Михаил Ганевский
«Мишка, Мишка…» Воспоминания

© Ганевский М.Г., 2021

* * *

Пусть музыка, вошедшая в тебя
Столь много лет назад
Вольётся бурно в наши души.
Пусть год, который должен тотчас,
С минуты на минуту,
Набрать волшебных сил,
Оставит тебе дар творить,
Любить, давать нам чудо.
И музыкой осуществлять
Заветные мечты, что жили
В наших душах немало тысяч лет.

Пусть этот год закончен
В твоей жизни,
Но Новый год стоит уж на пороге.
Тебе он приготовит
И счастье, и печаль…
Но музыка преодолеет всё
Сонатой Моцарта и Фугой Баха…
Влюбись по новой в жизнь!

Твоя дочурка Наташа…

Не менее пяти тысяч концертов в одной только Владимирской филармонии. Концертная работа в Москве. Гастроли в Грузии, Норвегии, Америке, Японии, Германии, Франции. Аплодисменты, успех, радость встреч. Моя семья. Дети. Моя родная Ириша, без которой эту книгу я бы может и не смог закончить.

Это праздник, который всегда со мной!

Особая благодарность в технической подготовке книги моей дочери, Наташе! Без её помощи мои мысли так и остались бы в черновиках.

Детство. Отрочество. Молодость

Детство

Яркие вспышки памяти… Из самых ранних…

Смотрю на фото тех лет… Только по рассказам родителей. Они помнили…

Меня, смазливого мальчишку трёх лет отроду, водили гулять по широкой, казалось, тогда, Новослободской улице «напоказ» и «в очередь». То есть, выстраивалась очередь из домашних (из нашей квартиры) и соседских девчонок, чтобы пройтись с красавчиком.

Отец рассказывал… Ехал он со мной к приятелю на дачу. На Савеловском вокзале привязался к нам фотокорреспондент журнала «Огонёк». И упросил-таки отца поехать вместе с нами, чтобы сделать фотосессию. Перебираю эти фотографии: в песочнице, на крыле автомобиля… Пытаюсь пробиться через толщу времени. Не получается…

Помню детский сад.

Мы гуляем во дворе. Зима. Темно. Я вглядываюсь в огоньки окон, стоящих вокруг домов. И вдруг замечаю необычный синий свет. Сразу поток фантазии: вот она где! Здесь живёт «Баба-Яга». Которая колдует. Насылает на людей страшные муки. Не раз я видел этот загадочный свет…

Потом всплывает из глубин памяти лето. Детский сад на даче. На краю леса стоит огромная (казалось тогда!) берёза. Между корней вижу необыкновенного, большущего жука с такими же большими рогами. Он ползёт медленно и важно. Я и не догадываюсь, что это жук-«олень». Сейчас-то знаю, что такие есть, но больше не видел никогда…

Первая любовь… У неё был такой красивый бант в волосах! Я молча истекал восторгом. В груди бушевали непонятные волны. Вдруг удар! Гр о за! Все сидевшие в комнате для занятий дети притихли. Скоро выглянуло солнце. Заиграло тенями. Чей-то крик: «Радуга!» Побежали из комнаты. Кроме троих. Двух влюблённых малышей и предмета их обожания. Мой «соперник» на коленях ползёт к сидящей спиной девочке. Я замер в каком-то ступоре. Вижу всё это, понимаю, что он сейчас будет её целовать… и в ужасе выбегаю из комнаты на улицу. На свет! Яркое солнце. Блистающая каплями берёза. И огромная, в полнеба, радуга! Впитываю глазами льющийся в меня невиданной силы цвет. Каждый в отдельности. И вместе… На всю жизнь вошло в меня это – Любовь и Красота…

Затем провалы в памяти. Вспыхивают какие-то мрачные больничные коридоры… Мой крик от ожога паровым утюгом… Помню музыкальную школу. Когда мы с мамой в сентябре пришли, чтобы определить инструмент, на котором буду играть. Входим и в глаза бросается мальчик, лет 10-ти, с чем-то большим, в светлом чехле:

– Мама, это что? – Мама и сама не знала. Спросила у кого-то, и говорит:

– Это виолончель. – И тут же я:

– Хочу на виолончели! – Маме-то, я сейчас понимаю, было всё равно. Лишь бы «сыночке» нравилось. Сразу и записали меня.

Помню так же крик моего первого учителя, Бендицкого:

Вот с кем приходится работать! – Это потому, что я не смог спеть ноту, которую он сыграл на рояле. На его крик в зал вошла какая-то женщина. Села за рояль и нажала клавишу:

– Найди на клавиатуре эту клавишу. – Я нашёл. Ещё, и ещё… Приторно-ласковый голос Бендицкого:

– Да, ты можешь учиться играть на виолончели! – А потом – долгие часы ожидания урока. (Учитель работал сразу в трёх музыкальных школах.) Как светлое пятно – появление нового учителя. Льва Михайловича Берлинского…

То же время. Начальная школа. Александра Юрьевна – моя первая учительница. Есть фото. Она жила рядом с нашим домом. Угол в угол. Её дом – это была другая школа, 219-я, «девчачья». А мы, мальчишки, учились «через дорогу» – рядом с артиллерийским училищем и «Зуевкой» (Детским парком им. Зуева), в 203-й школе. Поначалу меня в школу водили. То папа, то мама… Вспоминаю ту дыру в парте, через которую я читал «Белолобова» А.П. Чехова, пока остальные писали предыдущую фразу диктанта…

В памяти всплывает март 53-го. В большом зале школы стояли в «каре» все ученики. Директор со сцены читал бюллетени о болезни товарища Сталина. Ему было всё хуже. Нам тоже. Атмосфера была всё более гнетущей – мы в темноте и слабый свет на сцене…

Жили мы рядом с Новослободской улицей. Выходили на неё между жилыми домами и школой… Странный свет сегодня над улицей и гудки сирен? Умер!..

Мы вышли к улице. Я, помню, такой серьёзный (достали-таки школьные «молитвы»), отец – молча. Все молчали, даже не переговаривались…

Вдруг, звонкий, радостный крик «Ура-а-а-а!!» Между ног стоящих молча людей неслась ватага ребятишек от 5 до 10-ти, ошалевших от такой внезапной радости – наша, вечно чадящая бензиновой вонью, улица вдруг встала! Можно не бояться больше этих машин! Свобода!

Люди – кто молчал, кто ворчал. А они носились по широкой улице между стоящими, гудящими автомобилями. Все 5 минут звенели их голоса!..

Из тех людей, кого я знал, только отец не горевал. Принял новость спокойно и, я бы сказал, с удовлетворением. Как будто давно и с надеждой ждал…

Детство (продолжение)

Детей у меня шестеро. А могло и не быть вовсе.

Лет десять мне было, когда мама попросила позвать из соседнего двора Ленку – обедать. А туда идти надо было кругом, обходить два дома. Проще, конечно, – на мой взгляд, – залезть на сараи, разделявшие два двора и крикнуть Ленке сверху. Мысль вроде здравая была…

Полез я на сарай. К нему была прислонена ржавая секция могильной ограды с острыми концами-пиками. Наверх-то я залез. Но не успел и шага одного по крыше столетней сделать. Провалился. Да на пику эту могильную с размаху и сел…

Треск был, крика нет – шок, ступор. Рядом сосед дрова пилил. Он всю эту картину глазом ухватил. Подбежал, снял меня осторожненько с «шампура» этого и домой к нам понёс. На кухню принёс. Народ сбежался, на табуретку посадили. Я сижу, молчу. Мать прибегает:

– Где?! Что?! – Я молчу. Она штаны с меня стянула – ничего. Ни крови, ни следов каких(!).

– Потом, – вспоминала мама, – вижу в кальсонах (сантиметрах в 8-ми от паха) махонькую дырочку, а из неё кусочек мяса выглядывает…

Принесла она ваты пучок, пузырёк перекиси водорода. Содрала с меня последнее, налила на вату перекиси и, стараясь не глядеть на то, что теперь уже даже слишком видно было, вправила ломоть мяса на место…

Толика, соседского парня, за машиной послали. В больнице скрепками металлическими мамину работу закрепили. Вот и живу теперь. Не вспоминаю. Да и когда? То одному ребёнку что-то нужно, то другому…

Из домашнего…

…Жили мы нелегко. В 10-метровой комнатушке пятеро. Каждые два года «переезжали на новую квартиру». Мама так говорила. Просто мебель переставляли. Как эпохальное событие – новая мебель. Новый диван – он так и состарился здесь. А мы росли.

Отец выдолбил из двух кусков дерева подставки под ножки стола. Пол в нашей комнатке был под сильным углом. Чтобы на столе есть можно было, одну его сторону пришлось поднять сантиметров на 10-15.

А ещё был подпол! Как он помогал нам выжить! Ведь там хранился стратегический запас – мешок картошки. (Холодный осенний вечер. Темно. В какой-то подворотне возле Белорусского вокзала. Тихо. Чтобы никто не заметил. Мы с отцом покупали «с рук» этот мешок и несли его домой). Там же, в подполе, была кадушка с квашеной капустой. Жареная картошка с кислой капустой – вкусней не бывает! Мама сама её заквашивала (мы помогали её рубить).

Помню, в ту ночь я спал на раскладушке. Просыпаюсь от света и тихого разговора. Присев на мою раскладушку отец чистит пистолет и, – я вспыхиваю радостью, – Олег приехал! Сидит в офицерской форме. Когда через год, когда через два, он приезжал с Дальнего Востока, и на нашем столе появлялась красная икра и вкуснющая рыба. Олега я любил как-то изнутри. Так случилось, что какое-то время росли мы вместе, но я, к сожалению, не помню в подробностях моё раннее детство.

…Помню… Ленка у «Тютюки» (старушка через дорогу нянчила её, маленькую – в нашей комнатушке ей не хватало воздуха)…Отец приходил поздно. Так уставал на работе, что вынужден был с часок походить по переулкам, прежде чем в дом идти…

А ещё менялись целые эпохи. Вначале пришёл водопровод – вот! Раньше и я носил воду из уличной колонки. Дрова со взрослыми пилил, колол для двух печек в нашей квартире. На печной плите готовили, сушили бельё (зимой). Грелись… Двадцать один человек проживал в 4-х комнатах нашей квартиры.

Жили дружно. Хотя драки припоминаю. Но всегда баба Соня (глава соседской семьи) порядок наводила… Бывали и курьёзы. Однажды отец с работы пришёл, из кастрюли на плите суп налил и ест. А баба Соня пригорюнилась:

– Маркович, а ведь ты из нашей кастрюли-то ешь… Ну, ешь, ешь… – Кухня была центром нашей маленькой дружной Вселенной. И ели, и в карты играли, в фантики конфетные (любимая была игра: у каждого в коробочке своя коллекция. Сообща была признана «иерархия». Самые дорогие – «Мишка косолапый» и «Суфле в шоколаде»…) Что замечательно – все вместе читали книги в гранках, передавая друг другу прочитанные листочки. Приносил их один из жильцов, муж тёти Зины, Василий Матвеевич. (Он в типографии работал.) Мы зачитывались новыми, ещё не увидевшими свет, детективами, фантастикой…

…Потом наступила новая эпоха. Дрова кончились – газ провели!..

Ребята во дворе жили, в основном, дружно… Двор – это пространство между нашим деревянным 2-х этажным, буквой «Г» домом и флигелем внутри двора. Ребятни много. Старшие уже важничали, устанавливали неписаные правила и восстанавливали справедливость. Они же соорудили стол для настольного тенниса, поддерживали очерёдность. Играли до темноты и полного «обалдения».

Были, конечно, и другие игры. Самые популярные помню. «Кольцо-кольцо выйди на крыльцо»: все сидят на лавочке, а водящий просовывает всем в сложенные ладошки свои и попробуй угадай – кому кольцо в руки попало! Водящий кричит:

– Кольцо, кольцо, выйди на крыльцо! – И в этот момент, получивший кольцо должен выскочить с общей скамейки, а остальные стараются его удержать. Если удержали – он и становится следующим водящим. Нет – остаётся прежний.

…Ещё – «Двенадцать палочек»: на кирпиче доска, на одном её конце складывают палочки, водящий глаза закрывает, а кто-то бьёт ногой по другому концу доски, и, пока палочки разлетаются, да водящий их соберёт – все должны разбежаться и попрятаться, а водящий ищет их, и, найдя, «осалить» должен….Ещё были «Города». Кто с напильником, кто с ножичком (почва во дворе была каменистой) должны были воткнуть в землю свой «прибор», очерчивать круги и, таким образом, завоёвывать чужие «города» и территории.

Самая долгая и увлекательная игра – «Казаки-разбойники». Ребятня делилась, по справедливости, пополам (одинаковое количество старших и младших). Одни водили («казаки»). Считали до 100, 200… «Разбойники» за это время должны были убежать как можно дальше. И действительно убегали далеко – по переулкам, «за линию» (железная дорога вела от Белорусского к Савёловскому вокзалу). «Казаки» должны были искать, ловить, приводить в штаб, допрашивать (кое-какие «пытки» допускались). Два, а то и три часа улетали, как дым…

Я в детстве (если честно, то ни с кем и никогда больше) дружил только с Валеркой Мингашутдиновым. Больше «по душам» ни с кем не «водился». Хотя нашего возраста ребят было человек пять: Валерка, я, Витька, Серёжка, Ленка. Вот ещё проблема была – матери на обед скликали пять Лен:

– Лена Петровская! Домой! –

А как мы зимой устраивали под глубоким снегом длинные ходы. «Крепости» строили, «воевали»…

Иногда войны были принципиальными. Нашей семье, единственным в округе евреям, как-то стёкла камнями разбили мальчишки из соседнего («напротив») двора. Но уж тут наши старшие ребята вмешались. После попытки организованного «налёта» на наш двор с целью побить «явреев», наши ребята составили целую (внушительную) делегацию, и со мной вместе пошли в чужой двор… Больше ничего подобного не было никогда.

Хотя подраться в детстве мне разок пришлось. Был я не то, что увалень, но толстенький такой. Прозвали – «жиртрестмясокомбинат». Никто, конечно, не знал, что я после ревмакордита (недостаточность митрального клапана сердца) был освобождён от физкультуры, в общем-то, навсегда. Да ведь не объяснять же.

Ну и был во дворе паренёк постарше меня года на три-четыре. Наладился цепляться ко мне по поводу и без повода. Я долго терпел. Не потому, что парень и выше был, и покрепче меня… Ну, не помню, почему… Но хорошо помню момент, когда я взорвался. При всех. Какую-то банку консервную пустую схватил (что под руку подвернулось), и на него. Молотил отчаянно, куда попало. Парень испугался. Старшие нас растащили. А сопернику моему «наваляли» добавочно, и строго-настрого предупредили, чтобы ко мне не лез никогда. А меня похвалили. И вроде как под опеку взяли. С того момента, помню, потеплело для меня в родном дворе…

«Потерянное детство». Сколько раз потом я вспоминал эти слова, применяя их и к фильмам, которые так и не увидел, и к играм, которые так и не доиграл, и к книгам, которые не дочитал. Но детство было!

Паровозик, что возил нас в Подольск к дяде Маре, тёте Берте, тёте Рае. К любимым Альке и Вадьке. И на праздники там бывали, и на выходные. Мы ездили потому, что к нам-то – некуда! А у них 2 комнатки и кухня. А ещё двор да огород. Помню ту вкуснятину, которой там кормили. Всякие пирожки, паштеты, «рыбу-фиш», гоманташи (треугольные пироги с маком и изюмом!) Перечислить всё невозможно!.. Но мы считали особенной вкуснятиной «шипучку». Из большой банки с надписью «Уродан» насыпали ложку белого сыпучего порошка в стакан воды и наслаждались «газировкой». (Какое-то лекарство тёти Раи было, что ли).

А, когда ночевать оставались, самым весёлым было утро. В ночном белье носились по кроватям, и подушки летали. Вот тогда-то и появились «Армяшка» (Алька), «Японза-китайза» (Вадька), «Сумасшедшая рубашка» (Ленка) и я (смутно помню, кажется, просто «Толстый»).

…Впервые у них увидел телевизор. Да не «КВН-49» какой-нибудь. Т-2 «Ленинград» – большой, да ещё и с увеличительной линзой… Вадька для всех на скрипке играл. Хорошо играл, но, на мой взгляд, «слишком аккуратно».

Сам-то я всячески отлынивал от занятий на виолончели. Мама с папой заставляли заниматься. Помню мамино:

– Только бы по дворам не «гайкал». – И я ходил с виолончелью под боком. (Даже хулиганьё местное уважало – не приставало. И уж не били, точно.)

Помню концерты. Первый – в кинотеатре «Салют» у Савёловского вокзала. «Весёлого крестьянина» Р. Шумана играл. А потом аж в Малом зале консерватории. Было когда-то фото. Но запомнил я этот концерт потому, что родители часто вспоминали, как, после выступления я, уходя, потащил за собой большой стул, на котором играл.

Это всё было потом, потом… До 6-го класса я лентяйничал. Прислушивался к маминым шагам из кухни, чтобы вовремя убрать под ноты на пульте очередную книжку. Я их читал тогда «запоем». Книги были из библиотеки Дома пионеров. Валом (по 600-1000 страниц в дни, когда болел) летели «Мушкетёры», путешествия, фантастика. В домашней библиотеке (шкафчик над пианино) давно всё было прочитано. Не помню названий, но хорошо помню обтрёпанную, красную с чёрным – «Фауста» Гёте. Время было – прочёл-таки. И этот факт оказался решающим на приёмных экзаменах в консерваторию! Через столько лет!..

Дачи

Первая, помню, была по Савёловской дороге. Станция Луговая. Поля там были красоты удивительной. Лето там прожили (в деревне). На станцию ходили. И цвет дороги менялся. Поначалу она жёлто-зелёная была. Жёлтая дорога, зелёная – пшеница морем, стеблями хрупкими. Васильки промеж них. А потом дорога жёлто-золотая стала. Зёрна пшеничные во рту хрустели, молочно-медовым вкусом рот наполняли. В той деревне единственный раз в жизни я на лошади сидел. Хозяин на холку посадил. С матерью и Ленкой ходил в погреб. К козе. После вечерней дойки. При нас молоко процеживали. Мы пили тут же. Тёплое! Хозяйка приговаривала:

– Бычком, бычком! – А один раз разрешила мне козу подоить! До сих пор помню!

…Речка, стрекозы – всё яркое, в блеске каком-то удивительном…

В Немчиновке помню пыльную, горячую, солнечную улицу, обсаженную высокими деревьями. А ещё утреннюю драку с Ленкой. Подушками. Она сидела на мне верхом и с победным кличем добивала. Вот смеху было потом…

Кшень была уже гораздо позже. Лет 14-ть мне было… По совету московской соседки поехали всей семьёй на лето к её знакомым в деревню. Как раз посередине между Курском и Воронежем.

А шахматы забыли! Мы с отцом в ту пору шахматами увлеклись. Но торт-то хозяйке привезли! И, путём упорного рисования, вырезания, превратили картонную коробку от торта во вполне сносные шахматы. По двое суток партии наши продолжались.

В промежутках рыбу ловили. Речка маленькая была. Но рыба имелась. Первая в моей жизни. Там на уху было, и на жарево! Обедали на улице под большой яблоней. Хозяйские пчёлы наладили над нашими головами дорогу свою – в поля, на добычу. Деловито, с размаху влетали они к кому-нибудь в волосы, и уж тут как повезёт…

А утки! Истые пруссачки! Ровно в 5.20 утра. Каждый день! Приходили к нам под окна и начинали орать во всю мочь. Мол, мы на речку пошли!.. И уходили потом на целый день кормиться. А нам-то весь сон как рукой…

Если перейти через речку – деревенский магазин. Мало чего там было. Но вот мои любимые конфеты, «кавказские», там были! Любил я их за «шоколадный» вкус и доступную дешевизну. Но здесь?! Их пришлось зарабатывать «тяжёлым, непосильным трудом».

Дело в том, что у хозяйки нашей много всякой скотины было. А потому и мух было вполне достаточно. Ленты-липучки не справлялись. И в огне не горели по причине перевыполнения всех и всяческих «планов». Я посчитал. Из любопытства. Значит – 400. Один слой. На каждой стороне по два слоя. Итого – 1600. На одной ленте. Вот она и не горит…

Мама сказала:

– Любишь «Кавказские»? К чаю будешь получать по одной конфете за каждые 50 штук…

Я подошёл к задаче «научно». Стал изучать привычки, повадки, геометрию взлёта и посадки. Как в обычной, так и в экстремальной (с перепугу!) обстановке. И дело пошло. Бывали дни удачные и не очень. Рекорд – 7 конфет к вечернему чаю. Благо, конфеты были очень дешёвые и в сельском магазине никогда не переводились…

И ещё помню там Небывалое. Невероятное. Август. Темно уже. Я дома. И, вдруг, слышу – кричат:

– Миша, выходи скорей! Звёзды! – Я выбежал на улицу. Крутой откос спускался к светлой ленте реки. Я посмотрел наверх и… ноги подкосились. Звёзды окружали меня. Я их видел все. Тьмы не было. Ни кусочка… Крупные звёзды висели совсем рядом. Дальше – меньшие. Скоплениями, облаками. Оглушённый этой бесконечностью, не помню, как, я лёг на травянистый склон и, – перебираясь взглядом от звезды к звезде, – почувствовал, что меня затягивает туда с необыкновенной силой, уносит в звёздную даль, обнимая всё крепче… Ни до, ни после!.. Никогда больше!.. И навсегда со мной…

Летние лагеря

Первый раз я поехал в загородный летний лагерь, по-моему, после второго класса. Поначалу было невыносимо тяжело. Мальчишки нашего отряда выбрали меня, почему-то, объектом насмешек и издевательств. Дошло до того, что я домой открытку послал со слёзной просьбой забрать меня отсюда. Родительский день пришёл – моих родителей нет!

Вдруг, подходит ко мне девушка (пионервожатая, кажется) и так ласково со мной… провела по лагерю, показала бассейн, футбольное поле… Насмешки неожиданно кончились…

Меня взяли в 3-х дневной поход с ночёвками. Со старшим отрядом. Ночь, костры, факелы из бересты. Красоту можно было ложками черпать…

Вернулся домой. Первый вопрос: «Почему не приехали? Ведь я так ждал!» А родители открытку мою показали и рассказывают, что были, приезжали. Да начальник лагеря отговорил их со мной встречаться. Но твёрдо сказал, что «всё будет хорошо». От этих слов в современных телесериалах мне уже тошно. Но тогда!..

Гораздо чаще я проводил лето в городском детском лагере. (Путёвки дешевле, да и достать их проще было).

Утром в «Зуевку» приходил (Парк имени Зуева): настольные игры, качели. Потом узнал, что в заборе парка с другой стороны (Вадковский пер.) дыра была. И рядом Дом пионеров. Там, в читальном зале я пропадал…Но на обед…Выстраивались в очередь. Ждём, пока дежурные столы накроют. Когда сам дежурил, любил рекорды устанавливать: по восемьдесят стаканов с киселём на одном подносе разносил!

Наша очередь стояла рядом с окнами, за которыми пекли пироги, вафли… Вкуснющие вафельные треугольники с патокой выпекали… Эх, а компот! А бесплатные хлеб, соль и горчица на столах… Так и лето пролетало…

Какао

Однажды весной, когда закончился учебный год (6 класс), предложила наша любимая Нина Ароновна (классный руководитель) сходить в поход. На три дня. Почти все в классе встретили её предложение с восторгом. Началась подготовка. Нина Ароновна сама была опытной туристкой. Была буквально пропитана походной романтикой. Она учила нас, как грамотно складывать вещи в рюкзак. Сама разработала маршрут. Он должен был закончиться в знаменитом своим художественным промыслом селе Федоскино. Закупили продукты по списку. Мама знала, как я люблю какао. Так мне купили армейскую флягу-котелок. Мама сварила мой любимый напиток и налила туда целый литр этого лакомства.

Нина Ароновна пригласила помощника – Лёню из 9 класса. Тоже заядлого туриста. Он жил в соседнем дворе с нами. Возле школы. У него во дворе мы и собирались в то утро. Ребята постепенно подходили со своими вещами. А мне-то – рядом. Пристегнул к поясу драгоценную фляжку, одел рюкзак. И вот я уже в нашей ребячьей компании. Подходит Лёня. Спрашивает меня:

Что это у тебя? – Показывает на мою флягу. Я говорю: Какао. – Дай попробовать глоточек. Я только один глоток! – Отцепил я фляжку от пояса. Протягиваю ему. Он пробочку отвинтил, голову назад запрокинул… И какао полилось в его горло… Долго лилось. Он всё не глотает. Ребята собрались вокруг нас. Все смотрят, раскрыв рты. Как будто льётся это какао к ним в рот. Потряс Лёня флягой, последние капли залил в своё горло и только после этого сглотнул!

Все стояли молча. До меня постепенно стало доходить, что какао у меня больше нет!

– Спасибо. Вкусное какао. Только один глоток. – Сказал Лёня. И засмеялся.

Старый сундук…

…На старой квартире наш сундук стоял в коридоре. На этом сундуке отец (единственный раз в жизни) давал мне «ремня». Мама держала дверь в нашу комнату. А оттуда рвалась бабушка с криком:

– Не трогайте ребёнка! –

Я не понимал – за что?! Потом, правда, выяснилось – было за что.

Лет десять мне было. Вечером пошёл гулять по нашему Порядковому переулку. Время было опасное. После амнистии выпустили много преступников. У нас в переулке (рядом со знаменитой Бутырской тюрьмой!) в тот вечер дежурил пожилой милиционер (с автоматом!) Метрах в 50-ти от нашего подъезда. Я полтора часа прогуливался с ним и, помню, рассуждал на какую-то «серьёзную» тему. В это время меня искали в противоположной стороне – ближе к большой улице. Обзвонили морги, милицию… Паника была полноценная! Я сам пришёл домой (милиционер сказал, что поздно уже – полдвенадцатого, дома, наверное, ищут…). Открываю дверь в квартиру… Меня тут же хватают! И на сундук!! Я успел только крикнуть:

– За что?!

Последний детский лагерь

После восьмого класса это было. Я уже в ШРМ № 50 учился. Мы с мамой пошли провожать Ленку в загородный лагерь на месяц по путёвке, которую наша соседка сверху, Виноградова, достала в профкоме военного завода, (где она и работала). Пошли к заводу через «линию» (железная дорога).

Там уже грузятся ребята по автобусам. Лагерь огромный. Отрядов 17-ть было. Сначала младшие отряды двинулись. Вдруг подбегает к маме эта соседка и спрашивает:

– Хочешь Мишку тоже отправить? Путёвка бесплатная «горит». Только ехать надо сейчас же. И в парадной форме с галстуком. А остальные вещи завтра с грузовиком отправите. –

До дома бегом минут 15. Там одел отцовские бостоновые брюки. Рубашку-сетку прозрачную нейлоновую, дедом американским подаренную. А галстук?! Галстука давно нет. Из пионеров уже вышел. Забежал к дружку Валерке, а у него сохранился один. Бегом обратно. Последний автобус остался. С 4-м отрядом. А я по возрасту на 1-й тянул. Да раздумывать некогда. Еду с ребятами моложе меня на 3-4 года. Весь такой торжественный. Ну и девчонки решили поиздеваться:

– Дай рубашечку потрогать!? Ой, нейлоновая! А ниточку выдернуть можно? – Обхохатывали меня с час наверно.

Но потом, тут же, в автобусе надо было начальников выбирать. (Звеньевых, председателя совета отряда – демократия с советским окрасом). Кого-то надо от отряда в совет дружины выдвигать. Ну, меня и двинули (думаю – за представительность). От добра – добра не ищут. Здесь я – «первый парень на деревне», а если добьюсь перевода в первый отряд – ещё не известно, как этот отдых сложится. (Живы были, наверно, детские воспоминания о лагерях и нравах.)

Хлебнул я лагерной романтики полной чашей: свобода, дежурный по лагерю, звёзды в астрономической обсерватории. Втихаря влюбился в Вальку Дымову, красавицу недоступную. Обратно ехали в тесной кампании с Валькой и её подругой Жанной Уманской. Договорились назавтра вместе пойти в Парк культуры. Ждали Дымову мы с Жанной долго, а потом сами разгулялись, разговорились. Опять романтикой пахнуло…

Долго ещё мы с Жанной «разговаривали». В письмах. Она жила в Харькове. Дочь какого-то украинского министра. Почувствовали родственность душ и лет пять переписывались в длинных подробных доверительных посланиях. Беда была у неё – слепнуть стала. Я пробовал найти какое-нибудь средство от её усиливающейся близорукости. Писал в Одессу (там славилась вытяжка из какого-то жука?!) Ходил в московскую лабораторию, где тогда начинали ставить линзы. (Однажды увидел там мальчика – актёра, который примерял линзы слепого для съёмок. Я узнал его. Он снимался в главной роли в фильме Тарковского «Иваново детство».)

Тёплая эпистолярная волна «прошла» через меня в этой переписке. Последний раз мы виделись с ней в Москве. Я пришёл не один, а с Татьяной, которая знала о нашей заочной дружбе, и отпустить меня одного тогда уже не могла…

Отрочество

Детство заканчивалось… Два раза оставался я на второй год в ДМШ (то руку сломал, то палец на руке). Это считалось тогда большой удачей – проучиться в ДМШ подольше, чтобы лучше подготовиться к поступлению в музыкальное училище.

К девятому классу решение созрело во мне окончательно. Процесс этот шёл трудно. Началось моё сознательное отношение к виолончели, наверное, с 6-го класса. Толчком послужила необычная история…

Мой папа поехал летом в какой-то санаторий. И, прогуливаясь, познакомился с доцентом Московской консерватории Савельевым, фаготистом. Узнав о том, что я на виолончели учусь, тот всплеснул руками:

– Зачем?! Виолончелистов полно! Конкуренция! А если он на виолончели играет хорошо, то фаготистом будет блестящим! – И уговорил он отца, а тот меня.

Надо было поступить в ЦМШ – Центральную музыкальную школу при консерватории. Её директор, – С. Кальянов, – в своём кабинете проверил мои музыкальные способности и принял в школу в качестве фаготиста в 6 класс. Каждый день музыкальные и общеобразовательные предметы сменяли друг друга. Одноклассники ходили по одному с высоко поднятыми… носами. Каждый считал себя особенным талантом. А то и гением(?)… В начале сентября Савельев вызвал меня в консерваторию. Примерить на меня фагот… В жизни больше ни разу не держал я этот инструмент в руках! Преподаватель одобрил примерку и… уехал на гастроли на месяц (?!)

Надо сказать, что мой учитель по виолончели, – Лев Михайлович, – в это время лежал в больнице. А когда вышел на работу – узнал, что я перевёлся в ЦМШ на фагот…, помню этот солнечный сентябрьский денёк. Нашу кухню, где мама угощала Льва Михайловича сосисками с макаронами и кружкой какао. Помню только это. На время серьёзного разговора меня послали погулять. Потом, когда учитель ушёл, родители спросили меня – на каком инструменте я хочу учиться? Помню, я ответил:

– Хочу на фаготе… Но и на виолончели тоже!

Савельева всё не было. В ЦМШ я не чувствовал себя «в своей тарелке». Через двадцать дней я с виолончелью пошёл на урок к Льву Михайловичу… Сейчас, после стольких лет, которые прошли в виолончельном ключе, меня, вдруг, посетила мысль:

– Как бы сложилась моя судьба, если бы, проучившись «всухую» (без фагота!) 20 дней в ЦМШ, я дождался приезда Савельева из гастролей, увлёкся этим инструментом, и, по примеру моего виолончельного одноклассника, Саши Смирнова, (который перешёл на фагот), стал бы заметной фигурой, работал бы в престижном оркестре, с хорошей зарплатой и постоянными гастролями за границей. Возможно также, как и Смирнов, остался бы жить в другой стране (он – в Германии!) Другой круг общения, личная жизнь? Но – нет! Я на свою судьбу жаловаться не буду!

А тогда, вернувшись ко Льву Михайловичу в ДМШ, я постепенно начал вгрызаться в музыкальную науку. Я благодарен ему за то, что он научил меня получать удовольствие, удовлетворение от труда музыкального. От самого этого процесса. Учитель вёл меня к Мелодии, выражающей глубокие чувства. А тогда именно Чувства бушевали во мне, перехлёстывая через край. Виолончели я доверял самое сокровенное. Потому, наверно, и выстоял в том огненном вихре, который нёс меня в ту пору…

Пути – Дороги

…Надо было к морю…

Две семьи, – мы и Жестянниковы (в то время уже подружившиеся), – поездом доехали до Херсона.

А дальше – только самолётом. Ан-2 («кукурузник»!) Первый полёт!.. Помню солнце, раскачивание кабины, воздушные «ямы»… С трудом вышли, спотыкаясь, на аэродромную траву….Ни до, ни после… (Такой болтанки, ужаса, выворачивания всех внутренностей…)… Квартиру нашли, по-моему, быстро. По средствам, конечно, до моря минут 25-30.

Городок казался днём залитой солнцем пустыней. Маленькие деревца тени не давали. Здесь, в Скадовске, тысячи три жителей. А летом все восемнадцать тысяч – курорт! Лечебные грязи. Водоросли в сверхтёплой воде давали при отжиме настой брома (зелёные) или йода (коричневые)… Тысячи ревматиков радовались полчищам медуз! Их обжигающие щупальца избавляли от постоянных болей… Маслянистая синяя глина, выкопанная со дна морского, лечила от всего! Люди ходили по пляжу черно-синие… Она же была лучшим средством для стирки шерстяных изделий (их везли отовсюду). Ходили легенды о том, как больных привозили сюда на инвалидных колясках, а уезжали они на своих ногах…

Вся пляжная полоса была продана под санатории различным социалистическим странам. Нам, «дикарям», оставалась только полоса песка, ничем не оборудованная. На наше счастье здесь росло огромное дерево! В его тени, которая двигалась с неумолимостью часовой стрелки, жили, передвигаясь по кругу, несколько семей… Днём, конечно! Жара до 45-47 градусов! Вода – 36-38!!

Чтобы окунуться, – надо было пройти, как по минному полю, раздвигая мириады разноцветных и разнокалиберных медуз, – метров 500, не меньше!..

Солнце – в лоб! Впереди с трудом различался берег длиннющего (90 км) острова. В четырёх километрах от нашего берега. Он-то и создавал здешний микроклимат. Ленка вернулась оттуда с пороком сердца…

Меня, наверное, спасла виолончель, которую мы бережно везли в поездах и самолётах. Лев Михайлович (педагог) сказал, что всё лето надо заниматься. Через год – поступление в музыкальное училище… Ну так отец со мной часов в 12 (самая жара!) уходил с пляжа, чтобы я позанимался. Часа два – два с половиной…

…В доме тень, прохлада!.. И даже занятия не могли испортить мне того наслаждения, в которое я окунался…Возвращались к морю мы часа в три – полчетвёртого. Уже не так палило солнце. Ближе к вечеру и воздух можно было вдыхать, не боясь обжечь горло…

…А какие вкусные помидоры мы там ели без всякой нормы! Их отец вёдрами приносил. Там, на рынке, всё тогда вёдрами измерялось: огурцы, абрикосы, персики, сливы, виноград!..

Скадовск был отрезан тогда бездорожьем от остального мира. Или самолет, или «Ракета» из Одессы, либо Николаева… Все окрестные колхозы свозили на скадовский рынок свою продукцию. Всё уходило за копейки… Это был почти рай! Потому мы и выбрали это место… Бедная интеллигенция!..

Александра Самойловна Жестянникова приехала с сыном Сашей. Это был несколько проблемный в общении мальчик (мама и папа двоюродные). Но сама Александра Самойловна всегда была душой нашего маленького общества! Она была пропитана юмором!.. Думаю, мы с Ленкой, обожавшие её, своим чувством юмора ей обязаны. Чуть прищурив один глаз, она говорила: «Ну да»… А дальше мы катались от хохота по полу, по песку… В общем, где придется…

…Отец решил показать нам настоящее море. И мы (без мамы) на автобусе поехали в Новоалександровку – там заканчивался наш лиман…

Впечатление было оглушающим!.. Синее, прохладное море! Белый, как манка, песок! На горизонте – военные учения: какой-то самолетик тащил за собой мишень. А с крейсера по ней стреляли…

…Два шага – и ты уже на прохладной глубине!..

(Тот песок еще долго хранился в шкатулке в нашей малюсенькой, но такой обжитой и родной московской комнатушке.)

…Тучи подходили к нашему берегу с разных сторон. И неизменно таяли в жарком небе, над береговой линией горячего лимана. Но в последнюю неделю (мы там пробыли 55 дней) небо – как взбесилось!! И решило отомстить за всё… Пять дней – были ночью!.. А пять ночей – белым днём!..

…Из-за непрерывных молний и раскалывающего грохота я обнаруживал себя… под кроватью!..

В короткие моменты затишья (часа два-три) мы бегали посмотреть на дом (на соседней улице!), который молния расколола пополам!.. Каждый день «волны гнева» приходили с другой стороны…

Но в день обратного вылета – сверкающее, будто умытое, небо! Капли на траве горели миллиардами бриллиантов!!..

…И долетели благополучно…

Лето 61-го… (Пути – дороги)

В порядке поощрения и отдыха (я поступил тогда в музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова), мы вдвоём с отцом на две недели уехали на Оку. На какую-то базу водно-моторного спорта.

Помню грохочущие самолетные моторы на катерах… Наш с отцом рейд вдвоём на парусной лодке на ближайшую пристань – маме позвонить… Вдруг, налетел штормовой ветер с дождём!.. Парус-то мы убрали, но грести против ветра и течения!! Мокрые весла кожу на пальцах сорвали! Слепящий ливень!!..

А еще девушка одна, более чем симпатичная! С отцом. Он – Арам Вартанович Аваков. Она (Три «А»): Арма Арамовна Авакова…

…Какое невероятно вкусное варенье: зеленое прозрачное! Внутри чёрные грецкие орехи плавают! Это я в гостях у неё был. Потом. Принес фотокарточки. Я там много снимал…

Дом отдыха «Заключье» (Лето 62-го)

В часе езды от Бологого в сторону Ленинграда…

Июль, но в небольшом красивейшем озере вода – почти ледяная! Катались на лодках. Но купались – единицы. Тогда я стремился закаливать нервы. И по сантиметру медленно входил в воду… Знакомые ребята смотрели и завидовали…

Спальня была мест на восемь… Вокруг взрослые мужики. Лежа в кроватях, на сон грядущий, анекдоты «травили». Истории всякие… Попросили и меня рассказать что-нибудь…

Момент, как вспомнишь теперь, был исторический…Пришло мне в голову рассказать о жизни И.С. Баха – понравилось!? На следующую ночь был Моцарт. Потом Бетховен, Шуберт…

Говоришь – говоришь… Слышишь – тихо…

Ну, думаю, усыпил всех!.. Тут же: «Давай – давай, дальше рассказывай!». Уж когда никто голоса не подавал – и я засыпал… И часто, из-за этого первого моего лекторского опыта, не высыпался… А потом стало и вовсе не до сна… На танцах я теперь не стеснялся (в девятом классе школу бальных танцев окончил). И, как-то вдруг, заметил Её…

Отличалась от других всем: платье особенное (высокий стиль!), улыбка задумчивая, гладко причесанные волосы, – весь вид, походка, разговор, – говорили о высокой культуре!..

…Это сейчас я разбираю картинку-«лего»… А тогда глаз схватил всё и сразу! Пахнуло невероятной гармонией – до восторга! Остановившегося дыхания!..

Пригласил на танец. И первый раз в жизни «поплыл»… Гибкая, послушная…Музыка во всём…

Мы стали этой Музыкой (без старания, без малейшего напряга)… Было ощущение полёта…Который был вне Времени – вечным… Мы еще не раз танцевали с ней. И каждый раз это было ощущение медленно текущего наслаждения, восторга! Мы почти не смотрели друг на друга. Но наслаждение это сладким ядом вошло в плоть и в душу…

Больше уже я ни о чём, кроме этого(!), кроме неё, ни думать, ни чувствовать не мог!.. Помню мой сумасшедший бег по лесу. Когда кто-то сказал мне, что она с другим танцует… Все вокруг видели, что со мной происходит… Это моё невероятное состояние текущего пламени обожгло её душу…

Мы катались на лодке закатным озером. Ходили, взявшись за руки…

…Мне надо было уезжать! Невыносимо!!

Она оставалась на еще один срок…Я знал, что её зовут Людмила. Щёлокова. Она – дочь советского посла в Аргентине. Отец заболел. И вся семья вернулась в Москву. Она рассказывала об огромных ромашках. О том, как она любит, забравшись с ногами на диван, есть «курабье» и читать энциклопедии. Она училась на четвертом курсе экономического института. Ей исполнился двадцать один год…

А мне?! Мне семнадцать!.. Я перешел на второй курс музыкального училища… Шеф настрого велел летом заниматься!.. Он в августе назначил всем урок, а потом опять, – надолго в гастроли…

Виолончели с собой нет. Денег тоже…

…Но ведь могли родители прислать, чтобы я остался!!

Еще на 12 дней!!.. Но Шеф!..

…На станцию мы шли впятером… Уезжал только я…

В компании была одна женщина, лет 30-40 и двое симпатичных молодых парней. (Им тоже нравилась Люся). Женщина эта, видя, что с нами творится, притормозила парней. Мы шли с Ней держась за руки по лесной тропинке… В поезде я прижался головой к стеклу, но прохлада не приходила… Я написал ей письмо туда, в «Заключье», и боялся уронить на бумагу то, что рвалось из души. Зная Её адрес, ездил на её станцию метро (даже на фото осталось «Университет»).

Она ответила очень мило, даже ласково о том, что никто не собирает ей букетики земляники, не катает на лодке. Что она не сможет сразу по приезде со мной встретиться. Папа болеет, дома ремонт… Отец с матерью смотрели на меня настороженно: удивление, тревога… Наверное я не выдержал – ночью еле сдерживал рыдания. Не получилось, видно. Наутро я рассказал отцу. Он обнял меня за плечи:

– Давай поговорим с тобой об этом через 2 недели. – Через две недели говорить, действительно, было уже не о чем… Лет через пять в троллейбус, в котором я ехал с виолончелью, вошла компания молодых людей. Мне показалось – Она! Дыхание остановилось… Знакомый голос сказал:

– А это – виолончель… – А мне уже пора было выходить.

Она – не Она?!

Лето 63-года

Лето 63 года было удивительным.

Я тогда дружил с Мишкой К. Он увлекался в то время философией (Ницше, Шопенгауер). Я тоже…

Но всё больше Маркс, Энгельс, Ленин. Когда я взялся за ленинскую работу «Материализм и эмпириокритицизм», мне казалось – у меня черепная коробка трещит, раздуваясь в размерах.

(Кстати, мой отец рассказывал, как он смеялся, читая эту книгу в метро – сумасшедшее фортепиано думало, что весь остальной мир – «это его фантазии”)

Мы с Мишкой учились у лучшего тогда в стране педагога по виолончели. «Шеф» – это мы между собой его так звали. Но мечтали тогда о другом. Романтики, мы хотели учиться в школе КГБ(!?). Чтобы стать Разведчиками…

Хорошо хоть, что приятель Мих. Грига (отца Мишки – Народного Артиста) оказался начальником этой школы.

Пригласили они его в гости. И рассказал он о наших перспективах (слава Богу!). Ну, дали бы нам закончить «Музыкалку» – Училище наше. А потом с музыкой – всё! Институт КГБ. А дальше – как Родина прикажет. Может, всю жизнь «топтуном» пробегаешь, а может – бумажки заполнять (если других талантов нет)… Естественно, мы поостыли…

Мишка К. – интересный был (и есть!) человек! При всей глубине мышления, музыкальных способностях – «Дон Жуан» был тот ещё. Я первый раз с девушкой поцеловался (да и то, по её инициативе) лет в 18-ть. А он… Подходит, как-то, ко мне в училище. И, так растерянно, но серьёзно говорит:

– Миш! Выручи меня. Я забыл совсем и назначил на сегодня двум девушкам, в одно и тоже время, в разных концах города свидание…

– И что же я должен?

– Сходи за меня к одной из них. Скажи, что, мол, я очень занят. – Шеф приехал… А я ей потом перезвоню. – Я тогда категорически отказался. Просто не знал, как с «ними» говорить…

А ещё Мишка серьёзно увлекался радиоделом. Раз, помню, просил меня(?) достать «пермаллой Ш – 3»?! (Этакая штуковина в форме буквы «Ш», на которую проволоку наматывали – вроде трансформатора.) Потом, оказалось, он закончил школу радистов (через военкомат). Даже я не знал.

Только однажды, взволнованный, рассказывает он мне такую историю…

– Иду я как-то с работы…

– С какой такой работы?

– Только никому! Я в СС работаю по ночам.

У меня глаза, наверное, на лоб полезли…

– Это такая служба по слежению за порядком в эфире.

Мы сидим под землёй в больших залах – амфитеатром.

У каждого большой приёмник. И мы, по графику, проверяем все волны в своём личном диапазоне. Там за ночное дежурство хорошо платят. Вот я и выбрал время с 23 до 3 часов ночи. Ловил радиохулиганов и шпионов… Только вот, если поймаешь кого – премии не дают, а дают отгулы. За хулигана – 1 отгул. А за шпиона – аж 3 подряд! Я раз так гулял неделю!

– А как же ты домой добирался?!

– Так нас развозили ночью. Кто в центре – до Театральной площади…

…Ну вот, значит, иду я домой в полчетвёртого. Уже светает. Вхожу, понимаешь, в наш двор. И, вдруг, подходит ко мне какой-то парень (потом, оказалось, он в гостях был в соседнем подъезде). Достаёт нож и требует часы, деньги…Я такой уставший, злой был – послал его подальше и хотел мимо пройти. А парень – в драку, и ножом меня пырнул! Хорошо ещё только бок пропорол!

Ну, тут я так разозлился… И бил только «поддых». Он свалился, а я домой пошёл…

Дня через три вызывают меня к следователю в милицию… Оказалось, меня кто-то из соседей видел в то утро. А парень-то этот в больницу попал и умер там…

Следователь спрашивает:

– Это вы его так?

Я говорю:

– Да.

Следователь:

– За что?

А я ему показываю свой распоротый бок.

Следователь:

– Понятно. Но что вы в это время делали во дворе? Может вы его нарочно поджидали? – Я ему говорю:

– Во-первых, это мой двор, а, во-вторых, я с работы возвращался. –

Следователь:

– С какой такой работы в такое время?!

А я ему:

– Вот вам телефончик. Позвоните – узнаете…

Он звонит, спрашивает. Услышал ответ.

– Извините, товарищ. Всё в порядке. Вы свободны.

Очень он был взбудоражен, когда всё это мне рассказывал…

…Дружили мы. Парень он был честный. Мог за себя и за друга постоять. Два таких случая вспоминаю… Первый был связан с Т.К. Романтические у нас тогда с ней отношения были. Уже и целоваться начали (на третьем-то году знакомства!?) Раз, как-то, вошли в пустой класс, и давай целоваться…

Вдруг, врывается к нам какой-то «лоб» (и фамилия у него оказалась – Лобов!). И сразу орать:

– Выметайтесь! Это мой класс! – А он такой же студент, как и мы. Выгнал я его. Но – Лобов этот зло затаил. Раз в столовой чуть не устроил драку.

Потом, как-то вечером, сидим мы в холле третьего этажа. Ждём урока с Шефом. Я, Т.К. и Мишка. И вдруг, (ни с того, ни с сего!) вбегает в холл этот Лобов с приятелем, и на меня, в драку! Я вскочил, и тут же Мишка взлетел и – на его приятеля…Тот сразу сбежал. А я, в ответ, стукнул этого Лобова в лоб с левой… Лоб был здоровенный, и палец себе я сломал… Лобов убежал…

(Следующим летом он, где-то на море, утонул!?)

Другой случай произошёл через год.

В нашем музучилище организовали народную дружину(?). Мы с Мишкой записались. И в первое же дежурство случилось…

В училище ворвалась группа хулиганья. Начали приставать, в драку полезли. А мы (уже в повязках) тут как тут.

Слово за слово… «А ну, выйдем, поговорим!» Четверо на четверых. Впереди Мотя К., наш командир – с их главарём. Потом парами. Генка (самбист), я со своим «напарником», и Мишка со своим… Метров пятьдесят прошли… впереди что-то началось. Потом оказалось, что главарь «банды» ударил Мотю кастетом. Мотя взял его, как живое «бревно» и стал долбить с его помощью фонарный столб. Генка начал «шлёпать» об землю своего. Я и Мишка рванулись на своих противников… Мишкин «друг» сразу сбежал. Только бросился я на своего «приятеля» – Мишка прыгнул мне на помощь… И вдруг я услышал громкий свист. И увидел, как через трамвайную линию к нам несётся орава. Человек пятнадцать…

…Темно. Но в свете фонарей видно было, как банда добежала до середины улицы и… дружно «рванула» обратно?! Это к нам (как в кино – «кавалерия из-за холмов») подъехала патрульная милицейская машина!?! Наших «друзей» быстро повязали… (сейчас я думаю, что нас специально заманивали, чтобы потом навалиться всей оравой – двадцать на четверых! Спасли нас те девчонки, которые сразу позвонили в милицию!..)

Потом был суд. Мы – свидетели…А к нам в училище прислали старшину милиции. Специалиста. Он обучал дружинников приёмам борьбы.

P. S. Бывают в жизни совпадения! Со второго курса я опять записался – уже в консерваторскую дружину. И здесь был тренер по боевому «самбо». Три года я получал буквально физическое наслаждение от «ощущения полёта» после трёхчасовых тренировок… Теперь думаю – в нескольких эпизодах в течение всей жизни присутствовало то спокойствие, которого добивались мои тренеры…

Таня

Я увидел её первый раз на прослушивании к вступительному экзамену в музучилище. Волновался тогда очень, особенно в лица не всматривался. Думал, помню, как бы мне концерт Ромберга до конца доиграть.

Мой первый учитель, – Лев Михайлович Б., – энтузиаст в области применения павловской «Теории об Условных рефлексах» в музыке, – этому уделял больше внимания. У него учился в течение 9 лет.

До окончания ДМШ оставалось только три месяца, когда он понял, что я ещё ничего не играл в «ставке» (игра с участием большого пальца левой руки). А без этого дальше учиться невозможно! Он выбрал мне для окончания ДМШ и поступления в училище головоломный, как мне тогда, казалось, концерт Ромберга. А у меня большой палец-то – без мозоли!.. Её постепенно нарабатывать надо…

…Какое там постепенно. Срочно! Через месяц прослушивание! В общем, пришлось терпеть. Кровь со струн счищал… И вот так, – в крови, – и сыграл тогда.

Валентин Александрович Берлинский был племянником Льва Михайловича, и взял меня с испытательным сроком (у него тогда был лучший в СССР виолончельный класс). Если, конечно, сдам остальные экзамены.

Готовился я. Даже литературу по списку (что могут спросить прочесть наизусть) учил. Основные, музыкальные экзамены я сдал успешно. А вот русская литература…

Была в музучилище тогда учителем литературы некая Клавдия Павловна. «Притча во языцех». Студенты боялись её до обмороков. А я с 9 классами пришёл. Сдам на экзамене литературу – ещё только год промучаюсь. И – до свидания…

…Выхожу я к столу. К.П:

– Прочтите мне «Повесть о вещем Олеге»:

Ну, думаю, только начну, она и остановит – длинная же штука.

Начал. Она слегка пригорюнилась и ласково так смотрит. И я ласково. Сначала… Ещё чуть-чуть, вот-вот, остановит… К концу поэмы я её уже ненавидел. До конца дослушала! Бывают же люди?! Добром она не кончила. Довела одного скрипача (имя сейчас не помню, но оно «звенело в веках»). Из уст в уста… Месть была такой же кошмарной, как и она сама (точь-в-точь – училка по литературе из «Доживём до понедельника»). Этот парень сверху, с лестницы вылил на неё банку кислоты! К счастью, только костюм испортил. Выгнали его с треском. Но и она притихла… Да… Дела…

Так вот. На первом курсе у меня была жуткая гонка. «Шеф» сказал, что даёт мне только полгода (чтобы одноклассников догнать). А ещё много других предметов.

Вставал я в 6.30. Завтракал (мама строго следила!). Полтора часа ехать до училища. Там до 16 часов. Обратно… Уставал. Старался в троллейбусе хоть немного поспать. Специально для этого пропускал свою очередь, чтобы сесть на конечной остановке. 35-й троллейбус шёл около 35 минут. Когда удавалось поспать, а когда и нет. Часто засыпал только на одну последнюю остановку. И этих полутора минут хватало… Дома делал 45 минут гимнастику с гантелями. Холодный душ. Обед наскоро. И с 18 до 23-30 – виолончель. Соседи как-то терпели…

…И уж, конечно, не до девочек было. Все учатся, у всех дело есть… Была группа. Вместе готовились к экзаменам, но…

Я верен был своей Мечте. Она жила во мне всегда. Сейчас я понимаю, что душа моя была… сформирована, что ли, «Ею». Уже за это я был «Ей» благодарен. (Пришло время, и я рискнул всем, чтобы сделать «Её» счастливее… А теперь… Всё стало ровно наоборот. И сделать с этим я ничего не могу…)

Теперь я знаю точно, что девчонки на меня заглядывались. Тогда – в голову не приходило. Но позже получил доказательства на троих…

Одна – таинственная незнакомка, которая письма мне писала. Удивительная, возвышенная, даже жертвенная любовь. Она не ждала (не хотела?) ответа – обратного адреса не было. Судя по содержанию, она была из нашей компании. Года два получал я письма, полные чувства, мечты, тоски и обожания. Я был совершенно растерян. Это был живой голос, и я чувствовал в себе его резонанс… Эти письма, эти волны любви – они тоже «лепили» меня…

К сожалению, я поступил плохо. Я считал, что скрывать от Тани эти письма я не вправе. Наши с ней отношения бурно развивались. И мы вместе гадали – кто бы это мог быть? А письма говорили о том, как Таня (!) меня любит. И я должен (!) ответить на её (!) чувства… Было и прощальное письмо. Всё кончилось…

Другая история разыгралась примерно в то же время. И тоже Таня. Розовощёкая толстушка-хохотушка. В глаза мне она говорила дерзости, смеялась надо мной. И вдруг! Моя Татьяна стала меня избегать. Я ждал часами возле её дома. Она отказывалась объясниться. Я страдал. Шли месяцы!.. И тут «хохотушка» предложила вместе готовиться к экзамену по теории музыки. Диктанты писать. Ну я, «ничтоже сумняшеся», согласился. Приехал к ней домой. Первый раз – музыка. Второй: «А ну её!». И пошли поцелуйчики… Да… Ну вообще не в моём вкусе. Конечно, вкуса у меня и не было никакого. Но эти полные, сладкие до приторности губы…

Я в очередной раз ждал свою Таню. Бегал от угла к углу, чтобы не пропустить её. Четыре часа. Пять часов. И всё-таки добился.

Она заговорила. И призналась, что согласилась на слёзные просьбы той, другой Татьяны, отдать меня ей («Я его так люблю, так люблю!»…)

Моя Татьяна была прекрасна. С неё иконы писать можно было…

Первый раз мы оказались с ней вместе весной. В конце первого курса. Предлог тот же – приготовиться к экзаменам. В Серебряном Бору был май. Ландыши в потаённых местах. И много сосновых шишек. Мы кидались ими, смеясь… После первого свидания был длительный перерыв. Месяцев шесть – семь…

…Чем я их привлекал? Может быть своей наивностью, невинностью, неопытностью. Они в этом возрасте вполне созрели для всего. А я-то как раз и нет! То есть душа моя была закалена в безмолвных страданиях. Но отсутствовала «практика». (По сравнению со мной, Мишка К. был Дон Жуан какой-то!)

Помню, мы идём с Татьяной пешком от её дома до моего (Красная Пресня – улица Глаголева). Часа два с половиной – три(!). И помираем со смеху от одного случайного, превратно понятого «вот именно!». Просто идём по улицам от смеха качаясь, как пьяные. Наверное, от весны! Пришли ко мне, а в квартире – никого… Родители ушли куда-то к знакомым на ночь. Я и не знал.

Сидим мы с ней на диване рядышком. Всё ближе, ближе. Она первая! Она первая потянулась ко мне губами. Всю ночь поцелуи. Но и только. Я просто не знал, что делают в таких случаях. Да, вроде, и не хотелось…

Было нам по восемнадцать в ту ночь… И только ещё через год-полтора… И опять мне не хватало инициативы. Быть может желания? Весь порох – в музыку, в мечты?..

…Кстати, о восемнадцатилетии.

Татьяне захотелось отметить этот свой день рождения в театре, пригласив весь наш виолончельный класс. (Это в противовес вечеринкам). Её дядя, Народный артист РСФСР, работал всю жизнь во МХАТе. Пошли на комедию Островского «На каждого мудреца довольно простоты».

Это событие я запомнил навсегда. Когда мы подошли ко входу в зрительный зал, седой камердинер вежливо попросил показать наши билеты. Увидев мой – взял меня осторожно «под локоток»:

– Позвольте, я провожу Вас на ваше место. – Я даже не успел растеряться. Подводит он меня к креслу в проходе партера и говорит:

– Вот на этом месте любил сидеть сам Константин Сергеевич Станиславский! – Показывает на табличку, к стулу прикреплённую. Ошеломлённый, я сел.

В голове – звон пустоты…Откуда тогда я мог знать о том, что всю профессиональную жизнь мне придётся заниматься режиссурой. Музыкальной, и мизансценами театрального характера. Ставить музыкальные спектакли. На 63-м году жизни – здесь, в Германии, в Потсдаме?!

Как я дрался

Да никак, в общем-то. Во-первых, виолончелист. Пальцы надо беречь. Но это, конечно, во-вторых. Потому что, во-первых, очень я был стеснительный. Трусом не был, – это я теперь понимаю, – но драться не умел и в принципе не уважал это дело.

Интересы мои с первого класса лежали в другой области. Заядлые хулиганы меня за виолончель уважали. А сам я, – влюблённый виолончелист, – об этом и не думал. Но всё-таки достали меня как-то…

Был у нас в классе единственный человек, которого я не любил (потом ненавидел, а через много лет узнал, что не зря!). Витька Юрьев, белобрысый красавчик. Преподлейший был паренёк. Держал при себе невысокого, тишайшего, в общем, Вовку Коломойцева (за одной партой сидели). Так Юрьев навострился всякие подлости через Вовку осуществлять. Я это видел, но только сейчас, когда пишу эти строки, понял, почему всё так случилось.

А случилось вот что. Начал меня Вовка дразнить по-всякому. Дёргать. Всякие мелкие пакости делать (в лицо всякие бумажки-промокашки бросать, – всего не помню). Я тихий-тихий, но достал он меня. После очередной гадости я рванулся к нему, но меня остановили. Второгодники у нас были, ребята покрупнее и посильнее (Романов, Комаров и др.). Сказали:

– На перемене «стыкнётесь» по-честному.

Перемена. В углу коридора окружили нас плотной стеной. «Давайте». У меня ещё всё кипело внутри от обиды и возмущения. Ростом мы были приблизительно одинаковы, но я поплотнее. Короче, рванулся я на своего обидчика с кулаками неумелыми, и «встреча» быстро закончилась за явным моим преимуществом.

Только сейчас, через 55 лет, я понял, почему Юрьев натравливал на меня своего «оруженосца» (а сам-то в стороне стоял, когда того били). Была причина. Да какая! С некоторых пор я знаю, что одна и та же у нас с ним была Любовь. И, в отличие от меня, он был удачливым соперником (потом, после школы). Но уже тогда, в 5-м – 6-м классе, ревность дала себя знать. Не «Отелло», конечно, но «Яго» – вполне…

Следующий удар кулаком я нанёс в 8-м классе. На перемене, вдруг, к нам в класс забежал мальчишка из 8-го «А» (тот самый, который бил когда-то стёкла в нашей комнате). Он схватил мокрую, грязную тряпку с доски и сунул её мне в лицо. Я аж задохнулся от ярости, бросился за ним и ударил… но противник увернулся и кулак врезался в доску. Точно в то место, где из неё высовывался гвоздь… В результате, из-за сломанного пальца, пришлось остаться на второй год в музыкальной школе (первый раз такое случилось в 5-м классе), что тогда считалось большим везением – ведь надо было готовиться к поступлению в музыкальное училище, и дополнительный год занятий под руководством Льва Михайловича Берлинского был совсем не лишним.

Следующая баталия, которая ясно показала, что драться я не умею, случилась из-за девушки. Мы с Татьяной сблизились в музучилище имени Ипполитова-Иванова. Был такой период наших отношений, когда мы искали уголки, чтобы всласть нацеловаться. И однажды не пустили в класс, где мы были вдвоём, какого-то студента (Лобов была его фамилия). Тот затаил злобу и начал цепляться ко мне по любому поводу. Как-то, налетел вместе с приятелем на меня в холле 3-го этажа!? Опять полная неожиданность. Вместе со мной там сидела Таня и Мишка Киселёв, мой тогдашний (да и сегодняшний) приятель. Мишка рванулся на второго обидчика, а я с ходу приложился левой в лоб этому Лобову. Удар, видимо, получился, потому что злодей убежал. Но палец на левой руке я сломал… Оставаться на второй год в Училище я не хотел. Не тот расклад получился бы на выпуске, и моё поступление в Московскую консерваторию оказалось бы под вопросом из-за большой конкуренции. Я обратился к Шефу за советом – чем бы мне заняться? Он резонно ответил: – Техникой правой руки. – Я нашёл в библиотеке старинную «Школу игры на виолончели», и с тех пор уделяю на ежедневных занятиях времени правой руке даже больше, чем левой (которой так много уделял внимания Лев Михайлович в ДМШ).

А годом раньше (мне было 17-ть), зимой провожал я Таню домой. Жила она на Малой Грузинской, 8. В деревянном двухэтажном флигеле во дворе. Перед входом в коридор, над дверью, горела яркая лампа, а сама дверь была закрыта (ввиду позднего времени).

Только мы поднялись на ступеньки, чтобы позвонить, как вдруг слышим громкий плач. Женщина рыдала в голос. Мы оглянулись и увидели среди высоких сугробов чёрное пятно. Оттуда и доносился звук плача.

Я подошёл поближе и спрашиваю:

– Может Вам чем-то помочь? – В ответ раздалось жуткое рычание, и пятно превратилось в здоровенного мужика (старше меня лет на десять), который с воем пошёл на меня с огромными кулачищами. Первая мысль – защитить Таню. Она по-прежнему стояла перед дверью и уже отчаянно звонила. Я отскочил к ней, мужик за мной. С высоты третьей ступеньки я всю силу вложил в удар, который отбросил страшилище в сугроб. Но и я по инерции слетел вниз. Мужик вскочил, ударил меня в лицо (с тех пор имею «рыцарский» шрам под носом) и мы покатились с ним по снегу.

Таня звонила, что-то кричала, засветились окна, захлопали двери и, к моменту, когда этот рычащий зверь насел на меня, его уже схватили несколько рук, надавали ему по шее и куда-то поволокли. Результат – я усилил свои занятия гантельной гимнастикой и при первой возможности занялся борьбой «самбо» (даже книгу Харлампиева купил). В итоге за всю жизнь только раз я применил свои навыки в этом виде спорта (занимался этим три года в консерватории).

Это случилось, когда Маше было, по-моему, три с половиной года. Мы жили на даче в Ильинском. В тот раз я вёз Машу на велосипеде. Ехали мы в совхозный магазин. Я заметил растущий на обочине куст чёрной смородины (ничей по моему понятию) и решил набрать стакан на компот.

Вдруг, откуда ни возьмись, набежала толпа людей с криками:

– Не трожь! Ты её не сажал! – А какой-то верзила без слов полез на меня с кулаками. Надо было Машу спасать. Автоматически (на тренировках отработано было) я «вставил клин» в бьющую меня руку и сбросил противника под ноги толпе. В секунду посадил Машеньку на детское сидение и был таков. И всё. Никогда и нигде.

Да! Ещё один раз. Крутнул «действующую» тогда тёщу, которая начала бить мою «действующую» тогда жену, Надежду. Она (тёща) занесла руку, чтобы ударить Надю по лицу. Руку я перехватил. А дальше автоматически подставил ногу к ноге, и… вальсируя, тёща приземлилась в стоящее рядом кресло. Сказал:

– Разговаривайте, сколько хотите, но драться не дам! – Всё?

Нет, не всё… Мы с Таней шли с покупками по Краснопресненской улице в сторону Малой Грузинской. По дороге (опять!) услышали рыдания и, оглянувшись (дело было вечером), я заметил громадного мужика, который, стоя за углом, рыдал о чём-то своём. Краем глаза сзади нас увидел симпатичную молодую пару. Было отвернулся, да раздался такой рёв, что я опять оглянулся и увидел, как мужик этот летит сзади на молодого парня (пониже меня) и бьёт его кулачищем в затылок. У меня аж дух захватило. За что!?! Паренёк чуть было не упал, но вскочил и бросился на своего звероподобного противника.

Я передал сетки с продуктами Тане и ринулся в бой. От всей души я влепил гаду в челюсть с такой силой, что он улетел на мостовую, растянулся во весь рост и… прямо над его головой, с отчаянным визгом тормозов повисло колесо автобуса!!

Водитель выскочил и с криком бросился было на меня. Но окружавшие нас к тому моменту люди перехватили его, показывая на лежавшего мужика. Я взял у Тани наши сетки, и мы пошли домой…

Впечатление оказалось для меня незабываемым!

Больше драк в моей жизни не было…

Хотя… В школьной характеристике, после восьмого класса, записано:

– Любит драться с девочками (!?!) – Нина Ароновна наша любимая взяла трёх отличниц и попросила их написать на всех характеристики. Знаю, что про меня писала Галька Кочергина. Ну что тут поделаешь (!)

А и было-то два раза. Один – что-то не так сказал Светке Клушиной (8-й класс). Она в ярости (мне непонятной) схватила за ногу табуретку, и – в меня! Пригнулся я, а табуретка со страшным треском влепилась в стену…

Ну и второй случай, – тоже 8-й класс. Была весна. История. Скука. Кто-то из мальчишек открыл окно. (Солнышко светило!) Он сгрёб с оконного откоса снег и передал соседу. Тот другому. Снежок начал своё путешествие по классу. Пока не попал ко мне… Что на меня нашло – до сих пор не понимаю? Может быть весна?! Весёлое солнце?! Засунул я этот снежок сидящей впереди Таньке Павловой за воротник… Молча, она развернулась и сложенными в уже готовую пачку книгами со всей силой дала мне в лоб!! Выгнали меня, конечно, из класса (первый и последний раз!). Ну, так я по открывал окна в коридоре и, через приоткрытую дверь, стал передавать в класс снежки для продолжения веселухи…

А последняя схватка была с огромным белым лебедем. В парке дворца Сан-Суси (Потсдам, Германия). Лебедь, угрожающе шипя, пошёл на группу женщин: мою жену, её знакомую и маленьких детей. Я кинулся на него сзади. Он развернулся – и на меня! Пришлось стукнуть его по шее. После чего он, не торопясь, гордо ушёл в озеро… Девчонки успели сфотографировать.

Виолончели

Первый раз я увидел виолончель в начале сентября 1952-г., когда мы с мамой вошли в музыкальную школу № 20 (напротив Бутырской тюрьмы). К тому времени я был уже принят. Надо было только определить инструмент, на котором я буду учиться играть. Неожиданно я увидел мальчика, лет 10-ти. Он нёс что-то большое, в чехол завёрнутое. Я спросил:

– Мама! Что это? – Она:

– Не знаю, сыночка. – Спросили у рядом стоящих. Они ответили, что эта штука называется «виолончель»:

– Хочу на виолончели! – А маме-то всё равно. Так и записались.

Первый свой инструмент я не помню (что-то деревянное, покрытое лаком). Виолончели менялись в соответствии с моим ростом. Брали мы их в музыкальной школе в аренду.

Последний мой инструмент в ДМШ был работы неизвестного мастера. С ним я поступал в музучилище. Он был почти чёрный. На нём, наверно долго не играли, и червь-древоточец проснулся. Постучишь кое-где – труха сыплется. Но, по сравнению с фабричными, звучал инструмент очень прилично. Мне нравилось (другие-то слышал мало).

Но – его пришлось сдать в ДМШ. На чём играть? Бабушка выручила. Она давно откладывала деньги от своей пенсии. А тут дала их родителям: «Мише на виолончель». 550 рублей – по тем временам деньги немалые. Так появился в моей жизни Гаспар Стрнад – тиролец. Бочковатый (с выпуклыми деками), очень симпатично звучащий.

Я, честно говоря, не знал его настоящий звук (сам-то играл, а со стороны не слышал). И, когда я должен был его продать, мы, студенты московской консерватории, пошли пробовать его звук в Большой Зал. Стоя во втором амфитеатре этого красивейшего зала («большая скрипка!») я слушал, как ребята, – Гриша Буяновер, Серёжка Стодольник, Серёжа Устименко, – играют на моём тирольце… Жалко стало до слёз продавать чудесную виолончель. Но выхода не было. Надо!..

Это было через 7 лет… А пока играл я на «тирольце» – горя не знал. И менять не собирался.

В классе нашего Шефа ребята играли на разных, в основном хороших, инструментах. В конце второго курса, в классном «предбаннике» (маленьком коридорчике) слушал я, как Вика М. играет на уроке концерт Мясковского… Так мне стало обидно за музыку, которую (на мой взгляд) совершенно изуродовала она своим манерным стилем (вычурный излом, фразы рвались на куски). Упросил я Шефа дать мне для самостоятельной летней работы этот концерт.

Летом я с виолончелью и с Мишкой К. жил месяц у него на даче. Потом, в августе, с ним и с его родителями на машине уехали в Анапу – в лагерь Большого театра «Спутник» (виолончели ехали с нами). Всё это время мы усиленно занимались. Не считая упражнений по бросанию лома, поедания клубники с грядки ртом, фотографирования на фоне огромных-штормовых волн на море, участия в шефском концерте для винодельческого совхоза «Россия»… А чудесные лунные ночи, штормовой ночной пляж, где мы вдвоём прятались в воде, пережидая, пока пройдёт пограничный наряд с собакой… Прекрасное время было!..

В октябре состоялся классный вечер в Концертном зале Института им. Гнесиных. Играли все ученики Шефа. Потом, за кулисами, мы стояли вокруг Шефа, и он сказал незабываемое:

– Самым большим успехом сегодняшнего концерта я считаю игру Миши Ганевского. – А через 15 минут он сказал моим родителям:

– Мише необходима хорошая виолончель…

– Будем искать!

Через случайных знакомых дошла весть о том, что продают хорошую виолончель известного французского мастера Вильома. Но – очередь! Мы вторые. А первый, оркестрант, решил сбить цену. И нарвался на твёрдый отпор. Вдова крупного архитектора, виолончелиста – любителя (он привёз виолончель с Кубы в 1935 году), навела справки о цене, и… ни шагу назад! Так первый, бывший «друг семьи», вылетел из очереди. Цена – 1000 рублей (!) Для нашей семьи огромные деньги…

Но… Отец только что закончил работу над своей первой серией плакатов (наглядное пособие для ПТУ). Гонорар – 1000 руб.! Оплата – через полгода…Что делать?!

Помог будущий тесть – Кудрявцев Илья Михайлович. Таня попросила его помочь мне, тогда ещё малознакомому юноше. Он обратился к своему приятелю, Игорю Катарскому, человеку одинокому, но состоятельному. И тот дал в долг на полгода эту сумму.

Пригласили мы Пузанова Владимира Николаевича, педагога-контрабасиста из нашей ДМШ. (Он подрабатывал как мастер-реставратор). И он подтвердил авторство Вильома. К виолончели в придачу я получил сертификат знаменитого советского мастера Витачека и чудесный смычок работы одного из лучших мастеров – Лями!

Мощный звук, красота тембра, ровного по всему диапазону. Чего ещё желать? Инструмент на всю жизнь! С этим инструментом пришли и два больших виолончельных успеха в моей жизни.

«Не было счастья, так несчастье помогло» (Весна 64-го)

Палец я себе сломал на левой руке. Драка была принципиальной: за честь прекрасной дамы! Результат: на третьем курсе музучилища я остался на два месяца с одной правой. Шеф посоветовал поработать серьёзно.

В училищной библиотеке нашёл я старинную «Школу игры на виолончели». Там оказалось множество самых разных упражнений. И что самое интересное – разбирались технические трудности трёх знаменитых Концертов для виолончели с оркестром: Гайдна, Дворжака и Шумана. Каждый трудный момент раскладывался на простые элементы. И превращался в упражнения. После такой работы всё становилось легко! Эти три концерта, их исполнение, сыграли серьёзную роль в истории моего ученичества. И в училище, и в консерватории…

Но туда, – в консерваторию, – надо было ещё попасть! А я сам поставил под серьёзный удар возможность этого…

…Весна 64-го была щедрой на события. Шеф, как-то, затеял поехать с классом в Серебряный Бор. Пикник устроить. Запомнилось, как он, такой шикарно одетый, закурил «Мальборо» в сосновом лесу. И говорит:

– Чувствуете, какой дивный воздух! – А я подумал:

– Чего ж этот воздух сигаретным дымом портить?..

Не скажу – дух противоречия во мне сидел. Только ни пить, ни курить я не хотел. Курить противно было (видно, материнская затрещина после первого «общения» с куревом, – лет около девяти, – сработала). А пить?..

…Я вырос в переулках возле Бутырской тюрьмы. Разный там народ жил. До шестого класса я отличником был. Посылали меня помогать уроки делать к двоечникам. Нравился мне в классе один паренёк – Вовка Климанов. Учился он слабо.

Пришёл я к нему домой…Сидим с ним за столом – задачки решаем. А на единственной кровати мать его, пьяная до бесчувствия, лежит. Рядом, на полу, такой же бесчувственный отец… (Я позже шёл по Новослободской улице и увидел этого папашу, лежащего мертвецки пьяным на проезжей части. Носом в канализационную решётку…) Это он так бил Вовку, что тот всё время в синяках ходил…

…Вот я и решил:

– Не хочу отвечать за поступки той скотины, в которую превращает человека вино! –

А поступил в училище – начались гулянки. Затаскивали меня на какие-то праздники, вечеринки. Редко, но метко. Шеф приезжал – собирались у кого-нибудь, отмечали дни рождений и т. п. Он – сорокалетний. И мы… Лет по шестнадцать – девятнадцать. Пить молодёжь не умела. 15 – 20 минут разговора, а потом начиналось… Типа: «Ты меня уважаешь?» Я не пил. И никакой радости в таком обществе не испытывал…

…Подходит ко мне Миша М.:

– Шеф послал меня с тобой поговорить. Ты себя неправильно ведёшь. Мы все пьём, а ты – как «белая ворона». И всем неприятно… – Я ему:

– Давай так. Ты сейчас мне рассказываешь, что хорошего в питие. Убедишь – я тогда буду пить наравне со всеми. – Он:

– Ну вот, понимаешь, это так здорово! Ощущение полёта, интересные беседы… – Я:

– Какие беседы?! Да вас через двадцать минут по очереди в ванную оттаскивают. А уж разговоры: я тебя уважаю, ты меня… – Понял Миша М. и отвалил…

А на том пикнике в Серебряном бору я в пьянке не участвовал. Фотоаппарат, как всегда, был при мне (я с детства фотографией увлекался). И «нащёлкал» я там много всего. Потом проявил, отпечатал и в класс принёс. А там сцены на травке. С Шефом в обнимку. Ну, думаю, кто захочет – разберут…

…Через несколько дней подходит ко мне в коридоре Шеф и говорит:

– Миша, продай мне плёнку… – Продать? Ему?! За деньги?!! Я буркнул что-то вроде «Нет». Больше он на эту тему со мной не разговаривал.

Я оставался при своём мнении. И, как-то, кому-то сказал, что мне не нравится, как NN наших девочек «совращает» (кажется, так). Имел в виду питие, поцелуйчики и т. д…

А Шефу-то и доложили… Буча поднялась страшная!

Устроили надо мной суд показательный.

В каком-то классе собрались все действующие и недействующие ученики Шефа. NN тоже. И меня тянут к ответу. Я у рояля… Наверное, я волновался. Поддержала меня только моя Таня. Она после операции аппендицита долго не появлялась. Не была в курсе событий… А тут на меня налетают… А я нравственные ценности защищаю. Это и её ценности тоже….А мне:

– Как ты мог?! На кого!? На NN, значит и на Шефа?!

Требовали покаяться и признать… Но я категорически стоял на своём. С тем и разошлись…

В коридоре один из «бывших» сказал мне, что после ТАКОГО – надо из класса уходить…

А я не желал – и всё тут! Третий курс закончился. Оставался дипломный год. Я хотел в консерваторию поступать. Большинство из выпускников Шефа – поступали. Уйду – о поступлении нечего и мечтать…

Вот выгнать меня из класса в тогдашней ситуации было невозможно. Только что на общем комсомольском собрании выбрали меня первым заместителем секретаря комитета училищного. Отец помог. Сказал:

– Что вы там разговоры разговариваете. Дело делать надо. К примеру, в ПТУ моём устроили бы культурный «ликбез» – концерты с объяснениями, что ли!..

На собрании коммунисты задали комсомолу «разгон» скандальный. Мол, опять танцы-обжиманцы, выпивки с поцелуйчиками. Ничего хорошего не делаете!.. Вот кто что-нибудь дельное предложит?..

И наступил мой «звёздный час». Вышел я и всё сказал…

В результате весь прежний комитет «сковырнули». Меня «толкнули» сначала в состав нового. И тут же выбрали первым замсекретаря… К тому же директриса (педагог вокала) очень любила Зою Григорьевну Соловьёву-К., которая в 40 – 50-е годы, обладая замечательным голосом, была ведущей солисткой музтеатра им. Станиславского и Немировича-Данченко. А теперь работала в нашем училище. Это её чувство перешло на Таню (дочь З.Г.). И на меня отчасти…

Шеф – партийный деятель. Секретарь парткома Мос. Гос. Филармонии! Он знал, что ему грозит, если он меня «тронет», а я отвечу (с плёнкой-то!)..

…Понял я это много позже. Лет двадцать спустя. Умудрённый хитросплетениями взрослой жизни…

Ну, что же! Зато, после того неудавшегося «аутодафе», я получил от него за весь дипломный год только один урок! «Ни да, ни нет» – что мне играть для поступления в консерваторию (в письме классу из Нью-Йорка) мне не смогли помочь. Быть может… История, к сожалению, не знает сослагательного наклонения…

Год 64-й

В тот год Шеф гастролировал без остановки. Дал задание на лето. Предупредил, что приедет только на два дня в сентябре. Один день для проверки сделанного самостоятельно и на следующий день – зачёт (типа полугодового экзамена). Он был тогда зав. кафедрой виолончелистов, и все педагоги кафедры (7 человек) ждали его приезда, чтобы выставить своим ученикам полугодовые оценки.

У меня – педагога нет. Осталась за старшего пианистка. Та самая Наташа (Н.Н.). Приходилось искать нам с ней общий язык. Так сложилось, что трое моих студентов-конкурентов остались на второй год и дипломником был я один.

Для летней самостоятельной работы я взял концерт А. Дворжака, 1 часть. А учил по той самой «Школе игры на виолончели», о которой я уже писал. Там подробно рассматривались технические трудности этого концерта. Дело шло на лад, и Н.Н. (истинно творческой натуре) стало интересно со мной работать. Старых обид мы не вспоминали, работали дружно.

Приехал Шеф. В первый вечер он опоздал часа на два (представляю себе, сколько у него было дел!) Начал он заниматься. Порядок был простой – сначала младшие, потом старшие. Полдвенадцатого… полпервого ночи – все успели, кроме меня. (Ох, а ещё метро-то закрывалось в час ночи!) Шеф выходит, говорит:

– А с тобой, Миша, завтра перед зачётом позанимаемся. – Ладно. Пришло завтра.

Все ждут. И другие педагоги ждут. Начало в 4 часа дня. Шеф приехал в полшестого. Когда со мной заниматься?! Зачёт начался…

Я сижу в классе на первом этаже. Там же и Малый зал, где зачёт идёт. Занимаюсь, чтобы руки были готовы. Сначала младшие, потом… Десять часов, пол-одиннадцатого… Приходит Мишка Мильман и говорит: – Шеф передал, что ты играть не будешь… – Как?!! Что дальше?! Шеф уже предупреждал, что за весь нынешний учебный год он будет в Москве только один раз! На один день! Десятого, кажется, апреля. А потом только в июле!! Для меня уже всё будет кончено! Ни программы для поступления, никаких занятий с педагогом. А тут ещё остаться без зачёта?!

Попросил Таню постоять рядом с Малым залом, чтобы сообщить мне, когда все остальные уже отыграют. Она не подвела.

В момент, когда все педагоги дружно встали, т. к. зачёт, по их мнению, был закончен, я вошёл в зал с виолончелью!..

– А я?! – Шеф:

– А ты, Миша, играть не будешь!

– Нет, я буду играть!

– Ну, смотри Миша!.. – Есипов (старший из бывших учеников Шефа):

– Если бы мне так сказал В.А., я бы не стал играть…

– А мне всё равно!

Все начали садиться, а я прошёл на сцену. Наташа, уже сидя у рояля, шепнула мне:

– Может не будем? – Я мотнул головой.

– Правильно. Мы им покажем. – И показали… Последний аккорд… Шеф, а за ним все остальные семеро, встают. Шеф идёт ко мне через весь зал, обнимает, целует:

– А я и не знал, что ты философ! – Честно говоря, я и сам не знал…

Так «Вильом» помог мне в серьёзном испытании. Уезжая в весенне-летние гастроли, Шеф договорился с Наталией Николаевной Шаховской о паре уроков для меня. Я дважды побывал у неё дома, заслужил обещание Н.Н. взять меня в её консерваторский класс. Если вообще в этом году ей дадут студентов. Студентов так и не дали. Но эти встречи положили начало нашим регулярным, через десятилетия, встречам. И даже серьёзной совместной работе.

Потом было поступление в Московскую консерваторию. После экзамена по истории (он уже не шёл в общий зачёт) во дворе «конса» встретил Шефа:

– Как дела?

– Всё в порядке…

Чудеса

Моё поступление в консерваторию можно причислить к этому разряду. Здесь случилась целая цепочка непоняток…

Московская консерватория (в моё время) была лучшим в мире учебным заведением, где готовили специалистов высшего музыкального класса. Особенно это касалось оркестрового факультета. Внутри него блистал поток, в котором учились «струнники»: скрипачи, альтисты, виолончелисты, контрабасисты. Лучшая в мире профессура. Отбор самых талантливых в стране студентов…

Вообще-то от Шефа большинство выпускников поступали в консерваторию… Но у меня отношения с ним были основательно подпорчены. Спасло меня, видимо, то, что он был великолепным музыкантом и мог простить многое тем, кого сам считал талантливым. Видимо, его убедили мои успехи. Три подряд. Это были выступления с произведениями, которые я выучил совершенно самостоятельно. На третьем курсе – концерт Мясковского. На четвёртом (в сентябре) – первая часть концерта Дворжака, и в апреле – Концерт Шостаковича № 1…

Это я сегодня рассуждаю, а тогда? Тогда я мог надеяться только на себя… Шеф советовал (письменно, из Нью-Йорка) – может быть, для поступления в консерваторию, вернуться к концерту Дворжака? На моё усмотрение… Может быть я что-то не то усмотрел? Жалеть о сделанном поздно и непродуктивно…

В общем – лестница-чудесница.

Чудо № 1. На 3-м курсе в драке (в училище!) я сломал себе палец на левой руке. Но не воспользовался возможностью остаться ещё на один год. Все мои сильные конкуренты-однокурсники: Т. Кудрявцева, Т. Прохорова, М. Мильман (все с большими связями) по разным причинам на год остались. В 65-м от Шефа был единственный выпускник – я.

Я хотел учиться дальше. В консерватории. Понимал, что надо распределить силы. Главное – музыкальные дисциплины. Сыграть хорошо – полдела. Сдать сольфеджио с гармонией – нервотрёпка, только держись! Денег брать у родителей много не мог. Но 30 рублей всё же пришлось. На 10 уроков по этим предметам. В результате моих усилий Игорь Борисович Постников дал прогноз: сольфеджио – 5, гармония – 4…

О других предметах я даже не начинал задумываться и готовиться… Литература, русский язык, история СССР, немецкий… Если музыкальные дисциплины пройду на хорошем уровне, остальное – ну, как-нибудь… Мне казалось, что я знаю достаточно, чтобы выйти из сложного положения. Тем более, что история и иностранный язык не входили в зачёт баллов.

Специальность, – 2, 3, 4 части концерта Шостаковича, – я сыграл прилично. 12 баллов (4+). Почти как во сне играл… Допустили к муз. – теоретическим предметам: письменному, а потом устному. Первый – гармонизовать мелодию. Я успел четыре раза проверить. А вот устный…

(После экзамена я заехал к Игорю Борисовичу, чтобы отдать деньги. Показал экзаменационную ведомость. Он смущённо покачал головой:

– Этого не должно было быть. Я тут ни при чём…)

Действительно, этого могло и не быть. Просто, когда я приехал на экзамен, объявили обеденный перерыв. Все ребята вполголоса обменивались информацией – как, кто, что получил. Настроение было довольно унылым. Те, кто успел сдать, успехами похвастаться не могли…

И вот идут – молодые, улыбающиеся после обеда экзаменаторы (мужчина и женщина лет тридцати). В дверях кабинета (как Чичиков с Маниловым) по очереди любезно (лёгкая игра!) пропускают друг друга вперёд… Меня вызвали сразу.

Я, пока шёл к роялю, успел заметить, как декан оркестрового факультета, Татьяна Алексеевна Гайдамович, с каким-то списком в руках что-то убедительно втолковывала экзаменаторам.

Экзамен пролетел, как шелест ветра. Была одна заминка у меня. Когда попросили сыграть гармоническую последовательность с заданным экзаменатором финалом. Какой-то ступор в самом интересном месте – в конце. Ну, думаю, теперь действительно конец!

И, вдруг, улыбающийся экзаменатор (то ли винегрет в столовой вкусный был, то ли «нашептала» ему про меня декан?) говорит:

– Ну, хорошо. А как бы Вы сами хотели завершить задачу? Сыграйте. – Пальцы (чудо № 2!) всё сделали правильно. Выхожу. Все ко мне:

– Ну, что?

– Конец! Завалил! – Выносят ведомость: две пятёрки!! Окружающие:

– У-у-у, а ещё прибеднялся!

Ну, ладно. 4+5+5=14. А ведь ещё литература и русский устный идут в зачёт… Ну уж к этому-то я точно не готовился. Дома не могу книги в руки взять – всё равно, такой объём, который требуется… Что же делать? А ничего! Вот с этим «ничего» и с тоненькой книжкой «Советская литература» поехал на экзамен. Пришёл. Сел на банкетку. Жду, когда вызовут…, открыл книжку там, где открылось. Глазами пробежать. Ранние рассказы Горького… Зовут.

В классе человека три – четыре. И двое экзаменаторов. Беру, не глядя билет. (Чудо № 3). Читаю первый вопрос. Ранние рассказы Горького?!! Второй – «Фауст» Гёте. Первая часть!.. Третий – грамматический разбор предложения… Самое трудное для меня в этом билете – вспомнить, чем кончается первая часть «Фауста»? Не получается… Оглядываюсь. На первом ряду сидит девушка. По спине видно – аккуратистка-отличница. Перебрасываю ей бумажку с вопросом – чем кончается первая часть «Фауста»? Ноль эмоций…

Дождался своей очереди. Грамматический разбор предложения. Быстро сделал. Передо мной молодая женщина, блондинка. Лет 30 – 35… (65-й год!). Начинаю в хорошем темпе:

– Ранние рассказы Горького…

– Достаточно. Это Вы знаете. Грамматика в порядке… (Пауза). Вы читали «Фауста»?

– Читал, конечно. – (Чудо № 4. В маленькой комнатушке в Порядковом переулке на стене был подвешен фанерный ящик – вся наша библиотека… Но «Фауст» там был…)

– Вы читали «Фауста?!

– Да читал я, читал!

– Вы читали?!! – Я в обалдении киваю головой. А она:

– Идите!!

Выхожу совершенно никакой… Обычно отметок ждали минут по 20-30. Я оборачиваюсь на ходу, а она уже здесь…

…Тут надо сказать, что я ведь ещё сочинение писал. И обе отметки должны были поставить только после устного экзамена. Но с сочинением вообще цирк был…

Я пришёл в большую аудиторию, когда все уже списывали с доски темы сочинений. (Ну, не готовился я к этому всему. Не до того было!). Читаю. Пропускаю всякую литературу… О! Вот это подойдёт: «Ленин и сейчас живее всех живых…» и так далее. И настрочил я на нескольких листах всё, что тогда думал о культе личности. Всю свою ненависть выплеснул. (Ни о каком Маяковском и речи быть не могло!..). Ошибки проверил три раза. Сдал и ушёл…

…А теперь передо мной стояла молодая голубоглазая женщина, держа в сложенных ладонях мою зачётку (мою судьбу!):

– В сочинении Вы несколько отклонились от темы… Но… Вы читали «Фауста»!! – Как прекрасная бабочка раскрылись её ладони. Вижу – 5; 5. В голове звон какой-то. Ещё не понимаю, что это всё! Всё, всё! Дорога открыта!! Выхожу на улицу. Иду пешком по улице Герцена до метро «Краснопресненская». Яркие солнечные пятна мелькают, но я их не замечаю. В голове ни слов, ни букв. Просто какая-то симфония!.. Дальше – не помню…

На следующий день поехал на дачу к Тане. Подхожу – за забором Таня бегает с привезённым будущей тёщей цыганом. Смеясь, они брызгаются водой. Настроение тормознуло… И сам хотел притормозить. Не знаю, что «накатило»… но всё-таки вошёл во двор. Дальше – смутно. Память картинки не даёт…

Размышления к поступлению

С одной стороны – всё зависело от Шефа, с его знакомствами и связями. Но с другой, – откровения Сергея Захаровича, – моего профессора:

– Если бы ты на поступлении играл всё равно что, – только не концерт Шостаковича, – ты получил бы все 15 баллов. – (Выше всех!).

Не скажу, чтобы Сергей Захарович меня не любил. Нет. Он со всеми был приветлив, отзывчив. (Кажется, более всех – с Сашкой Загрековым).

Но он дважды (!) предлагал похлопотать, чтобы Ростропович взял меня к себе в класс. Дважды я отказывался (интуитивно сберегая своё «я» от напора Р. и его способности к насмешке, вплоть до «растирания по стенке».) Быть может я не прав был тогда, подчиняясь интуиции, а не рассудку?.. Спрашивал я Мишку Мильмана (его ученика):

– Стоит ли пойти на урок к Рострапу (многие ходили)?

– Если хочешь послушать свежий анекдот – приходи. А по-настоящему он занимается только с Наташей Гутман…

Через некоторое время Мильман ушёл-таки от Р. В класс Н. Гутман…

…Сколько в жизни было моментов, ситуаций, когда она могла резко изменить свой курс?!

Я мог попасть в «обойму» Ростроповича для участия в международных конкурсах. (Витька Шпиллер, ученик Р., с кем я случайно встретился в коридорах филармонии, сказал мне, что я достоин гораздо большего, чем судьба солиста музлектория. Что в «консе» обо мне говорили:

– Этот, если хочет, то может… – Говорили в «тусовке» будущих и действующих лауреатов международных конкурсов из класса «Рострапа»…)

Если бы не заболел в мае 1969, в момент последнего приезда деда Яши из «Штатов» – поиграл бы ему (всё-таки 4-й курс «конса»), и уехал бы в знаменитый Бостонский симфонический оркестр…

Таких случаев было немало…

…Но, «что Бог ни сделает – всё к лучшему…» Очень уж не хотелось в оркестр, где всякая инициатива наказуема. (Потом, правда, и этого «хлебнул»…)

В январе 70-го съездил я в г. Калинин (Тверь). В областную филармонию, в поисках должности солиста музлектория. Но там место было уже занято.

А в марте 70-го прошла информация: место солиста музлектория предложили выпускнице профессора Сергея Петровича Ширинского. Но она отказалась – много разъездов.

И тогда зазвонил мой телефон! Звонила NN (она была в то время аккомпаниатором в классе профессора):

– Есть предложение – в г. Владимир.

Я сразу же позвонил художественному руководителю Владимирской филармонии с предложением приехать и поиграть ему. Всеволод Иванович Дубровский в ответ спросил:

– У кого Вы учились? – Неожиданно он поинтересовался:

– А Сергей Захарович по-прежнему занимается в 54 классе?

– Это по понедельникам, а в четверг – в 31-м.

– Хорошо, я приеду в четверг.

…Какой-то вихрь пронёсся у меня в голове…

В следующий четверг я ходил по коридору рядом с 31-м классом. Ждал появления Дубровского, чтобы играть ему.

Волновался сильно… Он появился неожиданно. Сергей Захарович встретил его в коридоре. Они обнялись, явно радуясь друг другу, чуть ли не целуясь. Прошли в класс… Я жду в коридоре, разминая пальцы. Минут сорок.

Дубровский выходит. Я к нему:

– Когда я буду играть?

– Не надо играть. С.З. мне уже всё рассказал. Приезжайте. –

Оказалось, что Дубровский был аспирантом С.З.! (Тот потом рассказывал, что Д. играл у него Пассакалию Генделя в редакции С.З. – очень трудную «штуку»)…

…Ну, а первую зарплату за два месяца гастролей я получил… мешками «золота». В кассе сказали, что других денег нет (!?)

С трудом и с опаской, конечно, шёл я во владимирский областной банк. Боялся, что брюки мои упадут под тяжестью мешков на самой центральной улице города, улице Ленина, около знаменитого Владимирского собора с мощами Александра Невского. Там, где вид открывается на сорок километров вдаль и вширь…

…Но я смог! Я дошёл!..

И гордо вынимал из широких штанин красивые чёрные кожаные мешочки с железными рублями. По двадцать штук в каждом. Итого 25 мешочков, т. е. 500 (пятьсот) рублей! После ежемесячной повышенной стипендии, – 35 РЭ, – в «консе»?!!

…Ну и погуляли мы тогда!!..

Его величество случай

Консерваторская жизнь забурлила, затянула.

На третьем курсе, по-моему, в октябре, – шёл я на занятия к своему любимому Сергею Захаровичу Асламазяну.

Поднимаюсь на второй этаж. Дальше мне – налево. Оставался один только шаг…Вижу – какой-то старичок громко спорит со старушками-дежурными. Я на последней ступеньке. Он, оборачиваясь ко мне:

– Вот Вам, молодой человек, виолончель нужна?

– Мне – нет (у меня «Вильом» в руках). Но я знаю студентов, которым нужна.

– А вот они не разрешают мне объявление о продаже повесить!

– Давайте пройдём в соседний коридор, и Вы мне всё расскажете.

– Хорошо.

– Слушаю Вас внимательно.

– Я хочу продать виолончель работы Джованни Гранчино и в придачу к ней смычок работы Вильома.

Для меня имя «Гранчино» ничего не говорило, а как Вильом делал смычки, я не знал.

– А сколько Вы за неё хотите?

– Я не знаю. Но в 1880 году мой папа, – он был аптекарем, виолончелистом-любителем, – заплатил за неё 1000 золотых рублей. Ну сейчас, конечно, меньше. Рублей 800… – Я долго перед тем уговаривал его назвать цену. Но после этих его слов был поражён таким сравнением! У меня аж дух захватило! Это был «его величество случай!», как говорил мой папа.

Пётр Анатольевич Сливчанский рассказал мне, что отец его был страстным любителем красивого виолончельного звука. И собрал неплохую коллекцию: Страдивари, Гварнери, Гранчино. И Страдивари, и Гварнери он потом просто подарил. Крупнейшему русскому виолончелисту начала 20-го века Беляеву. А Гранчино оставил сыну, чтобы играть учился.

В 1915 году П.А. поступил в музыкальную школу при Петроградской консерватории. Война, Революция, Гражданская война. П.А. вступил в Красную Армию. Но с виолончелью (!) Возил её в обозе и старался при первой же возможности поиграть.

С Красной армией П.А. дошёл до Дальнего Востока и прожил там 50 лет. На виолончели играл примерно раз в неделю, чтобы звук не заглох. Давно вышел на пенсию. Сейчас вернулся в Москву, к сыну. К моменту нашей встречи (осень 67-го) ему было 83. Маленького роста, крепкий, лысый – такой старичок-боровичок.

– Я хочу, чтобы виолончель моя звучала, деньги мне не важны, – сказал Пётр Анатольевич.

– У меня к Вам большая просьба – не вешайте нигде объявлений. Скажите Ваш телефон, и я обязательно позвоню.

– Хорошо.

Это было, как озарение. Я «Не» записал его телефон. Просто запомнил: Б 9 – 25 – 25 (действительно просто). Как же это меня выручило потом! П.А. мне торжественно обещал объявлений не вешать. Мы попрощались.

Я сразу же поднялся на третий этаж, в мастерскую струнных инструментов. Там работал Анатолий Кочергин (впоследствии – главный хранитель Госколлекции СССР). Он только что вернулся из Парижа, где 2 года стажировался у знаменитого мастера Ватло.

– Толя, – обратился я к нему, – вот предлагают купить итальянца, Джованни Гранчино, со смычком Вильома. А что это и сколько стоит?

– Знаю я этого мастера. Их было трое братьев в Милане.

– Ты знаешь, у меня виолончель Вильома, а как он делал смычки?..

– А смычки Вильом делал гораздо лучше, чем виолончели. На 2,3 месте в мире его смычки. А сколько просят? –

– 800 рублей за всё.

– Жулик, точно! Таких цен не бывает.

– Можно я принесу к тебе, посмотреть?

– Давай.

Пришли мы с Таней к П.А. виолончель посмотреть. Как открыл он изящной формы футляр из папье-маше. Как увидел я в синем бархате обивки инструмент нетипичной, доклассической формы… Как по голове меня стукнуло!.. Пробовал звук я, скорее, из вежливости – струны жильные, инструмент долго молчал, но тембр многообещающий… Где деньги взять?.. Да и правда ли всё это?..

Договорились вдвоём к мастеру сходить. П.А. жил в переулках рядом с консерваторией. Шли мы вдвоём по улице Герцена (теперь – Б. Никитская) вниз, и голова у меня пухла от проблем и вопросов. Если Кочергин подтвердит подлинность, то сколько же тогда запросит П.А. Где взять деньги? Продавать Вильома? Есть ли смысл в таком обмене? И т. д., и т. п. Пришли в мастерскую. Я говорю П.А.:

– Пойдёмте к мастеру.

– Я не пойду. Великий Леман (мастер начала 20-го века) наблюдал за этим инструментом! А здесь?.. – Пошёл я один.

– Ну вот. Принёс.

– Ну, показывай своего Гранчино. – Поворачивается ко мне, улыбаясь во весь рот. Протягиваю ему инструмент и вижу, как лицо его вытягивается, улыбка исчезла, остался только профессионально цепкий взгляд. Покрутил инструмент в руках и говорит мне сдавленным голосом:

– А ведь она настоящая! Я похожую в Париже у Ватло видел… И смычок… Действительно, «Вильом». Сколько, говоришь, просит? А где он?

– В прихожей. К тебе не пошёл, говорит: «Я знаю, что принёс.»

– А цена – 800 рублей за всё. Не знаю, что и делать. Денег нет. Только если моего «Вильома» продать. Ты его знаешь. Стоит ли менять?

– Какой разговор?! Конечно стоит! Цена Гранчино в таком состоянии – тысячи три. А если переборку сделать – все пять тысяч.

– Ну так что, брать?

– Бери… и беги!

И пошли мы с П.А. дальше. Вниз по улице Герцена, к профессору моему, Сергею Захаровичу, знатоку и ценителю музыкальных инструментов. Показали. Как начал он ругать виолончель:

– Какой это Гранчино? Ну, может быть, итальянец, но какой битый! Это сколько денег на один ремонт уйдёт?! – Я мрачнел всё больше. И так положение почти безвыходное, а он ещё добавил «чернухи»! Идем обратно, вверх от гостиницы «Москва» к Центральному телеграфу. Оба с поникшей головой. Неожиданно П.А. говорит:

– А Вы знаете, Ваш профессор прав. Пожалуй, я снижу цену – 750 рублей. – От такого заявления у меня сдавило горло!.. И отвечаю я ему откровенно:

– Дорогой Пётр Анатольевич. У меня и таких денег нет. Чтобы купить вашу виолончель мне надо свою продать! Но когда это случится – я не знаю…

– Молодой человек, Вы мне понравились. Считайте, что эта виолончель Ваша. Она пока полежит у меня. А когда Вы соберёте деньги – придёте и заберёте её. Неважно, когда!

Дух у меня заняло от таких речей, такого исхода дела. Не знал, как и благодарить…

Продавать я решил Стрнада, тирольца. Предложил студентам. Пробовали. Слушали… В этот период (несколько месяцев) я чуть не потерял своё сокровище.

Прихожу я, однажды, домой, а сестра спрашивает меня:

– Где твоя записная книжка?

– А зачем тебе моя записная книжка?!

– Ну как же, ты ведь сам просил!

– Я?!

– Ну, да!

– Когда?!

– Да сегодня! Звонил твой друг. Говорит, что ты не можешь позвонить сам и просишь срочно передать тебе телефон этого старика, у которого ты виолончель хочешь купить. Я искала-искала твою записную книжку. Говорю ему – нет нигде! А он:

– Поищите ещё! Очень надо! – Я ему, чуть не в слезах: всё обыскала…

Через много лет я встретил этого человека, Володьку Скаргина, и спросил его в лоб, зачем он это сделал?! А он, ничуть не смущаясь:

– Да, понимаешь, по консу слух пошёл, что ты на чердаке у какого-то старика клад нашёл: скрипки и виолончели Страдивари, Гварнери… Ну так что же – тебе одному, что ли, должно было всё это достаться?!

…Продать тирольца удалось только через полгода. Родители с двух сторон разделили между собой недостающие 300 рублей. Так сумма и сложилась. Весной, кажется, в конце февраля – начале марта 68-го я стал владельцем итальянской виолончели 17-го века.

Толя Кочергин объяснил мне:

– Это не виолончель. Первоначально – старинный «бас». Его впоследствии переделали (урезали) под размер и форму виолончели. В результате – мощный, «пробивной» звук прекрасного тембра.

Быстро приспособившись, я уже на «Гранчино» играл отборочное прослушивание для участия в международном конкурсе 68-го года в Мюнхене.

…Это отдельная, конечно, история… На дипломном экзамене в Малом зале московской консерватории отец записывал на магнитофон всю мою программу. Пётр Анатольевич тоже пришёл послушать. Когда я закончил играть он, вместо слов, просто заплакал и ушёл. Не ожидал он от своей «старушки» ни И. С. Баха, ни Р. Шумана…

Без хронологии

Федя взялся (в который раз!) за строительство. Дом с участком купил. У дома были только стены да крыша. Фёдор закрыл окна, поставил двери. Внутри что-то успел до зимы (в смысле планировки). В феврале рабочие вернутся из отпуска и продолжат отделку.

Семён растёт. Здоров, оптимистично смотрит на мир, осваивает его. Быстро научился управляться с машиной, которую мы ему привезли. Папа – (Ф.) старается воспитывать смену.

Уже два года исполнилось его доченьке – Полинушке! Растёт, радует родителей. Теперь и Сёма – воспитатель. Помогает. Учит сестрёнку уму-разуму…

Света работает, а Фёдор при детях, при доме. Пока. Закончил Вуз по интернету.

Когда он родился я, помню, сидел на улице Алабяна (рядом с роддомом) на бордюрном камне. Мимо неслись машины. А я думу думал.

Несколько в отупении от нахлынувших событий, пошёл наниматься на работу во вневедомственную охрану – в сторожа.

В «консе» учиться надо было? Это раз. Дома помогать с ребёнком надо? Это два. Деньги нужны были, а стипендия 27 рублей. А повышенную (35 рэ) ещё получить надо. Это три.

А в сторожа студентов брали и платили аж 60 руб. в месяц (потом дошло и до 70!). Определили меня сначала на завод ЖБК. Но скоро перевели ночным сторожем на строительстве Института связи на ул. Народного ополчения (рядом с домом).

Там оттачивал я мастерство… метания ножа и топора. И, естественно, занимался на виолончели. Выгонял строителей после рабочего дня.

Там и спал в короткие ночные часы. Сначала – на столе бригадира. Потом устроился поуютнее. 4+4+1 (для головы) +1 (в ногах). Это стулья. На них – телогрейки.

Вначале обходил стройку (для собственного спокойствия). Утром, перед сменой, ещё раз. Украсть, кроме стен и подъёмных кранов, было нечего.

Была удивительная берёзка молодая – под окном строительного вагончика. Ночью она всегда была освещена прожектором с крыши. И – чудо! Листья на ней осенью желтели, но не опадали всю зиму…

…Как-то, поздно вечером, подъехали на мотоцикле ребята, служащие в нашей же конторе объездчиками. 90 «точек» – магазинов, лавочек, складов и т. д. Проверяли замки – целы ли. Два часа – один круг. Так они сначала круг делали. Потом ко мне ночевать. А утром (около шести) ехали проверять – не украли ли чего за ночь. Потому, что первыми доложить о краже – была их обязанность.

В моём распоряжении всегда была главная комната. Они спали в проходной…

…Однажды ночью, около полпервого, треск мотоциклов разбудил спящее сторожевое «воинство». Я спросонья ничего не понял. Вдруг громкие крики, матерщина – в проходной. Резкий ослепительный свет ударил по глазам. Крики:

– Спите!..! …! – И т. п. Вошли милиционеры. Патруль!

Злой спросонья, я оделся и ушёл в обход. Вернулся – и опять ничего не понял. Возле сторожки стоят два мотоцикла. Рация шипит, трещит и «разговаривает»… А в сторожке светится только моё окно?! Вхожу и вижу: милиция лежит на пригретом охраной месте! Спит! Я разозлился жутко – разбудили! А для чего?! Чтобы самим лечь на нагретое место?! Лёг я на свою «постель» и слышу: кто-то там встал. На цыпочках подошёл к моей комнате. И выключил у меня свет… Утром «затрещали» и уехали… С тех пор меня по ночам «сторожила» милиция (личная охрана, так сказать).

«Мюнхен»

В начале 68-го (3 курс «конса») решил я готовиться к мюнхенскому конкурсу. Вот в тот период в сторожке полтора месяца виолончель звучала по 11-12 часов ежедневно и еженощно. В остальное время готовился план на следующий день. Поминутно. Главное – разнообразие. Перемена нагрузок то на левую, то на правую руку. Ни в коем случае руки не «переиграть». Иначе… Страшней болезни для музыканта нет!

Дело было почти проигрышное. Ростропович дал своим девчонкам программу конкурса за год! А у нас с Сашкой З. было только полтора месяца сумасшедшей гонки. Моя новая виолончель давала новые возможности. Но после 50 лет молчания (вполне вероятно – 100 лет!) её надо было долго разыгрывать. Года два. Часа по четыре в день. Режим подготовки к конкурсу позволял сильно сократить этот срок…

Чтобы успеть к Прослушиванию я должен был каждую неделю на экзамене исполнять новое сочинение (как когда-то, в 1940 году, мой отец, будучи экстерном, сдавал в высшем военно-инженерном училище каждую неделю новый предмет!). График этот поломать нельзя было ни в коем случае! Так я-таки заболел через месяц! И вынужден был с температурой играть на очередном экзамене… Руку переиграл… Выступал на Прослушивании к мюнхенскому конкурсу с больной рукой. А что было делать?! Весь оркестровый отдел был в ожидании… Ну как же! Две девушки из класса Ростроповича против двух отчаянных парней из класса Асламазяна осмелившихся вступить в это неравное соревнование! Был сильный ажиотаж. И полный зал (21 класс) – человек 150. В комиссии сидел весь цвет виолончельной профессуры. Во главе её сам Ростропович!

Я вышел играть вторым. В начале моей программы – Прелюдия из сюиты для виолончели соло И.С.Баха. Одно из самых сложных сочинений для нашего инструмента. Из пяти обязательных пьес я только её не успел «обыграть» на экзамене. Но я придумал такой способ исполнения Прелюдии, такую интерпретацию, в которой виолончель «разговаривает» в два голоса. Жалоба слабого человека и грозный ответ судьбы!..

Вся аудитория замерла. Я это слышал! Абсолютную тишину через мою музыку! Эта музыкальная история лилась волнами… Вдруг! На четвёртой строчке – сбой! Там очень запутанная мелодия. А мне не хватило времени на подготовку… Но я не остановился! И через несколько звуков плавно вписался в нужный мотив. Но «сбой» почувствовал весь зал. Задышал, зашептал… Ну, думаю – полный провал!.. Собрался. Удачно доиграл оставшуюся программу… Остальных слушал, как в тумане…

Итоги подвёл Ростропович. И, неожиданно похвалил только меня:

– Миша сделал большие успехи… – До меня эти слова дошли сквозь шум в ушах. А потом:

– Девочки едут на конкурс в Мюнхен. Мальчики остаются. – Был 68-й год (Чехословакия!!). Никто никуда так и не поехал!

Но день этот я запомнил, как, пожалуй, самый большой успех в моей виолончельной жизни! Ведь тогда все слушатели в зале были профессионалами…

Май 69-го

В той же сторожке подцепил я редкую болезнь – инфекционный мононуклеоз…

…Был май. Я, вдруг, почувствовал резкий подъём температуры. Становилось всё хуже. Но – сторожка?! По телефону вызвал отца. Ночью. Чтобы он отсидел за меня вахту…

Болезнь эта, надо признать, поломала мне судьбу. Точнее свернула её с прямого пути. Именно в это время дед Яша (супер тромбонист, пенсионер Бостонского симфонического оркестра) последний раз приехал в Москву. На месяц. Весь этот месяц я был прикован к постели. Пальцем нельзя было пошевелить – сердце отзывалось бешеным стуком.

Врачи не могли определить – что со мной. Лечили от всего. А надо было просто отлежаться. Эта болезнь не лечилась никак. Сначала – разорванные в клочья клетки крови (врачи сказали – так не бывает!). Жуткая боль в сердце. Температура около сорока. Потом абсолютная неподвижность. Отец приехал – попрощаться…

Приезжал несколько раз дед Яша. Сидел около постели… А я, вместо того чтобы поиграть ему на виолончели и получить «путёвку» в Бостонский симфонический, говорил, но пошевелиться не мог.

Врачи сказали, что нужен сложный анализ. А делают его только в Центральном институте крови. По знакомству, привели меня к лучшей, старшей медсестре. Я сидел тихо, а медсестра громко ругалась и бегала вокруг меня в поисках подходящей вены. Я то вставал, то опять садился. Расковыряв правую руку (приходилось терпеть), как последнее средство, она взялась за левую. Стоя – нет. А сидя…Да! Ура!!

– Запомните! На всю жизнь!! Только сидя! И только с левой! –

…Ходить я уже мог. И мы с Таней поехали провожать деда Яшу. В «Метрополь». Подарили чудную резную шкатулку с изображением русской тройки. Поговорили по душам в первый и последний раз. Часа три. С ним и с тётей Терезой (его женой)…

Отец запретил мне переписываться с дедом. Опасался последствий для меня. По работе. Сам писал и письма «оттуда» получал. Так я узнал, что в гостях у деда бывали мои однокурсники (Мишка Зарецкий, Мирон Ямпольский – тогда они были музыкантами бостонского симфонического оркестра). Вспоминали обо мне…

…Помню, когда дед Яша первый раз приехал к нам уже на новую квартиру, на улицу Глаголева, меня предупредили, чтобы я ни в коем случае не затевал разговоры о политике. Тётя Тереза специально просила об этом. Дед мог «загореться», как спичка.

Шла война во Въетнаме. Дед тогда был истинным патриотом Америки, я был полностью наоборот…

…А в последнем разговоре (в «Метрополе») всё изменилось. Дед возмущался ростом преступности в США:

– По телевизору всякие ужасы показывают – и хотя бы одного поймали! Вот бы к нам прислали министра СССР – порядок навести! – Я ему:

– Его бы тут же и пристрелили. – Тётя Тереза:

– Бобу нужно было зуб поставить – 1000 долларов! В кино сходить, хороший фильм посмотреть – 3 доллара! Хочешь, в кино пойди – хочешь, кофточку купи!

Так они и остались в моей памяти: чемоданы, куча подарков. И они, такие милые, родные… Тереза говорила по-русски бойко, дед – с акцентом. Оба с большой дозой антиамериканского скепсиса (после вьетнамской войны)…

И… тишина. Письма к отцу и обратно… Только после активных поисков Ленки выяснилось, что дед умер, кажется, в 80-м году. Тереза – много позже. Их дочь Ирина – 80 лет, с больным мужем, в доме на берегу океана… Точка… Хотя есть фото дома, могилы деда Яши и рекламный буклет бостонского симфонического с фотографией первого тромбониста – деда Яши…

(Я был на гастролях в Нью-Йорке – в мае 94-го. Но времени, – пять дней, – и возможностей поисков не было…)

Пятьдесят лет спустя

С Мишкой К. мы в музучилище подружились. Потом дорожки разошлись.

Как-то, зимой (69-го?) договорились мы встретиться, по душам поболтать. Приехал он ко мне на работу поздно вечером. Я тогда сторожем на стройке работал и в «консе» учился.

Посидели мы, повспоминали. Рассказал он мне и о Праге-68, и о Сирии-67. Он служил срочную в Германии. В оркестре. Не «сыгрался» с начальником. И тот «загнал» его в танкисты (после виолончели-то!). Да не знал «злыдень», что у Мишки за плечами уже тогда была школа радистов и служба в СС (Служба слежения за порядком в эфире).

Служил он в полку тяжёлых танков. Радиомастером по всей сложной технике. Как сыр в масле катался. Рассказывал, как в мае 68-го вывели их в лагеря. Запретили раздеваться (кроме офицеров) и вылезать из машин. Почти три месяца они так жили. Он-то свободно передвигался. Ходил с офицерами на рыбалку…

Потом, как-то ночью (в начале августа), пришёл приказ…

…Уже в 23-00 их полк прогромыхал через мост на границе с Чехословакией. Они шли, почти не останавливаясь, около полутора суток. До границы с ФРГ. Командиры сказали им, что с другой стороны к границе подходит немецкая танковая дивизия… Чистое бельё, одевали…

…А до того разные были встречи и происшествия…

Как-то, рано утром колонна танков втягивалась в небольшой чешский городок. Вдруг – стоп! На другой стороне моста – штаб чешской дивизии. Там суета началась. Высыпали на площадь, пушчонку выкатили…

В полку был замполит: лысый служака, матерщинник и гуляка отчаянный. В тот момент его «уазик» шёл в голове колонны. Остановка. Народ повылезал из танков (кто мог). Смотрят: что там? И видит вся колонна, как замполит вышел из машины и в 3-этажное здание чешского штаба, которое всеми окнами ощетинилось пулемётными стволами, пошёл… Нет и нет…

Выходит. А солнышко уже припекать начало. Снял он фуражку. Вынул платок. Лысину вытер. Сел в машину…

В чешском штабе засуетились опять – пулемёты исчезли, пушечку укатили. Колонна тронулась. На первом привале окружили солдаты замполита:

– Товарищ подполковник! Да что ж вы им такое сказали? –

– Что сказал…Если это безобразие сейчас же не прекратится, мы вас тут всех с дерьмом смешаем!

…Днём на стоянки приходили девушки. Молоком, пирогами угощали. Воду пить из их рук запрещали офицеры. Так они пальцем показывали – где пробу взять, чтобы не думали, что отравить хотят…

…Через города шли без остановок. Водители засыпали. В танках жарко, душно… Мишка вылез на броню, на свежий воздух. И вдруг – ба-бах!! Пулемёт прострочил стену над мишкиной головой. Он нырнул в танк, спихнул водителя с места. Завертел башней: «Где? Кто?» Впереди идущий танк остановился, повёл своей пушкой вверх-вниз, влево-вправо… Выстрел! Впереди, с колоколенки церкви, стоявшей на развилке дорог, посыпались кирпичи, сапоги, куски металла…

…Долог путь до немецкой границы!..

…Ночь. Перед крутым поворотом водитель уснул, и танк своей пушкой въехал в квартиру на первом этаже. Со стороны телевизора. Пушечный ствол закачался между дедом и бабушкой, которые тот телевизор смотрели… Вылез командир танка:

– Здорово, дед!

Высыпал им, онемевшим, в совершенном ступоре, кучу консервов… Выехал танк из квартиры. И дальше потопали…

…Вспоминал Мишка и лихие атаки против израильских танков в сирийской пустыне…

Рассказов было до темна…

И только через 50 лет, когда мы встретились в пивном баре у метро «Спортивная», узнал я от него, почему он бросил музучилище, недоучившись три месяца до диплома (?!). (Я-то думал – сам ушёл после двойки по гармонии.)

Оказывается, тогда целая кампания развернулась против его отца (народного артиста России, председателя профкома Большого театра) и матери (преподавателя общего фортепиано). И Мишку сюда же «примкнули».

Обычная история – дремучая серость объединилась против таланта…Ушли они вместе из этой «конторы».

Мишка сразу попал под призыв. И понеслась уже другая жизнь…

…После армии окончил Мишка Радиоинститут. Работал в НИИ. Конструировал радиоприборы. Старший инженер. Потом перестройка. Институт развалили… И, вдруг, знакомый рассказывает, как он хорошо устроился. Случайно. Зашёл в парагвайское посольство:

– Ищу работу.

– Кто? Что? Это можете?

Тут же контракт, билет. И вот она – Южная Америка!

Ну, – подумал Мишка, – чего я-то теряю? Тоже пошёл. В другое посольство. Тоже спросили. Ответил.

– Ого! 2000 в месяц (долларов). – Мишка:

– Для ровного счёта пусть будет 2500.

– Добро!

Самолётом в столицу. А потом в глубинку. Раз в неделю – в «увольнение». Городок маленький. Так приспособились заказывать аэротакси в соседний город. И тут же – дальше. В столицу. Раз в год – домой.

– Как ты думаешь, сколько я там проработал?

– Думаю, года полтора – два?

– А десять не хочешь?!

А потом отец у него заболел. Тяжело. Мать умерла давно. Отец жил один. Поехал Мишка в отпуск и уже не вернулся… Звонили года два – уговаривали. Потом поняли, отступились.

Отец умер. Остался Мишка с Мишкой (сыном), и с внучкой. Была общая автомастерская. Мишка в Германию ездил. Детали закупать. С 2013-го мы с ним встречаться стали, когда я приезжал в Москву… Да, Крым, зараза!! Ополовинил семьи, рассорил друзей. Одни – «демократы». Другие – «валенки». «Патриоты» и «космополиты»… Я старался не особо нарываться. Да нет! «Патриотизм» оскомину набил. И с сыном поссорился, и с Мишкой…

После этого долго я Мишке не звонил. Не хотелось спорить. Дружбу терять…

…Грустно… Очень…

Года через два приехал я в Москву…Конечно же позвонил Мишке. Приехал он к нам домой. Потом у него встретились…С тех пор регулярно встречаемся, перезваниваемся. Старая дружба греет душу.

Первая гастроль

Заканчивалась моя первая гастрольная поездка во владимирской филармонии.

…Началась она, кстати, тем, что я приехал из Москвы в город Владимир с чемоданчиком, где были две гантели по 5 кг (кроме всего прочего) плюс виолончель и т. д. Пока я всё это доволок до филармонии – понял, что это мне не под силу…Конечно, очень хотелось сохранить физическую форму, но… Закатил я эти гантели под кровать в номере гостиницы «Заря», где постоянно жила Гетман Ирина Ивановна – певица и бригадир нашей группы.

Трудной для меня выдалась первая гастроль…

Это же ещё и без гантелей!.. Заканчивалась она торжественным концертом в честь 100-летия со дня рождения товарища Ленина! В большом зале филармонии. Я непременно должен был что-то сыграть! Решили…В конце первого отделения я сыграю первую часть сонаты Локателли (пьеса с трудным прыгающим штрихом). Начало в 19:00. А ночевать мне во Владимире негде… Последняя электричка до Москвы в 19:40…

…Вызываю такси… Бегу за гантелями… Кладу в свой чемодан… Играю Локателли… Падаю в машину!

До отправления электрички – четыре минуты (в обычное время бывает необходимо минут десять).

Но – вечер… Водителю – «Гони!!»…

…Он «выбросил» меня раньше. Не доезжая до вокзала… Прямо на пути… Впереди моя электричка сияет огнями… До неё – темнота… Двести метров сплошных путей, которые надо в темноте перескакивать!.. Виолончель в левой. Чемодан с гантелями в правой… Падать нельзя: электричка уйдет, виолончель разобьется, а я, может быть, и выживу – но без всякой пользы… Поэтому глаза вниз…

И… Перескакивать, перескакивать… Удивительно!

Шансов почти не было, но я добежал («доскакал»)!

Теперь можно поднять голову…

Молния вспыхнула в голове!! Я «доскакал» до середины электрички… Прямо передо мной светилась единственная с этой стороны открытая дверь?! И два огонька папирос двух мужиков у дверей в тамбуре!..

Понимаю, что утекает последняя секунда моего везения! Я рванул руки с виолончелью и чемоданными гантелями вверх… Двери в тот же момент закрылись мне по рукам!! То есть, гантели и виолончель в вагоне. А я – на земле!! Не помню, как сообразил (скорее всего ничего не соображал!) – я заорал:

– Мужики! Выручай!! – Оба среагировали мгновенно! Они сказали: «Хха!..» Навалились каждый на свою половину двери и одновременно нажали на них… Двери распахнулись! Я вскочил по ступенькам вверх!.. И сзади меня раздался страшный удар!!

Так закрываются двери, если их одновременно отпустить…

Вошел я в вагон… Сел… И далеко не сразу сообразил, что электричка моя постояла ещё минут 15.

Потом закрыла двери со стороны перрона… И, не торопясь, «потрюхала» во тьму…

К желанному дому! Всё!..

…Нет! Не всё… В метро я, привыкший за 20 дней жизни в провинции к неторопливому ритму, спокойно встал на эскалатор… Потом решил, что пора с него сходить… Не торопясь, поднял ногу… И…Тут же был сбит на мраморный пол людьми, которые другого ритма жизни, кроме своего, столичного, не знали!!..

В результате… Виолончель разбита!! Я проснулся!!..

Понял, где я… И уже больше никогда не забывал…

А propo…

Дома спал после этого трое суток… Иногда открывал глаза. Пытался понять в темноте что-то?.. Что со мной?.. Где я?.. Но не мог…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.