Владимир Уваров
Мир Маньяка

Владимир Уваров

Книга основана на нереальных событиях, которые всё же происходили… Наверное…

Оскорбление является обычной наградой за хорошую работу.

Фраза Азазелло. Из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита»

От автора

С благодарностью хочу посвятить эту серию книг людям, без которых её бы не существовало.

Моим любимым родителям – без которых не было бы ничего.

Юрию Алексеевичу Кобезеву, юристу первого класса – за то, что ввёл меня в мир расследований особо тяжких преступлений, в том числе и совершённых маньяками-убийцами.

Михаилу Рябко, основоположнику школы боевых искусств «Системы Рябко» – за то, что открыл мне поистине фантастические возможности тела.

Петру Бушэ, мастеру абсолютно адекватной неадекватности, которая позволила ему сделать многие открытия – за всё.

Николаю Александровичу Цветкову, простому российскому миллиардеру – за наглядный пример, как пользоваться своим телом и разумом.

Иеромонаху Диомиду, клирику Брянской митрополии – за мой духовный рост.

Анатолию Пахомову, Учителю и Йогину – за расширение моего сознания экологическим путём. Йогой.

Павлу Баранову, Учителю цигун – за ещё одну ступень познания себя и мира.

Артуру Павловичу Ферингер, гуру банных печей – за познание банного великолепия.

Николаю Викторовичу Стрыжакову – великому мастеру редактуры, корректуры, а также художнику – за то, что мои рукописи из черновиков превращаются в книги.

Глава 1. Человек-бабочка

… Потом все средства информации расписывали произошедшее в разных красках, но в одном стиле – стиле Стивена Кинга[1]. Ничто не предвещало того, что случилось дальше…

* * *

Чёрная полоса дороги, пустая от других машин, яркое пятно от света фар, чуть слышное урчание мотора, и спокойствие, разлитое по обочине – что ещё надо для счастья водителя?

Виктор Григорьевич не спешил.

Ездил он в зависимости от настроения. Иногда оно было такое, что хотелось придавить на педаль газа и погонять всласть, хлебнуть адреналина, так сказать, а иногда – ехать тихо, никуда не спеша, наслаждаясь размеренностью дороги. А дорогу Виктор Григорьевич любил. Она ему была не в тягость, а скорее – в радость.

Сегодня настроение было неспешащее, и перед крутым поворотом он сильно сбросил скорость, стараясь как можно точнее пройти его, без рывков и виляний, наслаждаясь филигранностью манёвра.

Сноп света от мощных фар далеко уже не нового «жигулёнка» со специальными галогеновыми фарами, которые совсем недавно были им установлены и светили очень ярко, на выходе из поворота выхватил нечто, выбившее его из размеренного и благодушного настроения – на дороге стояло «Оно».

«Оно» отдалённо напоминало человека – человека буквально облепленного бабочками. Большими и маленькими, разноцветными, с причудливыми узорами на одной стороне и тёмно-багровыми – с другой. Их крылья медленно колыхались на ветру, но как-то неестественно, словно все они были приклеены к телу человека. На его лице сидела одна из них – громадная бабочка, очень похожая на «Павлиний глаз», только вот глаз на крыльях был не павлиний, а человеческий, и взгляд его был бессмысленный, устремлённый куда-то в пустоту.

И ещё…

Человек был голый. То есть – полностью голый!

Нога водителя сразу же вдавила педаль тормоза в пол, а руки резко выкрутили руль, пытаясь уйти от столкновения. Колёса заскрипели по асфальту, машину развернуло и потащило боком…

А Виктор Григорьевич, продолжая давить на тормоз и вцепившись в руль, с ужасом ожидал приближающегося столкновения.

Глухой несильный звук удара – и машина прижалась к человеку-бабочке как раз окном передней двери, и его тело оказалось всего в полуметре от глаз водителя.

Странность ночной фигуры стала понятна…

От страха люди кричат, а от ужаса – хрипят. Хрип этот, сдавленный и тихий, идёт не от голосовых связок, а откуда-то глубоко изнутри, оттуда, где в человеке прячется что-то первобытное…

Давно в молодости Виктор Григорьевич по бесконечным просторам кубанских рисовых чеков вёз на мопеде покалеченного степного орла, чтобы дома подлечить эту великолепную птицу. Только мопед был старенький, багажник расшатанный, в общем – потерял он птицу, выпала она по дороге.

Однако решил поискать.

Вокруг расстилалась степь.

Зайдя в невысокую траву, он смотрел вокруг, ища свою потеряшку, а что было под ногами – его вовсе не интересовало.

Но тут, случайно взглянув вниз, он увидел змею. Нельзя сказать, что данное существо внушало ему страх, поэтому, продолжая взглядом искать беглеца, он спокойно перенёс ногу чуть правее и на всякий случай снова посмотрел туда же – там тоже извивалось ещё одно гибкое тело. Нога теперь пошла левее и чуть не наступила на следующую змею!

И вот тут его охватил ужас – земля вокруг кишела тёмными гибкими телами. Он потревожил змеиный клубок.

И он захрипел, тихо и жутко. По спине побежали мурашки, впрочем, спустя уже много лет – когда вспоминается тот случай – они появляются вновь…

Его сознание было занято спасением орла и совсем не видело, а следовательно – не осознавало опасности положения. Подсознание же, видя, что ситуация головой не контролируется, сработало как аварийка.

Как выскочил из травы – он и не помнил…

В этот раз его безопасности ничего не угрожало – он сидел в машине. Но вид в окне – как и когда-то в юности – вырвал из него хрип ужаса.

Бабочки не сидели на человеке – они были частью человека. Кто-то аккуратно вырезал их из его кожи, филигранно раскрасил одну сторону, превратив куски кожи в крылья бабочки, вторую же оставил так как есть, то есть – цвета засохшего мяса.

Тело медленно сползло вниз. Виктор Григорьевич всё же заставил себя выйти из машины. Причём, сделал он это со стороны пассажирского сиденья, поскольку, возле его двери лежало «Оно». Но подойти к нему долго не решался. Неуверенной рукой с негнущимися пальцами он набрал номер телефона Службы Спасения.

Скоро дорогу заполонили машины. Скорая помощь почему-то долго не ехала, зато две стильные машины, совсем не похожие на милицейский транспорт, подъехали почти разом.

Из первой вышел мужчина, худощавый и гибкий, который двигался быстро, но как-то…

Плавно.

Движения его были точны и рассчитаны. Так двигаются люди, уделяющие очень много внимания тренировке своего тела.

Одежда – под стать машине, серебристого «Ягуара» – была явно не с вещевого рынка. Брюки и рубашка навыпуск весьма недешёвых марок ладно сидели на нём, туфли из крокодиловой кожи завершали его гардероб.

Не теряя времени, он подошёл к неизвестному и стал осматривать и его, и место, где он лежал.

Из второй машины – а это был внедорожник – разве что не выкатился его товарищ. И если первый напоминал бритву, то второй скорее был похож на молот. Мощные мускулы так и распирали одежду, норовя разорвать её в самых неудобных местах. Наверное, поэтому, опасаясь, что это произойдёт, он не покупал дорогой, а довольствовался лишь удобной.

Он решил слегка притормозить своего ретивого друга:

– Ву, не спеши, всё-таки полицейский – здесь я. Я работаю – ты смотришь, – второй явно делал вид, что он недоволен.

– Кот, а что я? «Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, и еще считаю долгом предупредить, что кот – древнее и неприкосновенное животное…»[2], – первый был явно в настроении, видно было, что приехал он сюда скорее всего за компанию и уж точно не работать, а цитату из их любимого произведения сказал, чтоб развеселить его.

И тут же протёр ступни человека-бабочки своим платком, чем немало удивил присутствующих.

– Собаку! – почти приказал он. – Если он сюда пришёл, то узнать – откуда, думаю, было бы интересно. Или мы тут просто потопчемся, и по домам?

– Действительно, тупим, а ты как всегда – на высоте. Такое впечатление, что ты всю жизнь проработал патологоанатомом, а не режиссёром, и искалеченные тела тебя не выбивают из седла, – Кот сказал это почти с восхищеньем.

– Это – человек, и он – жив, поэтому – это пока не тело. Хотя зрелище, конечно, прямо скажем, не для слабонервных. Но оно не снимает с нас задачу найти скульптора, сотворившего это. Не так ли? Поэтому вызывай собаку, или среди нас есть следопыт, который сможет обойтись без неё? Пострадавшего надо срочно в больницу, а без его запаха вряд ли кто сможет объяснить ей, что надо искать, ведь его одежды-то у нас нет, и собака будет бесполезна.

Машина с красными крестами вкатилась в оцепление.

Врач «Скорой помощи» даже не осматривал неизвестного, только глянул и пробормотал себе под нос:

– Понятно… – хотя по его лицу было видно, что это не так.

– Позвоните, когда что-нибудь будет… «Понятно», – Кот выделил тоном это слово и дал врачу свою визитку.

Носилки – машина – больница…

Только там могли ему помочь. Возможно, могли, поскольку – что делать с таким больным, разобраться будет непросто.

Глава 2. Desine sperare qui hic intras[3]

Ещё несколько часов продолжалась обычная кутерьма вокруг места происшествия – замеры, фотографии и много пустопорожней беготни – когда привезли собаку. Большую немецкую овчарку, которую почему-то звали Пушок, что сильно не соответствовало её комплекции. Мощная грудь и большие лапы. Имя Барс или Тайфун ей подошли бы гораздо больше. Ну, Пушок, значит – Пушок.

Уже давно рассвело, ночь потихоньку отступила, надеясь вернуться через сутки…

– Полетели! – скомандовал режиссёр.

След был взят сразу, и он вместе с Котом да парой полицейских с трудом поспевали за резво бегущей собакой.

Неказистый лесок оказался серьёзным препятствием – ветки хлестали по лицу, а поваленные деревья мешали бежать.

Но к счастью, это продолжалось недолго, и очень скоро вся группа выбежала на просёлочную дорогу, которая упёрлась в громадную «шахматную доску», уходящую вдаль.

На самом деле это был всего лишь забор, но зато какой!

Он был выложен из больших квадратных каменных глыб белого и чёрного цвета, что придавало ему поразительное сходство с шахматной доской. Не менее примечательны были ворота и калитка. Кипельно-белые, с большими чёрными изображениями пиковой масти – три туза разделяли шахматную доску, по одному на каждой воротине и на калитке.

К излишествам ново-русского стиля уже давно все привыкли, но данное сооружение вызывало некоторый шок своей монохромностью, чистотой линий, необычностью и шикарной простотой.

– Не хватает только надписи – «Оставь надежду всякий сюда входящий»[4], – Ву первый оправился от удивления. – Прямо Алиса, только не пойму: в Зазеркалье или в Стране чудес?

– Разве в данном случае это не одно и то же? Подожди, врата сейчас откроются, и нам объяснят, что «Jedem das seine»[5], – несмотря на свою майорскую должность, у Кота был опыт общения с жителями подобных жилплощадей, какой-то не позитивный.

– Naturlich[6], герр майор, Naturlich.

Не то, чтобы друзья свободно владели иностранными языками, просто ещё с детства, у них выработался свой метод общения, понятный им одним. В данном случае это можно было перевести примерно так: «Кот! Меня сейчас здесь пошлют, потому как ордера у нас нет, а чрезвычайные обстоятельства расследования в таких домах не действуют, нахрапом здесь не возьмёшь. Так что там, где не действуют майорские звёздочки простого российского полицейского, может сработать звание «непростого» российского режиссёра. Во всяком случае – попробуй что-нибудь сделать…

Ответ Ву в переводе звучал примерно так: «Как всегда, самое сложное делать мне. Обернись молодец Крепким Орешком, уложи несколько десятков охранников и добудь Жар-Информацию. Хорошо, друг, сделаю…».

Конечно, столько информации не могло уложиться в пару коротких немецких фраз. Добавлялись взгляды и многолетний опыт общения двух друзей. Ставшее уже привычным американское «ОК» им не нравилось, оно напоминало гениально-издевательское выражение героя Кокшенова «всё будет окейно» в фильме «Спортлото-80». Да и весь то ли английский, то ли американский язык – в целом прекрасный, как вид передачи информации – часто был просто не к месту. Поэтому друзья общались иногда на немецком, впрочем, понять их на этом языке Гёте и Гейне навряд ли смогли полностью даже сами немцы.

Ву был хоть и не всемирно известным режиссёром, но всё же некоторые фильмы принесли ему известность и неплохую популярность. Стать поистине великим ему мешало почти полное отсутствие ЭГО.

Впрочем – как говаривал дедушка Фрейд – ЭГО есть у каждого, а может, это были и не его слова. А у всех великих именно оно является чуть не самым главным двигателем творчества. Быть первым, быть лучшим – значит…

Правильно – быть великим, а желательно – и единственным в своём роде.

Конечно, если его фильмы брали призы и нравились людям – было приятно, но если этого не происходило, то он особо – как говорила молодёжь – не «парился» об этом. И такой жизненный настрой приносил ему безусловные плюсы: творческие муки не подсаживали его на алкоголь и кокаин, а жизненный тонус не прыгал в зависимости от успехов или неудач. Он просто любил кино, любил делать его, и делать – красиво. Он даже часто мыслил киношными образами, сравнивая жизненные ситуации с фильмами, а людей – с их персонажами.

Собака с другой стороны забора бросалась на калитку да так, что звонить даже не пришлось – большой «пиковый туз» открылся, и в проёме показался прилично одетый охранник. Чёрный костюм сидел на нём отлично, никакой горы мышц, но истинную силу для наблюдательного человека выдавали движения – точные и рассчитанные. И очень умные глаза.

– Добрый день. Чем могу помочь? – несколько слов – и ничего лишнего.

– Майор Котов, нам надо осмотреть территорию. Сбежал опасный преступник, возможно, он скрывается где-то поблизости. Для вашей же безопасности нам надо сделать это.

Глядя на лицо охранника, казалось, что при упоминании того, что жителям шахматно-карточного домика может угрожать хоть какая-то опасность – и это в его-то дежурство! – он сейчас представится: Бонд, Джеймс Бонд.

– К сожалению, это невозможно – на территорию можно попасть в трёх случаях: если охране будет выдано распоряжение, – лицо охранника было сама невозмутимость.

– А остальные два?

Охранник, даже не вздохнув, выдохнул заученную фразу:

– Если охране будет выдано распоряжение по средствам связи, если охране будет выдано распоряжение устно, если охране будет выдано распоряжение письменно.

– Действительно – три совсем разных варианта, а в случае постановления?

– А в случае постановления – это уже не компетенция охраны, а адвоката.

Кот не сдавался:

– А кто выдаёт это распоряжение?

– Соответствующее лицо, указанное в «Правилах внутреннего распорядка».

– Можно ли ознакомиться с ними?

– Это – внутренний документ, и он не подлежит разглашению.

Наблюдать за борьбой с этой «мягкой стеной» можно было бесконечно, но с одинаково нулевым результатом. Ни одного «НЕТ» и никакой информации. Прямо-таки открытая книга, но… с пустыми страницами.

Ву решил вмешаться и сменить тему.

– ГРУ или ФСБ?

И поскольку такой вопрос не предусматривался в стандартных ответах, охранник наконец смог произнести фразу, которую раньше так любил, и которая давала почувствовать себя особенным и причисленным к избранным:

– Это – закрытая информация.

– Значит – ГРУ.

На лице охранника появилась нестандартная реакция – удивление вместе с уважением, но всё же он остался сдержано немногословен:

– Откуда?.. – продолжение фразы он снова проглотил или сэкономил, как те люди, которые пишут «СПС» вместо «спасибо».

И куда они только девают это сэкономленное время?!

– Ваша реакция на принадлежность к этим двум организациям была разная, – Ву продолжил диалог с неразговорчивым. – Первая – лёгкая грусть воспоминаний, глаза пошли вверх – воспоминания, затем вниз – грусть. Название второй организации вызвало лёгкую неодобрительную усмешку только с одной стороны рта – это не презрение, поскольку в этом случае глаза не остались бы безучастными, а скорее – чувство превосходства над этим ведомством. Можно было бы ещё описать движения всего тела, особенно рук, но и этого достаточно, чтобы вычислить ваше бывшее место работы.

– Сильно! – эти слова были произнесены человеком, хорошо обученного вещам, о которых простой смертный даже и не подозревает, именно поэтому его всего одно слово прозвучало, как длинная речь восхищения.

– Даже не знал, что в полиции есть такие специалисты.

– Что вы? Я дальше от полиции даже чем Вы, это вот по службе им надо разговоры разговаривать, не правда ли, герр майор? – последние слова опять имели скрытый смысл только для Котова, который сразу же стал продолжать наметившуюся благожелательную ноту разговора, но…

Ву как-то неуклюже отступил назад, запнулся о полицейского и просто грохнулся на собаковода – именно так он называл кинолога, всё это время крепко державшего собаку на поводке.

Тот, то ли от неожиданности, то ли от внезапно навалившегося на него тела режиссёра выпустил поводок, и Пушок рванул вперёд, проскользнув мимо охранника.

– Извините, извините, сейчас собаку верну, – режиссёр всполошился не на шутку и набросился на ни в чём не повинного сержанта. – Ну разве можно быть таким растяпой, а ещё претендуете на звание моего коллеги: кино – лог. Собаковод ты!

Майор тут же подключился, да так рьяно, что возле калитки поднялась целая кутерьма, во время которой Ву отважно бросился внутрь, да так шустро, что охранник не успел ничего предпринять, поскольку был занят полицейскими, которые ругались и оправдывались одновременно.

Глава 3. Шахматно-карточный дом и его хозяева

Дом возвышался громадной ромбовидной скалой, повёрнутой к входящему углом, из которой рос ещё один забор – внутренний, иссиня-чёрного цвета – с той стороны, где он упирался в белоснежный дом.

Всё было очень красиво, но достаточно обычно для богатого дома. А вот за калиткой внутреннего забора всё было как во сне, вернее, как в кошмаре – правда, в шикарном кошмаре. На этот раз уже забор был белоснежный, а упирался он в абсолютно чёрный дом, лестница которого антрацитово-аспидной лавой стекала в парк.

Зелёный цвет привычного газона здесь был искоренён как вид. Чёрная блестящая галька, иногда прерываемая причудливыми белыми разводами белого кварца, занимала большую площадь, а небольшой ручеёк, дно которого было выложено прозрачным хрустальным камнем, своим блеском резал глаза.

Растений было много, но все они были как будто с другой планеты – красные, жёлтые, коричневые, в общем, всех цветов, кроме зелёного.

Но всё это был пускай и необычный, но только фон. Главным здесь были скульптуры. О которых можно было только и сказать: «Сон разума рождает чудовищ». Наконец-то Дали, Гигер и Бексиньский[7] встретились вместе, основательно выпили – да и не только выпили, но скорее всего и покурили чего-то – и создали что-то невообразимое.

Но разглядывать эти «шедевры» времени у Ву не было. Во всяком случае – пока.

В центре стоял громадный шатёр – пожалуй, единственное нефутуристическое сооружение – материал, из которого он был сделан, струился словно шёлк. Только вот это был далеко не шёлк, а камень, хотя понять это было возможно, только потрогав его.

Именно к нему и устремилась собака, которая, подбежав к одной из стенок, стала рыть землю, стремясь пробраться внутрь шатра.

Ву подбежал вовремя – она не успела нанести большой урон целостности покрытия, в противном случае появившаяся охрана с воронёными пистолетами вполне могла остановить её другим способом. И всё же он успел заметить, что в этом месте порылся не только пёс – новая галька, видимо, от недавнего ремонта, несколько выделялась по цвету.

Тут из дома вышел человек, и по поведению охраны было понятно, что это хозяин. Не старый, но и не молодой, со смешным хохолком волос на голове. Одет он был в полухалат и белую рубашку с шикарной бабочкой, но не такой, как у несчастного, найденного на дороге – это был галстук-бабочка, чёрного атласа. Весь его наряд напоминал одежду девятнадцатого века.

«Йагупоп»[8], – подумал Ву и чуть не рассмеялся, насколько он был похож на правителя Королевства Кривых Зеркал.

Но злить этого мужчину никак не входило в его планы, и он быстро переключился на свою роль.

– Пушок! – обратился Ву к собаке. – И как в полиции могут держать таких невоспитанных пёсиков!

В Ву изменилось всё, кроме одежды – голос, походка, взгляд. Он «включил» режиссёра – индивидуума гламурного, зазнавшегося и даже слегка чуть тронутого «голубизной».

А потом, крепко взяв пса за ошейник, он подошёл к одной из скульптур, как будто забыв обо всём на свете, кроме неё. Он заходил с разных сторон, приседал, а когда собаковод увёл собаку – даже прилёг возле неё, сложив пальцы рук в квадрат, как это делают операторы, оценивая кадр. Ни на что другое он не обращал внимания. Только скульптура. Она стала его миром, всё остальное исчезло.

И это было настолько необычное поведение, что охранники на какое-то время остолбенели, не зная, что им делать.

Да и их хозяин тоже внимательно наблюдал за этим действом. Стоя в полной задумчивости.

Наверное, скульптура задумывалась как некая не совсем жизненная ситуация: два человека, а вернее, существа, разбираются между собой довольно необычным способом – один разрывает другому череп руками, очень похожими на пальчики Фредди Крюгера, и длинным раздвоенным языком пытается забраться ему в голову. Причём абсолютно непонятно с какой целью – то ли попробовать на вкус содержимое, то ли зализать раны, которые он сам же и нанёс. Другой же, неестественно вывернув руки назад да так, что плечевые кости прорвали кожу и торчали, как при открытых переломах, и из которых выглядывали глаза без век и ресниц, которые смотрели куда-то вдаль, осторожно выковыривал сердце у своего «мозголиза» ладонями. Ладони были зубастые, с несколькими рядами больших и острых костяных наростов.

Чужой и Хищник – только основательно исковерканные в разных направлениях, словно уже готовые фигуры поставили сушиться, да забыли, и они стали плавиться и стекать, как будто были сделаны из воска. Эта скульптурная композиция была иссиня-чёрного цвета, полированная до нещадного блеска она сверкала под лучами солнца. От пристального взгляда глаз этих существ подошедшему человеку становилось явно не по себе – кажется, он провожал тебя, куда бы ты не пошёл.

Но всё же, несмотря на всю гротескность и ужас – которые вызывали абсолютно все скульптуры – надо было признать, что выполнены они были весьма талантливо.

– Какая жалость! Нет, какая жалость! – режиссёр прямо разрывался от чувств.

И тут домохозяин как будто очнулся от этого танца с бубнами, устроенного Ву.

– Вы это тоже видите? Самое важное в них?

Вообще-то, Ву хотел сказать: «Какая жалость, что это не могут видеть все, и что место этому как минимум в Лувре, и…». В общем, всякую лабуду, которую говорят творческому человеку о его творениях, когда хотят понравиться. Но поняв, что случайно попал в точку и раскрыл замысел скульптора, решил подыграть ему, ведь иначе узнать то, что на самом деле происходит в этом великолепном сумасшедшем доме, не получится никак.

– Разве кто-то не видит это? Ведь ему безумно жалко это делать, и безумно жалко другого, – на всякий случай он решил пожалеть всех.

– Думаете? Как-то необычно: и жалеть, и причинять боль. Как-то раньше мне не приходило это в голову, – хозяин – и, видимо, по совместительству творец – задумался.

– Необычно? А они у вас обычные, разве? – правда, тут Ву не кривил душой.

Обычными ни «мозгоежку» с длинным языком, ни второго, с черепом-раскрывайкой, планомерно достающего сердце, причём – не своё, назвать никому бы и в голову не пришло.

– Просто потрясён. Полиция – и такой тонкий вкус!

– Что вы, что вы! Где я – а где полиция? Позвольте представиться – Вуалов Владимир, но чаще меня зовут просто Ву. Не Джон Ву. Милостью Господней и режиссёрским факультетом ГИТИСа – режиссёр.

– Шутите? Сериалы «Мир Маньяка» и «Странные Странствия Странника»! – хозяин разве только не взвизгнул от удивления.

– Ещё скажите, что посмотрели больше одной серии! – а сам подумал: «Ну, вот есть же польза от моей работы…».

– Не только посмотрел, но и пересмотрел. Полное сумасшествие! В превосходном смысле, безусловно. Вот так история! А ещё не вечер, да и мы не на Патриарших![9] И каким образом – вы, собачка, полиция? Какой-то дивный винегрет. Дичь полная! Кстати, меня зовут… Впрочем, как же меня зовут? Для вас надо подобрать какое-то особенное имя!

– А они у вас что, разные? В зависимости от настроения или от времени года?

– В зависимости от собеседника – безымянный хозяин сказал это серьёзным тоном.

Просто он не знал, что имя собеседнику в голове режиссёра уже подобрано. И конечно бы сильно рассердился, узнав – какое.

– А причина моих собачьих приключений проста – достоверности в кинематографе, знаете ли, не хватает. Новые сценарии со старых фильмов пишут. Вот я и решил, так сказать, побывать в гуще событий, чтобы своими глазами увидеть всё.

– А-а, руками попробовать, а ногами побегать. Нового «Мухтара» снимать будете? Старый-то чем не угодил? – хозяин даже улыбнулся.

– Знаете ли, старые фильмы – это как глоток чистой родниковой воды, в критике их я вам – не партнёр. Взять того же Мухтара с Никулиным… Величайший комик, и такая трансформация! Только лучше со мной эту тему и не трогать. Не только часами – днями могу восхищаться Великим Советским Кинематографом. Тут, знаете ли, совершенно случайно оказался. Из-за моей оплошности сие животное – которое, кстати, совсем не Мухтар – нарушило ваш покой, – тут Ву мысленно скрестил два пальца за спиной: напраслина на удивительного пса, не раз выручавшего во многих делах, не должна была быть правдой.

Его слова были таким явным расшаркиванием, что Ву просто с трудом удержался от того, чтобы не добавить «так-с сказать-с», но переигрывать тоже не стоило. И он продолжил объяснения:

– Так, зовут иногда на убийства, чтобы в сторонке наблюдал, да под ногами не путался. Вот и сегодня такое происшествие случилось, только по сравнению с этим великолепием… – режиссёр развёл руки, как будто хотел обнять все статуи разом от переполнявших его чувств. – Хотя там тоже знатный скульптор попался, с юмором, знаете ли, правда – с чёрным.

– А давайте не будем себя ограничивать. О кинематографе я бы с удовольствием поговорил, да ещё с таким знатным гостем. Не откажите ведь мне в этом? – последняя фраза хозяина особняка была похожа на вопрос, но – только похожа.

– А и не будем. Только и я с просьбой… Нельзя ли как-нибудь поподробнее с прелестью этой ознакомиться с часок-другой. Тут ведь бегом не получится. Помню, первый раз в Третьяковке возле картин, что ещё на лестнице висят, я минут тридцать простоял, а тут ещё поглубже вникнуть хотелось бы.

Тут хозяин как-то внутренне напрягся, а поскольку причина этого была непонятна, Ву стал его успокаивать:

– Цветов не помну, даже и не беспокойтесь, а что не так – думаю, охрана поправит. На такой натуре можно целый фильм построить, который фурор произведёт только благодаря такой натуре, вполне выставляться можно будет, может, даже в Каннах, если с актёрским составом повезёт.

Упоминание о контроле, а также «Нью-Васюковый горизонт»[10] – как же, известный режиссёр дифирамбы поёт – снова вернули хозяина в благодушное состояние.

«Хотя, как говорится, ложечки нашлись, а осадочек остался… Надо осторожнее с ним…», – подумал Ву.

– Тогда прошу за мной, – хозяин был само гостеприимство. – А то, что мы на порожках всё беседуем.

Ву уже, было, шагнул к чёрным ступенькам лестницы, но хозяин мягко взял его под руку и развернул к калитке внутреннего забора.

Глава 4. Очень большая и очень красивая мышеловка

«А как красиво выгоняют…», – подумал Ву.

Но миновав внутренний забор, они направились не к входным воротам, а к белоснежной лестнице другой половины дома.

«Очень большая и очень красивая… Мышеловка…», – снова подумал режиссёр, но отступать было поздно…

Внутри эта мышеловка была ещё более красива, чем снаружи. От её вида режиссёр пришёл в восторг. И он был не совсем наигранный, белое, кружевное пространство гостиной напоминало причудливые картины мороза на стекле. Да и сделать ещё пару комплементов хозяину было не лишнее:

– Светлая, прозрачная, белоснежная – знаете, такими словами описал бы эту комнату сценарист, и конечно же реквизиторы не смогли бы соорудить такую воздушную прелесть. Только компьютерная графика, которая осталась бы неживой, – он грустно вздохнул.

А хозяин тем временем спросил:

– Вы всегда на жизнь смотрите, как на возможную экранизацию?

– Что вы! Только выдающийся видеоряд будит во мне взгляд кинематографиста. То, что выше всех похвал.

– Льстите?

– И не думал даже! В такие моменты я никого и не вижу. Люди только мешают впитывать фантастическую натуру. Уж извините за прямоту.

– Настоящему творческому человеку можно простить многое. Не так ли?

– Бес… порно, – Ву маленькой паузой и, убрав всего лишь одну букву посредине слова, полностью изменил весь её смысл. – Я уже возвращаюсь и возвращаюсь… Понимаю, что неудобно, только вот смотрю на эту прозрачную гранёную мебель на белом мраморе – ну и кружева занавесок – как они могут быть такими воздушными? Контраст! Просто великолепно из чёрного и монументального перейти в воздушную белизну. Гениальный подход! А окна? Арт-нуво, если не ошибаюсь. Да если и ошибаюсь – от этого красота не становится менее гениальной!

Поведение режиссёра вполне можно было назвать полным бескультурьем. Гость – и никакого внимания на хозяина, более того – ходит, рассматривает вещи, да не просто рассматривает, а ещё разбирается, как они так ладно сделаны, и всё это, практически беседуя с самим собой.

Но хозяин, словно не замечая такого отношения, явно наслаждался поведением гостя, который уже который раз, не обращая ни на кого внимания, был погружён в обследование его владений. И когда тот залез под лестницу, чтобы наконец разобраться, как она – такая висящая в воздухе – сделана, решил потревожить этого исследователя:

– Может, чуть-чуть виски?

– Да, да. Сейчас иду.

– Односолодовый или купажированный? Вам со льдом?

– Обидеть художника может каждый… – пробормотал Ву, наконец он очнулся и вернулся из своего мира в мир реальный.

Неясно было одно – уходил ли он? И если, уходил, то насколько глубоко?

Или это был такой комплимент хозяину для получения его благорасположения?

– Ни в коем разе. Смешанные виски тоже бывают неплохи, – так хозяин дома отреагировал на слова режиссёра про купажированный виски.

– Может, и скотч назовем виски? – спросил Ву и добавил. – После того, что я здесь увидел, пить можно только что-то выдающееся и буквально – каплями. Запью огорчение. Вы предположили, что я могу разбавить благородный напиток водой, пусть даже и замерзшей, что делается лишь для того, чтобы прикрыть недостатки напитка уменьшением его температуры и концентрации. Неужели я произвел такое плохое впечатление на Вас?

– Ну что вы! Просто вкусы у всех разные. Значит, воды не надо? – хозяин хитро прищурился.

– Надо. Две-три капли. Чтобы раскрыть букет. Что будем дегустировать?

– Могу предложить «Macallan Lalique Crystal Decanter», как вам?

– Пятидесятипятилетний не может быть плох, а уж «Macallan»! У этого виски необычайной мягкости цитрусовый вкус и характерный дымный аромат. Каждая хрустальная бутылка, копир ующая форму флакона духов, разработанного в начале 20 века ювелиром из Франции Р. Лаликом, имеет собственный номер. Не ошибся?

– Извиняюсь, давно ищу достойного партнёра для дегустации напитка из этой бутылки. Хочется разделить удовольствие с настоящим ценителем, и не её оценки в конвертируемой валюте, а именно – букета вкуса.

Тем временем в гостиную вошёл ещё один персонаж, и Ву чуть не поперхнулся водой, которой он тщательно промывал горло. «Сказки сбываются, а ситуация усложняется – к Йагопопу присоединился Нушрок[11]…», – подумал он.

А вошедший действительно был похож на хищную птицу – худой, с длинными чёрными волосами и орлиным носом. В длинной, чёрной одежде с едким взглядом, который растворял в человеке всё, оставляя лишь то, что он хотел знать.

– Хочу представить моего сына, – произнёс хозяин. – Его зовут…

– Кноур, – сынуля перебил отца и представился, протянув своё щупальце, хотя выглядело оно как рука.

Но сути это не меняло, и ощущений при пожатии было как с большим кальмаром: холодное и липкое.

– Вообще-то, он Максим, но для знакомства с некоторыми людьми считает это имя простоватым, – объяснил хозяин и обратился к сыну, уж очень хотелось похвалиться перед ним. – Ты знаешь, какой сегодня нам гость попался?

Тут Ву быстро вставил:

– Вкусный! Силки больно красивые расставили, – и он обвёл руками пространство вокруг себя, показывая на дом и сад.

– И с юмором, – добавил наследник необычного дома. – Ну да по фото узнать нетрудно, в прессе вы – просто завсегдатай.

– Тогда приступим к дегустации. Сообразим, так сказать, на троих, – слова хозяина на фоне изящных хрустальных стаканов, стоящих на белом ажурном мраморном столе, выглядели смешно.

– Хорошо, что хоть есть из чего пить, а то пришлось бы из горла, – подхватил шутку Ву. – Я уже представил себе эту картину: мы вырываем изящную бутылку друг у друга, стремясь приложиться к её горлышку, виски часто льётся мимо, а мы вытираем рукавами разгорячённые борьбой лица.

– Браво! Вот это спец, на ходу подмётки рвёт! Сценарии прямо из воздуха плетёт. На местах преступления тоже так получается? Поделитесь – можно прямо сегодняшний случай, что из этого получится? Фильм? – хозяин дома сказал это ничего не значащим голосом.

– А никто и не знает, – «Вот и подобрались к основной теме…», – подумал Ву, вслух же произнёс. – Я погружаюсь в атмосферу, а родится ли что – неизвестно. Сильные эмоции рождают сильные фильмы.

– Такие, как сегодня?

– Да. Кинг отдыхает. Зрелище не для слабонервных. Человек-бабочка, а вернее – человек из бабочек.

– Как он там оказался? – Нушрок тоже заинтересовался, как бы ничего не значащим разговором.

– Как видно, сбежал из мастерской по изготовлению монстров, – Ву ответил специально расплывчато.

– И находится она поблизости от места, где вы его обнаружили. Решили, что у нас? Собака привела? – Йагупоп спросил это обиженным голосом.

Наступил момент истины, а всё что было раньше – всего лишь прелюдия. Теперь нужно подробно всё рассказать – не рассказывая практически ничего! – и чтоб при этом ему поверили ох какие непростые люди.

И Ву стал писать словесный сценарий:

– Да беда с этой собачкой! Побежала в одну сторону, потом передумала и к вам побежала, что ей вздумалось – никто не знает. А кроме её побегушек, ничего у полиции нет. Там, где нашли пострадавшего – ни одной зацепки. Его же могли из машины выбросить, и искать причастных надо ой как далеко. Это то, что я думаю.

– Только вы? А как компетентные органы считают? Я к тому: будут ли нас ещё дёргать?

Ву задумчиво мочил губы в виски, иногда дотрагиваясь до него языком. Пить такой благородный напиток глотками он считал неуважением и к нему, и к тем талантливым людям, которые произвели его на свет.

– Если честно, то никому ничего непонятно, вот только вас зря потревожили – это факт. Надо проверять… А кого – на то полиция есть. Моё дело – чтобы в фильме, когда его сниму, этого скульптора красиво нашли. И это, конечно же – не вы!

– Вы правы: у вас дела творческие, а я с криминалом лезу. Как напиток? Почти не пьёте, не понравился?

– Да разве такую прелесть можно пить? Её можно только дегустировать, наблюдая, как янтарный свет переливается в стакане, а лёгкий аромат щекочет и ласкает обоняние… И только потом губы касаются жидкости, покрываясь тоненькой плёночкой пьянящего напитка, пьянящего не от алкоголя, а от великолепия букета, погружая в размышления: надо ли фантастической жидкости продолжать свой путь, стоит ли ей зна комиться с остальными частями тела?

– Просто браво! Вот что значит творческая личность! Как описал простое алкогольное возлияние! А как похвалил хозяина через его питьё! Учись, сынок! Не гость, а подарок! Господин Вуалов, всегда рад принимать вас в своём доме!

– Весьма приятно! – Ву церемонно наклонил голову, а про себя подумал: «Важно, чтобы количество моих входов в этот дом равнялось количеству выходов. Уж очень не хочется стать очередной скульптурой боди-абстракционизма. А то, что живая скульптура убежала отсюда – у него сомнений не было. Хотя откуда такая уверенность образовалась – он сказать не мог.

Глава 5. Кот ждёт звонка. Его дети. Его мысли

«Пиковая» калитка захлопнулась, разделив друзей, и Кот не видел ни единой возможности оказаться с той стороны этой злополучной калитки. Конечно, он не бросил друга – так было задумано, только Ву мог что-то разузнать в этой бело-чёрной крепости – но всё же на душе майора было неспокойно. Сейчас, всё что он мог – это ждать, не отключая телефон даже на свой знаменитый «детский час».

После насыщенного трудового дня мужчины расслаблялись по-разному: кто в баре, повышая свой градус жизни, кто в стрип-клубе, чувствуя себя хозяином жизни, кто дома принимал на грудь 100, а то и 200 грамм под горячий ужин жены…

Майор же, придя домой, наскоро принимал душ и, даже не заходя на кухню, шёл к детям. Преображаясь прямо с порога то в лошадку, то в страшного-престрашного Бармалея. Безусловно, эти образы менялись вместе со взрослением детей. И в конце концов остался один – «Папа – лучший друг». Мир вокруг этой комнаты переставал существовать для майора – только два любимых комочка счастья, которые с каждым годом увеличивались в размере и счастья, и роста.

И целый час этой возни, шума и гама…

Кот где-то прочитал, что ребёнку надо уделять хотя бы 15 минут в день, но не отвлекаясь ни на что, посвящая всего себя в это время только ему. Но отцом он был хорошим, поэтому решил увеличить это время до 30 минут, а поскольку детей было двое – то всё это превратилось в детско-родительский час. И естественно, что при этом выключался телефон, который не выключался ни при каких других обстоятельствах.

И в дежурке, и начальство – да и вообще все сослуживцы – об этом знали и привыкли к этому.

Поначалу, правда, начальник, как-то не дозвонившись до примерного папаши во время его родительского часа, устроил ему головомойку, приближающуюся к полному несоответствию по службе. На счастье Кота, по управлению ходила проверка, собственно, именно для неё-то и выслуживался начальник, устраивая разнос подчинённому.

– Ещё раз такое повторится – пиши рапорт, не нужны здесь пропадающие неведомо куда, преступления тебя ждать не будут! Телефон он, видите ли, выключает! Отдых у него!

Тут в кабинете засверкали генеральские звёзды проверяющего, но Кот – на тот момент юный старлей – не стушевался.

– Дети – главное богатство нашей страны, оберегать их – одна из первых обязанностей российского милиционера. Так сказать, основа его морального облика. А как же он сможет соответствовать этому высокому предназначению, если он своим собственным детям не уделяет внимания, кем тогда они вырастут без соответствующего воспитания?

Меж генеральских звёзд появилась улыбка:

– Полковник, отставить. Предоставить час полной изоляции от работы для воспитания детей старшему лейтенанту Котову. Но только – в вечернее время! Свободен!

Как только за Котовым закрылась дверь, генерал присел на стул.

– Как тему-то обыграл, паршивец! Скажи спасибо, что райкомов нет, а то тебя за разваливание семьи советского милиционера точно бы не пожалели. В общем, отстань от него по этому пункту, да и по другим тоже отыгрываться на нём не надо.

Давно уж нет этого полковника, да и Кот уже не старлей, и комочки счастья уже требуют отдельные комнаты – только родительский час остаётся ежедневным законом. Только сегодня, впервые за много лет, телефон не был выключен – он ждал звонка от друга. Ждал и волновался.

Тем не менее детско-родительский час прошёл как всегда замечательно. Они отчаянно резались в какую-то видеоигру, сидя по обеим сторонам своего любимого папули, который время от времени то гладил их, то дёргал слегка за ушко – как бы напоминая: я здесь, и я очень люблю вас.

Папа изо всех сил старался компенсировать отсутствие у детей мамы, которая растаяла, как дым, когда они были совсем крошечными: Ваньке – три, а Сашке вообще только годик отпраздновали. Куда она делась, тема в семье была запретная. Причём такое вето наложил на неё не глава семейства, а младшее поколение, которое считало: полноценная семья – это когда есть полноценный папа. Детям трудно смириться, что мама их бросила. Ведь хороших не бросают.

Соседка Марья Ивановна – или Маривановна, как называли её все, женщина рано вышедшая на пенсию – взяла шефство над семьёй, где папа не вылезал с работы, но даже не досыпая порой, уделял своим детям время так полноценно, что они не чувствовали себя обделёнными родительской любовью.

Нет, она не заменила им мать, скорее – бабушку, которая взяла на себя все домашние заботы.

В общем, несмотря на трагическое событие в виде ухода матери, они росли радостными и счастливыми. И когда в школе кто-то бросил им: «Брошенки!», – они только рассмеялись:

– Дурак ты! – и сказали это совершенно беззлобно, что же делать, мол, если человек говорит глупости.

Но сейчас брат с сестрой мирно посапывали в своих постелях, а майор Котов размышлял, коротая время. Уснуть сейчас он всё равно не смог бы.

«Интересно было бы знать: что твориться в голове маньяка, что работает там не так? Почему он делает такие вещи, которые обычному человеку и в голову не придут?», – мысли, которые текли сейчас в его голове, майор по привычке оформлял в виде диалога – который он вёл сам с собой: «Это его естественная потребность совершать неестественные вещи? Тогда откуда она берётся?..». – «Это даётся с рождением или воспитывается в детстве?..». – «Какая-то большая обида или потрясение – это всего лишь спусковой крючок для того, что уже есть в человеке, или это и есть его перерождение в монстра?..». – «Или какие-то обстоятельства накапливаются и, сложившись в определённый пазл, человек меняется, можно даже сказать, что он перестаёт быть человеком, но так считают далеко не все. Отношение к маньякам диаметрально противоположное. Большинство относятся к ним так же, как и я, но есть их почитатели и даже последователи. И примеров этому тьма…». – «Старичок Сергей Ткач, тридцать семь доказанных и более ста недоказанных убийств девушек, моложе двадцати лет, в тюрьме, на пожизненном, женился и стал папой. Какой же человек так полюбил его, что связал свою жизнь с…», – Кот не смог подобрать подходящего названия этому существу. – «Какая судьба будет у этого ребёнка, знающего, что жизнь ему дал человек, который отнял более ста других жизней? И как это повлияет на него? Вариант, что он пойдёт по отцовским стопам – насколько возможен?..».

Вопросы, вопросы…

Он подумал о своих детях, и внутри пробежала тёплая волна.

Вкупе с его мыслями об убийцах его поведение могло показаться несовместимым, но что же делать – профессиональная деформация действительно существует, и по-другому быть не может. Даже к сильнейшим потрясениям организм адаптируется, и отрицательные эмоции ослабевают, если эти действия часто повторяются.

Ведь его интерес к этой теме принципиально отличался от любопытства граждан, постоянно толкущихся возле мест преступления и горячо обсуждающих это событие.

Понимать маньяков – значит иметь возможность прогнозировать их действия, соответственно – и ловить их гораздо быстрее.

Котов и сам не заметил, что свой мысленный диалог стал наговаривать вслух:

– Говорят, чтобы поймать маньяка, надо думать как маньяк и быть маньяком, хотя бы – в своих мыслях. Ну вот это у меня точно не получится, а Ву, наверное, смог бы. Тьфу, ну не убивать, конечно, а мыслить, влезать в их голову, продумывать всё до мелочей. Ву – маньяк, это я смешно придумал. Но всё же… Его действия в расследованиях опирались не только на супервнимательность и острый ум – было ещё что-то. И слава Богу, он был на стороне Добра, хотя правильнее сказать – на стороне Света. Ведь Свет не всегда бывает добрым. Он – просто Свет. Будь он на стороне Тьмы – его никто и никогда не поймал бы. Это как играть с шахматистом, который думает не просто на много ходов вперёд, а вперёд твоих ходов…

Аппетита что-то не было, а это случалось нечасто. Сон тоже никак не шёл – хотя бы на полчасика задремать… – поэтому размышления продолжались:

– Как он там? Может, и не из шахматно-карточного дома сбежал этот несчастный. И Ву ничего не грозит. Сидит, попивает какой-нибудь благородный напиток, да болтает с хозяином дома. Да и не посмеют они причинить вред тому, кто вместе с полицией у них был… – хотя и понимал, что случаи разные бывают.

Но тут телефон ожил, и он кинулся к нему.

– Майор Котов? – спросили в трубке, и не дождавшись ответа, звонивший продолжил. – Извините за столь поздний звонок, но времени катастрофически не хватает.

– Кто это? – голос был незнаком Коту.

– Антон Павлович, психиатр больницы номер четыре. К нам привезли вашего пациента в бабочках.

– Слушаю вас, Антон Павлович, – шутить с врачом по поводу его имени-отчества он не стал.[12]

– Несмотря на большие повреждения кожного покрова, особой опасности для жизни и здоровья они не представляют. Разве что эстетические – не всем понравится такая объёмная раскраска. Потому как восприятие данного фактора… Простите, отвлёкся… Беспокоит психическое состояние больного.

– Он в сознании? Мне очень надо его допросить. И чем быстрее – тем лучше.

– В сознании, только непонятно – в каком. От всего, что с ним произошло, он ушёл в свой мир, которое это сознание и построило. На её взгляд – самый безопасный, а с нашим миром общение прервало, слишком много страданий он ему принёс Общепринятое, непрофессиональное название этому состоянию – сумасшествие.

– То есть? – надежда на то, что свидетель даст показание, и дело будет раскрыто, таяла с каждым словом человека с таким замечательным именем.

– То и есть. С одинаковым успехом вы можете допрашивать стенку возле него или стул, на котором он сидит. Полный ступор в поведении.

– Но это ведь может измениться?

– Судя по тому, что с ним творили – навряд ли… – доктор тяжело вздохнул.

– Я должен к нему приставить охрану.

– Он переведён в закрытую спецбольницу. Убежать оттуда невозможно. Попасть туда – аналогично. За исключением работников различных органов.

– Хорошо. Только и посетителей из различных органов надо ограничить одним человеком – мной.

– Боюсь, это невозможно. Мы не сможем этого сделать. А вот поставить вас в известность о таких посетителях – это можно.

– Ну и за это спасибо! И до свидания!

– Учитывая наши профессии, лучше – прощайте, Игорь Лукич!

Глава 6. Чрезмерное внимание

Входная калитка тихо хлопнула…

Тот, кого режиссёр про себя назвал Йогупопом, в задумчивости вертел в руках стакан.

– Если болит голова, покрути пальцами виски́, а затем выпей ви́ски. Видишь, какой каламбурчик получился… – усмехнулся он.

– Думаешь, от него у нас голова болеть будет? – спросил сын, намекая на нежданного визитёра.

– Будет, сынок, обязательно будет. Этот режиссёр только с виду как бы ветерок, а на самом деле – глубокая бездна, затянет, не отвертишься.

– Засыплем бездну?

– Не спеши, покотролируем ситуацию пока. Талантлив, мерзавчик, и приятен всемерно. Выкашивать таких грешно! – ответил мужчина и позвал:

– Жаба!

В комнату проскользнул мужчина с косой. Коса была не в руках, а составляла часть его прически. И на жабу он совсем не был похож, скорее на… Саламандру.

– Слушаю, – произнёс жаба-саламандра.

– Отследить по машине и телефону. Жучки поставили?

– Конечно. В машине сигнализация очень навороченная, Зет сильно помучился. Да и телефон непростой…

– Выяснить всё. Встречи, разговоры… – это уже был не тот добродушный хозяин, как прежде, и приказы его выполнялись беспрекословно.

– Сделаю, – и Жаба, выйдя из дома, пошёл в соседнее здание.

* * *

Там, в подвале была комната с кучей оборудования. И в этой комнате сидел человек, который быстро перебирал длинными пальцами клавиши многочисленных клавиатур, а на экранах появлялись цифры, буквы и фотографии. У человека не было ног. На вошедшего он не обратил никакого внимания и продолжал играть в калейдоскоп информации.

– Зет, маячок – на машине, мы сегодня его поставили, номер телефона – у тебя на столе. Срочно узнай местоположение и передай Быку и Малому. Максимум информации.

– Новый объект? – голос у хакера был на удивленье очень приятный.

– Новый, но объект, или просто так – пока не понятно.

– Уже веду, пока всё вместе – и машина и телефон. Послушай пока запись из машины. Да, как сел в авто – сразу звонок майору, встречаются в «Ла Кантине». На всякий случай сейчас выясню московское жильё режиссёра.

– О, как! Режиссёра! Известного? – не дожидаясь ответа, Жаба спросил. – Так что с его жильём?

– Не видно, не слышно. Попробую посмотреть, где его телефон чаще всего находился. Всё. Попался. Даю процентов девяносто – это возле Серебряного Бора. Дом скажу, а квартиру ищите сами.

– Ну, Зет, сами… – протянул Жаба. – Подумай, кто там её искать будет? Малыш со снайперской винтовкой, или Бык, вынося стены? У них другие функции. А ты – мозг! Информация – твой конёк!

Получив подслащённую пилюлю, «мозг» этой компании согласно кивнул.

– Ладно, сейчас сделаю… – и защёлкал опять по клавишам клавиатуры, набирая какой-то номер телефона.

– Добрый день! – сказал хакер абоненту. – Тут доставка господину Вуалову, дом вижу, а номер квартиры диспетчер забыл скинуть. Не подскажите?

– Пожалуйста, выясните это у своего диспетчера, – вежливо ответил, видимо, консьерж дома режиссёра.

Консьержи в таких домах вежливые и осторожные, да и разговаривают они красиво, прям, как дикторы.

– Да ушёл он со смены, я уже пробовал дозвониться! – настаивал «мозг».

– К сожалению, ничем не могу помочь.

– Ну вы поймите: хоть и ошибка диспетчера, но… Вам я позвонил, так что с меня спроса не будет… А вот почему этот Вуалов со своими гостями останется без заказа – тут возможны варианты… Как бы все стрелки на вас не перевели. Оно вам надо?

На другом конце трубки воцарилось молчание. Объяснять режиссёру, что косвенным виновником сорванного вечера окажется он, консьержу явно не хотелось. Вуалов, конечно, мужчина не скандальный был, но мало ли какие гости у него будут. Места лишиться вполне можно.

– Ладно, в виде исключения. Но больше…

– Что вы, ни за что! Это первый и последний раз! – перебил Зет и тут он явно не врал.

– Пентхаус, красный. – отчеканил консьерж.

– Принято, спасибо, – поблагодарил хакер и как-то кривовато улыбнулся.

– Вот ведь умница же ты, Зет, как ты этого хмыря обработал… А теперь прикинь: откуда послушать их можно, и направь одного на исходную, на всякий случай.

– Так они же в «Ла Кантине» встречаются…

– Поэтому и говорю – на всякий случай.

– Ты прав. Он, скорее всего, будет – этот случай. Машина осталась возле Тверской, а телефон быстро поехал в сторону запада столицы, и я уверен – вместе с хозяином. О, как!

– Значит, шифруется! Не зря шеф дёрнулся. Сейчас доложу.

* * *

А в большом доме, где беседовали отец и сын, зазвонил телефон.

Отец взял его и, внимательно выслушав говорящего, обратился к сыну:

– Мы не зря встревожились. Гость ведёт себя странно. Пытается уйти от слежки. Да и ресторанчик этот уже закрыт.

– А может, не в нас причина?

– Как говорится: если я и параноик – это не значит, что за мной не следят.

– Причём здесь паранойя… Думаю, что слишком мало времени прошло, да и причин на то мало, пап, – слегка раздражённо ответил сын.

– Это ты так думаешь, а что там на самом деле… – раздумывая, ответил отец и поставил точку в разговоре. – Хватит об этом. Хочу творить! Режиссёр разжёг во мне творческий огонь!

Глава 7. Подземные развлечения

Александр Михайлович – а именно так, по паспорту, звали хозяина необычного дома – как и Ву, любил подземные этажи, в которые вели скрытые двери…

Просторные комнаты этого этажа были разного назначения – одна из них напоминала необычную операционную. Белая, со сверкающими нержавейкой столами, на которых лежала целая коллекция инструментов в количестве совершенно неописуемом. Необычным в комнате была и дверь – она была необычно толстая, как в настоящем бункере.

Но ещё более странно здесь смотрелась великолепная акустическая система от фирмы «Old Sound» с тяжеленными ламповыми усилителями и большими рупорными колонками, а на большом мраморном столе стояла «виниловая вертушка»[13], причём – дымчато-прозрачная.

Несуразность такой системы в этом помещении, почему-то похожем на морг, была очевидна. Но только не для жильцов этого дома. Они конечно сетовали, что в помещении с большим количеством стекла и мраморной плитки полноценного звука не получить, но…

Но творить без музыки – просто абсурд!

И конечно же – не с CD, и упаси Бог – не с Интернета!

Лампы и винил отличались от цифрового звука так же, как камин с потрескивающими дровами и живым огнём – от масляного электрического радиатора: оба дают тепло, но разница в восприятии – огромна. С массой, казалось бы, недостатков: ограниченный ресурс ламп и виниловых пластинок; недолгое звучание – всего двадцать-тридцать минут одна сторона диска, а затем надо ручками осторожненько переворачивать пластинку. И осторожненько – это не касаясь ни одной, ни другой стороны, а только за рёбрышки, за рёбрышки…

В общем, по большинству показателей эксплуатации цифровые носители далеко обогнали аналоговых собратьев. Правда, кроме одного – Его Величества Звука.

Послушав винил с лампой, понимаешь, что Звук живёт только здесь, а всё остальное – лишь уродливые репликанты. Конечно, за исключением живого звука оркестра или голоса, естественно.

– Дорогой, скажи, чтобы мне принесли материал для лотоса, мне кажется, что сегодня у меня получится, – Александр Михайлович любил, когда сын помогает ему в мелочах.

– Хорошо. Тебе помощь нужна?

– Нет. Музыку только включи.

– Какую сегодня?

– Вагнера, и погромче!

Нушрок с любовью поставил на вертушку виниловую пластинку, опустил на неё головку с алмазной иглой и только после этого вышел через толстенную дверь в длинный и широкий коридор.

А по комнате разлилась музыка, сильными волнами накатывая на Александра Михайловича. Валькирии закружили в воздухе в своём первозданном виде: прекрасные ангелы смерти, получающие удовольствие от вида кровавых ран.

Через два поворота коридора сын подошёл к двери – очень похожей на тюремную – с мощным засовом, на котором висел замок. А ещё возле двери стоял охранник – красивая чёрная форма, портупея и пистолет – который и открыл каземат…

В комнате находилось несколько кроватей, шкафов, столов и стульев. А ещё – были люди.

– Этого, – сказал Нушрок и указал на загорелое тело.

Охранник подошёл к заключённому:

– Пожалуйста, следуйте за этим господином.

– Никуда не пойду, пока мне не объяснят, где я нахожусь и почему! – запротестовал человек.

Загорелый был мужчиной лет тридцати с небольшим, с густой чёрной шевелюрой и красивым телом – но без сильно выпирающей мускулатуры – гибким и ровным, как полотно.

– Лучше бы вам не капризничать… – протянул охранник.

Такая вежливость была несколько необычна для тюремщика, его грозный вид никак не соответствовал с манерой общения.

– Я и не капризничаю. Просто никуда не пой… – договорить он не успел – Нушрок взмахнул рукой, и маленькая тоненькая иголка шприца вошла в шею и оборвала монолог.

Человек обмяк, но не упал, охранник подхватил его и поставил в странное приспособление – тележку для передвижения тела в стоячем положении – да так, что тело соприкасалось с ней лишь в нескольких точках – ступни и шея.

– В мастерскую!

– Слушаюсь! – по-военному ответил охранник.

Выйдя из комнаты, он закрыл за собой дверь и покатил каталку по коридору.

Похоже, заключённый был в сознании, но голова его безвольно болталась, а в глазах не было никакой мысли.

В комнате-операционной молодого мужчину уложили на стол, уложили с жёсткой фиксацией, предварительно полностью раздев.

– Не могу решить две вещи: с чего лучше начинать – с груди или спины? – спросил тот, которого раньше был очень похож на Йагупопа, а сейчас очень смахивал на Доктора Зло[14].

Только не на смешной персонаж из Остина Пауэра, а на нашего питерского врача – убийцу Максима Петрова[15]. Сверху обычной хирургической одежды на нём был эластичный фартук белого цвета. Из-под маски бусинки его глаз сверлили тело, лежавшее на столе.

– Давай покрутим его, ты посмотришь… Глядишь, и вдохновение нахлынет. А второе? – сын в моменты папиного творчества старался не раздражать своего отца.

– Не пойму: сколько рядов лепестков у цветка делать. Вот бы с режиссёром посоветоваться! В нём-то творчества – хоть отбавляй! Хотя… Мы, конечно, оба художники.

– Да я – вроде тоже, можно и со мной. Одна голова – хорошо, а два сапога – пара, – пошутил сын.

Издали можно было подумать, что два человека рассуждают: как лучше тушу разделать для еды, чтобы красиво вышло. Крутят, вертят, в общем, творчески подходят к этому делу.

– Спина. И сделаю несколько этажей лепестков.

– Как это?

– Буду брать материал с других частей тела и приживлять. Анестезию дай мне.

– Зря переводишь лекарства, делай так.

– Нецелесообразно. Я же не маньяк какой-то. И то, что делаю свои произведения несколько необычным способом, не даёт мне права издеваться над материалом. Сначала нарисую первый венчик лепестков.

– Очень люблю смотреть на то, как ты это делаешь, пап. Так хочется этому научиться. Но порой мне кажется, что это невозможно. Филигранная точность движений и чувство пространства. Я обожаю твои скульптуры в парке, но живые – это нечто… – сын кривил душой: у него получалось не хуже, но похвалить папулю было нелишним, а то не будет у того материала, и сделает папа из сына букет или бабочку.

– Спасибо, сынок! Пожалуй, начнём, – сказал мужчина, которого еще полчаса назад можно было назвать Йагупопом.

Сейчас это был другой человек, даже смешной хохолок уже таким не казался. Он напоминал живой скальпель с руками.

Первый надрез, затем другой – и кусок кожи в форме лепестка отслоён от тела. Крови почти нет. И снова – надрез и надрез. Тело под ними не дёргалось, но иногда по нему проходила лёгкая дрожь. Лепестков становилось всё больше, и вскоре они образовали круг, под которым виднелось тёмно-красное мясо.

– Теперь попробуем увеличить количество лепестков. Срежем их с ягодиц и пришьём к цветку, – прокомментировал «доктор».

– А как быть с орнаментом? Раньше ты сначала делал цвет, а уж потом занимался вырезанием, – спросил сын.

– Хочу попробовать наоборот. Сейчас ещё несколько цветочков сделаю. Думаю, материал выдержит.

– Папа, мы ещё не поговорили о беглеце.

– Думаешь, надо?

– Как минимум надо разобраться, как он сбежал. Вход в шатёр надёжно закрыт, и тем не менее он туда пробрался. Может, кто ему помогал?

– Да, странная история…

– Может, начальника охраны положить на этот стол? И сделать из него несколько цветочков с бабочками, – предложил сын.

– Сынок, всегда надо предоставлять выбор: или он находит виновника, и мы того кладём на этот стол, или ложится на него сам. Пусть ищет, это ведь его работа. А нам этим заниматься негоже, у нас другие задачи, – и он продолжил кромсать тело.

Вкупе с музыкой это было похоже на танец. Который мало кто захотел бы смотреть.

– Тогда давай его сейчас и озадачим, зачем оттягивать. Пусть объяснит: и каким образом объект попал в шатёр, и каким образом выбрался, минуя охрану, – сына, похоже, захватила идея с начальником охраны.

– Так зови его. Здесь и побеседуем. Атмосфера тут располагает к откровенному разговору, – Александр Михайлович рассмеялся, но судя по его глазам, начальнику охраны здесь будет явно не смешно.

Хотя, по виду человека, который спустя некоторое время вошёл, можно было сказать, что и напугать его будет непросто.

– Насчёт побега? – его догадливость тоже была на уровне.

– Да уж, история случилась у нас совсем не очень… – хозяин дома пристально сверлил взглядом вошедшего.

– Александр Михайлович, согласен. Докладываю. Из группы охраны мастерской заболел человек. Как вы знаете, найти сюда персонал непросто. Есть своя специфика… – и главохранник взглядом показал на стол, где лежал человек, которого искромсали ножом.

– Именно, Лаврентий Павлович[16], именно! Специфика данного места такова, что на этот стол может попасть кто угодно! По нашей надобности или… Из виновных, – согласился хозяин.

– Мне это понятно… – начальник охраны был абсолютно спокоен, как будто вести разговор в человеко-разделочной или кабинете – для него было всё равно. – Я взял бойца из наружной охраны, так сказать, уже проверенного, правда, только на том посту. Но специфика охраняемого объекта оказалась для него непосильным фактором. Он плохо закрыл дверь, когда побежал в туалет – поскольку его, извините за подробность, вывернуло наизнанку – в это время и случился побег.

– И он забрался в шатёр. Но как же он перебрался через забор, который под наблюдением камер?

Надо сказать, что шатёр занимал в жизни Александра Михайловича, особое место – место уединения, размышления и медитации.

Свет в него не проникал, вернее – в верхушке его было отверстие для вентиляции, в которое какое-то количество света всё-таки проникало, но при желании оно закрывалось лёгким нажатием кнопки.

Из освещения на полу стояла громадная свечка в рост человека с несколькими фитилями, количество зажжённый которых и определяло степень освещения.

Хозяин же почти всегда сидел в полной темноте, и что в это время происходило в его голове – одному дьяволу было известно. Или – сразу нескольким.

– Сначала он выбрался из шатра – под деревянным настилом, в основании шатра есть щели, через который поступает воздух. И если пролезть под настилом и там чуть раскопать гальку, то можно выбраться из шатра. А вот как дальше он выбрался – остаётся загадкой. Камеры его не зафиксировали.

– То есть – теперь у нас проходной двор: кто хочет – выходит, кто хочет – заходит… – говорил Александр Михайлович тихо, но тоном, от которого в жилах стыла кровь.

Однако главный охранник отвечал спокойно и уверенно, словно не замечая этого:

– Такого больше не будет. В тот день барахлила одна камера, которая возле большого дуба. Я же докладывал, что ветви его слишком близко подходят к забору, и их надо обрезать.

Александр Михайлович на это замечание просто взорвался:

– Да мне проще вам всем что-нибудь обрезать или совсем отрезать! Дереву – сотни лет! И уродовать его я никому не позволю! Обвешайте там всё камерами! – и уже спокойней добавил. – Один – упустил объект, не закрыв дверь, другой – не разобрался с камерой и выпустил его наружу. Где эти горе-охранники?

– Их уже нет. Отбыли…

– Надеюсь, что туда, откуда никто не возвращается?

– Можете не сомневаться.

Конечно же, Александру Михайловичу очень хотелось прямо сейчас положить этого спокойного и уверенного вояку на стол и вырезать на нём парочку бабочек, причём – без анестезии.

Но не маньяк же он какой-то!

И вполне мог контролировать свои эмоции и желания.

А найти нового начальника охраны, учитывая режим секретности и некоторые нюансы жизни этого дома, будет непросто.

– А что будем делать с их начальником?

– Да что угодно. В рамках «Трудового кодекса», – нашёлся главохранник.

– Хорошо, тогда отпуска летом вам не видать.

Было трудно понять, что скрывалось за этой шуткой. Но разговор был закончен, «и каждый пошёл своею дорогой», а скальпель пошёл своей[17].

Глава 8. Не излишняя осторожность. Тонкости правильного стола

Когда пиковая калитка бесшумно закрылась у него за спиной, Ву вздохнул с облегчением. Красивая мышеловка не захлопнулась, во всяком случае – в этот раз. Приятный дом, приятные беседы, почему же он так рад, когда всё это закончилось?

Пока в голову ничего не приходило, и только интуиция предупреждала об опасности, а ей он верил.

У ворот стоял «Эго are»[18], как он называл свой «Ягуар». Это с одной стороны было приятно, а с другой…

Приятно, так как теперь не придётся топать несколько километров к тому месту, где оставил свою машину, а неприятно, потому что её, не спрашивая, видимо, погрузили на эвакуатор и привезли к странному дому. Ведь можно было просто подвести его к машине.

Машина, отзываясь на сигнал брелка-охранки, моргнула на один раз больше, чем обычно, это значит – в ней появилось что-то лишнее, и это лишнее ему кто-то «подарил», но сказать о подарке почему-то позабыл. И в машине на какую-то одну-две вещицы стало больше, например: появился маленький микрофончик, поскольку взрывать его было рано.

Хотя…

Как знать, как знать…

«Впрочем, пока ничего не буду трогать, пускай всё остаётся как есть…», – подумал Ву. – «Информация обо мне – вещь, конечно, важная, но информация об информации, о том, что кому-то нужно знать обо мне побольше – просто бесценна. Вопрос – кто решил её подсобрать, даже не стоял. Хозяева шахматно-карточного домика явно встревожились, вот только чем? Его разговорами? Или поведением? Или это была просто нестыковка информации: довольно известный режиссёр – полиция – его пристальное внимание в саду – душевный разговор с хозяевами… Может, он был слишком душевный? Или просто на всякий случай? Хотя вроде всё было логично: внимание творческого человека ко всему неординарному, да ещё входящему в круг его интересов. И он получил зеркальный ответ – к своей персоне. Тоже несколько экстраординарный…».

Как только авто тронулось, Ву взял телефон. Он лишний раз не пибикнул, как машина, хотя такая же функция у него была. Но его Ву оставлял в прихожей, чтобы он не отвлекал их от разговора, мало что могло там появиться?

– Герр майор, Ich bin frei[19], может, встретимся в обычном месте? Поболтаем. Только после полуночи. Мне ещё кое-какие дела надо будет сделать.

– Jawoll[20], товарищ режиссёр. Значит – как обычно, в «Ла Кантине», на Тверской? Может, и «Пьяные бобы» себе позволим? Чудесное блюдо, время только много занимает, готовится долго!

– А куда спешить, конечно, позволим. Жду!

Разговор этот означал следующее: «Внимание, свободно говорить не могу, а поговорить есть о чём, встречаемся на моей квартире…». – «Услышал тебя. Встречаемся. Разговор долгий?». – «Поразмышлять надо, заодно и перекусим…».

Положив трубку, Ву стал анализировать произошедшее…

То, что человек-бабочка выпорхнул из места, где он только сейчас был, не вызывало у него никаких сомнений. Слишком много мелочей на это указывало. Оставался вопрос – кто?

Навряд ли в доме происходило что-то без ведома…

Этого милейшего и добрейшего хозяина, которого трудно было представить со скальпелем, срезающего кожу с живого человека.

Оставался его сынок, этот типичный Нушрок. Жёсткий, с хищным взглядом…

Может, папочка просто потакает ему в его болезненных желаниях – ведь сын есть сын, несмотря на его больные пристрастия – и делает всё, чтобы его тайна не вылезла наружу.

«Королевство кривых зеркал», удивительная старая сказка, да и фильм не хуже. Оля и Яло – всё наоборот.

И тут его пронзила мысль: «Наоборот… А вдруг и здесь тоже так. Милый, добрый хозяин – безжалостный маньяк, а его сын – на вид очень подходящий на эту роль – просто парень, обозлённый не только на отца, но и на весь мир. Всё может быть…».

* * *

Машина, обычное городское такси, миновав шлагбаум, припарковалась возле подъезда высоченного дома с громадным холлом, в котором нашлось место для целой коллекции цветов, причём – офисный вариант в виде фикусов уступил место различным орхидеям. Которые всегда цвели. Различного цвета и формы – они были безумно красивы.

Охрана такая, что, казалось, она Пентагон здесь охраняет, включая все секреты «Зоны 52»[21]. Во всяком случае, судя по экипировке и лицам.

Лифт, в который можно было попасть, только приложив не только карту допуска, но и свою ладонь, а потом и войти или въехать на своём авто, благо его размеры это позволяли, правда, если оно, конечно, смогло преодолеть двадцать восемь ступенек перед подъездом, который со всеми основаниями можно было назвать парадным.

В общем, как сейчас говорят – всё было по-взрослому.

Большое просторное пространство пентхауса не было перегружено мебелью, разве что только кухонная зона подошла бы какому-нибудь маэстро от гастрономии – столы, ящички и бездна разной кухонной утвари, висящей и лежащей.

Именно сюда и направился хозяин, предварительно очень тщательно вымыв руки. Любой гость – правда, не любой становился его гостем – должен был встречен подарком из приготовленной им еды.

Конечно, можно набить живот чем-то дорогим, экзотическим и даже вкусным, но Ву предпочитал приготовить для каждого гостя что-нибудь такое, что согреет не только желудок, но и душу. И обязательное условие: любая еда должна быть приготовлена с любовью и хорошим настроением – только в этом случае она получится и архивкусной, и архиполезной.

Времени до приезда друга было меньше часа, и это регламентировало меню.

Итак…

Картошечка – обязательно «в мундире», а кто вздумает её чистить, просто переводит продукт, получится лишь сильно разрушенная водой клейкая масса. Конечно, чистить горячие комочки нравится не всем, зато – когда вы снимите этот «мундир» – картошка просто обнимает вас душистым ароматом, полностью сохранённым под её естественной защитой…

Масло – вот тут выбор непростой. Подсолнечное, ароматное с мелко порезанным укропчиком, создаёт неповторимый букет, хотя сливочное или гхи – по-нашему, просто топлёное – вкусно по-своему, такого глубокого аромата не имеет, но оно такое мягкое и нежное на вкус! Но у гхи и сливочного есть и минусы. Потому как время потребления любого продукта с этим маслом ограничено временем остывания, поскольку застывшее сливочное масло – еда, скажем так, на любителя…

А если к картошечке добавить хорошо вяленой тараночки – конечно же предварительно очищенной, но не сильно загодя, дабы не обветрилась она, а лоснящийся жир на ней не стал горчить…

Малосольные огурчики – продукт превосходный, но тоже имеющий короткий пик своего супервкуса. Поэтому готовятся они за 30–40 минут до попадания на стол. Огурец распускается на четыре дольки. Хороший нож и ладное владение им даёт громадное удовольствие готовящему. Это просто танец. Чесночок нарезается тонкими ломтиками, всё это складывается в любую просторную тару, а если мыть её потом лень, то просто в целлофановый мешок, который потом выбрасывается. Огурцы и чеснок посыпаются солью и чуть смачиваются маслом, хотя можно было обойтись и без него. Остаётся только время от времени встряхивать посудину или пакет. Огурчики получаются сочные, не вымоченные в воде и не отдавшие ей часть своего вкуса и аромата…

Домашний хлебушек, естественно – без химических дрожжей, а на кефирчике, а то и вовсе, на уксусе, да, с тонким прозрачным ломтиком сала – и стол готов.

Можно ещё, правда, мочёной капустки поставить, готовил её Ву с перчиком, но без соли…

Можно сказать, что при таком столе лобстеры и устрицы будут грустно отдыхать в сторонке.

Немножко красоты на столе однозначно не повредит, поэтому: картошечку – горкой, вершину которой украшаем укропчиком, да не жалеем, его никогда не бывает много, у капустки горка чуть заметная. Полукруглая, но в центр обязательно надо положить что-то небольшое, но яркое – ягоды брусники подойдут идеально. Сальце здорово укладывается веером или кругами…

Такие мелочи говорят о том, что кормить тебя будут с любовью.

– Картошечка, да без селёдочки! Это просто невозможно! Обязательно – непотрошёную! Цельную, да без всяких усилителей! – сказал он вслух.

Именно такую, он покупал в малюсеньком магазинчике, в Горках 10. И кто её испробовал – другую уже не жаловал.

Распустив её на кусочки и щедро положив сладкого лука под неё, он сбрызнул кушанье душистым подсолнечным маслом. Конечно, разложить луковые кольца поверх селёдки было бы гораздо красивее, но тогда лук не напитается ароматами и вкусом этой удивительной рыбы. А вот сверху каждого её кусочка хорошо положить сливочное маслице – оно дивно умягчит вкус блюда. Именно блюда, поскольку пропитанный лучок, малосолёная рыбка и свежайшее сливочное масло создают букет вкуса несколько отличный от просто селёдки с луком. Уксуса же он добавлять не стал, поскольку тогда бы получилось уже другое блюдо – с более яркое вкусом, но не такое мягкое. По-своему хорошее. Но под настроение. Особенно, если водочки хочется попить. И много. Вот тогда-то острота – самое то.

Вся эта прелесть была приготовлена довольно быстро, и Ву, закончив приготовления, подошёл к окну.

Поскольку квартира Ву располагалась на последнем этаже, громадные окна давали любоваться не только прекрасным видом «Города на семи холмах», но и облаками, не испачканные никакими человеческими сооружениями. Они превращались в различные фигуры, которые умноженные на воображение смотрящего, рождали фантастические картины.

Ву чуть слышно произнёс фразу из любимой книги по-своему. Порой ему казалось, что события, описанные в ней, постоянно происходят где-то рядом. И если присмотреться внимательно, то вполне можно их увидеть.

– И в тот момент, когда ночь уже догоняет вечер, в тучах можно увидеть группу необычных всадников, медленно плывущих на чёрных конях…[22] – процитировал Ву и добавил. – Впрочем, это – всего лишь причудливые облака, и моё воображение…

Тут в квартире раздался радостный голос Кота. Хотя рассвет был не за горами, а он совсем не сомкнул глаз, настроение у него было превосходное, ведь с его другом всё в порядке. Наверное, затем и надо ввязываться в различные передряги, чтобы, выскочив из них, облегчённо вздохнуть. Да ещё с таким удовольствием это сделать!

– Так не читайте перед сном мистические книги! Не будите своё воображение. И облака будут всего облаками, – рассмеялся Кот.

Книги Мастера они любили оба, но эту – особенно.

– Так никаких других и не хочется! – ответил Ву, имея в виду, книги.

– Вот никаких и не читайте! – подтвердил Кот.

– Поговорили чужими мыслями – и хватит, попробуем теперь и свои умные родить, – Ву тоже улыбнулся.

Глава 9. Разговор Ву и Кота в квартире

Гость появился, не звоня в дверь – карта доступа у Кота была. Конечно же, кроме этого электронного гостевого замка дверь имела ещё много секретов, но сейчас, в ожидании друга, все остальные запоры были отключены.

– Всё плохо? – начал он, когда разговор о книгах был закончен.

– На мой взгляд, на столе достаточно всё хорошо. Или чего добавить? Есть осетрина положенной свежести, – ответил его друг.

– Я – про твою встречу.

– Включу-ка я «стенку».

– Лучше не «Флойдов»[23], а… Другую.

Ву подошёл к стойке с музыкальным оборудованием, что-то там пощёлкал, но никакого звука не было слышно. Мало кто знал, что громадные окна были ещё и уникальными акустическими системами, на которых можно было послушать любую музыку, а кроме этого они не давали возможности прослушать, что происходит в квартире. При их работе снять колебания звуков в квартире было невозможно, разве только послушать музыку, которую они воспроизводили. А можно было просто включить генератор звука на частоте, не слышной человеческому уху, но которая гасила все другие колебания стекла. Сейчас он включил именно его – разговаривать этот генератор не мешал.

– Мы не заигрались в шпионов? – спросил Кот.

– За несколько часов моих бесед – извини, что так долго пришлось задержаться в шахматно-карточном доме – у меня профессионально вскрыли машину, степень её защиты тебе известна, поставили микрофончик и «поводок».

– И ты приехал сюда на своей машине? То есть – наше местоположение им известно?

– Конечно, нет. Стоит, скучает родимая в центре. Сюда приехал на такси, вернее – на двух такси. Но окошки всё равно пускай «играют». Теперь – о главном: выкладываю картошечку, остальное уже на столе.

– Коли так, с телефоном как поступил?

– Лежит в сейфе. Не волнуйся, через него не прослушают, да и отключил я его, как только в такси сел, ну – почти сразу.

Кот любил покушать, а стол друга всегда напоминал о празднике…

И о детстве…

– Главная новость – это пристальное внимание после твоего визита, на которое им не жалко ни денег, ни времени. Я правильно понимаю? И отсюда – главный вопрос: что будем делать? То что человек-бабочка выпорхнул из этого приметного жилища, у тебя сомнений не вызывает?

– Абсолютно.

– Доказательства есть? Еда, как всегда, бесподобная. Не пойму: как такой с виду простенький набор блюд вызывает такие ощущения! – Кот с удовольствием смешивал информацию с едой.

– Для суда? Нет! – ответил режиссёр на первую часть вопроса.

– И кто этот художник? Бабочко-производитель, так сказать.

– Вот это пока не понятно. Есть три варианта: отец, сын и они вдвоём. Надо прошерстить этот домик с огородиком вместе.

– Никто не даст. Даже близко не подойдём. С другой стороны – за нераскрытие этого дела постоянно стружку будут снимать, но одно дело – выговор, другое – работы лишиться, если полезть к ним напролом, – нахмурился Кот.

– Тогда поедим душевно и в хорошей компании, а заодно и подумаем о делах наших тяжких.

– Это-то у нас хорошо получается: и душевно поесть, и компания что надо. Но всё же… Что с этими садистами делать будем?

Ещё долго в квартире не смолкали голоса друзей, возникали разные мысли, и…

А на крыше здания, стоящего в 100 метрах от неё, лежал человек в наушниках с приспособлением, похожим на параболическую антенну, и с длинной оптической трубой. Он внимательно вслушивался и всматривался в то, что происходило в квартире…

Глава 10. Как договорились Иван Васильевич с Дмитрием Николаевичем

Иван Васильевич не был маньяком – Иван Васильевич был чиновником средней руки, то есть на «руку получал средне». А приглядывал он за детскими домами, или, как говорилось в их организации – курировал их. И не надо путать с «купировал». Хотя, по большому счёту, последнее более точно описывало его деятельность. «Отрезал» он всё, что только можно было «отрезать».

Первое время он безумно завидовал сослуживцам, курировавших более серьёзные направления – медицину, благоустройство. О дорожных службах он и мечтать не мог: асфальто-укладчики – стоило только чуть уменьшить слой асфальта – «выдавливали на обочину» такие суммы, что и потратить их было трудно. Но коллеги с этим справлялись просто замечательно.

Но, как известно, опыт приходит со временем. Тем более что не только он был недоволен соотношением «ожидания – реальность».

И в один прекрасный для Ивана Васильевича день – во всяком случае он так думал – в его кабинет зашёл человек. Неплохой костюм, аккуратная стрижка, официальная улыбка – в общем ничего предвещавшего чего-то значительного. Так, ещё один посетитель, «проситель» или «предлагатель» – так хозяин кабинета делил приходящих к нему. То есть, либо просить чего-то, либо предлагать что-то, в основном: либо – пустое, либо – слишком опасное, именно за этим приходили к нему.

Но служба обязывала выслушивать их хотя бы иногда, а то ведь – кто его знает? – накатают ещё жалобу, что было совсем ни к чему.

Вот только глаза у этого посетителя…

Было в них что-то эдакое. Непохожее на то, что их владелец будет что-то выпрашивать или предлагать какую-то мелочь.

– Дмитрий Николаевич, директор детского дома, – здесь он явно «соврамши», но Александр Васильевич этого не знал и продолжал слушать. – Для нашего разговора номер его и адрес абсолютно несущественен, – представился посетитель.

– Несколько необычно, но продолжайте.

– Ценя ваше время, я перейду сразу к делу. Объём финансирования детских домов вам известен как никому другому. И оставляет желать лучшего. А ведь дети заслуживают лучшего и большего.

Тут Иван Васильевич напрягся: после таких слов должна была быть предложена какая-то большая афера – надо было взвесить все плюсы и минусы. То есть – возможную прибыль и возможный срок. Хотя нет, срок – это навряд ли: никто не захочет выносить мусор из избы, глядишь, его начнут искать во всей избе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Американский писатель, работающий в разнообразных жанрах, включая ужасы, триллер, фантастику, фэнтези, мистику, драму. Получил прозвище «Король ужасов». Здесь и далее – примечания редактора.

Вернуться

2

Фраза Кота-Бегемота из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Вернуться

3

Оставь надежду, всяк сюда входящий. (лат.).

Вернуться

4

Концовка надписи, размещённой над вратами Ада в «Божественной комедии», созданной Данте Алигьери в 1307–1321 годах.

Вернуться

5

Каждому – своё. (нем.). Эта надпись «красовалась» над воротами концлагеря «Бухенвальд».

Вернуться

6

Конечно, нормально. (нем).

Вернуться

7

Европейские художники середины ХХ века, представители сюрреализма и фантастического абстракционизма.

Вернуться

8

Попугай – наоборот. Король из сказки В. Губарева и фильма А. Роу «Королевство Кривых Зеркал».

Вернуться

9

Автор намекает на слова Воланда: «Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!». М. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

Вернуться

10

«Нью-Васюки» – фразеологизм, Остап Бендер: «Васюки переименовываются в Нью-Москву, а Москва – в Старые Васюки». Из романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев».

Вернуться

11

Коршун – наоборот. Министр из сказки В. Губарева и фильма А. Роу «Королевство Кривых Зеркал».

Вернуться

12

Автор намекает, что имя и фамилия психиатра совпадает с А. П. Чеховым, писателя с образованием врача.

Вернуться

13

Проигрыватель грампластинок.

Вернуться

14

Главный злодей в серии фильмов «Остин Пауэрс» американского режиссёра Джея Роуча.

Вернуться

15

Врач и убийца из Санкт-Петербурга. В 2003 году был приговорён к пожизненному лишению свободы за убийство 11 пациентов. Российские СМИ прозвали его «Доктор Смерть».

Вернуться

16

Автор намекает на другого начальника службы безопасности, но целой страны СССР, на Л. П. Берию.

Вернуться

17

Здесь автор намекает на строку из песни группы «Машина времени».

Вернуться

18

Буквальный перевод с латыни – «Я такой».

Вернуться

19

Я свободен. (нем.).

Вернуться

20

Здесь – в значении «Да». (нем.).

Вернуться

21

В США. Сверхсекретный военный полигон Тонопа, который расположен в штате Невада в 48 километров от города, носящего такое же название.

Вернуться

22

Видимо, перефразированная цитата из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Вернуться

23

В разговоре обыгрывается альбом «Стена» – «The Wall» – английской рок-группы «Pink Floyd».

Вернуться