Ольга Шорина
Бордовая тетрадь

Леониду, который многое для меня делает.

Когда чёрный ветер рвёт паруса,

Свет в прожекторах плюётся болью в лицо…

Юрий Шевчук,

«Предчувствие гражданской войны».

Запись на обложке

Я снова в квартире моего детства. В большой комнате, у серванта, коротенький, узенький, обшарпанный диванчик, где я сплю, – и как только помещаюсь? Раньше у нас его не было.

Я люблю рассматривать пятиэтажный дом напротив, где раньше жила Яна Летова, и наши родственники. Вряд ли мать Летовой там осталась. Все, кто мог сбежать из этих поганых хрущёвок с прогнившими внутренностями, изувеченными, как у наркоманов, трубами-венами, это сделали, в том числе и я.

Но всё равно я с детства люблю фасады домов и окна. До школы я рассматривала их на картинках и сама рисовала. И мне до сих пор мерещится какая-то удивительная жизнь за этими окнами, которой нет у меня.

Янкин дом я вижу из окна очень объёмно, просто в 3D. Только балконы почему-то стали спаренными, там много зелени.

Мне очень грустно и одиноко, что Яны там нет, хотя мы давно не дружим. Но я будто переместилась в старое время.

Но больше всего мне нравятся деревья, которые над крышей. Они будто нарисованы чётким чертёжным карандашом. Пышная крона клёна – самая красивая. Но ведь, ни клён, ни берёза не вырастают выше пятого этажа! И почему они лысые, когда лето в самом разгаре?!

Вечером приходит с работы мой дед. Ему уже восемьдесят два, но он до сих пор работает на хлопчато-бумажном комбинате, который давно ликвидировали, – помогает мне, я не могу себя прокормить. Мы с ним не разговариваем, – дед нелюдим и необщителен. С работы он пришёл в коричневом пиджаке. Я очень переживаю, не умрёт ли он там, прямо в цехе, в таком возрасте? Других родственников у меня не осталось, только он.

…Я проснулась. Давно нет ни комбината, ни той квартиры, ни деда. А в коричневом костюме его похоронили, – при жизни он такое не носил.

2 сентября 1999, четверг

Бабушка теперь ночует у нас. То мама с отчимом её выгоняли, проклинали, а теперь, поди ж ты, друзья! Просто «водяное перемирие», как в «Маугли»! Только его Шерхан нарушил.

В субботу, когда бабушка должна была прийти ночевать, а её всё не было, мама визжала, причитала:

– Почему её так долго нет?!! Пойдём её искать!!! Послушай, как у меня сердце даёт отбой!!!

Но бабушка пришла и сказала:

– А я никуда и не торопилась. Думаю: по кустам идти, – а вдруг меня там кто-то караулит?

У нас все ложатся очень рано. А мне никуда нельзя, да если бы и можно было, то некуда. Зато мама довольна, что я на верёвке.

И «после отбоя» я решила отпарить винтовые чекушки. Поставила их в ведро, его – в ванну, пустила воду. А тут бабушка, как молния со своими советами:

– Линочка, не надо шуметь. Давай будем соблюдать с тобой правила общежития! Воду надо лить тихонечко…

А-а-а!!!

5 сентября 1999, воскресенье

Пошла сегодня к Наташе, а она ванну принимает. Высунула голову из-за двери.

– У меня врачи деда убили! – хвастаюсь ей.

– А у меня – отца. Ой, не трави душу.

6 сентября 1999, понедельник

У меня совершенно нет ни гордости, ни чувства собственного достоинства, – я снова пошла к Наташе. Мы же не договорили!

Наташа не плачет, очень бодрая. Со своим отцом она общалась столь же «близко», как и я с дедом. Подробности она опускает. Наташа зовёт отца «папик» или «Иваныч»; для меня это слово "папа" с детства табуировано, а с весны уже в квадрате.

Похороны бывшему мужу, по словам Наташи, Вера Ильинична устроила шикарные.

– Но все осудили: «Зачем это делать, бомжа какого-то хоронить?!!» А у него, Аль, был свой дом!

И жена вторая, и младший сын.

– А где вы похоронили?

– На престижном, на Гребенской горе!

– А мы в Леонихе.

– Ну, у вас-то так… – снисходительно сказала Наташа.

И я вся сжалась от нашей убогости.

Мама тоже переживала: «Как можно там хоронить?! Это же сельское кладбище! Но на девять дней я посмотрела, – нет, это хорошее кладбище! Там – одни лётчики!»

И Наташин дед сейчас со мной примирился. Я когда здесь газеты разносила, с ним встретилась. И сразу стала своей.

– Вон у Али дед недавно умер, почти сразу с Иванычем, – сказала Наташа.

– А что случилось?

– Под мотоцикл попал. Его врачи лечить отказались.

– Как это «отказались лечить»? А мотоцикл, какой был, с люлькой?

Да разве такие остались?

– Вон у Наташки отец-то тоже, на остановке…

– Дед, перестань!..

Заметки на полях 20 лет спустя:

Я так и не узнала, что там случилось, но могу предположить: у Юрия Ивановича Бурундукова «на остановке» прихватило сердце, приехала «скорая», а в больницу забирать отказались.

А моего деда с отбитыми внутренностями попытались побыстрее выпихнуть, чтобы он не умер на больничной койке.

9 сентября 1999, четверг

У нас просто воссоединение семьи! Мама говорит в какой-то экзальтации:

– Аль, а может быть нам поменять квартиру, съехаться?! Ведь бабке теперь будет страшно там жить!

Я так обрадовалась! Хоть что-то новое в жизни!

И давай собирать объявления о съезде. Их не особо много, но есть. А когда предоставила маме плод рук своих, она уже передумала и всё забыла! Рычит на меня:

– Я с бабкой не буду жить! И ты с ней жить не сможешь!

10 сентября 1999, пятница

8 сентября 1999, в Москве, в 23:59:58, ЮВАО, метро Печатники, район Печатники, взорвали жилой дом № 19 по улице Гурьянова. Снесло два подъезда в середине. Был один дом, стало два.

И у нас на Воронке, на Первомайской, дом № 7 в ноябре сгорел, я уже об этом писала.

А на руинах – залежи бутылок.

С торца китайской стены посуду принимает Зоя Васильевна, такая опрятная, аккуратная бабушка в очках. Весь её ассортимент (на разных пунктах он несколько разнится) я знаю наизусть, но иногда нет-нет, да принесу ей что-нибудь новенькое.

– Сколько же сейчас бутылок самых-самых разных… – задумчиво говорит она.

Одно время их «заготовительная организация» стала принимать только фигурную красную кока-колу, оранжевую «фанту» и зелёный пупырчатый «спрайт». Всё в этикетках. И больше ничего! Но, видно, дела пошли плохо, и всё вернулось на круги своя.

Шампанское берут только наше, с гладким дном, а импортное, вогнутое, не принимают. Конусообразное пиво «Афанасий Никитин», «Голд-Клинское». Водка «Смирноff» большая и маленькая. Штоф похожий на графин. Фруктовая вода из Черноголовки, как три матрёшки, – большая, средняя и маленькая. Винтовые водочные, чекушки. Пепси-кола.

В Пушкино, рядом со станцией, принимают маленькую «Балтику», а у нас – всё нет. Но я на всякий случай запасаюсь. Зову их «солдатики».

– Я у тебя и «солдатиков», и «офицериков» раз… – грозит пьяный отчим.

Ещё мне очень нравятся бутылки из-под аперитива, знакомого по мексиканским сериалам, – шоколадный, ягодный, но и их не берут. Его выпускают на нашем водочном заводе «Столичный трестъ».

Винтовые водочные бутылки там очень красивые, этикетки в детские книжки просятся. «Царёв кабак» – девица в кокошнике; «Испанский лётчик»; «Волга-Волга».

Мама со мною согласна. Рассказывает:

– Они – наши поставщики, и такую красивую рекламу приносили: как раньше книжки с вырезанными рисунками были, помнишь?

Господи, куда же художники-иллюстраторы спускают свой талант?

А пьяный отчим мычит:

– Вы портите девчонку! Она не будет работать! Вы приносите ей эти бутылки.

А бабушка ответила:

– Дедушка-то наш, царствие ему небесное, сказал: «Пусть собирает! Она – трудится!»

11 сентября 1999, суббота

Я не вымыла вчера руки, за что и поплатилась. У меня кишки теперь болят. Я испугалась, стала, как маленькая, плакать, а мама меня за это – орать и материть!

12 сентября 1999, воскресенье

Сейчас около шести часов вечера. Я только что с Ивантеевки, – еле успела, уложилась. За стеной – пьяные сопли, слёзы, истерика. Ей можно причитать, мне – нельзя!

– Бе-едный дед! Всё отби-ито!

А тут отчим ко мне врывается. Он передвигается бесшумно и никогда о своих визитах не предупреждает. Так что переодеться, когда он дома, целая проблема.

– Иди маму успокой.

– Я не собираюсь никого успокаивать! Вы там пьёте, мы и разбирайтесь!

Шесть часов вечера. В туалете – пьяная истерика.

13 сентября 1999, понедельник

Пророков нет в Отечестве своём,

Да и в других отечествах не густо.

Владимир Высоцкий.

Сегодняшний понедельник Ельцин объявил Днём общенационального траура по погибшим в результате террористических актов, как ещё один дом взорвали! На Каширском шоссе, 6, корпус 3. В 5 часов утра.

Вчера вечером пришла бабушка, и мама успокоилась. Я легла рано у себя, мама вместе с бабушкой, а отчим – на древнем зелёном диванчике.

И тут такая жуть на меня накатила, просто оторопь! А вдруг наш дом тоже взорвут, и прямо сейчас потолок обвалится!

Мама, как ни странно, в кои-то веки отнеслась к моим страхам с пониманием, а отчим даже уважительно как-то, с сочувствием, ушёл спать в мою «одиночку». А я осталась «с народом».

А утром (радио на кухне у нас всегда включено) мы узнали про ещё один дом! Неужели я чувствовала? Но я же никого там не знаю!

Просто хочется быть пророком.

– Ты просто об этом не думай, – говорит мама. – Смотри, они взрывают большие дома, чтобы как можно больше народу погибло!

Вечером приходит отчим и включает новости. Дождь, трогательная маленькая девочка с серым котёнком, похожая на Алёнушку в своём платочке.

Сестрица Алёнушка и братец Иванушка. Только он не козлёночком стал, а котёночком.

– Ой! – говорит мама. – Я как подумаю, сколько котиков под завалами погибло, так жалко!

– Манька сказала, что и у нас будут взрывы: сначала взорвут «китайскую стену», потом Солнечный! – пообещала бабушка.

– Опять твои уборщицы … всё знают!!! – дико заорала мама. – Отбросы общества! …!

А что, взорвали бы эту суку Лепёхину, да и Полипову заодно. Правда, они в разных подъездах.

Лепёхина, наверное, возмущается жестокостью терроризма. А сама была бы рада посадить меня в такой дом, хоть в Печатниках, хоть на Каширке.

Да ни за кого она не переживает. Не её же взорвали.

14 сентября 1999, вторник

Вчера весь день дождь шёл, будто плакал. А я поехала на Ивантеевку, в Комитет по культуре.

На той неделе – подведение итогов фестиваля и праздничный вечер. Мне обещали позвонить, да только вот куда? Я сдуру оставила им два телефона: ВООПа и партийного штаба. Первый – потому что тогда я верила, что ещё вернусь. Второй – меня же все знают, разве не передадут? Но, ни ответа, ни привета.

В общем, вечер прошёл без меня. «Ярославка» вышла – победил какой-то местный старикан. Корреспондент пишет, что хорошо, что не номинировали никого малоизвестного. И тут же критикует победителя, что диалоги у него заумные и надуманные, «так люди не говорят».

И тут же фрагмент книги: «Хороший ты человек, Анисим, – сказал Трофим. – Я таких не встречал».

Старшее поколение так фразы строит. А надо, как Летова, с которой мы помирились? «Меня не прикалывает», «А мне просто в кайф!»

А в воскресенье, когда мама истерила, я купила в Ивантеевке местную газету. Там указаны три победителя.

И вот в дождливый понедельник поехала к одиннадцати.

Веру Владимировну встретила в коридоре. Мне полагался приз – книга об истории города и грамота «За участие в конкурсе». Ура!

– Мы пытались до вас дозвониться, – призналась Вера Владимировна, – но всё время попадали в штаб КПРФ. Или вы номер такой дали?

– Клемму, наверное, заело…

Так неприятно… Эти же старики, что там дежурят, до сих пор надуваются, как индюки. Нет, Алексей Иванович не такой, я его предупреждала. А Саянов, оказывается, был заместителем директора химического завода, вот всё и пыжится!

Вот дали мне эту грамоту, я обрадовалась, а что дальше? Ничего. Галочку там у себя поставят.

15 сентября 1999, среда

Вчера вечером у нас было партсобрание. Только закончилось оно плохо. Для меня.

Да и началось не очень. Телефона у нас нет, на работу меня не допускают, на пейджер, как у Сафронова, я так и не заработала. Поэтому вчера (надо же, какой насыщенный день!) Вадим Юрьевич приходил ко мне домой сообщить о собрании.

А в обед всегда бабушка с работы приходит, меня проверить. И звонок в дверь!

– Алина! – негромко позвал Вадим Юрьевич.

А бабушка посмотрела в глазок, вся позеленела:

– Та-ам… мужчина стоит!

Пришлось и мне изобразить великий ужас. Я слышала, как щёлкнули застёжки дипломата, и как Вадим Юрьевич выдернул листок из ежедневника. В ящике записка осталась:

«Алина!

14 сентября, во вторник, в 17.00 состоится партийное собрание в штабе КПРФ. В. Ю».

Бабушка, как ни странно, маме ничего не доложила, как она это любит, а то был бы скандал.

Наша ячейка проводит собрания по вторникам, в шесть вечера. Для меня это очень поздно, но я исхитряюсь выбираться.

Вадим Юрьевич Дормидонтов хорошо выступает, заботится о подопечных. Если день рождение, то поздравляет, если умер – минута молчания.

Вот и сегодня – минута молчания в память о жертвах террактов.

Но управлять первичкой Вадим Юрьевич совершенно не умеет. У нас восемнадцать человек, мужчин и женщин пятьдесят на пятьдесят. И все орут, визжат, вопят, передёргивают, передразнивают…

Вот Анна Георгиевна Конева 1915 года рождения. Всегда вела себя достойно, а тут как заголосит:

– А вот у нас в Управлении торговли работает Мадина Плотниченко!!! Она – чеченка!!! Вдруг она нас взорвёт!

Мадина не чеченка, а осетинка. Осетины – православный народ. Мама с ней работала, и я в том году с ней пересекалась, тоже, скажем так, по работе…

Ельцин пригрозил запретить КПРФ. Вадим Юрьевич говорит:

– Когда он настанет, этот час икс, то звоните мне или Николаю Георгиевичу. Запишите телефоны…

А время идёт. Потом КСУ – комитет местного самоуправления. Они по микрорайонам. И тут Фаина Николаевна Ястребова просыпается и показывает на нас с Кучкиным:

– А почему молодёжь в работе КСУ не участвует? Или им всё некогда?

Да, особенно мне! Только бесплатной работой свою жизнь я больше не хочу занимать.

– А мы здесь не живём! – ответила я.

– Да, – подтвердил Вадим Юрьевич, – Алина – в центре живёт, Володя – во Фрянове.

А время затягивается. А секретарь ещё нарочно его крадёт!

– А сейчас давайте я напомню вам, кто за какие дома ответственен…

И долго читает, кто и по каким адресам раскладывает партийную газету.

Коломейцева всегда инспектирует наши собрания, – присутствовать, как классная дама на всех уроках своего класса, она не обязана. А сегодня Коломейцева вообще с мужем, и – в чёрном.

Оказывается, у неё на днях умерла свекровь, и оба они – с похорон. Быстро ушли.

У нас сегодня гость – Юрий Константинович Эдельвейс. Он из РПК – Российской партии коммунистов. В Щёлкове всего трое соратников. Другой товарищ, Лев Шошин, к нам уже приходил.

Волосы и брови очень чёрные. Юрий Константинович, в отличие от всех этих кликуш, спокоен, выдержан, флегматичен.

– Да, нас – мало. Мы – единоличники…

А я пришла одной из первых, сижу у самого стола, и уйти неудобно! Но уже семь вечера. И я резко встаю, и, не попрощавшись, бегу домой.

Только всё напрасно. Меня встречают с оркестром.

– Ты – погань!!! – кричит мама. – Скотская рожа! Ты не имеешь права никуда ходить!!! У нас – сорок дней, и мы не можем абсолютно никуда ходить!!! Это – неуважение!!! Это – кощунство!!!

– Но я же не развлекаться хожу! Не на вечеринку какую-нибудь. Куда я вообще хожу?

Крик, мат.

И бабушка, как змея:

– Нас спросят: ну как же вы не знали, где она бывает?

Всё, никуда больше не пойду! Таких скандалов моя психика не вынесет!

16 сентября 1999, четверг

Сегодня взорвали ещё один дом в далёкой Ростовской области. Волгодонск, Октябрьское шоссе, дом 35. Время 05:57.

А всё-таки это где-то там…

Погибло 19 человек, потому что во дворе сдетонировал грузовик «ГАЗ-53». Новые для меня слова: детонация, тротил, гексоген.

В Печатниках – 106 человек.

На Каширке – обрушилась кирпичная башня на 124 квартиры. Пострадало 119 семей.

Итак, всего 224 человека. Чем не «Дневник Анны Франк»?

А вы представьте, как радуется сейчас гнилая интеллигентщина вроде Лепёхи! Что столько смертей, и её сыночек и её дочка займут их рабочие места.

Обыкновенный фашизм.

Фашизм нашей тупой … интеллигенции.

17 сентября 1999, пятница

Вышла новая газета, но Коломейцева разрешила взять мне всего одну пачку. Значит, всего сто рублей.

Это пойдёт в зачёт долга ВООПа за сентябрь того года.

Вчера приходила – в штабе Саянов. На столе пепельница и фиолетовая книжка Марининой «Я умер вчера».

– Замуж-то ещё не вышли?

– Да кто же меня возьмёт?! – искренне изумляюсь я.

Мама ненавидит меня, но избавляться не хочет. Наоборот внушает: «Какой тебе «замуж»? Что ты умеешь делать?»

– Да как же это так? А ухажёр-то есть?

– Да кому я нужна? Да меня это и не интересует.

Ведь Лепёхина и Омелова, другая … интеллигентка сказали мне, что замуж берут лишь тех, у кого есть высшее образование.

И я решила перевести разговор:

– Вижу, Маринину читаете?

– Племянница дала; отвлекает. И стиль интересный.

– Но это же – мусорная литература!

– Знаете, я русскую классику всю перечитал и наизусть знаю. Читать стало нечего. А вот роман «Евгений Онегин», читали ли вы его?!

– Да, в школе, – вру я.

Мы проходили, а я не читала. Считала себя самой умной.

А сегодня Алексей Иванович дежурит. Взяла свою пачку. Очень тяжело до дому тащить.

Вечером показали чеченский плен. Мама как запричитает:

– Ой, как страшно!

18 сентября 1999, суббота

Оказывается, свекровь Коломейцевой умерла от рака.

Наталья Николаевна ведёт себя по отношению ко мне просто по-хамски! Я сказала ей про деда, а она растрещалась:

– А, старых они не лечат! Вот у мужа мать раком болела, а врачи ей: «Мы вам не будем операцию делать, вы здоровы!» Мы ей сказали: «Они врут, мы тебе платно операцию сделаем!» А она им поверила и обрадовалась. Вот и умерла.

20 сентября 1999, понедельник

Пасмурно, но не холодно. Когда небо за облаками, всегда кажется, что холодно, потому что серые тучи закрывают солнечные лучи.

А я по Воронку с газетами. Зашла в зелёный двухэтажный домик, раскладываю. А тут как раз тётка толстая идёт, в чёрной юбке и чёрных колготках, делающих её ещё толще.

И заслащавила:

– А что это за газеты такие? Если вы не скажите мне, то я вас не пущу!

В общем, получила от меня на орехи.

Я выскочила во двор, меня всю трясло.

Обратно шла мимо травмпункта. Там такие большие окна. И как захотелось мне взять кирпич или булыжник, и разбить … это окно.

Но тогда я убила или покалечила бы, ни в чём не повинного человека на операционном столе.

Вечером рассказала об этом бабушке, и она, как это ни странно, не осудила меня, а только сказала:

– Линочка, не надо в тюрьму. Тюрьма для женщины – это страшно. У нас в роду таких никогда не было.

Райка Горбачёва сегодня померла от острого лейкоза. Разумеется, в Германии, в каком-то Мюнстере, земля Северный Рейн-Вестфалия. В частной клинике. Она всегда напоминала мне мать Летовой… или же мать Летовой – Райку.

Помню, как они с Мишей улетали из Америки сначала от Рейгана, потом – от Буша. Как долго прощались, усаживались в личный самолёт. Последний кадр, как лайнер ИЛ-62М уже в воздухе.

– Теперь им одиннадцать часов лететь, – всегда приговаривала мама или отчим, а я думала: какой ужас.

А мама очень страдала, видя наряды Раисы Максимовны, которые мне совершенно не нравились. Телик у нас чёрно-белый был, сначала «Рекорд-340», потом громадная «Чайка». Вот крупным планом тёмная туфля на шпильке. «Вить, хочу такие туфли!» – как ребёнок, восклицала мама. Пиджак со спины: «Хочу такой пиджак!» – весь вечер не могла успокоиться она.

И я очень переживала тогда, что не могу купить ей такие вещи.

Правда, маму восхищало, как Райка разговаривает: «Их этому учат, ставят голос», – каждый раз повторяла она.

И я пугалась, думая, что в каком-то страшном «университете» людей пытают, как в гестапо, залезают каким-то страшным инструментом в глотку.

Заметки на полях 20 лет спустя

А в молодости она была симпатичная. Вот Титаренко вдвоём с сестрой в горошковом платье с юбкой колоколом.

«Она подурнела из-за проклятия женщин, всех этих нарядов, – сказал Вадим Дормидонтов. – В Европе она расплачивалась за них платиновой картой!»

Сейчас мне нравятся её костюмы, я бы не отказалась. Вот этот бордовый пиджак. И это не винтаж, Франция – вне времени. Сколько бы ни врали, что Раиса Максимовна «приносила ткань в Московский Дом моды».

А в детстве мне нравился лишь цветок на плече.

И Горбачев, какой был интересный, коротко стриженый, в шляпе! И они прожили вдвоём всю жизнь, не расставаясь ни на минуту! (И вместе страну развалили).

А Ельцин в молодости – урод ушастый! Но найти его старые фото не так-то просто! Впрочем, тогда ещё смартфонов не было, и «карточка» даже для большого начальника была целым событием.

***

Мама всегда внимательно рассматривала жену Горбачёва, сравнивая её с другими «первыми леди» (хотя тогда и слов таких не было).

Горбачёв с Маргарет Тэтчер встретился: «Какая женщина! Не то что наша!»

Ну, эту ухоженную британскую бабку у нас вообще шибко любят, хотя она считала «экономически целесообразным» оставить в живых всего 15 миллионов русских. Впрочем, она и родных британцев гнобила, перестав выдавать в школах молоко.

И Соню Ганди, жену Раджива, всю под микроскопом рассмотрела. «Какая женщина! А у нашей морда, как у бульдога!»

А Соня, оказывается, итальянка. Райка в костюме, с куцей стрижкой, а Соня с распущенными волосами, с голым плечом. Как же я хотела тогда такие волосы!

«Ну что он везде её таскает! – причитала мама. – Вон Хрущёв свою Нину Петровну только один раз куда-то вывез!»

Стеснялся, наверное.

Вот и у меня некролог получился.

21 сентября 1999, вторник

Всё хожу, хожу по Воронку, познаю мир. Что бы там Бурундукова не говорила, здесь какая-то хорошая атмосфера. У нас же в разных районах города всякие люди живут.

Жители всячески пытаются оживить и приукрасить свои ветхие домишки. Вот на Пионерской, на первом этаже, на грязном подоконнике – кактусы! Такие толстые, круглые, мясистые.

На Первомайской – вышивка в рамочке. Петушок или попугайчик, уже не помню. Ребёнок, наверное, вышивал.

На первом этаже в квартиру просится кошка. Решила позвонить.

– Кто? – спрашивает из-за двери мальчик.

– Кошка ваша?

– А какая она?

– Белая с чёрными пятнами.

Он приоткрыл дверь, и она юркнула в щёлку.

– Спасибо! – крикнул он мне.

22 сентября 1999, среда

Сегодня до обеда пришла в штаб за деньгами. Там Коломейцева с Алексеем Андреевичем Белорусовым. Это тот самый черноволосый мужчина с белой прядью, которого я увидела, когда была здесь в первый раз.

Вся моя боль, весь мой ужас разорвались во мне, как некачественный силиконовый протез в груди жены нового русского, и я закричала:

– Я – ничтожество!!! Я ненавижу себя!!!

– Да это просто мать тебе с зарплатой проходу не даёт, – авторитетно заявила Коломейцева. – Вон у моего Потапа из класса никто не работает! Он меня просто разорил: каждый день даю ему на дорогу пятьдесят рублей!

Но она же, Коломейцева, ничего не знает! Как я запуталась во лжи, а отвечать мне всё равно придётся. (Я уже ответила смертью деда). А в голове – навязчивая фраза:

«А ты знаешь, что я могла бы тебя просто избить?»

– Как же тебе помочь? – даже растрогалась как-то Наталья Николаевна. – Может быть, в домоуправление куда-нибудь пристроить?

И я вспомнила, как мы с Ириночкой ходили за её паспортом. Паспортный стол у них был на Иванова, в зелёном немецком доме, и паспортистка под стать ему – некрасивая, неразговорчивая, в очках. И затхлый запах старого дома.

Заметки на полях 20 лет спустя:

Тема жилищно-эксплуатационных контор больше вообще не поднималась. А я молодец: возомнила, что меня паспортисткой хотят сделать, да ещё в мрачный затхлый дом идти боялась. А швабру не хотите ли?

***

– Или в котельную, – продолжала мечтать Коломейцева. – Вот наша Вера, мы её туда устроили…

И я вспомнила, как Лепёшкина, подруга Лепёхиной, визжала на нашем чердаке, а Сафронов ей внимал:

«Тогда, в конце 80-х, очень многие стали оставаться без работы!!! И мы, люди с высшим образованием, получали корочки котельных!!!»

А я что, Виктор Цой?

– Послушай меня, – строго сказал Алексей Андреевич, – как работают в котельной. В смене два человека, которые следят за приборами; с напарником нельзя ссориться…

Мне катастрофически не хватает общения, но людей я боюсь!

– Да, надо на работу, – продолжал поучать Белорусов. – Там ты будешь в коллективе…

И коллективов я тоже боюсь из-за школы! Что со мной никто не будет разговаривать, и меня будут травить. ВООП – наш чудо-коллектив! Ни подарков тебе к праздникам, никакой помощи! Одни sweet dreams.

– Слушай-ка, Алька, – сказала Наталья Николаевна, – а у тебя нет денег, чтобы поступить в техникум?

– Нет.

Я не знала, что такое – техникум, думала один из синонимов ПТУ.

– Я позвоню тогда Новохатскому. Он – наш, за коммунистов.

Я удивилась: учебный год давно начался, какое сейчас поступление? Значит, курсы какие-нибудь.

Наталья Николаевна выдала мне мои сто рублей, и я чуть не плача, поблагодарила. И, приободрившись, рассказала о скандале с толстой тёткой в чёрном, которую была готова растерзать там, на лестнице, за поддержку ельцинского режима. Но Коломейцева проявила удивительную лояльность:

– Надо было просто оставить тот дом!

Алексей Андреевич остался дежурить до шести вечера (дело было в одиннадцать утра), а Коломейцева пошла, как всегда, в администрацию (в молодости она работала в горкоме партии инструктором, и до сих пор не может этого забыть). У китайской стены она всё мне выговаривала:

– Ты не маленькая! Тебе двадцать лет! Это Юля у нас несовершеннолетняя…

– Мне нет двадцати лет!

– А когда же будет? – оживилась Наталья Николаевна. – Случайно не седьмого ноября?

– Да нет, чуть позже.

– Тогда надо Дормидонтову сказать, чтобы он тебе пьянку устроил. Не переживай. Ты девчонка грамотная. Всё схватываешь на лету, имеешь свое мнение.

Так Наталья Коломейцева оказалась вторым после Сафронова человеком, от которого я услышала о себе доброе слово.

Я так обрадовалась! Маме похвасталась, а она как заорёт:

– А на что ты будешь устраивать?! У тебя деньги есть?!

Она всерьёз испугалась, что меня – обязывают, а если я не послушаюсь, то со мной сразу что-то сделают.

На Колыму отправят.

28 сентября 1999, вторник

Всё хожу с этими газетами.

Заходила в штаб, сегодня Борис Дмитриевич дежурит.

– На работу устроились? – как всегда, спросил он.

Но на этот раз мне есть, чем похвастаться:

– Меня в котельную обещали устроить!

Саянов даже застыл, как изваяние.

– Это ужасно! Я в молодости там работал. Там жарко…

И я почувствовала себя обречённой нищенкой.

1 октября 1999, пятница

Прихожу домой – мама вся в слезах. Вдруг она про ВООП узнала, про самоубийство, или же книжку трудовую мне назад принесли?

Всё мимо. Мама даже оправдываться стала:

– Я плачу не из-за Вити, а из-за дома! Ничего дед нам не оставил!

Мама плачет редко, но если уж начнёт, то повизгивает, как собака. И из-за мужа-пьяницы никогда не плакала, я не видела.

Там, где остановка Новый мост в сторону Фрязино, частный сектор, сады, огородики, убогие домишки. Помню, как после приснопамятного 8 Марта, когда я ездила развеяться во Фрязино, меня там ветер ветками хлестнул.

И там наш дом, где я никогда не была, а мама – с 1970 года! Построила бабушка, но дед переписал на брата. И вот теперь слёзы из-за наследства.

2 октября 1999, суббота

Мой дед погиб во время байк-шоу, которое разрешил депутат областной Думы. Мама говорит, что пока они ехали из деревни Воря-Богородское вниз, то сбили насмерть тридцать человек!

Я по-прежнему каждую пятницу покупаю «Ярославку». И тут Инна Ч., корреспондент из Фрязина, написала о них репортаж: «ангелы ночи», «ночные всадники».

В рекламном отделе есть фрязинский номер на четвёрку. А вдруг это она и есть?

Звоню из автомата, тинэйджер трубку поднимает:

– Мне Инну Ч.!

– Сейчас.

У Инны Ч. голос разбитной чувихи. Именно такой и представлялась мне «настоящая журналистка», влюблённая в себя, свой «большой талант», всех кругом презирающая.

Я объяснила, чем мне не понравилась её статья, и Инна сказала:

– Вы понимаете, всё решает главный редактор! Напишите об этом сами! Мне уже, знаете, байкерами восхищаться… Всё прошло-ушло.

А раз человек поговорить не против, я вспомнила её самую первую статью в новой газете.

– А вот зачем вы тогда написали: «Прежде, чем искать работу, вы должны понять, нужна ли вам она»?

– Так это же прикольно! Вот вы когда-нибудь теряли работу?

– Разумеется.

– Так вот, приходишь ты на биржу труда, а там сидят такие девочки, играют в карты, и смотрят на тебя с такой ненавистью, – мол, а чего ты сюда пришла!

Ну, о «бюро трудоустройства» ужасные отзывы из всех уголков страны. А во Фрязино биржа на квартире, на Институтской улице, я столько раз мимо проходила.

Позвонила Коломейцевой. Она сказала:

– Я с Новохатским договорилась, позвони ему в понедельник в первой половине дня.

Я и дальнейшая учёба! Что-то немыслимое!

Заметки на полях 20 лет спустя:

Если бы байкеры сбили в один день тридцать человек, то это – гекатомба!

3 октября 1999, воскресенье

Суда не будет. Старых у нас не только не лечат, но и не наказывают за их убийство.

В середине сентября бабушку караулил в тёмном дворе следователь Калинин. «А что так поздно?» – «Я приходил днём, но вас не было».

А вчера он привёл этого байкера, и они прямо во дворе, на лавочке, составили договор. Байкер написал расписку, что обязуется выплатить вдове компенсацию за гибель человека!

– Обманули тебя, бабушку-старушку! Какой он из себя-то?

– С длинными волосами! Похож на Агутина!

4 октября 1999, понедельник

С утра шёл дождь. Я пришла в штаб пораньше, всё равно мне «на работу». Дежурил Алексей Иванович, а он всегда мне рад.

Я позвонила в техникум, длинно представилась, и директор, решив, что говорит мой представитель, затараторил (холерик):

– Да-да, пусть сегодня приходит!

В обед бабушка прибежала меня проверить, и я похвасталась, что теперь буду учиться! Как порядочная.

– Только давай с тобой договоримся: ты теперь будешь учиться, а не собирать бутылки!

После обеда разгулялось, и я направилась в учебное заведение.

В нашем классе очень плохо относились к техникумам, как к отстойникам. Я увидела величественное здание с белыми ионическими колоннами, как у нашего Дворца культуры.

Я вошла туда с опаской, как во вражеский стан. Весь вестибюль пропитался химикатами.

Я тут же свернула направо, где директор, но меня перехватила тётка:

– Вы куда?

– Хочу поступить на заочное.

– Так и идите на заочное отделение!

Я же совершенно не сведуща в таких вопросах!

Искомое отделение оказалось где-то в подвале. Надо подняться на второй этаж, повернуть налево, дойти до конца коридора, юркнуть в дверку, а вниз по потайной лестнице.

Закуток заочного поделен на три ячейки: секретаря, самого отделения и заведующей.

В захламленной, заваленной бумагами каморке сидела крашеная девица в короткой юбке «полу-солнце» цвета фуксии, и остервенело долбила по клавишам пишущей машинки. Я объяснила, что мне надо, и она бросила деловито:

– Это вам к Анне Андреевне, а мне сейчас некогда!

К самой Ахматовой!

Нет, к Петровой.

Заведующая заочным отделением оказалась ухоженная женщина, с хорошей стрижкой и укладкой, с несколько яркой помадой на губах. Я сказала гордо:

– Я от Новохатского!

И женщина спокойно и интеллигентно мне объяснила:

– Получить специальность эколога вы у нас не сможете, потому что этому учат только на очном отделении, и вы уже опоздали. Но, если вы решили у нас учиться, то мы очень этому рады. Анечка! – кликнула она секретаршу. – Анечка, дай нам, пожалуйста, анкету, Геннадий Николаевич нам студентку прислал!

Надо же, «студентку»! Разве не «учащуюся»? Я – студентка!!! Чтоб я, ничтожество, да студентка!

Да разве это настоящее образование?

И мне дали анкету какой-то Башаровой Лейсан Олеговны.

– Графу «Родители» можете не заполнять, – предупредила Анна Андреевна.

У Ляйсан в графе «Отец» стояло «нет». Разве у татар бывает такое?

Когда я всё сделала, Петрова, передав секретарю анкету, заявление и аттестат об окончании средней школы, сказала:

– Анечка, ей вызов не надо присылать, она тут близко живёт, и за вызовом сама придёт!

Экономия. Мне дали расписку, что мой аттестат теперь у них.

Вот так я и стала студенткой колледжа – без экзаменов. Сдавать сюда надо русский и математику. Диктант я, разумеется, напишу, а вот алгебру я не знаю вообще!

Домой я возвращалась по Комарова, мимо дома Сафронова. И тут он как раз вырулил со здоровым мужиком с овальной плешью в чёрных волосах. Свернули не во дворы, а на улицу

Я обогнала их, будто не вижу. Обратят на меня внимание, или сделают вид, что не знают?

Обратили.

– Аль, – начал Сафронов, – ничего пока не получается, обожди пока месяцок…

У него уже «мгновения спрессованы в столетия».

И тогда я протянула ему четыре рубля:

– Хочу вернуть долг за членские взносы. Вы же тогда за меня заплатили…

Но Сафронов, у которого осенью листьев не выпросишь, отказался!

– Нет, Аль, пока не надо. Пока у тебя мало денег.

И снова тоска и безнадёга!

5 октября 1999, вторник

Сегодня – уже сорок дней, и все наши ещё в девять утра уехали на кладбище.

У нас все работают, и все взяли отгул. И я тоже на «своей работе» «взяла отгул». Но на кладбище я ехать не захотела, поэтому мама велела мне сидеть дома и никуда не выходить. И я так и делаю.

Уже четыре дня. Семь часов прошло. Никого нет. У меня от ужаса пересохли губы и язык. А вдруг со всеми ними что-то случилось?! Что тогда делать? Лихорадочно соображаю.

Одну квартиру можно будет сдать. Только это опасно. Но я же теперь не одна, у меня есть партия! Может, на работу куда пристроят. Хотя если до сих пор не пристроили, то вряд ли и впредь чем-то помогут.

Сегодня очередное партсобрание. Очень рано, в шестнадцать часов. Я предупредила, что меня не будет. После того скандала я боюсь туда идти.

***

Родители вернулись в начале восьмого. Очень им по кладбищу гулять понравилось! В жизни никуда не ходили, а там, словно вареньем намазано.

– Там хорошо! – чуть ли не закатив глаза, сказала мама. – Сойки яйца клюют. Собаки и кошки, живут у сторожа в сторожке…

Потом с восторгом рассказала, как хоронили военного, и палили из ружей. И про бандоса, могила которого залита розовым бетоном.

– Девки дежурят там каждый день!

8 октября 1999, пятница

Очень жарко. Приходила Янка в одной футболке. Мама ей доброжелательно сказала, что не надо в октябре так рисковать.

И точно: только начало темнеть, погода испортилась, подул холодный ветер…

Заметки на полях 20 лет спустя:

И сейчас мне кажется, что тогда было особенное солнце, очень ласковое…

***

– У меня деда убили, – похвасталась я ей.

– Это который с твоей бабушкой жил?

С ним она не была знакома.

Я сказала, что тоже буду теперь учиться.

– А почему ты туда решила? С мамой посоветовалась, да?

– Нет, я сама!

9 октября 1999, суббота

Мама мне сегодня говорит:

– Бабка-то у нас совсем в маразме. Спрашивает: «Это её предприятие отправляет учиться, да?» – «Какое ещё «предприятие»?!!»

Господи, неужели она всё знает?!!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.