Франческо
Алфавита
Стихотворения

Апология апофении

Человеческая жизнь удивительна, и чем менее понятна она становится, тем больше взаимосвязей мы можем в ней увидеть. Апофения – такое ёмкоё и расплывчатое понятие, оно обозначает тот род взаимосвязей, что появляются спонтанно и не становятся частью общего знания, а требуют тщательного и разностороннего рассмотрения с целью выявления их ценности.

Тем не менее, человек волен испытывать свою логику и при желании может сделать её лучшим инструментом в познании непосредственного ощущения реальности.

Потребность в ощущении смысла существования проистекает из нашего стремления упорядочить собственные функции в этом мире. Найти пару легко, достаточно лишь прислушаться к инстинктам, они сами покажут симпатией на человека, подходящего генетически. А для счастливой жизни нужно сложить столько кусочков паззла, что разобраться в этом стоит как можно усидчивей и быстрее.

Я говорю так, потому что знаю: разумная деятельность каждого человека может привести как к чудовищным страданиям, так и к великолепному и самодостаточному осознанию себя и мира.

Мы живём в расширяющейся вселенной, хоть и не ощущаем этого. Мы находимся на тонкой грани между смертельно неприспособленной к реальности физикой и таким же грубо отёсанным разумом. Тело живет и старается жить в комфорте, а разум занят поиском возможности выжить в цивилизации.

И когда у него нет здоровых идей, начинается хаос. Со стороны выживания очень глупо травить себя продуктами горения, но, с другой стороны, именно природа придумала ошибаться, и для неё вообще нет такого понятия, как ответственность за ошибки.

Генетические мутации сохраняются, люди их наследуют, проживая жизнь с ужасными отклонениями, а природа лишь случайными успехами движется вперёд. Вера в благое начало природы заканчивается там, где жизнь из дара превращается в проклятие.

Бездна разверзлась, и у людей лишь два сомнительных варианта. Оба выражают полное смирение с выпавшей долей, только первый являет собой проклятие жизни и обрекает на гонку выживания, а второй борется с неудачами природы и предрекает встречу с неизбежным небытием.

Даже вероятность того или иного выбора не всецело лежит в человеке, ведь паттерны его поведения тоже заложены памятью тысячелетий поколений, жизни столь дурманящей и жестокой.

В нас вывелось сознание и чувства, и мы можем взаимодействовать с ними напрямую, как хищная птица взаимодействует с прицельной охотой, а дерево взаимодействует со светом солнца.

Когда человек много думает о жизни, может показаться, что он зациклен на себе. Он с восторгом говорит об открытиях своего внутреннего мира, может найти в себе наглость поведать миру о тех банальностях, до которых он додумался сам, может расстроится и разозлится если его не поймут. Но только ему решать, отстаивать свой восторг и радость или согласится с тем, что он – дурак. Если признает себя дураком, то только ему с этим жить. А если найдёт в себе силы остаться при своём мнении, то никакая критика ему будет нипочём. И мысль его будет расти и развиваться вместе с ним, что очень даже неплохо для общества в целом. Слова станут музыкой, голова наполнится светом, а жизнь предстанет целостной в том бесконечном множестве проявлений, которые он может в себе увидеть и узнать.

Разговор с бумагой – как речь с трибуны: ты пишешь то, что хотел бы сказать всем, и если тебе и правда есть, что сказать, то написанное будет живым и правильным. Пишущая и мыслящая функция человека сверкает логикой и смыслом, если он внимателен к себе, к тому, о чём говорит. Наблюдайте за своими ощущениями и природа никогда не сможет поймать вас в ловушку хаоса или неправильных выводов.

Мы все – часть огромного живого парадокса, беспредельного и бесконечного, и единственное место в нём, которое мы обязаны любить и понимать – это мы сами.

Автор неизвестен

Алфавита

«Я наблюдаю алфавит…»

я наблюдаю алфавит,
и руки знаки повторяют.
он звуками во мне шкварчит
и паром нёбо обжигает.

я наблюдаю алфавит,
там буквы на существ похожи.
его ничто не уничтожит,
он вечный, словно аммонит.

аз, боги, веди и глагол,
добро еси живое слово,
добро еси земли основа,
я это понял и прочёл.

я это понял, и ладонь
твердь кулака тотча́с разжала,
ведь слово, иже твердью стало,
и наковальня, и огонь.

я наблюдаю алфавит,
мне речь его покой внушает
и, тишину не нарушая,
течёт и русло наполняет:
живое, жидкое, журчит…

Я

я из тех людей, что за словом не лезут в карман.
если бьют, то не в бубен – а в перепончатый барабан,
жестяной барабан, – но могут сыграть на горне.
а долинному климату предпочитают горный.

из тех самых людей, что с Бродским ведут бои.
собирают мгновенья, краткие – но свои.
поутру в детский сад отводят чужих детей
и живут без страстей.

слово «ответственность» в корне содержит «ответ»,
значит, Бог безответственен, если в небе ответа нет,
только звёздное просо в чугунном котле небосвода?
это и есть свобода?

если мощь всех космических сил в сумме равна нулю,
то за эту цену я ничего не куплю,
как не купишь мусор или стакан бомжа,
или удар ножа.

резюмирую: мне говорить не лень,
но от слов моих с лиц навсегда исчезает тень,
и, палимый безжалостным Солнцем, стоит человек, как лопух,
и проклинает слух.

чтобы дело иметь, его надо ещё возбудить.
перед тем, как уснуть, не забудьте себя разбудить.
паспорт в брюках носить – совсем не синоним «быть».
эта рифма – глагольна,

но она так легка, что немыслимо не продолжать.
есть четыре клыка, чтобы пищей себя ублажать,
есть язык, чтоб его за зубами держать,
дабы не было больно.

быть – болеть, анальгетики не при делах.
быть – и выть, и испытывать жуть и страх.
наблюдает зрачок, только сузясь,
бездну жизни, сознания ужас.

Январь

вот по стеклу узор ведёт рука:
он матовый, он – хлопья с потолка,
Вивальди написал метель в столице,
всё вьюжится – в себя вжимают лица,
все соучастники толпы, зимы и вьюги.

вокруг – другие: вот тебе и други,
другие – отречения столпы,
другие – декабристы. государь
их гонит от себя в седые дебри,

где бреют головы, где роют землю вепри,
где – вечно – наступающий январь.

Ютуб

вот женщина врывается в ютуб,
она стреляет в них из пистолета,
они украли жизнь – весну и лето,
а смысл кончился, он больше ей не люб,
течёт слюна из поврежденных губ,
в желудке переварена котлета,
но пуля в лоб – лишь точка для поэта.
ты с пистолетом входишь в этот клуб,
клубок из змей, шнурков и проводов,
и ты – как пионер: всегда готов
любить, страдать и умирать за это.

Юродивый

ты сам не знаешь, что ты хочешь,
куда глядят твои глаза.
деревьям что-то там бормочешь:
«берёзы», «бризы», «бирюза».

берёза грезит бризом мая:
«пусть он пахнёт, пусть лёд растает,
бриз бесконечно-голубой,
слезами очи мне умой.

май ласковый, май бирюзовый,
приди – сними венец терновый.»

Это

это – предел всех возможных абстракций,
это – конкретно, как в глотке – слюна.
это – принять, чтоб потом отрекаться,
это – нехватка, которой – сполна.

себя обнаруживает случайно,
как в рукаве – козырной туз.
оно для меня – величайшая тайна.
им обладая, ему же молюсь.

белый цветок распускается в темени,
космос шевелит его лепестки.
сколько умов, к этой двинувшись теме,
об неё обломали клыки.

мои же клыки давно обломаны:
трогаю жизнь остриём языка,
им раздвигаю препятствий заслоны,
им ощущаю твёрдость соска.

млечное. вечное. сверхчеловечное.
это бурливым порогом в реке,
кальпами мерит всё быстротечное,
феей танцует на языке.

собрана в Цюрихе пресс-конференция:
металлоломом немецкая речь.
этому имя дано: conscientia,
но это – не имя, это – не вещь.

мне в Индии садху сказал по секрету:
всё, что ты чувствуешь, – это оно.
и не найдёшь ничего, кроме этого,
есть лишь это: оно одно.

мать всех существ, огонь мироздания,
сердца биение, движение глаз,
объединив, разделяет всех нас,
и называется это – сознание.

Эксперимент

под глазами морщинами вбито
два иероглифа мага цветов:
«моё сердце разбито, разбито»,
«жить – невмочь, умирать – не готов».
он идёт, открывая порталы
в измерения плотных адов,
и мерцает хрустальным фракталом
над макушкой созвездие слов.
трансцендентное пойло поэтов —
бритвой слёз растревоженный крик.
он идёт и вращает планету,
он – ребёнок, и он же – старик.
а ещё он – зародыш дельфина.
а ещё – нераскрытый бутон.
минерал цвета ультрамарина,
стук трамвайных колёс – тоже он.
иногда он меня посещает
и кладёт на чело пятерню,
сердце в хрупкий сосуд превращает,
но его я ни в чём не виню.
он – прозрачной души навигатор.
ей секрет состраданья открыв,
он заводит в груди детонатор,
и теперь ты – сознание-взрыв:
нелокален и полинаправлен.
обладающий силой волны,
он вливает алмазы расплавленные
в твою память сквозь вещие сны:
ты себя вспоминаешь теургом,
твоё тело – гигантский эон.
направляемый Шивой и Дургой,
ты вплетаешь кислоты в геном
и ведёшь неслучайную запись
книги Дхармы в спиралях любви.
танец новых галактик – разлапист,
пуповина планеты – в крови,
уж обрезана связь поколений:
начинается эксперимент.
здесь в саду – миллиарды растений,
ну а это – не трогайте, нет.

Ы

от Москвы до Колымы
нету слов на букву Ы.

Ъь

побуду грубым
трубадуром-правдорубом,
немного пьяным, оттого – спонтанным,
клубочком смыслов, колобочком, клубом.

живу в стране – тяжёлой, толстой тётке
с работой шлюхи, интеллектом идиотки,
зарплатой клерка, и она – аноргазмичка.
ей интересны шмотки, по привычке
она даёт засранцам и бандитам,
которыми была б давно убита,
но круто банчит и хранит общак.
она уже не женщина, а шлак.
сюда путёвка – это наказанье.
она как тренажёр для состраданья,
идёт по кругу, как замученный ишак,
но не сдыхает. по ночам летают
в её шерсти неоперённые нимфетки,
и тают в их беззубых ртах конфетки,
а на тарелке – лобстер, только – рак:
таков диагноз этой профурсетки.

побуду нежным: скажу, что
возрождение неизбежно,
хворь исцелима.
и что, пока она мятежна
и любима,
для всех нас есть надежда,
и она – неистребима.

Щелкунчик

трёхглавый крыс вскочил на пьедестал,
надменно озирает поле боя:
мелькнул в толпе Щелкунчика оскал,
и сразу легче стало нам с тобою.

пусть горло сковано печальной немотою,
но знаем мы почти наверняка:
что кажется незыблемым пока,
трухлявой обернётся скорлупою.

Шут

кареглазый баламут,
в небо смотрит глупый шут.

у него в глазах туман,
он сулит тебе обман.

губошлёп и горемыка,
он ни в чем не вяжет лыка.

оттого и цел пока:
любят боги дурака.

Шизофазия

красиво жить не запретишь,
а быть свободным не заставишь,
какое тут меню составишь:
биг-мак, чизкейк, филе-о-фиш,
шизофазия, циклодол,
комар, пиявка, богомол.
какая боль, какой позор:
они идут в ночной дозор,
а ты лысеешь и картавишь,
всех любишь и в гробу лежишь
ингредиент как прекурсор —
становится ядром процесса,
на космонавта смотрит вор
с подобострастным интересом:
ты сверху бога не узрел,
а мы скомуниздили ракету,
но ты остался не у дел,
и Бог с тобой, раз Бога – нету,
а в кока-кольнях бьют в набат,
из водки совесть добывая,
Бог есть, он, сука, бородат,
вот открывашка – ключ от Рая,
он был евреями распят,
для нас ее передавая.
шизофазия, циклодол,
биг-мак, канатчикова дача,
и только так, а не иначе:
Россия, космос, рок-н-ролл!

Чертополох

цветут каштан, и яблоня, и груша,
и вишня. и черёмуха цветёт.
мой город стал как будто бы из плюша,
весь мягкий и пушистый, словно кот.
мой город – кот, свернувшийся в клубочек,
он млеет, и мурчит, и щурит глаз.
и ароматом тополиных почек
он вечерами обнимает нас.
устав от ритма бесконечной румбы,
он замедляет темп, чтоб сделать вдох.

я просыпаюсь в ароматной клумбе
и в ней торчу, как злой чертополох:
украшен иглами, снабжён смертельным ядом,
я вверх стремлюсь лиловым хохолком,
а рядом беззащитные наряды
колышутся весенним ветерком.
колышется наивный одуванчик,
ему неделя радости дана,
а об меня ребёнок колет пальчик,
и пробивается в соцветие седина.

цветы повсюду дарят людям чудо
и вдохновение: аромат и цвет.
чертополох растёт. он ждёт верблюда,
но в солнечной Москве верблюда нет.

Человечек

под одеялом сжавшийся в комочек,
валяется сутулый человечек,
и губ его поблёкший лепесточек
шевелится и сам себя калечит;
а трубочки его сосудов сини,
и зелены вокруг зрачков колечки,
он обезвожен, обезвитаминен,
как многие в округе человечки;
на подоконник сыплются листочки,
на небе всюду – облачка да тучки,
а человечек трогает височки,
ему как в детстве хочется на ручки,
прижаться веком к ароматной щёчке
и ощутить объятия подмышкой,
но все вокруг давно поодиночке
расставлены, разложены, как книжки
по полочкам, манежикам, кроваткам.
и гаснет лампочка, вися на проводочке,
и надо быть воспитанным и кратким,
финал строки обозначая точкой.

Чаадаевка

я в Чаадаевке.
здесь мокрый тёплый камень под пятой,
да тени гладиолусов в ночи.

Луна тревожит их:
не с той ты,
непростой
твой выбор,
ты не стой!
и не молчи!
ведь той
не нужен ты,
ей путь – на юг,
и нежный юный друг
ей шепчет:
«ты не стой,
приляг со мной
на плед
и успокой…»

а я им: «нет!»
они глупы.
да что с них взять – цветы:
цветут и соком липких губ пленяют пчёл.
со мною ты,
и я с тобой —
в мороз и зной.

но сам всё это про себя прочёл,
и разомлел
от жара
чёрных тел
в вечерней неге тёмно-золотой.

Целовальня

пусть сознание струится
через зеркало фрактально:

я смотрю и проникаю
в твоё сердце моментально.

я пойду на колокольню,
я найду там целовальню,

мне сегодня очень больно:
я влюблён маниакально.

Цветочки

её взгляд пробирает тебя насквозь,
но бежит он вскользь, по своей орбите.
лето, вроде, вчера только началось,
а глядишь вокруг: да оно в зените.

ты сидишь один, ты сжимаешь трость.
я останусь тут, ну а вы – живите.
когда люди пишут, то строят мост,
на латыни ли, на санскрите ль.

когда люди пишут – они орут:
запятые, тире, тире да точки.
мать-и-мачеха лбом пробивает грунт,
чтобы что? – чтобы жёлтенькие цветочки.

Цветовод

ты так восторженно распахнут
навстречу людям и мечтам,
твои усы цветами пахнут,
которым ты названия дал:
фонтаном бурным кундалини
куст гладиолусов назвал,
волшебной пляской диких линий
ты лилии именовал.

наречена ромашка смехом,
улыбкой ландыш наречён,
пион чванливый, вот потеха,
прослыть пижоном обречён.
круглоголовый одуванчик
зовется просто: шаролюб.
отныне василёк – шаманчик,
жасмин – прикосновение губ.

физалис – рыжий лис хвостатый,
а колокольчик – «динь-динь-дон».
пусть жёлтый шхмель и шхмель мохнатый
сольются в имени одном.

поэт цветов, знаток созвездий,
переписавший словари,
спеши любить, ходи и езди
и землю заново твори!

Цайтрафер

вот первый снег,
таинственный пушок,
он падать не спешит,
он вставил ногу в стремя,
и требует одну – на посошок.
цайтрафер, парвеню, электрошок,
прикосновеньем охлаждает темя,
он замедляется, поскольку нас полно,

и нет причин быстрее лечь на дно:…
ткёт бытие событий полотно,
и нитями мы все в нём суть одно,
и – некуда спешить,
ведь все мы – время.

Хобот

когда на душе ноябристо,
обрывисто, ломко невмочь,
иди на забытую пристань,
иди, друг, из города прочь,
ведь там, говорят, на рассвете
швартуется странный паром
и все нерождённые дети
долой уплывают на нём,
долой уплывают любови,
несбывшихся чаяний плот
на тёплой макушке слоновьей
всех нас далеко увезёт.

и хобот и длинные уши
и древний расколотый клык
несёт нерожденные души
сквозь воду домой, напрямик.

Херувим

неуловима тень от дыма
и миг любви неуловим, —
жить без него – непредставимо,
но ты умрёшь, столкнувшись с ним,
а тот, что – может быть – воскреснет
и искренней и интересней
и от тебя неотделим,
но безтелесен, чист и пресен,
и сам собою… нелюбим.

Хайдеггер

я – Мартин Хайдеггер, и я заброшен в лес,
немы́ стволы деревьев, не́мы травы.
и небо давит на меня, как пресс.
и все правы́, и все имеют пра́во
на бытие, но нет им оправда́ния.

цветок увянет: это увядание,
антицветение, тоже факт земли,
чтоб люди зафиксировать смогли
бессмысленность и нужность состраданья.

я есть – и такова моя работа.
я есть. я – сострадание, забота.

Флейта

моей души прозрачное стекло
дрожащее дыханье стеклодува
из флейты металлического клюва
для музыки волшебной извлекло.

вселенной сердца сонный первозвук
становится пронзительней и мягче
от боли непредвиденных разлук,
наружу льётся, всхлипывая, плачет.

прозрачен, как хрусталь, и так певуч,
в молчании я жду звезды вечерней,
чтоб отразить её лиловый луч —
и зазвучать легко и многомерно,

как часть симфонии, как увертюра дня,
как камертон глобального хорала.
стекло изъято было из огня,
но пело и само огнём сияло.

Фильмы

ты глазами снимаешь фильмы,
бесконечные раскадровки,
в этих фильмах – пейзаж печальный,
приглушённый, неяркий свет.
говоришь, будто пишешь пьесу
под космическую диктовку,
предвещает исход летальный
излагаемый там сюжет.

а потом ты меняешь ракурс,
или что-то сбивает фокус,
и размытым пятном вплывает
в мизансцену шалой герой.
прикоснувшись к стеклу губами,
получает безмолвный допуск.
не кривляется, не играет,
просто машет тебе рукой.

вот уже панорама сверху,
и она без монтажных склеек:
ты сама на себя взираешь
и смеёшься с набитым ртом,
вы бежите вдвоём по парку
мимо тощих его аллеек,
он хохочет, а ты летаешь,
задевая его крылом,

а в конце вы уже в обнимку
пьёте чай из стеклянной кружки.
опускается кран. к подошве
прилепился осенний лист.
и тихонечко, под сурдинку,
слышен голос твоей подружки,
потому что подружка – тоже
автор пьесы и сценарист.

Февраль

февраль брильянтовый, февраль – алмазный,
февраль невыносимо ледяной:
кристалл воды – как со снежинкой связан?
снежинистость – с структурой водяной?

откуда столько форм и положений?
а с неба шестигранники летят,
от фонаря отбрасывая тени,
напоминая беленьких утят.

Фанты

мы сидим. мы играем в фанты.
ты прекрасна как иерофанта.
мы с тобой – нелокальность квантов,
и запутанность их – мы с тобой.

поколение не пепси, но фанты:
отсудили чистилище Данта,
опровергли Декарта и Канта
карантинной своею весной.

мы сидим: ты в пустом Париже,
я – в подвале, что ада ниже,
губы сомкнуты как пассатижи
и натянуты тетивой

между нами тугие струны,
а под струнами – мир подлунный,
и один только ветер юный
сонно водит по ним рукой.

рынки ценных бумаг и акций,
языки и границы наций —
волны наших галлюцинаций:
мы всерьёз увлеклись игрой.

отличимы от хантов манты,
отличимы бинты от бантов,
отличимы понты от пантов,
различимы ли мы с тобой?

не различны, зато мы – разлучны:
благородно и благополучно
той игрой управляет случай,
а зовётся она – судьбой.

Ухо

о лабиринт височной кости,
в котором бродит минотавр.
поток необратимой злости
он обращает в бой литавр.

ухо-уходит безвозвратно
в ухо-ухоженный чертог,
и, ух-хмыляясь многократно,
стремится ух-хватить свой рог.

Уста

она чувствительна к словам,
а так же к паузам и жестам,
к ландшафту, лесу, духам места,
к озерам, лужам, облакам.

она чувствительна к слезам,
она сама от счастья – плачет,
к чужим чувствительна тем паче,
что их разделит пополам:
пол капли в сахаре и в соли,
кристалл впитает стыд и страх,
а тайна звездного пароля
уже трепещет на устах.

Улитка

любимая, в коричневом конверте,
в котором собран мой бумажный дом,
есть два стихотворения о смерти,
которых я оставил на потом.

одно из них написано в Коломне.
метафора его стоит колом,
как ангел на немыслимой колонне,
крушащий стёкла судеб молотком.

другое утверждает: смерть чудесна,
она как окончательный монтаж,
из-за неё поток рутины пресный
вдруг обретает запах и купаж.

я думаю, что есть ещё и третье:
допустим, это – что в твоей руке,
в нём говорится это: белый ветер,
бурливое течение в реке,

возгонка, алхимическая свадьба
и философский камень бытия,
что если мог бы я не умирать бы,
то был бы я – увы – совсем не я.

поэзия – космическая почта:
я – отправитель, я же – адресат,
а чувств моих хтоническая почва
рождает образов и рифм прекрасный сад.

ползёт в саду сознания улитка,
её тропа – дорога красоты.
вскрывай письмо, переверни открытку,
прочти слова, и ощути цветы.

Ты

он занесёт в зелёную тетрадь
стихотворение: код для расшифровки,
маршрут движенья, время остановки.
попробуй сам себя расшифровать,

попробуй сам увидеть с высоты
сплетение случайных траекторий:
бушует ветер, шторм волнует море,
но ветер – ты, и море – тоже ты!

Тор

волна препятствия обходит,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.