами видимости. Старый кирпич, местами уже крошащийся, оплетали плющ и виноград, а из десятка окошек-бойниц выглядывала разве что тьма – башня выглядела намного потрепаннее, чем городок у ее подножия, стихийный, похожий на соты, кипящий и полный жизни.

Дома вырастали прямо на других домах, липли и жались друг к другу, карабкались на крыши своих соседей, словно пытаясь догнать в росте башню. Город весь состоял из бесчисленного множества переулков и мосточков, разбегающихся подобно сети трещин на стекле. Никто из здесь живущих не знал, куда они все ведут. Можно было пойти наугад по какой-то улочке и никогда уже не вернуться обратно.

Бесполезно было рисовать карты или как-то помечать дорогу, потому что город, точно волшебный, все равно уводил тебя туда, куда было нужно ему.

Я зашел, окрыленный, и долго блуждал узкими переулками, улыбаясь беззаботным прохожим и впитывая в себя увиденное, чтобы затем описать в записках. Домиков было так много, что пробираться по некоторым улочкам приходилось бочком. На одном здании разрослась целая россыпь более мелких домишек, точно детишки-поганочки на родительском грибе.

Я поднимался все выше по улице и тешил в глубине души надежду посмотреть и сам замок, чья башня пикой пронзала небеса. Я здраво рассудил, что если идти все время вперед, вверх, не упуская его из виду, то рано или поздно до него доберусь.

К вечеру я устал, а замок не стал ни на йоту ближе. Город оказался куда больше, чем представлялся снизу, и это утомляло. Я видел, как прохожие постепенно разбредаются по домам, а в окнах зажигается теплый свет. Наверное, стоило найти какую-то гостиницу.

Я остановил бредущего вразвалочку мужичка и вежливо поинтересовался:

– Скажи, милый человек, а далеко ли еще до замка? Я надеялся дойти до сумерек, но…

Меня прервал грубый хохот. Мужичок аж за живот схватился и прыснул. Я сконфуженно нахмурился.

– До замка, говоришь?! – он никак не мог сдержать хохот, из его глаз катились слезы, а лицо раскраснелось, став похожим на помидор. – Ну, ты юморист!

– А что не так? – я досадливо пожал плечами.

– Ой, до замка… – он старался сдержать порывы смеха и даже утер слезы. – Ну, ты даешь! Неместный, да? Хотя, теперь-то уже местный! Ты, это, пойдем вот сюда, а? Я тебе все расскажу, коли и вправду не знаешь, а сунулся сюды…

Он потащил меня в ближайший дом, где еще не горел свет. Я подумал, что это гостиница, но нет – обычный жилой домишко; дверь оказалась не заперта, и мы ступили в темное, пахнущее сыростью нутро. Мужчина зажег лампу, и я смог оценить скудное убранство помещения: мебели здесь было негусто, что не прибавляло комнате пространства, а в дальней стене обнаружилась лесенка, уводящая наверх. Прямо напротив двери стоял тяжелый дубовый стол в окружении парочки стульев, а чуть поодаль от него – две кровати.

– Спасибо за гостеприимство, – буркнул я, все еще обиженный.

Мужик опять чуть не расхохотался – сдержался. Похлопал по одному из стульев, приглашая сесть. Я сел, а он поставил на стол две деревянные кружки. Покопался в шкафу и довольно крякнул, обнаружив там бутылку и корзинку с сухими лепешками.

– О как, есть, чем поживиться! – он поставил провизию на стол, придвинул свой стул и заговорщически склонился ко мне. – Новенькие всегда всему удивляются! Ну, ты ешь давай, не всегда так везет, что в доме есть еда. А то пришлось бы лапу сосать.

– Так это не твой дом? – уточнил я с подозрением.

– Не мой? – мужчина ухнул. – Сегодня – мой. Ты ешь, ешь. У нас тут как заведено: где ночь застала, там ее и проводишь. Редко кому удается вернуться дважды в один дом…

– Как это так?! – у меня аж лепешка из рук выпала.

– Ну так, ты вообще в курсе, куда пришел?! – он отхлебнул из кружки и выдохнул. – Уиллсербар – это тебе не просто город. Это величественная королевская игра. Всякий, кто сюда попал, пытается достичь замка. Я вот с рождения – туточки я и родился – пытаюсь.

– А в чем проблема-то?.. – уверенность меня подводила, а аппетит пропал. В душе зрело дурное предчувствие. – Замок же видно из любой точки города!

– Видно, ага, – хитро сощурился мой собеседник, – а ты попробуй дойди! Этот город – настоящий лабиринт! Здесь все заняты только тем, что на протяжении всей своей жизни идут к замку. Ночуют, где застала ночь. Встречают других людей, заводят семьи и идут уже вместе… Я это к чему: если ты сюда зашел, то автоматически принял правила игры и уже не сможешь отсюда выйти…

– Что за чушь! – я вскочил, опрокинув стул. – Мне это ни к чему! Я – странник, и я не собираюсь тут оставаться…

– Ты успокойся, дорогой, – мужчина поднял мой стул и примиряюще потянул меня за руку, вновь усаживая, – что ж в этом такого дурного? Знаешь, зачем мы все это делаем? Послушай, я расскажу тебе историю. Жил когда-то в своем замке король, но был он одинок и потому стало ему скучно. Не было у него ни семьи, ни друзей, только бесчисленные лакеи, а с ними разве поболтаешь? И не было вокруг замка ни города, ни поселения какого – токмо дикие степи…

Вот и придумал однажды король забаву: велел построить в подножии замка спиральный лабиринт и объявил по всем долам и весям: кто первым достигнет замка, получит неслыханную награду – царскую корону и десять мешков золота.

Мужчина мечтательно потер усы, закатив глаза – смаковал награду.

– И? – поторопил я.

– Ну, вот и, – он криво усмехнулся, – кому золото и царская корона-то не нужны? Желающие стали стекаться со всех земель, а вот до замка никто так и не смог добраться. Со временем лабиринт стал разрастаться, поток желающих не уменьшался; вновьприходящие ставили палатки и проводили в лабиринте дни, месяцы… строили дома, придумывали планы, женились и передавали свою миссию внукам. Вот так за два с лишним века лабиринт-игрушка и стал городом, который ты видишь сейчас.

– Погоди-ка… – я выставил вперед ладонь, пытаясь переварить услышанное. – Ты говоришь, прошло уже два века? Так вашего короля уже и в живых давно нет!

Мужчина посмотрел на меня с сочувствием и покачал головой – мол, ничего-то я не понимаю.

– А тебе откуда знать? С высокой башни ему-то все видно, – по лицу моего собеседника прокатилось неодобрение, смешанное с какой-то дикой, даже фанатичной влюбленностью, – пока кто-то первый дотуда не доберется, мы этого и не узнаем. Да и разве можем мы отказаться от нашей цели, от смысла нашей жизни?!

– И вас это устраивает – так жить?! – выкрикнул я, не выдержав.

– А как «так»? – голос его стал холодным, как зимняя стужа. – Нормально мы живем, как и все. У нас вон всего в достатке – земля-то плодородная. У нас ту и поля есть, и огороды, и скот всякий – куры там и коровы… А коли повезет и доберешься все же до замка – так озолотишься! Ну, помер король – пущай, а золото-то не гниет!

– М-да… – пробормотал я, не зная, что на это возразить.

Доели мы в полном молчании – мужчина был явно обижен моим невежеством, а я все раздумывал о его словах. Вот вроде и прав он был в чем-то, и все же… Когда мы легли, я продолжал думать о замке и о том, что отсюда нельзя выбраться. Меня как-то совсем не прельщало провести всю свою жизнь в погоне за жар-птицей!

Когда я проснулся, мужчины уже и след простыл – поди, пошел дальше к замку. Утром город казался еще более запутанным, сюрреалистичным; дома наслаивались на дома, а переулки путались в узлы. Башня все также светлела перстом над крышами, но при свете дня было видно, что ее усеивают трещины. Казалось, только виноград и не позволял ей рассыпаться. Да и был ли вообще когда-то тот король? У меня не было никакого желания это узнавать.

Я двинулся вниз в надежде найти выход, а люди шли мне навстречу, удивляясь, что со мной не так. Не буду расписывать, как долго я блуждал переулками Уиллсербара и как потерял всякую надежду выбраться, и как нашел-таки потом, спустя месяцы этого ада, проводника, который помог мне выйти.

Я уходил из города, не оборачиваясь, словно башня могла волшебными силами затянуть меня обратно.

Путешествие 7

. Ваку. Кладбище звезд

Бывал я и в северных землях. Там-то я и обменял у шаманки оленя-маруки на солнечную пряжу, добытую у осенней ведьмы. В Ваку много оленей – северяне держат целые стада карибу с шелковистой, серебристой шерстью.

В Ваку много снега – километры атласных, перламутровых полотнищ до самого горизонта, нетронутых ничьими ногами или лапами. Снег накрывает и леса, и горы, так что все превращается в монолитную белую пустошь, красиво сверкающую дробленым стеклом.

В Ваку небо такое синее, какого нигде больше не увидишь. Чистая, непорочная синь без примесей и облаков. Ее можно черпать и рисовать картины. В ней можно утонуть. Весь мир точно состоит из двух симметричных половин – белой и синей.

В Ваку я приплыл на корабле – да, там и море есть; застывший океан, который бороздят ледяные глыбы, а серая пена бьется с яростью о клыкастые, неприступные берега. Добираться до города было непросто, ведь чем ближе к суше, тем больше из воды торчало переломанных стволов кедров и елей, будто баррикад древней войны.

Пока мы плыли, за нами по небу следовало северное сияние, и его топтали лапами небесные медведи.

Здешние обитатели верили, что настоящий мир находится на небе, а мы внизу – лишь жалкое его подобие, неудавшаяся игрушка богов. Их боги – это звезды, с которым беседуют шаманы. Что за дремучий народ! Даже их город походил скорее на стоянку кочевников: вместо домов – юрты из тюленьих шкур, вместо машин – собаки…

Олень-маруки отдаленно похож на карибу, но более косматый и крупный; у него густая серая шерсть, три пары ветвистых, толстых как коренья рогов и один дополнительный короткий рожок на лбу. Вдоль его хребта идет ремень цвета кофейного осадка, на боках голубоватые пятна, а копыта – светлые и покрытые кожей. Маруки сильные и выносливые, а еще – очень надежные и греют получше примуса.

Я не был особо оригинальным, назвав своего маруки Мару.

Путешествовать верхом несравненно удобнее, и дальнейший путь я продолжил уже на Мару, но спустя несколько часов пути нас застала снежная буря. Снег неистово хлестал по лицу, будто красавица, дающая пощечины неверному мужу, и умудрялся зло покусывать тело, хотя я и завернулся во все, что только нашел, практически превратившись в капусту.

Маруки упрямо брел вперед, словно не замечая разбушевавшейся метели – он родился и вырос в таких условиях. В северных землях порою сложно отследить смену времени суток, если здесь вообще существовало разграничение дня и ночи. Синь неба оставалась неизменно синей, разве что из-за метели чуточку потеряла свою насыщенность, а белая монета, прилипшая к ней, была, вероятно, луной. За нами по пятам следовал шлейф авроры бореалис, а также медведи, которые то ли поджидали, когда мы ослабнем, чтобы полакомиться олениной, то ли и впрямь были звездами, спустившимися с неба и заблудившимися в этой снежной буре.

Их поджарые тела почти сливались со снегом; я мог определить их только по черным точкам глаз и тому, как мерцают снежинки на их косматых шкурах. Они шли за нами от самого городка, но в меня совсем не вселяло надежды то, что они до сих пор на нас не напали. Да, у меня был посох, мой помощник и оружие, но разве им защитишься от такой громадины? Наверное, им даже Мару был по зубам, разве что рога застряли бы в горле.

Из-за беспрерывно метущего снега мир вскоре совсем исчез, и я уже не знал, куда ведет меня Мару. Тело точно одеревенело, я перестал чувствовать пальцы рук и ног; пекущее лицо кусали злые снежинки – зубастые блохи севера. Я так сильно сжимал поводья, что перчатки к ним примерзли.

Я надеялся, что метель затормозит медведей, но, обернувшись, увидел в десятках метрах самого крупного из них – на его боках снег нарисовал узоры, похожие на звезды, а глаза были как две черные луны. Он мощно загребал лапами снег, разгоняясь и набираясь азарта, словно бьющий в грудь ветер его лишь раззадоривал. Его шерсть сияла, а из пасти при каждом прыжке вырывались клубы пара.

Звезда или нет – он нацелился на нас и был вполне себе материальным, чтобы перешибить одной лапой хребет карибу. И самое ужасное состояло в том, что он нас постепенно догонял – расстояние между нами сокращалось каждую минуту. Мару не уставал, но и медведь тоже, словно скорость и охота только придавали ему сил.

Я редко оглядывался – шарф и метель не позволяли лишний раз шевелиться – поэтому пропустил тот момент, когда медведь нас нагнал; все произошло слишком быстро, слишком внезапно… Наверное, именно это и спасло мне жизнь. Когда медведь с рычанием прыгнул, Мару дернулся, и я, теряя равновесие, на автомате взмахнул посохом.

По лицу брызнуло горячим и соленым; я увидел только, как наконечник посоха мягко вошел ему в грудь, прямо как в зефир. Медведь рокочуще ухнул и упал, а из его раны хлынуло что-то сияющее и белое.

Мару ударил воздух задними ногами, и я крепче вцепился рукой в его шею. Медведь с трудом поднялся на лапы, огромный, как белая гора; по его груди лился свет и падал каплями в снег – я видел это предельно четко, невзирая на повисшую между нами бахрому то затихающей, то вновь распаляющейся метели.

Медведь посмотрел на меня умными, совсем не медвежьими глазами, с рыком вздохнул и шатающейся походкой двинулся прочь. А мне отчего-то стало так больно, будто ранили именно меня. Он шел, а за ним на ледяной перине оставалась сияющая полоска серебра.

Я потянул Мару за поводья, заставляя развернуться, и тот недовольно затрубил. Я чувствовал, что совершил нечто запретное, почти кощунственное, и все внутри холодело, а грудь ныла, и я тер ее, растирая несуществующую рану.

Вскоре я потерял медведя из виду – сияюще-белого в сияющей белой метели. Снег немного успокоился и теперь падал спокойными крупными хлопьями. Щеки невыносимо пекли, а горло изнутри драли чьи-то когти. Мне не хватало кислорода, но вдохнуть глубоко я не мог, потому как воздух был раскаленным и режущим, как битое стекло.

Уши Мару дернулись, и я прислушался: откуда-то спереди раздалось приглушенное снегом рычание. Снегопад ослабевал… мир притих, точно набитый до краев ватой. Все вокруг было белым – и равнина, и небо, и даже воздух. Только сверкала вдали кривая полоса, точно по снежному телу земли зигзагом прошелся раскол.

Мару остановился на расстоянии от обрыва и наотрез отказался идти дальше. Над самой бездной, все дно которой было выстлано сверкающими обломками, точно битым радужным стеклом, застыла грузная фигура медведя. Из его груди сочилось сияние и капало прямо вниз, в океан такого же дробленого, неживого света.

А потом он упал – просто внезапно исчез, и я бросился к краю, но увидел лишь снег и сверкающие осколки, будто сами звезды приходили сюда умирать.

Стояла тишина, а небо было таким синим, что из глаз текли слезы. По небу, наверное, по-прежнему бродили медведи с сияющими шубами, охотясь за белоногими оленями. Там, наверху, у звезд были шкуры и даже имена, и они тоже умели умирать.

Путешествие 8. Теокхрана. Город ангелов

Я бывал в этом городе однажды – мы все когда-нибудь в него попадаем. Хотя нет, вру – не все. Попасть туда – все равно что попасть в город призраков или переплыть на лодке перевозчика в Последний город.

Наверное…

Наверное, нехорошо, когда в него попадают люди вроде меня. Наверное, нехорошо, что в него вообще попадают люди. Ведь это место не для смертных, понимаете? Оно для звезд, что сорвались с неба и разбились, разлетелись в кровоточащие осколки; для планет, что однажды взорвались и перестали существовать. Для тех птиц, что улетают в Иррий и уже никогда не возвращаются…

Но не для людей, нет, совсем не для людей. Людям там не место.

Люди слишком грузные, слишком… наделенные материей, а материя, как известно, имеет вес и, подчиняясь законам физики, этот вес неизменно тянет нас вниз, к земле.

Поэтому там – наверху – нам делать определенно нечего.

Вы ведь понимаете?..

Наверху могут находиться лишь те, кто лишен материальности и легок, как перо из крыла ангела. Кому не нужны ноги, чтобы ходить по облакам, и чье обличье состоит лишь из света, мысли и тепла.

Я расскажу вам о том, что видел там краем глаза, когда мы с Мару заблудились в звездной метели. Мы были на севере и за нами по пятам следовали полярные медведи, спустившиеся с неба. Тогда Мару и вывел нас на ту дорогу.

Это ведь одновременно и дар, и проклятие маруки – находиться наполовину в мире смертных, а наполовину – в мире вне мира. Маруки легко находят такие места, когда не знают, куда идти. Поэтому когда все тропы превратились в клубок белых змей, буран набросился на нас рычащим львом, а земля поменялась местами с небом – вот тогда-то Мару и вышел на эту дорогу.

Когда земля меняется местами с небом, ты не сразу это замечаешь, особенно, если находишься внутри бурана, и абсолютно все вокруг белое и раздробленное, а снежинки жалят осами в глаза. Ты начинаешь что-то подозревать только тогда, когда под копытами оленя хрустит уже не снег, а звезды, заиндевевшие в вечном холоде.

Ими была устлана вся дорога, точно покрошенной перламутровой поталью, и наступи я своими человеческими ногами на такие осколки, они бы прорезали мне и кожу, и мышцы. Ведь звезды – они тоже умеют защищаться, даже угасшие, даже мертвые…

Все было по-прежнему белым, но уже не таким; я даже не подозревал, что белый цвет может быть настолько многогранным. Пространство переливалось всеми его оттенками от полированной платины и речного жемчуга до нежного цвета оперения птенцов гарпии. Но виной тому был не снег – он бушевал только внизу, не здесь.

Знаете, это место расположено не над северными землями, в которых меня застала метель; оно растеклось кристаллической смолой над всем миром… нет, надо всеми мирами.

Оно было повсюду и одновременно не существовало в нашем мире материи.

Здесь не было ни холодно и ни жарко, ощущения притуплялись, и лишь вес собственного материального тела с каждым шагом становился все больше, тянул к земле, и если бы не маруки, я бы упал и разбился.

Наверное…

Я ведь по сути ничего не знал об этом месте, и я дал ему имя Теокхрана – город ангелов – только потому, что у всего на свете должно быть имя.

Я видел его лишь мельком и не имел права в него входить – да я бы и не смог. Их город распростерся над миром людей, как крышка на кастрюле, так что когда я впервые увидел нижний мир среди развидневшихся облаков, то чуть не свалился с оленя: интересно, кто из нас был вверх ногами – люди или мы с Мару?

Я видел города и веси далеко над моей головой, но мне не казалось, что я иду вверх ногами. Здесь действовали совсем иные законы, и поверхность была именно там, где ты по ней шагал.

Мы были выше неба, небо осталось внизу, а вокруг города раскинулось звездное варево, густой кисель из черники и чернил, сверкающего песка, прозрачных разводов розовой и голубой дымки; в нем тонули крупные холодные звезды, похожие на кристаллы, по которым перетекают разноцветные тени.

Город и сам состоял из кристаллов, сросшихся целыми друзами всех оттенков переливчатого белого и прозрачного голубого; он сиял, и при взгляде на него почему-то из глаз начинали течь слезы. Смотреть на него было больно и в то же время сладко, а грудь разрывало от дикого чувства – я готов был умереть от этой боли, лишь бы не переставать смотреть.

Я видел в этом городе ангелов – они были такими чудными, почти как люди. Они ходили над миром по своим сверкающим улицам, читая газеты и обсуждая мирские дела. Их пальто были серыми, а крылья – слепяще-белыми и огромными, намного больше, чем я себе представлял, так что кончики маховых перьев волочились следом по плитке из горного хрусталя.

У этих ангелов были чистые, не омраченные грязью нижнего мира лица – таких светлых лиц я еще никогда не видел. Это были лица, с которых стерли все эмоции; белые и нежные, словно цветы едва распустившейся лилии, и похожие одно на другое, как маски. Кудри ангелов вились золотыми и вороными каскадами, и они почему-то старательно прятали макушки под вязаными шапками.

Наверное, их город был самым прекрасным из всех, что мне доводилось видеть… город света и чистоты. Город белого. Город над городами.

Наверное…

Только ангелы отчего-то не показались мне счастливыми. Они тосковали – тосковали лишь об одном в своем идеальном городе: что над ними уже нет неба, что небо досталось только людям, копошащимся внизу, как навозные жуки. Что люди могут посмотреть наверх и взлететь, а они могли только предаться греху и упасть. Они падали в небо и разбивались теплым дождем о серые улицы наших городов.

Я видел это своими глазами… как ангелы становятся на краю облака, раскинув руки и закрыв глаза, безмолвно плача… а затем падают, и ветер ледяного космоса рвет их алебастровые крылья, и пух разлетается, зажигается мелкими звездами, а тела становятся тонкими и лучистыми – людям не дано узреть ангела, упавшего и разбившегося о твердь мира смертных у них под ногами.

Это был город света и извечного добра… только я так и не разгадал: почему ангелы прыгали с облаков на верную смерть?

Путешествие 9

. Шишшарн. Драконий город

Передо мной раскрывался, подобно книге, густой и мрачный иссиня-черный лес. Коренастые гиганты-дубы, ясени и ольхи плотно льнули друг к другу; их прочная кора напоминала окаменевшую слоновью кожу, а стволы – слоновьи ноги. Стоило приложить к ним ладонь, и первое, что ты чувствовал, была шершавая упругость, а второе – тепло и едва ощутимые толчки, биение их жизни.

Между черными стволами свивалась змеиными кольцами синь, а под ногами шуршала трава, но почва была сырой и глотала подошвы. Ветвистые кроны, точно шапки исполинских грибов, были такими густыми, что застилали почти все небо.

Я даже не догадывался, что впереди меня ожидает город, ведь откуда взяться городу посреди леса? Да еще и такого непролазного!

Хотя, назвав его «городом», я явно поторопился. Подобных ему мне еще не доводилось видеть. Откуда-то спереди пробивалось свечение, и лес начал светлеть: сперва глубинная синь выцвела до оттенка грозового неба, затем – стала лазурной, как горное озерце, а после в лазурь добавились теплые солнечные нотки, краски смешались, а воздух стал бледно-желтым, как разлитый желток.

Свечение, точно рой живых светлячков, парило вокруг меня; крохотные, верткие, они вспыхивали и тут же гасли. Мне ничего не оставалось, кроме как идти им навстречу, к источнику света. Вскоре стало настолько светло, что я мог рассмотреть каждую травинку под ногами и похожие на изгибы свившихся змей узоры на коре.

Спустя несколько минут свет стал настолько слепящим, что я зажмурился. Меня будто облили ушатом меда! Я вынужден был остановиться и теперь, прикрыв ладонью глаза, пытался хоть что-то рассмотреть, но тщетно. Тогда, вздохнув, я потянул за собой Мару и несмело вступил в разлитое всюду теплое золото, ощущая, как по ногам взбирается жар.

Хотя нет, это было даже приятно. Свечение схлынуло с плеч упавшей мантией, и я наконец-то прозрел. Казалось бы, вокруг ничего не изменилось: все те же вековые деревья тянулись кверху и срастались кронами, образуя живой купол из гибких, змеящихся ветвей и крохотных сучков, листьев и лиан, между которыми скапливался ночной мрак.

А между деревьями петляли мощеные улочки, уводящие то к одному, то к другому стволу, в которых виднелись окошки и двери. При этом в городе не были видно ни единой живой души, и стояла такая тишь, что каждый шаг отдавался оглушительным хрустом.

Светало. Я шел всю ночь и так устал, что было уже не до осторожности. Осмелев, я спустился по утоптанной лесенке на одну из улочек и, прокашлявшись, позвал:

–Ау-у?.. Есть тут кто живой?

Но ответом мне послужил лишь монотонный шорох листьев.

Невзирая на ночь, в городе было удивительно светло, словно дороги были вымощены огромной чешуей, излучавшей свет. Мы неспешно прошлись по ближайшей улочке, и копыта Мару, покрытые прочной кожей, мягко постукивали по плитке.

Подойдя к одной из дверей, я постучался, и дверь сама собой отворилась – она была незаперта. Внутри царили приятная темнота и тишина. Поэтому я привязал Мару к жерди заборчика, мысленно извинился перед хозяином дома, где бы он ни был, и вошел.

Темнота была теплой, даже жаркой, а спертый воздух пах чем-то сладким. Из-за проникающего через окно света все выглядело красновато-коричневым и очень уютным. Не могу сказать, что здесь было просторно, скорее помещение напоминало лавку кожевника: лишенную углов комнату занимали деревянный стол, вырезанный прямо из пола, и лавка, накрытая пледом. На стенах были развешаны шкуры лисиц и енотов, а вдоль потолка свисали переливчатой лентой змеиные выползки.

Что ж… я не чувствовал никакой опасности, поэтому улегся на лавку и, накрывшись с головой колючим пледом, тут же уснул.

Проснулся я от бьющего в глаза яркого света – он падал из окна пронзительным квадратом прямо мне на лицо, и сколько бы я не накрывался, все было без толку. Заворчав, я выполз из своего теплого кокона и сел, сонно потирая глаза.

Оказывается, я проспал весь день, и снаружи уже коптился закат. Когда я вышел из дома-дерева, мне показалось, что город и впрямь горит: золото лилось отовсюду, пламенели стволы гигантских дубов, сияла плитка. Золото сыпалось с ветвей, точно закат крошился драконьей чешуей прямо с неба, минуя плетеный купол ветвей, и падал на мощеные дороги, дробился мерцающей рябью в лужах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.