Илья Новак
Демосфера

Автор благодарит Данте дельи Алигьери за предоставленные материалы.

I

«Злая пуля» – бескрылая механическая оса, оснащенная теплоискателем. Она с визгом впивается в дерево и расщепляет ствол почти надвое. Крошечная микросхема, хромаль, сжатый кислород и жало – сверхтвердый сердечник из обедненного урана. Не спасет и подкожный «Kevlar®», ведь при ударе жало самозатачивается. Кислород выгорает быстро, и пуля тонко, с надрывом, зудит. В просторечье их называют «зулями». Движутся медленнее обычных, зато не по прямой, но зигзагами, преследуя жертву, на которую нацелились в мгновение вылета из ствола. «Злая пуля» – уже не дура, это почти что самонаводящаяся ракета, только маленькая. В крошечный корпус много не впихнешь, и оттого зули не настолько умны, как про них расписано в оружейных каталогах.

Данислава это не спасло. Осколки дерева брызнули в лицо, он отпрянул, в последний момент разглядев за кустами людей и зеленый вездеход «Гринписа». Березовая роща росла на вершине крутобокого холма, Дан покатился по склону. У подножия тоже были кусты, и среди них торчал пенек, о который он приложился виском. Прямо перед глазами оказалась широкая темная трещина, поросшая травой и поганками. Секунду Дан видел ее, лежа щекой на пеньке, затем из трещины поползла темнота и накрыла…

…Звон, зелень в стеклянных прожилках, жаркая капля солнца падает на висок, расплескалась, и теперь там печет – мокро и горячо… Кто-то берет за плечи, пытается приподнять, это больно, зеленая листва и желтый полдневный свет наливаются красным, багровеют, будто плохая копия – грубая, крупнозернистая; больно, очень больно – обрыв.

…Опять выплыл, снова зеленое вокруг, зеленое и синее, трава и небо, звон – что это там звенит? – щека горячая и влажная, наверное, от крови. Шелест, звон – да что же это звенит? – так больно, что опять обрыв.

…Это пчелы звенят, и шелестит трава, по которой его тащат, но не те парни из вездехода, они пока где-то на холме, а тут только трава и небо, в котором солнце… не видно солнца, вместо него лицо вверху.

…Это не пчелы, а зули – механические осы, их укус смертелен. Они вьются вокруг, зудят: то громче – то тише, то звонче – то глуше. Ищут его. Но пока он лежит и не шевелится, не могут найти.

Когда он очнулся, цвета заполняли все вокруг. Запахи и звуки были приглушены, а вот цвета выглядели очень ярко. Зеленое, синее и золотое – трава, небо и солнце – исчезли. Вот белое – простыни и одеяло, а вон серенькое – антикварные бумажные обои, Дан и не знал, что такие еще есть. Розовое – это остатки боли. Боль тоже имела цвет, сочилась от правого виска тонкой струйкой, иногда заливала глаза и затягивала обстановку красной пеленой. Кровь, разбавленная холодной проточной водицей, кровяная пенка, радужная и невесомая. Странная комната, ни одного электроприбора. Но солнце светит в раскрытое окно, занавески колышутся – легкая, воздушная тишина, паутина света, палевые оттенки. За окном никакого техно, сплошная натура. Изгородь, низкий навес, бурьян под ним. Высокие лопухи, крапива. Жужжание, но это не зули – нормальные пчелы. Девушка, надо же, в обычном платье. Мебель, надо же, деревянная, а не пластиковая… Что там насчет девушки? Дан повернулся. Розовая боль плеснулась из виска и залила глаза.

…Да, то же лицо, что склонилось над ним в кустах у подножия холма. Руки осторожно прикладывали к его лбу влажную марлю с травяным запахом. От нее зеленая прохлада расходилась по голове и вытесняла розовую боль.

Данислав лежал под толстым одеялом. В комнате стало темнее – вечер. Только сейчас возникли приглушенные эмоции. Удивление: где это я? Страх: куда делись преследователи на вездеходе? Растерянность: кто она такая?

– Вам уже лучше?

Девушка отложила марлю и села на стул возле кровати.

– Ну, вам же лучше?

– Ты кто?

Получилось «Ххты кххдо?» Пересохшие губы потрескались.

Она всплеснула руками, поднесла к его рту чашку, и Дан стал пить маленькими глоточками.

– Ты меня сюда притащила?

– Да. Вы не очень тяжелый, а…

– Никого там не видела, в роще?

– А вы были не один? Нет, я не…

– Хорошо.

– У нас врач уехал в город, и никого… Странный говорок, не городской. Незнакомый акцент.

– Уехал в город, и никого, все ушли на комбинат. Тут только я.

– Какой комбинат? Что это за место?

– Это скотный комбинат, но я осталась в поселке, потому что у вас…

– Долго я здесь?

– Наверное, сотрясение, я боялась…

– Долго?

– Два дня. Я боялась, вы не очнетесь…

Два дня? Это значит – опасаться теперь нечего. Ясность мыслей возвращается, пора разобраться в ситуации. Сельская местность, какой-то комбинат. Скотный… «Коровья фабрика», что ли? Ага, инкубатор здесь у них, а рядом, наверное, поселок на двадцать домов, где живут рабочие и администрация. Сейчас все остальные на службе, кроме нее. Как, кстати, ее зовут?

– Тебя как звать?

– Ната.

Это что за имя такое? Наташа, что ли? Обладатель тоже не слишком типичного имени Данислав чуть повернулся, разглядывая ее. Да уж, по лицу видно – именно Наташа, и никак иначе. Красивое лицо, хотя…

Через год

…И вправду красивая, хотя черты не утонченные. Они и не вульгарные, но простые – простонародные то есть. Высокая для женщины – когда целуется, ей не приходится вытягиваться на цыпочках. Не толстая, но крупная, бедра широкие. Хотя талия тонкая, и получается такой интересный изгиб… На двенадцать лет младше. Мнительная. Любит поспорить по пустякам. И податливая, очень податливая.

Нежно прошуршал искусственный шелк, и в полутьме очертания тела исчезли под короткой ночной рубашкой. Ната легла, любимая поза – щекой на его плечо, одну ногу согнула и забросила на него, ладонь на груди. Дан лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, и думал о своем. Тут у них принципиальное отличие: он был вполне самодостаточен, мог оставаться наедине с самим собой долго, а она – нет.

О чем ты думаешь?

«Вот, опять… Думаю и думаю себе, какая разница?»

Ответ «ни о чем» вызывал непонимание: «Так не бывает». Он привычно погладил ее по голове, открыл рот… и опять не решился, вместо слов вышел почти неслышный вздох.

– Что? – тут же откликнулась Ната.

Вот этого у нее не отнять – чувствительности. Он хотел кое-что сказать, уже давно хотел, но не мог пока. А она ощущала это.

– Нет, ничего.

Ната теснее прижалась к Дану.

– Даник, знаешь, что бы я…

– Перестань.

– Чего ты, Даник? Я говорю…

– Перестань!

– А… – Легкая обида в голосе. – Но мне нравится так называть…

– А для меня это как пенопластом по стеклу, понимаешь? Я ж просил…

– Что такое «пенопласт»? Хорошо, хорошо, Дан… Вот, теперь я забыла, что хотела сказать!

– Значит, не важно, раз так быстро забыла.

Оказалось, что для нее это все-таки важно. Помолчав, Ната прошептала:

– Я бы хотела умереть раньше тебя.

Дан поморщился в темноте. Ната ждала реакции, но он молчал – что тут скажешь на эти женские глупости?

– Да, раньше, и чтобы в твоих… чтобы ты при этом обнимал.

– Хотела сказать «в твоих объятиях»?

– Да… в объятиях.

Дан почувствовал, что она улыбается. «Объятия» – этакое книжное слово, которое Ната вряд ли произносила хотя бы раз до знакомства с ним.

– Да, чтоб не просто обнимал, а чтоб в объятиях. И когда я буду умирать, чтоб ты был со мной, чтоб тебя я видела последним. Тогда бы я… тогда бы было хорошо, ты понимаешь?

– Хотела сказать «тогда бы я была счастлива»…

Обычно он понимал ее лучше и быстрее, чем она себя, но в этот раз пришлось призадуматься. Скорее всего, «объятия» для нее означали единение – единую плоть. Ну да, это он тоже ощущал… то есть ощущал, что этого нет. Даже лежа в постели, в темноте, тесно обнявшись, дыша в унисон, они не были единой плотью. Он, во всяком случае, и в самые трепетные, интимные моменты был отдельно, сам по себе. А она чувствовала это.

– Чтоб, если я буду умирать, ты был так близко… как…

– Ближе к тебе, чем воздух в твоей груди?

– Что?

– Говорю, чтоб я был ближе к тебе, чем кровь в твоем сердце? – Он подождал с надеждой. – Нет? Это метафора. Очень близко к тебе, так близко, что…

«Нет, это не для нее. Зачем я столько тяну?..»

Пол чуть качнулся вместе с кроватью.

– Надо вставать, – сказал Данислав.

Он оделся и стоически высидел двадцать минут, пока Ната красилась. Острое удовольствие от наблюдения за прихорашивающейся перед зеркалом женщиной, которая только что спала с ним, уже исчезло, но ему все еще было приятно смотреть на нее.

* * *

Зал наполняли представители богатых западных контор с женами, дочерями и любовницами. Или любовниками. Дан, по такому случаю надевший белую рубашку и костюм, занял столик в углу. Рядом пили вино несколько мужчин, которые тут же уставились на Нату.

Голубой небесный свет падал сквозь круглые окна на мозаичный пол, сливаясь с желтым светом электрических свечей, и это было символом всей теперешней моды: мешанина естественного и искусственного, натуры и техно. Подошел официант. Данислав заказал сухого вина себе, Нате – шампанского. Чокнулись. На них смотрели. «Глядите-глядите, сморчки старые… Еще бы, колоритная пара. Я вроде интеллигентный мальчик из приличной семьи, ну а Ната… Большинство дам здесь анемичны, воздушны, а ее правильные и крупные черты лица, смугловатая кожа, большие глаза, пышные волосы…»

Ната все еще чувствовала себя неуверенно в таких светских компаниях.

– Смотри, – сказала она, толкая Данислава ногой под столом. – Вот этот… он чего пялится?

Дан покосился туда. Гаддет Дадлиб, представитель ТАГ, «Турбо-Аэро-Гидро» – более идиотское название для корпорации трудно придумать, – ласково и отечески посматривал на него через весь зал. Увидев ответный взгляд Данислава, он поднял бокал и кивнул.

– Чего он? – прошептала Ната.

Дан пожал плечами:

– Скучает…

На стойке бара тихо позвякивали бутылки. За широкими окнами плыли белые облака и сияло солнце. Дан сидел, откинувшись на спинку стула, разглядывая пенометалл «под дерево», полимер «под мрамор», оргстекло «под хрусталь».

– А кто он?

– Дадлиб из ТАГ. Кажется, к себе зовет. Хочешь, пересядем за их столик?

– Не хочу! – испугалась Ната. – Зачем с ним сидеть? А еще расскажи мне, кто они. Вот этот… – Она начала было поднимать руку, чтобы показать, но тут же опустила. Дан научил когда-то, что показывать пальцем нехорошо. – Который длинный, в очках.

Данислав рассказал.

– «Длинный в очках» – Никита Аквидзе, пресс-секретарь из «Силикон индастрис». Милейший человек – каждой из своих любовниц, прежде чем отправить ее в отставку, дарит симпатичный домик на Апеннинах. Там, говорят, теперь целый поселок из этих домиков, а на детских площадках носятся веселые табунчики маленьких чернявых Аквидзе. Вон тот здоровый, лысый, с трубкой – Джоб Макастер по прозвищу Бильярдный Шар, знаменитый драчун в боях без правил. Он недавно подписал контракт с «Фурнитурой». Ну, это, знаешь, которые делают «умную одежду». Он теперь красуется во всех их рекламных роликах с «подтяжками-интуита-ми», «ловкими галстуками» и другой дребеденью. Та дама в колье за миллион кликов – жена самого Изи Швейберенга, хозяина «Майкрософта».

Ната смотрела во все глаза.

– И ты со всеми знаком?

– Ну-у… – протянул Дан. – С некоторыми, не со всеми. Меня ж часто на подобные мероприятия приглашают, хотя я не бизнесмен и не политик… – Он запнулся. Опасная тема. Сразу же начинаются вполне резонные для нее расспросы: «А кто ты? Чем занимаешься? Целый год, Даник… то есть Дан, ведь мы вместе уже целый год, ты обо мне все знаешь, я все тебе рассказала, а ты…»

Она до сих пор не знала даже, как он попал в те заросли у холма с сотрясением мозга. Правда, он познакомил ее с Раппопортом, сказал, что когда-то учился у его младшего брата, а теперь старший, Михаил, – его шеф. Близко к истине, хотя правильнее было бы сказать, что Раппопорт просто дает Дану заработать.

– Ты ведь там жил раньше?

– А? – задумавшись о своем, Дан не сразу сообразил, о чем она. – Да-да, там. Учился. Покажу тебе знакомые места.

Пол опять качнулся, в зале отдыха гулко зазвучал усиленный динамиками голос программиста, управляющего через Геовэб перемещением острова (такого человека по старинке называли Капитаном):

– Наш остров приближается к автономии Университетов… Просьба всем вернуться в свои каюты, через пятнадцать минут…

Люди начали вставать. Дан с Натой тоже поднялись. Она заметила, что Дан снова ушел в себя, и, стараясь вернуть его внимание, спросила:

– Так мы их всех еще увидим?

Данислав ответил:

– Конечно. Там у «Электрикум Арт» большая вечеринка, все соберутся.

* * *

За десять дней до этого в Лама-секторе орбитального анклава «Тибет», в беседке на вершине пластикового пригорка – одного из десятка одинаковых конических пригорков – невысокий узкоглазый мужчина произнес почти то же самое и почти с тем же выражением. В беседке сидели двое: Аша, глава корпорации «Невмешательство», совсем недавно переименованной во «Вмешательство», и его гость Жиль Фнад. Задумчивость Аши, которого еще называли ламой, хотя в общепринятом смысле ламой он не являлся, как раз и была связана с гостем. Он искоса рассматривал Фнада, размышляя, почему тот вызывает неясную тревогу.

– На своей вечеринке «Электрикум Арт» соберет множество гостей.

Глава «Вмешательства» произнес это, скрестил ноги и откинулся в кресле, позволяя ассоциативным ручейкам сплетаться в привычном потоке сознания. Соломенные подстилки, два кресла и столик между ними. Фарфоровая чашечка-наперсток, блюдце с миндалем, высокий бокал с янтарной жидкостью и вишенкой. Уют защищенной силовой изгородью беседки царит над ядовитыми миазмами застывшего растительного хаоса. Завезенная с планеты почва уложена так, чтобы имитировать природный ландшафт: топкие прогалины, болотца и озера с застоявшейся водой. Тина. Лианы и грязь. Ветер, который включается каждые два часа. Тяжелый гул вентиляторов… Клубы испарений медленно, гротескно перекатываясь, ползут в одном направлении, словно движется весь Лама-сектор, имитационный заповедник. Рассеянный теплый свет утопленных в далекий потолок круглых прожекторов, крики птиц, треск и шелест… Закроешь глаза – и будто ты в джунглях экваториальной земной зоны. Откроешь – нет, вокруг пластиковые горы-малютки возвышаются над зелено-бурыми водами. Вентиляторы не спасают: воздух горячий и жирный, густой. Солнца нет, но желтые пятна прожекторов в вышине кажутся сквозь марево множеством расплывчатых маленьких солнц. Они тихо гудят.

– Не люблю восточных людей, – сказал гость Аши. – Вы слишком углублены в себя. Эта вещь большая?

Главный лама «Вмешательства» взглянул на Фнада. Странный человек. Или страшный? Шкала Иби Шаболо, бывшего старшего аналитика корпорации, надежная и проверенная ШВЛ – Шкала Выживаемости Личности, – никогда не ошибалась. Она учитывала множество параметров, от наследственности до отношения к домашним животным. Коэффициент выживаемости среднестатистического гражданина из благополучных автономий Западного Сотрудничества – чуть больше десяти процентов. У обычного полицейского – двадцать семь процентов. У солдата ОКК, Объединенного корпоративного контингента, – тридцать шесть; столько же и у «среднего» преступника. Охранники «Вмешательства» гордятся своим КВ в пятьдесят процентов, а у самого Аши целых семьдесят пять. Вообще свыше семидесяти – лишь у одного процента жителей планеты, а девяносто – у ноль целых ноль сотых процента. Специализированный боевой аякс из «Аякс-треста» имеет девяносто девять целых и девяносто девять сотых, то есть почти неуязвим. Почти – потому что шкала, как гипербола, может бесконечно сближаться с осью Х, но так никогда и не достигнет ее.

Да, умен был Иби Шаболо, хоть и склонен к депрессивному психозу, и не зря он гордился Шкалой, своим любимым детищем. Но ждал его печальный конец. Перед тем как нанять Фнада для выполнения первого задания, «Вмешательство» решило прогнать его психокарту через ШВЛ… Сто два процента. Хотя теоретически Шкала не могла выдавать результат свыше ста, даже сто не могла. Иби, мучаясь все сильнее, бесконечно проверял и перепроверял данные, теребил разведотдел «Вмешательства», который в результате накопал о Фнаде столько, сколько не накопали полиции пятнадцати автономий, где Жиль был заочно приговорен к смертной казни. И результат изменился – шкала показала сто три процента. Но такого просто не могло быть, это противоречило всей концепции ШВЛ! И в один прекрасный день Иби Шаболо нашли с дыркой во лбу и пистолетом в холодной руке.

«Сто три, мать его, процента, – думал Аша. – Да целый спецвзвод аяксов не наберет столько. Такая выдающаяся живучесть должна как-то проявляться – между тем…»

Между тем сидящий перед ним человек производил впечатление лишь своей неопределенностью и больше ничем. Средний рост, среднее телосложение, среднее лицо. И еще он никогда не моргал, во всяком случае лама ни разу такого не видел. Аше казалось, что фигуру Фнада окутывает нечто, мешающее сосредоточить на ней взгляд, подметить обычные мелочи, из которых складывается впечатление о человеке. Это относилось ко всему: манере говорить, мимике, жестам. Будто пузырь марева постоянно перемещался в пространстве вместе с телом Фнада. Неявный человек, неотчетливый. С таким можно проговорить целый вечер, а наутро не вспомнишь ни лица, ни жестов. Ни имени. Что это за ускользающее, лишенное коннотаций слово: «Фнад»? И как такое может быть, почему же он никогда не моргает?

Гул вентиляторов накатывал липкими волнами, удушливая жара поднималась из низин и болот Лама-сектора. Сегодня техники явно перемудрили с климат-контролем.

– Эта вещь поместится в кармане, – произнес лама, отвечая на вопрос Жиля Фнада. – Ее вряд ли смогут определить даже сканеры последних моделей, а если и смогут, то не идентифицируют как опасную или ценную. Мы догадываемся, у кого эта вещь, но все же не уверены до конца.

– Желательно, чтобы тот, у кого она находится, не смог после никому ничего рассказать?

– Да. Это одно. Есть еще две причины для вашей поездки. Уже довольно давно на нашей орбитальной платформе стоит устройство, которое мы все никак не решались перевезти куда-нибудь. Назовем его… Машиной. Была идея доставить Машину сюда, в «Тибет», но за нами слишком плотно наблюдает Континентпол. Сейчас появилась возможность спустить Машину на планету, на небольшой космодром неподалеку от Университетов. Ваше дело – проконтролировать переправку Машины от космодрома до автономии и погрузку в трюм нашего сухогруза, дальше мы справимся. Ну и, наконец, третье – вечеринка «Электрикум Арт».

– Они ведь полностью вытеснили вас из Восточного Сотрудничества?

Аша с полузакрытыми глазами плыл в волнах гула, чувствуя слепое пятно, зону невыраженной пустоты там, где находился Жиль Фнад.

– Почти. Почти вытеснили.

– Ладно. Та вещь опасна?

«Нет, это говорит не человек, обычный рот не может так малоэмоционально произносить слова. Речь доносится из слепого пятна, звуки генерирует пустое пространство…»

– Сейчас ЭА оплатила строительство шикарного общежития для Красного корпуса.

Его открытие собрались превратить в рекламную акцию и пригласили шишек из нескольких крупных компаний. Там готовится что-то феерическое. Зачем вам такие подробности?

Аша спросил – и не услышал своих слов. Вернее, услышал их как вибрации черепной кости, но не через воздух. Гул вентиляторов давил со всех сторон, ламе казалось, что он попал внутрь огромного стога сена, прелого и горячего.

Жиль Фнад не пожал плечами – слишком очевидный жест для такой персоны, – только сказал очередную необязательную банальность:

– Чтобы оптимально действовать, мне надо лучше разбираться в ситуации.

– Хорошо, вот вам ситуация. Университеты организовали внутреннюю сеть еще несколько лет назад. К Геовэбу это не имеет отношения. Ученые, преподаватели и студенты запускали туда данные последних экспериментов, рефераты, конспекты лекций, свои разработки. Информации со временем накопилось слишком много, требовалась новая справочная система, которая позволила бы работать с таким объемом. Вячеслав Раппопорт, декан факультета теории информации, вызвался сделать ее. Он использовал принцип фильтра. С самого начала предполагалось, что такое понадобится, потому университетская сеть имела вид… стянутого посередине пучка соломы… – Лама замолчал. Солома, да. Хорошее слово, сухое. Воздух был как солома, царапал губы и неприятно колол ноздри. – С двух сторон – выходы на компьютеры разных университетов, посередине – большой сервер, как бы общий канал. Это все условно, для наглядности. Повторяю, на самом деле схема их сети… они назвали ее Сеть Моногатари, СМ… Конечно, она куда сложнее. Так вот, Раппопорт поставил на центральном канале фильтр – компьютер под названием Гэндзи, сквозь который прокачивались все проходящие через сеть биты. В автономии это был первый биокомпьютер. Его винчестер – колония галобактерий в синтетической среде. По составу он напоминает… – Аша улыбнулся бы, если бы не чувствовал, что соломенный воздух уже проник в легкие и скрежещет внутри, рвет альвеолы, скребет, царапает и пьет его кровь. – Напоминает первобытный бульон. Справочный компьютер Раппопорта отслеживал всю информацию, гуляющую по Моногатари, чтобы любой обратившийся к нему за помощью пользователь непременно получил ответ на свой вопрос. Естественно, там было много мусора, личных писем, рекламы. Раппопорту приходилось постоянно совершенствовать систему. Он задавал все более сложные эвристические алгоритмы отсеивания повторяющейся информации и спама. В конце концов Гэндзи перестал только подсказывать. Он стал советовать. Раппопорт понял, что из сложной многоступенчатой системы поиска и справки он получил искусственный интеллект.

Аша надеялся добиться хоть какой-то реакции, все-таки он рассказал то, что знало не так уж много людей в Сотрудничестве. Жиль Фнад шевельнулся в кресле, и лама подумал, что сейчас сквозь пузырь неявности, который окутывал гостя, просочится хоть толика удивления, чего-то такого, что проявит Фнада как обычного человека.

– Но он разрушен? Или умер? Как лучше сказать про искина?

Лама выдохнул, пытаясь вытолкнуть из легких солому, но жаркий воздух и тяжелый гул давили со всех сторон, мешали избавиться от колющего ощущения в груди.

– Как угодно. Раппопорт долго скрывал разумность Гэндзи, но такое не скроешь. Когда стало известно, что в действительности собой представляет центр справки Сети Моногатари, поднялся шум. Особенно зловещим казалось то, что Гэндзи – не кремниевая, а бактериальная структура. В местных университетских медиа вышли несколько статей про злобные разумные бактерии. Ректоры, хозяева автономии, испугались.

– А каким образом про искина узнали? – спросил Фнад.

– Гэндзи сам себя выдал. В этом виновата утечка информации из Красного корпуса. Выяснилось, что там была секретная лаборатория, где группа спецов уже несколько лет выполняла заказ… – Аша посмотрел на гостя. Отвел взгляд и посмотрел опять. Хотел сказать: «Мой заказ», но сказал другое: – То ли частного лица, то ли какой-то организации. Проект носил название «Средад» – это все, что о нем известно. Их компьютеры были подключены к Сети Моногатари, хотя свои данные группа на всеобщее обозрение, естественно, не выставляла. Но любопытство – одна из особенностей разумной системы. Однажды Гэндзи наткнулся на слепое защищенное пятно посреди сети, удивился, проник в него и украл информацию. Кажется, она очень впечатлила его. У них ведь там есть и религиозные факультеты, теория веры и так далее. Гэндзи в свое время пропускал через себя в том числе и рефераты по теологии… В общем, СМ наполнилась его всполошенными сообщениями, которые он стал выставлять на общественных сайтах, – в основном про абсолютное зло, дьявола, поселившегося на орбите Земли, и про то, что с планеты ему приносят тайные жертвоприношения. Чушь, но именно это и выдало его. Ректоры начали расследование. Раппопорт исчез, а Гэндзи разрушился. Или был разрушен. Или умер от неизвестной болезни.

Лама замолчал. Его тошнило. Желание исторгнуть наполнившую легкие кипящую соломенную взвесь возобладало над всем – и тут вентиляторы смолкли. Гул, который уже стал частью материи, проник в дерево беседки и плетеные кресла, наполнил плоть Аши горячечной вибрацией, стих. Прекратилось всякое движение, клубы испарений опали, впитываясь в почву. Во всем имитационном заповеднике наступила тишина, лишь сверху, сквозь желтую дымку, доносилось потустороннее, на грани слышимости, гудение прожекторов.

– Куда делись участники той секретной группы?

Аша выпрямился в кресле и произнес, в первый раз за все время разговора посмотрев прямо в лишенное выраженных черт лицо Жиля Фнада:

– Их было трое. Один убит, второй покончил с собой, третий исчез. Гэндзи тоже исчез, возможно саморазрушился от пережитого шока. Его винчестер, где записана вся информация о том, что он обнаружил, пропал. Мы думаем, он находится у исчезнувшего члена исследовательской группы, который спрятался где-то на задворках Университетов. Или у Раппопорта. Сейчас старший брат Раппопорта послал в Университеты своего агента. Мы знаем, кто он, знаем, когда прибудет в автономию. Возможно, через него вы сумеете отыскать винчестер Гэндзи. Это первое. Второе – очерните репутацию «Электрикум Арт». Тут можете действовать как угодно. Наконец, проконтролируйте погрузку Машины. В общем, Фнад, отправляйтесь в Университеты. Вам там понравится.

II

Десять дней спустя похожие слова отразились гулким эхом от сводов аэропорта:

– Тебе там понравится.

Глаза Наты сияли, а на Дана все это наводило тоску: любое место, полное людей, шума и яркого света, было ему неприятно.

К их острову подогнали эскалатор, по которому пассажиры въехали в терминал. Ребристая гибкая труба на Х-образных штангах извивалась между крышами технических построек в двадцати метрах над землей. Более всего она напоминала прямую кишку. Здесь не было ступеней, как у обычного эскалатора. Использовался механизм перистальтики: люди стояли на месте, а вся внутренняя поверхность терминала мягко текла вперед. Под ногами хлюпало – одним из побочных следствий подобной транспортировки была выделяемая пористыми стенками влага.

Аэропорт занимал площадь в пять квадратных миль, вздымался к небу вышками маяков и погружался в землю трубами коллекторов и коммуникаций. С недавних пор здесь заправляли не люди, а структура компьютеров по имени Топлекс, и перед мысленным взором Дана аэропорт представал этаким расползшимся в пространстве бетонно-металло-пластиковым кибернетическим крабом, самостоятельно мыслящим суперорганизмом, и аналогия с прямой кишкой логично приводила к вопросу: какую же роль играют люди? Наверное, для Топлекса они являлись отходами, которые нужно быстрее вывести из организма под названием Центральный аэропорт Университетской автономии.

На выходе из терминала искусственная перистальтика пронесла пассажиров сквозь сенсорную подкову. Данислав с опасением ожидал тревоги, но ничего такого не произошло: главы крупнейших финансовых конгломератов Сотрудничества предпочитали не пользоваться имплантами. Сверхчувствительные сенсорные подковы ввели после того, как по планете прокатилась волна терактов нового типа. Проникший на борт террорист объявлял, что в его теле находится взрывчатка, детонатор которой замкнут на сердечную мышцу и разнесет все к чертовой матери в случае смерти носителя, а в десне спрятана ампула с быстродействующим ядом, которую он может прокусить. Теперь такие теракты тоже устарели, угонами занимались все больше хакеры, пытающиеся перехватить управление у программистов-«капитанов». Все равно сенсоры подков просвечивали не только багаж и одежду, но и тела – на предмет имплантного оружия. Данислав опасался, что подкова выявит его телесный хард, но девайсы были покрыты новейшей органической защитой, которая и спасла их от рассекречивания.

Дан насчитал полсотни охранников, а еще над головами кружилось несколько механических пчел-убийц, но сколько он ни крутил головой, не заметил ни одного аякса. Конечно, спецбойцы стоили баснословно дорого, тем более что трест не соглашался продавать их, а лишь сдавал в аренду на определенный срок. Все же как минимум десяток из тех, кто прибыл на острове вместе с Даном и Натой, могли позволить себе круглосуточную защиту аякса.

Охрана обступила гостей плотным кольцом, оттеснив обычных и механических репортеров, но не маленького подвижного человечка с неестественно радостным личиком – представителя «Электрикум Арт». Он принялся всем пожимать руки, что-то тараторя. Отражающийся от купола гул голосов не позволил Дану разобрать слова, да еще Ната, вцепившись в его локоть, растерянно крутила головой и чуть ли не пищала, словно цыпленок, который впервые выбрался из огороженного старыми ящиками закутка в ослепительно-громадный таинственный мир птичьего двора.

Дан постоял в раздумье, махнул рукой и отправился за багажом.

– Ну их, – сказал он Нате. – Они поедут наземным транспортом, потому что так безопаснее. А мы заберем шмотки – и на струнник. И быстрее, и интереснее, да? Увидишь город сверху. Оно забавно, потому что здесь не как в Западном Сотрудничестве – планировка старинная и даже летающих машин нету, простые токомобили. Идем.

Они направились к багажному отделению аэропорта, миновав по пути мужчину с ускользающей внешностью. Людей вокруг было много, кто-то случайно толкнул мужчину, он шагнул вперед, задел плечо Дана и что-то пробурчал.

Жиль Фнад, пропустив молодую пару, огляделся в поисках уборной.

Тощая пожилая грымза прошла мимо, обдав его смешанным запахом дорогого дезика, искусственной кожи туфель и красящего пигмента для волос. На пояске болтался инфракрасный порт, стилизованный под пряжку, и, будто довершая карикатурную картину показательной зажиточности, за ней катил чемодан от «Фурнитуры» из сверхдорогой натуральной кожи африканского крокодила – корпорация содержала цепь заповедников вдоль русла Нила. Чемодан, естественно, следовал за пряжкой, и потому даме пришлось прицепить ее к поясу над своей худой задницей. Фнад был слеп уже несколько лет, но не все фоторецепторы выродились, и микрочипы в глазных яблоках стимулировали чувствительность оставшихся. Он видел все так четко и ясно, будто смотрел не глазами, а цифровыми камерами с улучшенной фокусировкой. Гипертрофированно – различал каждую пору на носу грымзы, каждую капельку пота на лбу, мог пересчитать все волосы в бровях и морщинки на ее коже. Женщина раздражала его в общем и нервировала частностями: каждой деталью внешности и самим фактом своего присутствия в окружающем пространстве.

Но более прочего его вывела из себя пряжка на заду. Подавляя желание прибить старую суку, Фнад отвернулся. Стало еще хуже. Нельзя ведь ходить повсюду с закрытыми глазами, – а его приводила в тщательно скрываемую ярость любая попадающая на глаза высшая органика. Но в уборную хотелось, так что Фнад, обнаружив наконец вожделенную цель, заспешил к ней.

Внутри пахло дезинфицирующими туалетными водами. Изгибающиеся стены и потолок скрывали в своих складках множество невидимых источников света, от которых по всему полу разбегались радужные блики. Тихо жужжали кондиционеры с йодо-солевым раствором в бачках – пахло морем. Каждый шаг отдавался коротким эхом. Повинуясь прикосновению пальца, магнитная молния ширинки разошлась. Скривившись и выпятив подбородок, Жиль зажурчал в прилепившуюся к стене янтарную раковину писсуара. Из писсуара полился «Танец с саблями».

Что-то оскорбительное было в том, что ему приходится уныло мочиться под ритмичную музыку. Фнад в такт ей заскрипел зубами, но не слишком громко – неодушевленное все же не вызывало у него такой идиосинкразии, как одушевленное. Хотя даже если бы очередной извив карьеры занес Жиля Фнада в самую безлюдную точку планеты, это мало что изменило бы. На его памяти вокруг никогда ничего не было хорошо. Достигшая немыслимых, абстрактных величин мизантропия вкупе с феноменальной сенсорикой превращала окружающий мир в шизофренический цирк уродов, постоянный вялотекущий кошмар – всегда и везде Жиля Фнада бесило всё.

Двери раскрылись, и коренастый мальчишка лет тринадцати метнулся к соседнему писсуару. Чудным образом накладываясь на ритм «Сабель», оттуда донеслась нежная мелодия «Аве Мария». Этого было бы вполне достаточно для Жиля, чтобы сунуть мальчишку головой в писсуар и долго не отпускать. Но он уже закончил и, шагнув к раковине, стараясь не глядеть на свое отражение в зеркале, стал мыть руки. Сзади доносились упругое журчание и музыка. Вытерев ладони ароматизированной салфеткой – запах лаванды вызвал новое вулканическое извержение ярости в его мозгу, – Жиль повернулся. Мальчишка стоял боком к писсуару, лицом к Фнаду. Одну руку он завел за спину, а другой зачем-то дергал «молнию» ширинки – обычной, не магнитной. На мальце были изумрудный комбинезон дерекламистов, высокие ботинки на железных застежках и черные очки с круглыми и большими, как блюдца, зеркальными линзами. На голове – кепочка с яркой наклейкой в виде улыбающегося медвежонка.

– Ай! – завопил он хрипло. – Ай, дядя, дядя, прищемил!

– Что такое? – пробормотал Жиль, думая о своем.

– Прищемил, дядя, писю прищемил!!! – Мальчишка посеменил к нему, дергая «молнию» и скривив от боли рот, из угла которого вниз потянулась нитка слюны. – Отцепите, ай, дядька-а-а…

Происходило что-то совсем нелепое. Фнад шагнул к маленькому недоумку. Когда он оказался совсем близко, малец рывком вытащил вторую руку из-за спины и пустил прямо ему в лицо струю чего-то остро пахнущего. «Аве Мария» в ушах Фнада взорвалась осколками звуков, переливчатые синие цвета мраморного грота потемнели.

Потом реальность стала немного четче, и Жиль Фнад обнаружил, что стоит на коленях и трет лицо. Из носа лились сопли, из глаз – слезы, сквозь них он видел мальчишку, рот которого от удивления стал круглым.

Содержимое баллончика, которым был атакован Фнад, судя по всему, уже закончилось. Отбросив его, малец стал бить правой ладонью по браслету на левой руке. Жиль чувствовал себя плохо, но не настолько, чтобы это могло помешать ему сейчас же задушить маленького урода. Он привстал. Мальчишка вытянул руку, которой раньше колотил по браслету, и нацелил костяшки согнутых пальцев на переносицу Жиля. Между пальцами был зажат тонкий цилиндрик, из которого выстрелили и вонзились в ноздри Фнада извивающиеся усики шокера.

Камнедробилка, заработавшая после этого в голове Жиля Фнада, опрокинула его на пол и заставила скорчиться у ног мальчишки. Несмотря на все последствия, которые обычно сопровождают удар шокером, Жиль выгнулся, пытаясь дотянуться до ноги щенка. Вновь хлопнув по браслету, тот отступил, сверху вниз глядя на дергающееся тело.

Дверь позади раскрылась, и двое дюжих колесничих в халатах медицинской службы аэропорта, наброшенных поверх изумрудных комбинезонов, вкатили живокресло. На скуле каждого имелась легкая припухлость, какая возникает от недавно имплантированного подкожного микрофона; в левой ушной раковине покоился конус динамика, соединенного с микрофоном серебристым волоском провода.

Мальчишка послал в плечо Фнада второй заряд из шокера, и только после этого Фнад затих окончательно.

– Всё, всё! – произнес один из колесничих, у которого над воротником виднелся край узора динамической татуировки. Морщась, он похлопал себя по уху. – Нормально, Шунды?

– Нормально?! – хрипло выдохнул в ответ мальчишка и коснулся браслета, отключая сигнал. – Вашу мать! Да он меня чуть не прикончил! Почему так долго?

– Куча шишек в зале, с ними охрана. Ждали, пока уйдут. – Татуированный склонился над Фнадом, вглядываясь в лицо. – Ну теперь-то хлопец вырубился…

– Аххх! – Шунды Одома, приподнявшись на цыпочках и не снимая очков, сунул лицо под струю воды из крана. Развернувшись, он оглядел помощников, которые подхватили Фнада под мышки и усаживали в кресло, шагнул к ним, остановился, покачиваясь с носков на пятки и обратно.

Изумрудные блики от скрытых светильников медленно ползли по его круглой бледной физиономии. Самым примечательным был рот: уголки опущены так, что он напоминал туго натянутый лук, и это придавало лицу выражение непроходящей брезгливости. – Прыскалка! – сказал мальчишка. – Если б я такой прыскалкой в летающий остров пульнул, он бы весь растворился! А этот еще дергался! Представляете?!

– У тебя хорошая прыскалка, Шунды, – попытался успокоить его татуированный, прилаживая к покоящимся на подлокотниках запястьям Фнада полупрозрачные слизистые трубки. На концах их были катетеры, напоминающие длинные острые клыки.

Живокресло еле слышно вздохнуло, принимая в свои объятия пациента. Оно существовало для того, чтобы заботиться о каждом, кто сел в него, как любящая мать о младенце. Натянутую сухую кожу на широкой спинке усеивали большие бледные бородавки – органические верньеры и кнопки. Второй «медбрат» повернул что-то, и внутри биомеханизма заурчало. Живокресло опекало пациента по своему усмотрению, но его работу можно было корректировать. Протянувшиеся к запястьям Фнада трубки наполнились мутно-розовой жидкостью.

– И еще шокер! Он меня пытался схватить после первого раза! Тишка, вот скажи, если я в тебя зафигачу шокером, ты с первого раза вырубишься?

– Так то я… – ухмыльнулся колесничий. – Ну ты сравнил – меня и…

– Ты с кем разговариваешь? – процедил Шунды и медленно пошел к нему. – Кто, по-твоему, перед тобой?

Ухмылка сразу покинула Тишкино лицо – оно приобрело выражение, которое ясно давало понять, что тот, кому это лицо принадлежит, искренне, по-настоящему глубоко сожалеет о том, что только что произнесенные слова слетели с его глупого языка.

– Извиняюсь, – пробормотал он, медленно откатываясь. – Я… Вы не…

Шунды шел на него, и стоящий чуть в стороне татуированный решил уже, что невоздержанному на язык Тишке настал кирдык, но тут Жиль Фнад пошевелился и дернул головой. Веки его затрепетали.

– Больше! – заорал Шунды, отпрыгивая к стене и вытягивая перед собой руку с зажатым между пальцами шокером. – Больше дайте! Вы его усыпите или нет?!

Татуированный крутанул верньер. Гул внутри живокресла стал громче, жидкость в трубках налилась густым красным цветом. Трое замерли, глядя на Жиля Фнада. Тот больше не шевелился. Шунды Одома рывком стащил с головы кепочку, обнажив выбритый участок кожи на макушке. В центре его поблескивал кружок эго-форминга. Одома поднял руку и осторожно подкрутил настройку.

– Этот зверь Асю и Ника в ад отправил, – плаксиво произнес он, позевывая от пережитого испуга. Форминг уже начал действовать: губы Шунды поджались, голос стал жалобным. – И весь «Хрусталь» сжег, а там пятьсот человек… За ним даже аякса послали, но он все равно ушел. Послушайте, я хочу, чтоб, пока мы будем ехать, подготовили бункер. Вам понятно? Магадан, распорядись, пожалуйста.

Татуированный давно привык к искусственным сменам настроения Одомы. Он кивнул и прикоснулся пальцем к динамику в ухе.

Минуту спустя в зале аэропорта скучающие люди, уже успевшие забыть про развлечение в виде прибытия нескольких Очень Важных Персон, получили новый повод для пересудов. Два медбрата-колесничих быстро прокатились к центральным дверям, толкая перед собой живокресло с неподвижным телом больного. Рядом семенил мальчик с кривым ртом и в больших зеркальных очках, то и дело всхлипывающий и слегка ненатурально, но с напором причитающий:

– Папа! Что с тобой, папочка?!

Это вызвало прилив сочувствующих охов и бестолковых предположений о том, какая беда приключилась с господином в кресле. Медбратья, живо-кресло и любящий сын пронеслись сквозь услужливо распахнувшиеся плексигласовые двери и скрылись в горячих испарениях, которые заменяли воздух над стоянкой аэропорта. Вскоре с этой стоянки вырулил ощетинившийся антеннами черный микроавтобус, украшенный молочно-белой прямоугольной плоскостью солнечной батареи на крыше.

Развернувшись, он взял направление в сторону реки, за которой открывался пологий левый берег, уже давно занятый Университетами под общежития. В сотне метров над микроавтобусом тем же курсом, но гораздо быстрее двигался похожий на фаллос вагон струнника, из которого Данислав показывал Нате крыши городских достопримечательностей.

– Разве здесь нет ни одного завода или инкубатора? – удивлялась Ната, привыкшая к фабричным и сельскохозяйственным округам запада. – Как же так?

– Понимаешь, мы же в Восточном Сотрудничестве, а не в Западном, – объяснял Дан. – Здесь промзоны не распределены кругами вместе со спальными и административными полосами. Тут не кольца, а скорее такие… пятна. Специализированные автономии – в одних стоят заводы, в других офисные корпуса крупных корпораций, а здесь – Университеты. У них вынужденное взаимосотрудничество налажено, эти теми управляют, а те этим продукцию производят… Есть автономия Мозгов – там все лежат в жизнеобеспечивающих люльках, соединенные в локалке через нейрокремниевые преобразователи с хорошим битрейтом, и просчитывают всякие задачи на заказ… А Университетская автономия держится на образовании, сюда съезжается молодежь из обоих полушарий. Стоит дорого, зато обучают хорошо. Ну и плюс это центр научного истеблишмента.

Ната серьезно кивала и смотрела вниз, бесстрашно опершись локтями на ограждение, тянувшееся вдоль узкого балкончика по периметру струнника. Сзади из окошек выглядывали пассажиры. От встречного ветра балкончик был защищен аэрационным пологом.

А Дан высоты боялся. Вначале, когда На-та вытянула его из салона наружу, он побледнел и почувствовал тошноту. Сейчас слегка приободрился, хотя перегибаться через ограждение все равно не решался.

Вагон уже миновал реку, внизу потянулся пологий левый берег – правильные геометрические фигуры стального цвета среди пушистых зеленых пятен. Дан пригляделся к Нате, шагнул вперед и обнял ее за талию.

– Как красиво здесь, – сказала Ната.

– Ага.

Она перегнулась через перила, и хотя Дан знал, что под ними статис-поле, ему вновь стало не по себе. Он положил одну руку на плечо Наты, а второй стал показывать:

– Вон те корпуса – это Университеты, а вон, видишь, из красного гранита – это Красный корпус.

– А вот это? – Ната указала на высоченные пенометаллические штанги, между верхушками которых строители протягивали горизонтальные плоскости керамической арматуры.

– Там строят Верхний Слой. Пытаются так бороться с перенаселением.

– Разве у нас перенаселение? – удивилась Ната.

Данислав почесал затылок.

– Ну, нет, демографический переход давно произошел. Но живут кучно, понимаешь? Все стремятся в определенные места, которых не так уж и много. В Западном Сотрудничестве, ты ж знаешь, уже несколько двухслойных мегаполисов.

Они замолчали: Ната разглядывала пейзаж, а Данислав – Нату. Ладонь лежала на ее талии. Потом он подумал-подумал – и прикоснулся к ней второй рукой, теперь ниже талии. На-та то ли не заметила, то ли сделала вид, что не замечает. Данислав опустил руки еще ниже, провел по бедрам…

Юбка на ней была короткая: когда он увез ее из инкубаторского поселка, где все ходили в комбинезонах или старомодной одежде, Ната, обнаружив, насколько далеко шагнула мода, стала одеваться, как героини голографического аниме-кавай. Сейчас на ней были серебристые колготки из очень тонкого пластика, мини-юбка и зеленая безрукавка. В волосах сидел крупный жук с золотистым панцирем и вытянутым тельцем такой формы, чтобы его удобно было брать в руку. К поясу юбки крепилась мини-сумочка, а в саму юбку была прошита напоминалка, высоким голоском говорившая с владелицей, если та что-то роняла или забывала. Такая одежда не то чтобы портила ее, но и не очень шла – главным образом потому, что девочкой-то Ната не выглядела. Она производила впечатление юной – и в то же время вполне зрелой женщины. Почувствовав под руками гладкую холодную поверхность колготок, Дан прижал к ней ладони и стал медленно задирать юбку. Ната тут же отвлеклась от созерцания пейзажа, обернулась и отодвинула его руки.

– На нас же смотрят, – сказала она укоризненно. Дан оглянулся: за окнами головы всех пассажиров мужского пола были повернуты в их сторону.

– Ну и что? Кому какое дело? Ты же не в своем инкубаторе. Сейчас ты никого не смутишь этим, даже если мы прямо здесь начнем…

– Нет! – сказала Ната, на которую, судя по всему, накатил один из ее приступов чопорности. – Не можешь потерпеть?

– Да ты пойми, это совершенно нормально, – принялся увещевать Данислав. – В университетских общежитиях даже нету раздельного проживания. Мальчиков и девочек селят не просто в общих корпусах, а в общих комнатах – по четыре-шесть человек, чтобы молодежь друг друга просвещала, понимаешь? – Говоря это, он медленно подступал к Нате, а она отступала, пока не уперлась спиной в ограждение.

– Мне так не нравится, – сказала она. – Не нравится, когда при этом на меня смотрят.

– Откуда ты знаешь? Ты что, делала это, когда на тебя смотрели?

Ната порозовела.

– Нет. Но я… я и так знаю. Это должно быть… – Она наморщила лоб. Недостаток словарного запаса, да и вообще умения обращаться со словами, выражать мысли и, главное, чувства заставлял ее часто морщить лоб. – Чтобы только вдвоем. Об этом не надо говорить и показывать это, и смотреть, потому что тогда… Ну, в общем…

– Исчезает таинство? – подсказал Данислав.

– Что? Да. Оно… Как ты сказал?

Так вот почему она не любила смотреть эротические фильмы, почему заставила его уйти с секс-шоу, на которое он ее когда-то повел, не любила даже разговоров на эту тему, хотя при всем этом в постели отнюдь не была пуританкой…

– Интимность пропадает, остается грубый секс, – пояснил Дан.

– Да… Что? Мне так не нравится. Тебе будет приятно, если… если мне не будет нравиться, когда мы это делаем?

Этот довод смутил его.

– Ну, нет, – сказал Данислав. – Нет, конечно, я не хочу делать это так, чтобы тебе не нравилось. Но хотя бы поцеловаться мы можем?

Раздался писк. На правом рукаве куртки Дана сидела свернувшаяся кольцом псевдоживая ящерица – биомеханический тонк. Данислав завел его недавно и уже хотел поменять, потому что, как выяснилось, это устройство раздражало его. А вот Нате подобное, наоборот, нравилось, забавляло – пришлось купить ей тонк-жука с игрушечным дизайном. Во лбу ящерки горел рубиновый глаз – жестикулярный датчик, и когда Данислав поднес к ней руку, она сама собой развернулась и прыгнула в ладонь.

– Да, Калем, – сказал Дан в щель под пружинным хвостом, то есть в динамик тонка. – Мы подъезжаем, скоро будем… Ага, давай…

Ната улыбалась. Дан положил руки ей на плечи и поцеловал.

* * *

Солнце горячим медом заливало тарелку наземной станции, окруженную покатыми стенами из пластистекла. Грузчик-колесничий с притороченной к животу тележкой похватал сумки и уложил себе под брюхо.

Хотя они не виделись уже много лет, Дан сразу узнал появившегося на дорожке чернявого черноглазого Калема. Старый друг тоже колесничий: до колен ноги почти нормальные, а ниже – два органических колеса. Многочасовая хирургическая операция – и кость сложной формы, что-то вроде перевернутой Y, подвижно закрепленная в колене, охватывает колесо наподобие велосипедной «вилки». В центре – сустав, сухожилия и прокачанные анаболиками «скользящие» веерные мышцы; к окружности тянется тугая, как оболочка барабана, желтая кожа; обод – широкий ногтевой валик и твердая «шина» из таких же ороговевших клеток, что и человеческие ногти. Три недели стационара, частичная перестройка нервной системы и вестибулярного аппарата, месяц ковыляния под бандажом – и кати куда хочешь.

Калем носил шорты, колеса оставались обнажены, хотя мода давно откликнулась на появление людей с модифицированными ногами: теперь для них делали так называемые шташины, брюки-зонтики, не скрывающие лишь нижнюю, касающуюся земли часть обода.

Шелестя и пощелкивая конечностями, Калем подкатился к Дану. Они обнялись.

– Это Ната, – представил Данислав, и бывший однокашник, а ныне – университетский преподаватель, схватил ее руку и энергично потряс. Он остался таким же порывистым и поверхностным, склонным легко воспринимать жизнь и избегать проблем. Дан заметил, что Ната слегка напряглась: в их поселке ни одного колесничего не было, она так до сих пор и не смогла привыкнуть. Калем же сиял улыбкой во все тридцать два покрытых белейшим кальцированным пластиком зуба.

Они пошли к воротам, грузчик покатил следом тележку с сумками.

– Видел тут, как по мосту пронеслась колонна мобилей! – звучным голосом вещал Калем. Как и у многих преподавателей, в его скулу был имплантирован «громик» – усилитель голоса. – Сигналили почем зря. Это те, что с вами на одном острове прилетели?

– Они. Там куча шишек. Прибыли на открытие нового общежития Красного Корпуса.

– То-то у нас с утра переполох, даже занятия некоторые отменили. Бюро шустрит, везде их солдатики носятся, все проверяют…

Бюро, как называли университетскую службу безопасности, не имело особых полномочий: ректоры не хотели, чтобы в городе окрепла силовая структура, которая когда-нибудь может выйти из-под контроля и начать играть в собственные игры. Полиции как таковой не было вообще; Бюро, состоящее в основном из отставных вояк и подчинявшееся напрямую проректору, обеспечивало безопасность во всей автономии. Здесь в общем было тихо: любые владельцы крупного бизнеса заинтересованы в притоке свежих молодых мозгов, и ни одной межкорпоративной войны на этой территории не случалось. Блюстителей порядка называли бюрами или, снисходительно, бюриками. Часто ими становились отчисленные за неуспеваемость студенты.

Выйдя за ворота, Дан встал, щурясь на солнце, охваченный внезапным приступом ностальгии. Низкие крыши и широкая полоса неба между ними, приглушенный шум токомобилей, прохожие, блеклые в дневном свете голограммные вывески…

Он никогда не понимал под Родиной историко-культурное наследие определенного этноса, как и государство, в котором родился, – тем более что и государств никаких не осталось, лишь Сотрудничества, объединения автономных областей, – и потому недоумевал, сталкиваясь с любым проявлением патриотизма. Патриотизм по отношению к чему? К стране? К территории какой-то автономии? Но это лишь кусок земной поверхности с определенными границами! Родиной для него были набор воспоминаний о местах, людях, ситуациях и свои чувства, со всем этим связанные. Некое ментальное облачко в голове, маленькая внутренняя отчизна. Вот к ней можно испытывать любовь, ностальгию – но, как и в одну и ту же реку, в эту отчизну нельзя вернуться. А сейчас… Нет, он не помнил этого места, тихой улицы за воротами станции струнной дороги, но какие-то смазанные временем картины из закоулков памяти вдруг всплыли в голове и наложились на окружающее, заставив Данислава остановиться, жмурясь, поглядеть по сторонам и замереть, не дыша: он пытался остановить мгновение, задержать это теплое, сладкое и печальное ощущение прошлого, сотканного из солнечного пуха и золотых пылинок…

– Ну что, такси поймаем? – спросил Калем, и затопившее Данислава детство – нереальное, не такое, каким в действительности оно было, но идеализированное его сознанием, – детство это исчезло.

Прохожих было мало, иногда почти бесшумно проезжали машины – широкие, чтобы на заднем сиденье могли поместиться несколько человек, и совсем узкие, для водителя и одного пассажира. Калем замахал рукой, останавливая челомобиль, и грузчик, выдвинув из тележки считыватель, хмуро сказал: «Пять кликов». Приложив подушечку большого пальца к фотоэмульсионному кружку считывателя, Данислав коснулся сенсора с цифрой 5 на табло. Один клик – условная единица, равная одному шагу по Большой Гипертекстовой Библиотеке, нажатию на одну из перекрестных ссылок. На самом деле платить за пользование электронным Гипертекстом не было необходимости, клик был лишь условной единицей, результатом общественной договоренности – символом единицы информации, которой оплачивались услуги и товары. Не имея под собой никаких материальных ценностей вроде золота (которое, как и драгоценные камни, ценностью быть давно перестало), клик тем не менее вполне успешно заменил деньги.

Считыватель застрекотал и втянулся обратно. Грузчик-колесничий вытащил сумки. Покосился на Калема, возле которого как раз остановилось такси, сунул ему что-то в ладонь, развернулся и укатил.

– Можно я впереди поеду? – попросила Ната. – Там лучше видно.

– Давай.

Она села рядом с толстым водителем, Дан и Калем устроились позади. Расстояние между сиденьями было достаточно широким, чтобы могли втиснуться колеса.

Водители такси не покидали свои машины до конца рабочей смены, а некоторые из них не вылезали неделями – оттого большинство таксистов страдали избыточным весом. Нижняя часть грузного тела была погружена в мягкий пластик шоферского гнезда. Функциями оно напоминало медицинское живокресло, только куда проще и дешевле – обеспечивало гигиеничный вывод естественных отправлений и через вживленные под ребра катетеры снабжало пищей. От приборной доски к телемоноклю на лице водителя тянулась гибкая белая спираль, по которой при каждом движении головы пробегали радужные кольца. Руки покоились в сенсорных пазах – специальных углублениях на приборной доске; движениями пальцев водитель управлял всеми системами, от включения и выключения фар до дверных фиксаторов. В большинстве автономий люди давно такси не водили, токомобили одной фирмы управлялись через Геовэб упрощенным подобием искусственного интеллекта или штатными программистами. Но в Университетах водителям удалось отстоять свои права и вытеснить автоматизированные такси-сети, которые в разное время пытались развить здесь бизнесмены. Ректоры челомобильщиков поддерживали – по их мнению, живые таксисты придавали автономии аромат старины.

– Давно в машинах не ездил… – хмыкнул Калем. – Все больше на своих двоих…

– Что он тебе дал? – спросил Данислав, когда челомобиль, еле слышно заурчав тесларатором, поехал.

Калем захихикал и хлопнул по карману.

– Я не смотрел. Прокламацию какую-нибудь, что ж еще. Потом выброшу. У них движение «За свободу колесников». Это они сами себя так называют – колесники, а слово «колесничие» считают оскорбительным.

Дан удивился:

– Почему? Глупости какие…

– Ага. Они говорят, что нормальные люди их притесняют, используя колесничих только на тяжелых работах, ну или на неквалифицированных каких-то.

– Но ты ведь – преподаватель.

– Так то-то и оно! Дело в… – Калем многозначительно постучал себя по лбу. – А не в… – Он хлопнул по роговому ободу колеса.

Ната молчала, приникнув к окну. За ним проносились обычные дома – бетонно-керамические стены, бронированные окна – и прохожие, в основном молодежь, пешая или в транспортных костюмах. Город студентов, учителей и обслуживающего персонала…

Наклонившись к Даниславу, Калем прошептал:

– Э, дорогой, красивая девка. В твоем вкусе, а?

– Ага, – пробормотал Дан.

– Свежая, – не унимался Калем. – Как цветок, только распустившийся… А ты, значит, садовник…

Он преподавал теоретическую физику, но увлекался поэзией, в которой, однако, ничего не смыслил, и часто использовал всякие банальные сравнения. Калем, обладатель мохнатых черных бровей и большого горбатого носа, имел арабо-грузинское происхождение. Грузины-то еще остались, что им сделается, а вот арабов сильно поубавилось после Второй среднеевразийской войны, когда объединившиеся славяне и японцы (в Японии как раз окончательно расшифровали карту человеческого ДНК и смекнули, какая последовательность аминокислот за какой ген отвечает) устроили гено-геноцид: совместно создали хитрый вирус и саданули им по множеству ключевых точек, за одно поколение стерев сотни миллионов врагов с лица планеты. Конечно, тогда вышел большой облом: ориентировались на генные комплексы, ответственные за определенный цвет кожи и волос, форму глаз и прочие специфические внешние параметры, – соответственно, не все арабы полегли, а из тех, кто полег, не все были арабами. Например, погибло много евреев – они с арабами похожи. Народу вымерло столько, что, собственно говоря, как раз после этого – вернее, после того как выжившие арабы одну атомную бомбу взорвали под Москвой, другую сбросили на Токио, а третьей рванули Ла-Манш, когда береговая охрана нейтральных французов выследила их мини-подлодку, – именно после этого крупномасштабная война, тотальная межплеменная резня и табуировалась в коллективном сознании так же, как в нем табуированы, допустим, убийство ребенка или инцест. Это, однако, парадоксальным образом привело к увеличению, чуть ли не легализации насилия на межличностном уровне. Затем в течение двух десятков лет сложились Сотрудничества, и планета изменилась до неузнаваемости.

Ну а Калему повезло – он арабом был лишь частично, его штамм «антиарабика» не тронул. Возможно, его спас шнобель выдающейся величины.

– Так куда ты нас везешь? – спросил Дан.

– Гостиница возле старых корпусов. Ты говорил, вы на вечеринку в Общежитие приехали?

– Ну да. Меня пригласили. Хотя я так и не понял, что такого в открытии какого-то общежития, почему из-за этого надо шум устраивать…

– Э нет! Заметь, Общежитие – с большой буквы. Оно ж строилось по проекту ребят с прикладного факультета. А клики «Электрикум Арт» дал. Это дом-умник, понимаешь? Киборгизированный… Тут уже и так, и сяк крутили – интельдом, домумник, зданум, умобитель… Как же так, думаем, «жопа есть, а слова нет»? Непорядок. В конце концов все же решили умнодомом назвать, хоть оно и банально. ЭА вокруг открытия большой шум хочет поднять. Они сейчас взялись за проект по строительству умнодомов и конкурируют в этом деле с «Фурнитурой».

– Да это ж старье, – возразил Данислав. – Сколько времени уже дома с прошивкой делают, на компьютерном управлении… «Фурнитура» вот что-то похожее клепает по заказам, я даже видел один. Похож на загородное бунгало, только движется. Чтоб отпуск проводить где-то за границей техносферы. Мы ехали по бану, а он мимо по лугу полз… как улитка какая. За ним еще след на траве неприятный, вроде мыло склизкое…

– Сам сказал, дорогой – по заказам. Они делают дома для богатых. К тому же движущиеся. А ЭА работает над проектом стационарных зданий.

– Ну и что тут такого принципиально нового? Наоборот, движущиеся дома… вроде как интереснее.

– Только для богачей. Экзотика такая. Они ж стоят раза в три дороже, потому что у них там качающиеся полы, вестибулярный аппарат сложный и навигационная система навороченная. Ну и потом, какой нормальный человек захочет жить в доме, который постоянно перемещается? Я б не захотел. Это чтобы на природе такой поставить… А в техносфере как? Старые дома с прошивкой – они именно старые, там технологии вековой давности. ЭА хочет сделать город, целиком состоящий из стационарных многоквартирных умнодомов. Поставить это дело на поток и снизить себестоимость, чтобы такое жилье могли обычные автономщики себе позволить. Хотя Общежитие – оно, конечно, сверхдорогое. Но это так, реклама. Громкий проект. Здесь, за чертой автономии, есть здоровенный квартал заброшенный. Кирпичные заводы там раньше были – помнишь еще, что такое кирпичи? Фабрики какие-то… Ну вот, они планируют, если с Общежитием все сладится, вложить средства в перестройку того района. Сделать для начала небольшой квартал компендиумов-умников, соединенных в общую систему через Геовэб… Ладно, сам увидишь… А, приехали!

Челомобиль встал. Не поворачивая лысой мягкой головы в бледных складках, водитель что-то еле слышно произнес, голос его полился из динамиков в потолке, будто заговорила сама машина:

– Десять кликов.

В спинке водительского гнезда откинулся щиток, показав щель приемника. Дан расплатился, и только после этого запертые дверцы раскрылись.

Они вышли на залитую солнцем улицу. Здания Желтого корпуса стояли на склоне холма, венчала его цилиндрическая постройка лаборатории физического факультета. Было здесь и несколько не принадлежащих Университетам домов, и на одном, пятиэтажном, висела чуть мерцающая голографическая вывеска:

Парадигма

– «Парадигма»? – удивился Дан, берясь за сумки.

Калем, искоса – и с явным вожделением – разглядывавший Нату, хмыкнул:

– Это уже пару лет как здесь мода пошла такая. Столовая «Квантовый суп», ресторан «Жареный Кот Шредингера» с летним кафе «Копенгагенская интерпретация», цветочный магазин «Аромат кварка», стриптиз-бар «Суперпозиция», гостиница «Парадигма»… Такие заведения часто наш брат преподаватель держит. С возрастом денег поднакопят – ну и вкладывают в какой-то мелкий бизнес. Администратора себе нанимают, чтоб время не тратить… Я сам позже хочу мастерскую оптическую открыть. Назову «Волновая функция»! А чего? Нормальное название…

Пока он болтал, от гостиницы прикатил швейцар-колесничий. Взял сумки, кивнул и повел гостей за собой.

– Спасибо, Калем, – сказал Дан.

– А не за что, дорогой. Я на вечеринке в Общежитии тоже буду. Увидимся, ага? До свидания… – Калем улыбнулся Нате, и та в ответ кивнула, пряча глаза.

Перед тем как войти в гостиницу, Данислав оглянулся: челомобиль отбыл, но Калем в него не сел, а поехал на своих двоих, и скорость его передвижения была как у очень быстро бегущего человека.

Эта гостиница к умнодомам никакого отношения не имела: их встретил обычный дежурный, зарегистрировал и назвал код замка от номера, куда колесничий-портье уже отвез вещи. На лестнице сбоку лежала дорожка из толстого шершавого оргстекла, специально для колесничих.

Войдя в двухкомнатный номер, Дан спросил:

– Ты чего смущалась?

– Нет, я… – Ната заморгала и пошла в ванную.

– Что? Я ж видел – раскраснелась вся.

– Просто он так на меня поглядывал!

– Ну так что же? На тебя часто поглядывают, ты красивая. Как будто сама не знаешь…

Он остановился в дверях, наблюдая, как она выставляет на табло температуру воды и расстегивает безрукавку. Задняя стена ванной комнаты целиком состояла из мутно-белого стеклопакета.

– Так в чем дело?

– Он… у него колеса вместо ног!

Тут уж заморгал Данислав:

– Так он же – колесничий! Ясное дело, колеса. В поселке своем ты к ним не привыкла, но потом-то, когда мы уехали… Ты ж их часто видела.

Ната с порозовевшим лицом повернулась к нему:

– Я просто… Ну, Дан!

– Что? – Он скабрезно ухмыльнулся, наконец догадываясь.

– Что – «что»? Он… он смотрел. И я вдруг представила… Ну то есть представила, как это – с колесничим. Понимаешь? Он же, наверно, даже лежать не может… ну, как все. Колеса ведь мешают…

Туфли Ната сняла, еще только войдя в номер, потом – юбку, и теперь стояла в расстегнутой безрукавке и этих своих серебристых колготках. За ее спиной из душевой решетки текла вода.

– Сидя, – предположил Данислав и шагнул к ней, стягивая через голову, чтоб не возиться с магнитиками, рубашку. – Я себе это так представляю: колесничий вроде как на корточках, а ты сидишь у него… как бы сидишь у него на коленях.

– Я сижу?! – возмутилась Ната, пятясь и улыбаясь краем губ.

– Нет, не конкретно ты, а… партнерша… – Рубашка полетела на пол, и Дан, приближаясь к Нате мелкими шажками, – а она отступала и уже почти достигла душа, – стал выпутываться из штанов. – Ха, зато они при этом могут кататься…

Солнечные лучи проникали сквозь мутное стекло, озаряя их фигуры, уже голые, под душем. Солнце в этот осенний день было ярким; свет, будто распыленное великаном теплое аэрозольное облако, заполнившее город мириадами желтых пылинок, ласкал крыши и мостовые.

III

Прямоугольная плоскость батареи на микроавтобусе, который сворачивал к заброшенному заводскому комплексу, впитывала фотоны и превращала их в электричество. Гудел двигатель, колеса резво крутились… На самом деле энергии солнца не хватило бы для движения машины, она работала от обычного тесларатора. В батарее только периметр предназначался для захвата фотонов, большая часть плоскости, состоящая из кружочков пятисантиметрового диаметра, служила другой цели.

Машина напоминала черную слезу, очертания дверей и лобового стекла оставались неразличимы, многочисленные антенны, уловители и приемники усеивали зализанный корпус. Они беспрерывно сканировали окружающее пространство, пытаясь выявить малейшую угрозу, но так ничего и не выявили на протяжении всего пути от аэропорта до покинутого района за городской чертой, отделяющего Университетскую автономию от зоны ПсевдоДнестра.

Теперь совсем другой мир тянулся вокруг. Бетонные равнины и моря бурьяна перемежались волноломами земляных насыпей, горными грядами из потрескавшегося силикатного кирпича, потухшими шлаковыми вулканами, скелетами подъемных кранов, глиняными ущельями карьеров, пустынями кокса и покореженными ангарами из гофрированного железа – будто развалинами футуристических замков.

Тишка расположился на водительском сиденье, подключившись к центру управления микроавтобуса, надел телемонокль. Перед ним было обычное рулевое колесо, но Тишка за него не держался. Хотя видел он то же лобовое стекло, дорогу за ним, руль – и его виртуальные руки этот руль сжимали, поворачивали при необходимости. Картинка, созданная маломощными лазерами, была четкой и яркой. Пучок лучей проходил через зеркало монокля, сквозь расширитель, фокусирующие линзы – и в конце концов проецировал изображение на сетчатку.

Рядом сидел Магадан, Шунды устроился позади. Живокресло стояло за его спиной, он то и дело с опаской оглядывался на Жиля Фнада, но тот оставался неподвижен.

– Гля, казус! – хмыкнул Магадан.

Тишка не отреагировал, а Шунды посмотрел в боковое окно. Между проржавевшим остовом древнего грузовика и лужей густой жирной грязи туда-сюда ковылял покалеченный колесничий в лохмотьях. Выломанное левое колесо заменял самодельный костыль. Достигнув лужи, казус проехался по ее краю, развернулся и потёпал назад, кренясь на бок всякий раз, когда короткий костыль упирался в землю. Заросшее щетиной лицо было задумчивым, правый глаз скрыт под моноклем, приклеенным к коже двумя кусками липучек крест-накрест.

– А я ж его знаю, – сказал Магадан. – Это Григан, помнишь, Шунды? Он с нами работал пару лет назад…

– Это у которого искусственная печень была? – спросил Одома, поежившись.

– Ага. От «МедЛаба». Там сбой произошел, после этого он и сбрендил. Он еще к Большой Гипертекстовой Библиотеке подключен постоянно, ты знаешь? Как залез в нее – так назад уже и не вылез, ползает по ссылкам год или два…

Одома плаксиво протянул:

– Ой, жалко его… Магадан, давай поможем?

Колесничий знал, когда можно перечить командиру, а когда – нет.

– Обойдется, – сказал он.

В мире индустриальных руин были свои аборигены. Очумевшие от психомарева растафары с намеренно расстроенными эго-формингами – их приставки, именуемые еще эмошниками, работали в запрещенном плавающем режиме и каждые несколько десятков минут, меняя концентрацию нейромедиаторов, накрывали своих носителей новой эмоциональной волной. Овощеподобные бомжи-флористы из «Гринписа»; казусы с поломанными конечностями и слетевшими с катушек искусственными органами. А еще бывшие дерекламисты – повернутые на антирекламной идеологии психи. Они не присоединились к группе Одомы, когда направление денежных потоков изменилось так, как того хотели тузы, организовавшие их движение, – добившись своего, бизнесмены тут же перестали его финансировать. Маньяки до сих пор иногда совершали набеги на город, уничтожали бигборды, голобуйки и пиароботов. Бюро не слишком успешно боролось с ними.

Действия эмошника хватало на некоторое время, а затем взрывная, агрессивная натура Одомы вновь брала верх над наведенным приставкой психомаревом: когда они вылезали из микроавтобуса, плаксивость уже оставила мальчишку, рот изогнулся уголками книзу, и он вновь переполнился раздражительной злостью.

– Дрыхнет, урод?

В черных очках отражались две одинаковые выпуклые картинки: колесничие выкатывают живо-кресло по короткому пандусу.

– Не, без сознания, – возразил Магадан.

Перед этим они долго петляли между развалинами заводов, а после въехали в бетонную трубу, под небольшим уклоном уходящую в землю. В конце ее перегораживали круглые пенометаллические ворота, охраняемые тремя дерекламистами. Дальше находилась ржавая платформа элеватора, опустившая микроавтобус в земные недра.

Тусклый свет пары прожекторов озарял стылый бетонный бункер. Ширина – двадцать метров, длина – тридцать, а потолок, испещренный тонкими трещинами, выбоинами и пупырышками, всего в трех метрах над полом. Магадану всякий раз казалось, что он попал внутрь спичечного коробка, и колесничего одолевал легкий приступ клаустрофобии. Расстегнув ворот, он стал чесаться: из-за динамической татуировки, чьи узоры медленно путешествовали сквозь подкожную клетчатку, грудь часто зудела.

Трое солдат-дерекламистов – обычные, не колесничие, – вышли из будки в углу помещения. Каждый держал автомат, на поясах болтались звуковые кастеты. От будки вдоль стены тянулся глубокий зацементированный ров, его огораживала подрагивающая, тихо гудящая лезвенная цепь.

Магадан отключил живокресло и сбросил Жиля Фнада на пол. Упав, тот остался лежать неподвижно.

– Как прошло? – спросил один из солдат.

– Мы спешим, – объявил Шунды. Под бетонными сводами голос его отдавался коротким холодным эхом. – И так еле успели. Свяжите его покрепче и бросьте туда. Мы сейчас за Машиной, как вернемся – будем его мучить по-всякому. Тишка, связь!

Тишка выкатился из микроавтобуса, так и стоявшего на платформе элеватора, и протянул командиру тонк в виде подковки:

– Я его уже вызвал.

– Вомбат! – закричал Одома. – Все сделано, что я сказал?.. Точно все?.. Ладно, бывай тогда!

– А зачем связывать, шеф? – подал голос один из дерекламистов. – Там же цепь. Один хер он не вылезет, хоть связанный, хоть…

– Захлопни хавальник! – завопил Шунды так, что солдат отпрянул. – Это вам не кто-нибудь – это Фнад! Связать, я сказал!

– Слушаюсь! – выпалил дерекламист и бросился к неподвижному телу.

Они склеили конечности Фнада липучками, затем двое потащили его к яме, а третий вошел в будку и отключил цепь. Тонкие, радужно отблескивающие лезвия, вертикально торчащие вдоль рва, поникли и перестали подрагивать. Дерекламисты не без некоторой опаски подступили к ним, взяли Фнада за руки и за ноги, раскачали и бросили в ров, где уже лежало три тела, не то мертвые, не то при смерти. Когда на нервную систему цепи не подавался раздражающий импульс, она засыпала. Несмотря на это, несколько ближайших лезвий – пронизанный острейшими алмазными волокнами мезофилл, неспособный к фотосинтезу, зато с краями, прорезающими кость, – дрогнули. Цепь питалась переменным током, но могла добывать энергию из крови, которая для нее была чем-то вроде редкого деликатеса.

Фнад с глухим стуком упал на покрытое бурыми пятнами дно, и дерекламисты поспешно отошли.

– Больше года уже тут, – сказал один, возвращаясь к будке, – а все одно не привыкну к этой хрени.

Он нажал кнопку на пульте, цепь тихо загудела. Лезвия затрепетали и распрямились.

– Теперь поехали, – скомандовал Шунды.

Операцию было решено проводить точно на середине пути между космодромом «Вмешательства» и городской чертой. Репетировали несколько раз, все знали, что им делать, но Шунды нервничал. Он подкрутил эго-форминг, повышая агрессивность, затем пальцы пробежали по сенсорам: специальный порт бортового компьютера токомобиля высветил голографическое изображение прямо перед лобовым стеклом.

– Все помните? – с угрозой спросил Шунды.

Схема боевого спецфургона «Длеб-Каб», который вот-вот должен был показаться на дороге, чуть подрагивала. Сенсор тихо зашипел, над отдельными частями схемы в воздухе возникли красные пунктирные стрелки, рядом с ними зажглись обозначения базовых узлов машины.

Ведущее от космодрома к автономии узкое корпоративное шоссе, прямое, как копье, окружали две лезвенные цепи с листьями высотой почти в человеческий рост. Защита лишь от бомжей и хулиганов-байкеров, не от серьезных людей с хорошим оснащением. Но целиком накрывать редко используемую трассу аэрационным пологом – слишком большие затраты даже по меркам «Вмешательства», и потому спецфургон сопровождали две амфибии. Охрана была до смешного мала, если учесть, что именно находилось в кузове «Длеб-Каба». Впоследствии отвечавшие за транспортировку младшие ламы «Вмешательства» объясняли это тем, что не хотели привлекать лишнего внимания к пустынной местности неподалеку от города.

Микроавтобус поставили позади шлакового холма. Когда Шунды Одома и двое колесничих, облаченные в комбинезоны и перчатки из зеленой креп-фольги, в гладких шлемах с черными забралами, приблизились к трассе, лезвенные листья затрепетали. Шунды откинул забрало, разглядывая местность. В круглых очках отразились куски керамики и бетона, завалы песка и рухлядь вокруг шоссе – через все это пришлось перебираться, чтобы приехать сюда. Хорошо, у них не обычный микроавтобус, а натуральный вездеход…

– Ладно, ставьте, – приказал мальчишка, кривя рот и чувствуя себя дьявольски крутым и опасным сукиным сыном.

Колесничие притащили два пластиковых ящика с раздвижными стенками, с помощью джипиэсок отмерили отрезок в пятнадцать метров у лезвенной цепи и положили ящики на его концах.

– Хоть землей чуток присыпьте! – прокричал Одома. – Тут все ржавое, чтоб они в глаза не бросались!

Сняв с руки браслет, он повернул две составляющие его дуги, превратив в узкую подкову, и набрал код. Шунды испытывал иррациональную боязнь перед имплантами и до сих пор не поставил себе подкожный тонк и клавиатуру в запястье, как у обоих колесничих, и даже не завел псевдоживое устройство. Такие устройства для многих заменили домашних животных, после того как популярность модо-собачек и прочих трансгенных существ прошла.

– Вомбат! – крикнул Шунды, поднеся подкову к лицу. – Мы на месте!.. Да, ставим как раз… Да, точно по расписанию!.. Что?.. Да… Что?.. Слушай, иди ты в задницу! Делаем все четко, а ночью – остальное, как договаривались. Нет у меня ресурсов, чтоб дважды такую операцию проводить… Да! Ты навигационку контролируешь?.. Хорошо. Все, давай…

Колесничие, закончив с ящиками, подкатили к нему, и Шунды махнул рукой в сторону холма, соседнего с тем, за которым прятался микроавтобус.

– Теперь гранатомет.

Стараясь не подступать близко к лезвенной цепи, он выглянул на шоссе – темно-серое, идеально ровное и пустое по всей своей длине. Вдоль краев вспыхивали красные огоньки, образовывая две трассерные прямые, сходившиеся у горизонта: где-то далеко шоссе заканчивалось возле бронированных ворот в стене двадцатиметровой высоты, окружающей небольшой космопорт. С другой стороны стоял контрольно-пропускной пункт под охраной нескольких бюриков. По всей границе автономию окружали полоса мин и сигнальные вышки с видеокамерами и гнездами «плевательниц». Любой обошедший мины нарушитель, которому вздумалось проникнуть в автономию, получал плевок нейропарализатором из стрекальных желез, растущих, как какие-то диковинные орхидеи, в органических гнездах на каждой вышке. Если же он исхитрялся избежать яда, который за несколько секунд превращал человека в клубок агонизирующих нервов, его все равно засекали камеры, и тогда с треугольной крыши здания Бюро в центре города взлетали скоростные вертолеты, вооруженные пневмоэлектрическими пушками. Но в районе, где распласталось смрадное, полуразложившееся тело древней индустриальной зоны, вышка уже долгое время находилась под контролем группы Одомы: Вомбат просто-напросто отсек систему связи и запустил на мониторы Бюро свою картинку, показывающую, что здесь все тихо. Мины в этих местах давно не обновлялись, бродяги успели подорваться на тех, что были заложены раньше, и ходить тут можно было спокойно.

– Готово, командир, – прокричал сзади Магадан. Шунды посмотрел на старинные часы, прикрепленные кожаным ремешком к его тонкому детскому запястью, затем выглянул на шоссе. Что-то, пока еще едва видимое, с большой скоростью приближалось…

– Ой, бля! – Креп-фольга тихо заскрипела, когда мальчишка помчался к холму, за которым стоял микроавтобус. – Готовьтесь! Магадан, ты на гранатомете! По центру шмаляй! Тишка – в машину!

В управляемом компьютером «Длеб-Кабе» люди отсутствовали, а в амфибиях, кроме водителей, находились по семь хорошо вооруженных охранников. Теоретически жизнеобеспечивающая система машин имела замкнутый регенеративный цикл, но в действительности это уже было не так: Вомбат подключился к ней и нарушил ход воздушного потока.

Когда кортеж оказался между ящиками, из них выскочили раструбы пульверизаторов и выстрелили двумя белыми струями. Прозрачное облако быстродействующего смертельного газа окутало участок дороги.

И тут же Магадан с короткими интервалами трижды пальнул из гранатомета.

Визг, грохот и скрежет быстро стихли. Колесничий, положив оружие на плечо, скатился по склону. Из-за соседнего холма вылетел микроавтобус. Посреди лезвенной цепи зияла прореха – след взрыва плазменной гранаты. Приличных размеров яма, на дне которой на боку лежал «Длеб-Каб» с развороченной кабиной, еще курилась дымком. Яму окружал пузырящийся, но быстро остывающий невысокий черный вал, которым стало покрытие трассы. Микроавтобус влетел в прореху, давя обугленные лезвенные листья, развернулся и встал. Обе амфибии были уже далеко впереди, на большой скорости приближаясь к автономии: водители в них погибли вместе с охраной, и навигационная система шоссе, определив критическое изменение курса, взяла на себя управление. По идее, она должна была остановить машины, после чего дать сигнал на космодром, но трудяга Вомбат и тут показал себя во всей красе: красные огни навигационки вдоль шоссе всполошенно перемигивались, однако сделать она ничего не могла. Амфибии, увеличивая скорость, мчались дальше.

– Быстро, быстро! – орал Шунды, брызгая слюной.

Тишка, раскрыв задние дверцы, опустил пандус; Магадан вытащил наружу и потолкал к яме куб плазменного резака на воздушной подушке. Прихватив большой белый сверток, Одома выбрался из микроавтобуса.

Резаком быстро вскрыли заднюю часть спецфургона. Помимо прочего в самый последний момент спецы «Вмешательства» установили сигнальный модуль, наличие которого не успели зафиксировать в технической документации, скопированной Вомбатом. Выявив внеплановую остановку и нарушение герметизации, модуль активировал радиомаяк, и через мгновение волна СоУ, сигнала об угрозе, затопила эфир.

Сигнал приняла аппаратура парящего над шоссе в средних слоях атмосферы милитари-острова тибетцев. Там отреагировали – в необъятном дне острова раскрылись люки, из стартовых шахт вылетели три модуля: крупногабаритный «Орлан» и два небольших «Махаона». В нижней части «Орлана» темнели жерла шести импульсных гидродинамических лазеров, управляемых компьютером.

Магадан, отключив электронно-лучевую защиту багажного отсека, выпучил глаза на то, что стояло в кузове.

– А как ты ею управлять будешь, командир? – спросил он.

– Потом разберемся. – Шунды, развернув белый сверток, набросил на Машину липкую сетку. – Помогай! С другой стороны держи! Оборачивай! Давай, теперь тянем ее!

Они отволокли Машину к микроавтобусу, кое-как втащили по пандусу и поставили внутри, приторочив сетку к торчащим из стенок карабинам. Магадан покатил было к яме за резаком, но Шунды выкрикнул:

– Все, время! Пусть лежит, там наших отпечатков нет!

Над корпоративным шоссе нарастал пронзительный вой снижающихся с предельной скоростью модулей «Вмешательства». «Махаоны» на бреющем полете разлетались веером, окружая место событий. По темно-серому полотну от космодрома уже неслись амфибии корпоративного дивизиона.

У импульсных лазеров видимые лучи отсутствуют, и для прицеливания используются маломощные лазеры непрерывного действия с неодимовой накачкой. Сенсоры «Орлана» засекли микроавтобус. Сервомоторы оружейных турелей синхронно переместили стволы, и шесть зеленых точек на мониторе в кабине модуля слились в одну.

«Солнечная батарея» на крыше микроавтобуса приподнялась, из круглых ячеек, прорвав имитационную металлопленку, выстрелили три десятка микроракет. Они разлетелись, оставляя за собой белые дымные следы. «Махаоны», уже окружившие похитителей, и висящий над шоссе «Орлан» взорвались. А впереди амфибии, полные мертвых тел, врезались в «Суперворота от ФУРНИТУРЫ», установленные на контрольно-пропускном пункте, взорвали их вместе с двумя выскочившими из будки охранниками и расчистили проезд.

* * *

До квартала, тянувшегося вокруг общежитий Красного корпуса, звук взрывов, конечно, не долетел.

– Истеблишмент – это… ну как бы правящая верхушка. В данном случае это те, кто формирует идеологию современной науки, понимаешь? – с умным видом разъяснял Данислав. – Он здесь сосредоточен. Вообще у нас наука слегка застопорилась, потому что затраты на нее стали очень уж большими, эксперименты, чтоб что-то новое узнать, суперсложные теперь. Но все равно всяким корпорациям образованные спецы нужны. А спецы эти обучаются в Университетах. Потому автономия здесь богатая, и ректоры влияние имеют.

Ната, державшая его под руку, рассеянно лизала мороженое и вовсю глазела по сторонам.

– Молодые все… Смотри, почти совсем стариков нету.

– Ясное дело. Сюда из обоих Сотрудничеств подростков отправляют учиться. В Дублине вроде как свои Университеты имеются, конкурирующие, но они пожиже будут.

– И что, всех берут?

– Нет, ну не всех подряд, конечно.

Мимо проехал человек в громоздком транспортном костюме, потом, держась за руки, пронеслась парочка молодых колесничих. Ната сбилась с шага, провожая их взглядом, и Дан спросил:

– Что такое?

– Не могу привыкнуть к этим… – пожаловалась она.

– Давно пора. Что с ними не так?

– Разве ты сам не видишь? Ног нет! Что они со своим телом сделали, зачем так?

– Надругательство над плотью? – спросил Дан.

– Что? Да! Надругательство… Это грех.

– Грех? – удивился он. – Гм… Ты имеешь в виду насильственное изменение того, что создано «по образу и подобию»?..

Неужто она верующая? Они ни разу не разговаривали на эти темы, да и не замечал Данислав в Нате никогда склонности к религии. Собственно, какая теперь религия? Бог, кто бы он ни был, давно убит технологиями, зачастую настолько сложными, что они напоминают чудо. Были люди, почитающие электронный Парк как новую землю обетованную, были те, кто всерьез утверждал, что в Антарктиде есть воронка, покрытая слоем льда, на дне которой, в центре земли, сидит плененный Люцифер, и организовывали экспедиции с целью найти и освободить его – потому что поклонялись Несущему Свет и верили, что свет этот есть избавление; были герметики, раскапывающие руины Эль-Харры, чтобы найти погребенные останки и возродить Трижды Величайшего. Радикальное крыло «Гринписа» провозгласило, что вся планетарная флора есть «разобщенный Творец», и превращала своих адептов в овощеподобные тела, лишенные разума, – в, соответственно, «клетки Творца» (хотя она не являлась самой радикальной группой в «Гринписе», ультра-радикалы из этой организации утверждали, что на самом деле никакой флоры не существует – впрочем, и эти не переплюнули метагениев из церкви Новой Дискордии, провозгласивших, что не существует Земли). Была автономия ивактов, которые полагали, что люди и боги равны, множество богов обитает на планете, каждая вещь – это бог, который сознательно сделал свою плоть доступной людям. Приверженцы культа Неукротимого Зулуса поклонялись невидимому чернокожему великану (Земля была правым яичком в мошонке этого великана, а Луна – недоразвитым левым, люди же являлись сперматозоидами), а иллюуилсоняне утверждали, что на самом деле человечество погибло еще в 1908 году, когда планета столкнулась с гигантской кометой из антивещества, и теперь люди, сами того не ведая, обитают в Чистилище, расположенном на дне черной дыры. Коммерческая Церковь ЛаВея зарабатывала на прихожанах – вполне честно, потому что такой заработок и был основной целью, о чем сообщалось в ее манифесте; клики предполагалось тратить на убийства людей, поскольку люди, по мнению основателей церкви, являлись главной проблемой человечества, хотя на самом деле все пожертвования попадали в карман основателям, прихожан обманывали, о чем, впрочем, в том же манифесте также недвусмысленно сообщалось… Было много чего – но Бога теперь не стало.

– Мне неприятно на них смотреть, – заключила Ната.

Данислав развел руками:

– Тут уж ничего не поделать, придется привыкать. Такие штучки будут чем дальше тем больше распространяться.

Она доела мороженое, и тут с другой стороны улицы к ним танцующей походкой направился пиаробот из красной пластмассы. Голова его выглядела как гладкий, чуть сплюснутый с боков шар; в передней части желтая пластиплоть уже менялась, текла, выстраивая черты, напоминающее лицо Наты. Пиаробот успел просканировать потенциальных клиентов, воспользовавшись загруженной в него программой физиогномики, выявил более податливого и теперь подделывался под его внешность. Почему-то психологи, трудящиеся на контору, которой принадлежали городские рекламные автоматы, решили, что такой финт ушами расположит реципиента к доверию и поможет втюхать ему товар.

Вообще пиароботы были, на взгляд Данислава, странноватой технологией. Предполагается, что реклама охватывает приличную группу населения. Висит, допустим, над шоссе блистающий огнями, играющий оглушительные мелодии, вопящий на разные голоса голографический биг-борд, а под ним каждую минуту в обе стороны проносятся десятки машин – и все, кто сидит в салонах, волей-неволей бросают на него взгляды. Даже плавающие по улицам голобуйки рассчитаны на захват внимания групп, а не единиц. Пиаробот же мог потратить полчаса только на одного клиента, убеждая его что-нибудь купить. Хотя, с другой стороны, они не только рекламировали – они зачастую и продавали рекламируемый товар, если, конечно, размеры и вес позволяли таскать его за собой, то есть являлись скорее механическими коммивояжерами.

Ната второй рукой ухватила Дана за локоть, и он прошептал, заранее радуясь:

– Смотри, что сейчас будет.

Пиаробот напоминал человека, то есть имел две руки, две ноги и голову, но разумного в нем не было ничего, простая операционка с набором несложных действий и удаленным сетевым доступом.

– Новый маршрут наземного транспорта! – загудел он издалека, растапливая пластиплоть в улыбке, протягивая билеты и одновременно высвечивая над головой рекламную картинку с изображением вездехода странной формы. – Первые рейсы – за десять процентов стоимости, напитки в салоне бесплатно…

Как только он вошел в круг пятиметрового диаметра, внутри Дана включилась мощная прога. Голос пиаробота стал очень высоким, слова слились, а потом что-то щелкнуло, и сразу же изображение на голограмме сменилось: теперь там содрогалась в экстазе натуральная, всамделишная шведская групповуха, персон так на семь-восемь – из-за того, что они переплелись, точно сосчитать не представлялось возможным. Голос пиаробота совсем смолк, руки задрожали, рассыпав билеты по мостовой, из динамика полились ахи и охи: звуковой ряд, сопровождающий веселое действо, демонстрируемое теперь голопроектором автомата.

Он побрел прочь, оглашая улицу страстными стонами, экстатически дергаясь и подпрыгивая, будто наглотался амфетаминов. Несколько идущих навстречу прохожих отскочили, проезжающий мимо колесничий крутанулся вокруг оси и встал, изумленно пялясь на свихнувшийся автомат. Засмеялись какие-то студенты.

– Пошли быстрее. – Дан потянул Нату за угол, но она успела подхватить с мостовой один из билетов.

Когда они отошли на квартал, он замедлил шаг.

– Что это такое было? – спросила Ната.

– У меня ведь антивирус. – Данислав все еще ухмылялся. – В него, понимаешь, по моей просьбе добавили утилиту, которая воспринимает подобную рекламу как вирусную атаку. Такими пиароботами управляют через Геовэб, и этот мой антивирус… Ну, он как бы видит, что ко мне приближается враждебная программа, и валит ее. Расстраивает двигательные функции, а потом заставляет транслировать любой случайный поток из Геовэба. Вообще, робот передает запись от своих хозяев. Там кремниевый модулятор, который расщепляет два фазированных световых луча… Ну, это, в общем, полупроводниковая фотоника, это сложно. Я сам это плохо понимаю. Короче, антивирус принуждает его выловить любой случайный поток из Сети. Там же постоянно кто-то с кем-то файлами обменивается. Но это у меня запрещенный софт, с таким лучше бюрикам не попадаться…

Ната улыбалась и кивала. Потом вспомнила прерванный появлением рекламного автомата разговор.

– Даник, я все-таки не пойму, почему именно ноги? Если умеют делать такое… почему другое что-то не меняют?

– Колесо было величайшим изобретением человечества, – авторитетно заявил Дан. – Очень сильно повлияло на прогресс. Но колесами в природе никто не обладает, это чисто искусственная штука. Люди тысячелетиями использовали разные повозки, передвигающиеся на колесах. А теперь вот решили и сами… Ты видела, с какой скоростью они двигаются?

– Но ведь ноги! – не унималась Ната. – Они же… Ну вот у женщины – когда красивые ноги, ведь на них приятно смотреть, правильно? И трогать их. Я имею в виду – вам приятно. Мужчинам. И мужские ноги, когда они хорошей формы, то…

Данислав возразил:

– Послушай, но ведь у меня телесный софт прошит, ведь ты знаешь! Это тебя не смущает?

– Так его не видно, – возразила она.

– Ну так что же… Все равно, дело просто в привычке. Среди колесничих уже тоже конкурсы красоты проводятся. И колопорно тоже уже есть. «Сладкий изгиб» вот – не смотрела такое видео?

– Не смотрела! – испугалась она.

– Когда вернемся – я тебе покажу.

– Не надо! – Ната с опаской покосилась на него, словно домохозяйка, которая вдруг узнала, что ведущий замкнутый образ жизни милый пожилой господин по соседству – агрессивный фетишист-некрофил. – Тебе такое нравится?

Он помотал головой:

– Нет, что ты. Я для общего развития смотрел.

Она что-то еще говорила, но Дан уже не слушал – он задумался над своими словами: «Когда вернемся…» Надо сказать ей. Обязательно, ведь это, в конце концов, жестоко… Сейчас она еще может поступить куда-то на курсы, выучиться… на секретаршу какую-нибудь, что ли? Он поможет устроиться куда-то. А если тянуть… вдруг забеременеет? Конечно, случайно такое теперь не происходит, но Ната хотела ребенка, уже трижды она несмело подступалась с этим вопросом, а Дан пресекал такие темы на корню. И она может специально… Не выпить вовремя таблетку – проще простого. И что потом? Насколько Данислав ее знал, на аборт Ната не согласится ни за что.

– Ты иногда молчишь, – сказала она. – Вроде что-то сказать хочешь.

– Нет, я… – начал он.

– Но я же вижу. Что такое, Даник?

– О, гляди, Калем! – обрадовался он. – Видишь? Идем к нему. Я пить хочу.

Колесничий покачивался возле столика открытого кафе, на стуле рядом сидела блондинка – они пили вино и ели мороженое. Калем помахал рукой.

– Садитесь, дорогие… Вино, водка, виски? Это Турби. Турби, это Данислав Серба, однокашник мой, а это Ната.

Турби напомнила Дану собаку породы колли, которую очень плохо кормили. Сколько он помнил, у Калема была склонность к утонченным во всех смыслах женщинам – изящным до безобразия. И лицо: худое, вытянутое, унылое…

– Я вас раньше здесь не видела, – сказала она, поднося к губам бокал, который держала за ножку двумя пальцами, отставив мизинец.

Зряшная женщина – сразу понял Дан. Они с Калемом насмешливо переглянулись – тот заметил, куда смотрит приятель, и еле заметно нахмурил брови, как бы говоря: «Ну так что? Я прав, а ты в женщинах ни черта не смыслишь, как и раньше». Когда-то они с Калемом – тот еще не был колесничим – сильно на эту тему спорили. Калем твердил: «Это мы, мужики, грубые скоты, даже если интель какой-нибудь, начитанный сукин сын в очечках и с тонкими усиками – все одно, питекантропия сидит где-то глубоко, никуда не деться от нее. Но женщины – они должны быть тонкими, воздушными – и телом, и мыслью, и чувствами. Приличными, светскими. Желательно – поэзию чтоб сочиняли». – «Ерунда! – говорил в ответ Дан. – Тонкими – ну это еще ладно, но светскими… Знаешь, как вычислить бабу, с которой точно нельзя дел иметь?» – «Как? Ну как?!» – распалялся Калем (они к началу таких разговоров обычно уже допивали вторую бутылку вина). «Угостить ее чем-то, шампанским или ликером каким. Если она держит бокал или рюмку, оттопырив мизинец, – всё, сразу вскакивай, беги подальше и не возвращайся». – «Херню говоришь! – обижался однокашник, у которого, конечно же, в это время был роман с очередной воздушной, как хорошо взбитый крем, грымзой с культурологического факультета, имевшей привычку отставлять мизинец, даже когда в руках ее был толстостенный пивной бокал. – Недоумок, ни черта в бабах не рубишь!» – «И вообще, я всегда предпочитал пивные ресторанам, – заключал Данислав. – Пивные, понимаешь? Там – жизнь, а в ресторанах – сплошной этикет. То же и с женщинами. А ты – жаркий южный мужчина, дались тебе эти, которые поэзию сочиняют! Тебе положено любить знойных блондинок, страстных, разнузданных в постели. А эти, утонченные… поэтессы, блин! С такой если спишь, так вроде дохлая лягушка рядом, холодная…» – «Те, что утонченные, они как раз в постели и разнузданные. А вот селянки всякие с виду кровь с молоком, а в постели вялые да стеснительные… коровы», – возражал Калем. Так они ни о чем никогда и не договаривались.

Принесли вино Нате и пиво Дану. Официант был роботом – просто цилиндр на колесиках, с подносом и пластиной кликоприемника. Дан заплатил, прозрачный колпак откинулся, и они взяли бокалы.

Тут же к ним подплыл голобуёк, напоминающий серебристый тазик, над которым вспучился полупрозрачный пузырь. Внутри находился проектор, а пузырь состоял из оргстекла, покрытого пленкой фотополимерной смолы в пятьдесят нанометров толщиной. Микроскопические призмы, вытравленные в полимере лазером, направляли изображения в глаза окружающих – иногда оно оставалось в фокусе, иногда расплывалось.

Данислав поспешно опустил руку под стол, нащупал сенсорную пластину в специальном кармашке на ремне и пробежал по ней пальцами, отключая антивирус: не хватало еще, чтобы тот расстроил буёк, заставил его беспорядочно кружиться над столиками и показывать что-то непристойное на глазах у почтенной публики. Голобуёк покрутился рядом, но они старательно игнорировали его, и автомат улетел.

– Здесь теперь везде машины? – спросил Дани-слав, поглядывая на снующего от столика к столику официанта.

– Отчего же, заведения, где обслуживают люди, еще остались! – произнесла Турби.

Говорила она так, будто сначала тщательно формулировала фразу в уме, составляла слова в правильную последовательность, и оттого звучали они книжно и выспренно. Словно осознавая этот недостаток и желая привнести в свою речь больше живости, Турби делала ударение на последнем слове чуть ли не каждой фразы, как бы ставя интонациями восклицательный знак.

– Город, к сожалению, все больше становится техносферной областью, и официанты-роботы – один из признаков!

– Да-а? – Данислав, подняв брови, огляделся. Сквозь щели между керамическими плитами улицы нет-нет да и прорастала трава, за аркой во внутреннем дворике виднелись чахлые, по самые корни напитавшиеся атмосферным свинцом и цинком деревья.

– Вы из Западного Сотрудничества? – догадалась Турби.

Дан кивнул:

– Вот именно. Понимаете, техно – это же не просто название. Это когда ноосфера полностью вытеснила естественную биосферу. Бесприродный Технический Мир. Живая природа внутри техносферы полностью контролируется. Здесь же… – Он развел руками.

Турби оказалась патриоткой – она выпятила подбородок, нахмурила лобик под льняными кудрями и пошла в атаку:

– БТМ – это тупик!

– Вот так вот круто? – удивился Данислав. – Почему же? Природа в любом случае уже обречена, это еще Альтшуллер сформулировал. Тут вопрос просто в том, чтобы не разрушать, как происходило раньше, а перестраивать.

– Подминать под себя! – обвинила Турби.

– Перепроектировать, – возразил Данислав, отпивая пиво. – Да чем вам техно не угодило, собственно?

– Хотя бы тем, что натура обладает неисчерпаемыми запасами красоты, а у техно этого нет!

– Ну почему же? Видели новый туристический остров от «Турбо-Аэро-Гидро»? Когда на создание ушли такие суммы и в нем принимали участие лучшие умы, получается очень эстетично. Он в самом деле красив.

Турби помолчала, формулируя очередную благоглупость, и заявила:

– Ничто искусственное, ничто, созданное человеком, не сравнится с закатом в горах или Ниагарой! Вы видели Ниагару?

– Видел, а как же. Вполне прилично. Но…

– Это поэзия. И музыка!

– Музыка? Шум там – уши закладывает. Но…

– Я говорю о гармонии!

– Так и я о ней. Несомненно, в водопаде присутствует своеобразная гармония. Но Девятая симфония Баха не хуже. А музыки в природе нет, только случайные шумы, правда? Вот вам пример чего-то чисто искусственного, созданного людьми, но способного быть прекрасным, – музыка.

– Музыка природы чарующа! – отрезала Турби. – Просто не всем дано ее услышать. А вы, Данислав… Серба? Я вспомнила, это ведь ваши родители, Дана и Святослав?..

– Да, – сказал он несколько сухо, поскольку разговоров на эту тему не любил.

– Владельцы «Искусственных садов», компании по организации техносферы! Ясно, почему вы техно защищаете… – Она поймала предостерегающий взгляд Калема, несколько мгновений непонимающе смотрела на него, затем тряхнула головой. – Вы, Данислав, не обижайтесь, но ведь они погибли в катастрофе, когда Глобальный мост обрушился в Коралловое море!

– Не весь мост, а только одна секция, – поправил Дан.

– Это все равно! Я говорю о том, что они… только не сердитесь… всю жизнь работавшие на техно, как раз и стали его жертвой!

– Нет, жертвой людей. Взрыв устроили гвинейцы из Нового Маданга. Люди делают техно злым или добрым, это же ясно.

Гвинейцы, облучившиеся прогрессом соседних народов, быстро и неожиданно для остальных превратились в техноварварское племя крайне агрессивного толка. Они оставались чуть ли не последней на планете народностью с четкой культурно-этнической идентификацией в отличие от большинства других, сначала перемешавшихся, а после разбившихся на автономии, созданные вовсе не по национальному или расовому признаку.

Дан покосился на Нату – та сидела, будто палку проглотила, сжимая ножку бокала. Мизинец оттопырен не был.

– Дорогая, но ты же пишешь стихи, – вмешался Калем. – Поэзия, а? Суслики и бобры не сочиняют стихов, и ветер тоже…

– Я черпаю вдохновение из природы! – сказала Турби и, подумав, добавила: – Поэзия природы божественна! Бог создал жизнь, но дьявола в божественном плане не было – его создали люди. Техно лишено добра. Оно неодушевленно, безжизненно, а природа – одушевленна. Нет, одухотворенна!

– Ну, искины тоже одушевленны, – не согласился Калем. – Да и в природе…

– Никаких искинов нет!

– Ну что ты, Турби… Просто их совсем мало, меньше десятка, и работают они где-то в недрах самых крупных корпораций. А вот так, как Гэндзи, то есть чтоб случайно родившийся искин… вообще единственный раз. Так вот, насчет природы – какое же там добро со злом? Там рациональность, выживание видов, смерть слабейших и больных. А мы о своих калеках заботимся – при помощи той же техники, кстати. Вот завтра поглядишь на Общежитие и решишь, прекрасно оно или нет. По-моему, классно у них получилось. Ну и, если уж твоей… э-э… твоей мысли следовать, Турби, то технологии Общежития как раз «добрые» – потому что направлены на жизнеобеспечение и комфорт людей, которые там будут жить. Люди, освобожденные почти от всех бытовых проблем, смогут отдаться, гм… – он блеснул черными глазами на блондинку и быстро отвел взгляд, – отдаться творчеству, науке, поэзии, в конце концов. Натура такие условия жизни никогда бы не обеспечила, пещера какая-нибудь или там шалаш из веток… Природа лишена комфорта и негигиенична.

Турби, которой через взгляд передалось томительное волнение, овладевшее после второго бокала вина горячей натурой Калема, молчала. Мизинец был оттопырен.

– Кстати, искины, – сказал Дан, радуясь, что Калем сам подвел разговор к этой теме, и спеша завершить невразумительный спор. – Что тут у вас произошло с этим, как его… с Ганджи?

– Гэндзи, – поправила Турби.

– Да, Гэндзи. У нас в новостях про это говорили, но как-то смутно.

– Потому что оно и было все очень смутно, – откликнулся Калем. – Вячеслава Раппопорта помнишь? У него еще старший брат на Континентпол работает вроде бы.

– Конечно. Вячеслав Раппопорт у нас теорию информации читал.

– Во-во. Он создал этого Гэндзи на винте из бактерий… Не важно, главное – Гэндзи сначала был справочным центром, а после превратился в иски-на. А потом обнаружил какую-то секретную группу, которая чем-то там занималась… не знаю. По заказу какой-то крупной конторы – не то «Майкрософта», не то «Вмешательства». Что они делали – так никто и не понял. Нет, ну может сам проректор в курсе, но… В общем, Гэндзи ополоумел.

– Как искин может сойти с ума? – удивился Данислав.

– Да кто его знает? Я только слышал, что Раппопорт в него прошил три закона, ну эти, банальные, которые придумал… в школе мы его учили, как его… Асимов! Только «роботов» Раппопорт на «искинов» заменил. Мол, искин не может причинить вреда человеку своим бездействием или… ну и так далее. В общем, Гэндзи сбрендил, а потом самое странное началось.

– Страшное! – вмешалась Турби.

– Ну или страшное. Ты ж Раппопорта помнишь, Дан, он всегда нервным был, холерик, короче, но веселый такой мужик, с чувством юмора, незлой. Так вот, Гэндзи ему что-то такое рассказал – после этого Раппопорт пришел на лекцию и давай, по словам студентов, чушь нести. Заговариваться стал, потом вдруг заикаться начал сильно – ты ж помнишь, за ним раньше такого не водилось… На середине лекции похватал свои папки и убежал. И все, исчез. Мы его не видели больше, пропал человек.

– Он что, тоже с ума сошел?

– Нет, вроде нет. Просто нервный срыв. А вот другой человек – тот сошел с ума. В этой спецгруппе, материалы которой Гэндзи обнаружил, работали трое. Я их знал. Один, Миша Азберг, тоже исчез – похоже на то, что его агенты той конторы, которая спецгруппу создала, и ликвидировали. Второй, Людвиг Ассасинов, застрелился. Вечером после лекции пришел домой и пальнул в рот из дробовика. Его отец охотником был в Псевдозоне, ружье в наследство оставил. А вот третий, Иван Кропоткин, – тот и вправду с ума сошел. Ему вроде как Гэндзи что-то такое показал. Это бюрики потом, когда уже расследование проводилось, обнаружили. На домашний комп Кропоткина от Гэндзи поступил длинный видеоряд. Кропоткин, получается, его посмотрел – и сбрендил. Попытались дальше выяснить, что к чему, но файл не нашли, хотя вроде бы отследили, что к Гэндзи он попал… из космоса.

В отличие от других сведений, это действительно было нечто новое, и Дан переспросил:

– Из космоса? Что, прям…

– Нет, ну, может, не из дальнего. С орбиты, наверное.

Данислав кивнул. Ната, допившая вино, во-первых, скучала, во-вторых, злилась. Осоловевшая Турби бросала на Калема призывные взгляды.

– Идти пора, – решил Дан, вставая. – Вы куда сейчас?

Калем и Турби переглянулись.

– Куда-нибудь… – неопределенно сказал колесничий. – Прогуляемся… Хорошо, дорогой, завтра на открытии встретимся. Это, кстати, по поводу нашего предыдущего разговора, Турби. Поглядишь на Общежитие и решишь: может ли быть прекрасным продукт техносферы.

IV

– Так, секундочку… – Подняв указательный палец, Шунды другой рукой подкрутил эго-форминг в нужную позицию и, очень быстро впав в ярость, завопил: – Как он ушел?!

Магадан с Тишкой старались держаться подальше и выписывали круги вокруг бегающего по бункеру командира, будто два спутника вокруг материнской планеты.

– Как он ушел?!!

Крики звонко отскакивали от бетонных стен, словно шарики для пинг-понга, метались по помещению.

– Он же цепь на хер сломал! Она мне в двадцать тысяч обошлась!

У Магадана, как всегда, когда он попадал в бункер, начала чесаться татуировка. Терзая ногтями грудь, он подкатил к длинной яме под стеной. На середине лезвенной цепи лежали два трупа, листья прорезали их.

– Он по трупам перебрался, – сказал Магадан.

– Так просто? – огорчился Тишка. – А я думал, чё-то фантастическое…

От будки охранников к яме тянулась длинная полоса темной, слабо насыщенной кислородом крови. Двое солдат-дерекламистов были мертвы, колесничий уже рассмотрел тела: их словно голыми руками растерзали, а у одного еще и лицо выжжено. Где этот мужик взял горелку? Его же в микроавтобусе обыскали и просканировали тело на предмет имплантов…

Третий охранник, дрожа, прятался в будке, тихо подвывая от боли – у него была сломана рука.

Шунды, подгоняя солдата пинками и руганью, принудил его выбраться наружу, поставил на колени спиной к яме, подобрал валяющийся на полу звуковой кастет и шмальнул в голову провинившегося с близкого расстояния. Всем показалось, что потолок бункера с глухим стуком просел на пару сантиметров – хотя такого не могло произойти в принципе. У присутствующих заложило уши, словно в помещении вдруг резко изменилось давление, а у солдата, конечно, сразу лопнули барабанные перепонки, он замычал, разинул рот и опрокинулся назад – прямо на цепь. Словно переспелое яблоко уронили на торчащие острием вверх гвозди. Дерекламист подергался и застыл, разбросав руки и ноги, концы листьев прорезали грудь и бока. Листья извивались в экстазе, впитывая кровь, сухо шелестели и постукивали алмазными прожилками, чуть не причмокивали от удовольствия.

– Зря он, – пробормотал Магадан, сглатывая. – Хоть узнали бы, как этот черт смог удрать…

– Тишка! – взревел Шунды из другого конца бункера. – Ты Машину в лабораторию поставил?!

– Да, командир! – поспешно откликнулся колесничий. – Она сетку нашу почти сожрала, представляешь?

– Как это – сожрала?

– Ну, вроде… впитала ее в себя. Только концы и торчат.

– Так выдерни обратно! И приведи туда старика, пусть занимается. Я позже приду. Магадан, сюда!

– Есть, командир!

Тишка с Магаданом переглянулись, и первый покатил к элеватору, а второй – к Одоме.

– Поставь новых охранников, – велел тот, когда колесничий остановился рядом. – Путь уберут здесь все.

В группе Шунды было полтора десятка человек, в основном – простые бойцы, которые несли охрану территории и выходили на задания, где требовалось большое количество участников. За всю историю существования группы одновременное присутствие всех ее членов понадобилось лишь единожды, когда ломанули инкассаторский фургон. С помощь Вомбата Шунды смог зажилить часть кликов, что лежали на счету Антирекламного фонда. Это было до того, как бизнесмены, организовавшие фонд – и все движение дерекламистов в Восточном Сотрудничестве, – добившись своего, прекратили финансирование и отозвали средства. А из фургона тогда добыли диски с новейшим софтом. Шунды разбогател. До главного ламы «Вмешательства», директоров «Электрикум Арт» или, к примеру, владельца ТАГ ему было далеко, но он стал одним из самых состоятельных людей в этой экономической области.

Солдаты жили в большом цехе кирпичного завода, перестроенном под общежитие, и Магадан покатил туда. У Шунды же была своя квартирка – несколько бывших кабинетов на третьем этаже заводской администрации. Он принял душ, переоделся, поел, передохнул немного, сидя на высоком стуле перед окном и глядя на поросшие бурьяном растрескавшиеся бетонные плиты, ржавые арматурные клети и горы грязного песка. В комнате стоял сейф, мальчишка раскрыл его, достал прямоугольный серебристый брусок с несколькими кнопками, задумчиво повертел и сунул обратно. Подкрутил эмошник в то положение, которое выставлял всегда, общаясь со стариком, и потопал в лабораторию.

«Лаборатория» – это, конечно, слишком сильно сказано. Просто бывшая мастерская, где когда-то обновляли электролит в заводских погрузочных карах. Теперь здесь были установлены несколько приборов, манипуляторы и плоские мониторы из натянутых на рамках квадратных кусков электронной бумаги.

– Что это с вами? – спросил Одома, увидев, что старик облеплен розовой жижей. – Где вы измазались?

Вячеслав Раппопорт повернулся к нему. Одетый в замызганный лабораторный халат и спортивные штаны, седой, с мелко трясущейся головой и морщинистым серым лицом, он выглядел лет на десять старше своего истинного возраста. На груди его висел небольшой компьютерный терминал черного цвета.

– Я залез в-внутрь, – прошамкал Раппопорт тусклым скорбным голосом, махнув худой рукой в сторону Машины, что стояла на широком железном поддоне в центре лаборатории.

Шунды был холоден и собран. Он встал рядом с поддоном, старик присоединился к нему.

Машина имела цвет свернувшейся крови, а форму… У нее не было формы в привычном понимании. Более всего это напоминало огромный ком пластилина, размятого гигантскими пальцами. Чуть ниже взрослого человека среднего роста, длиной примерно как обычный легковой токомобиль. Сбоку розовели две пухлые вертикальные складки – будто здоровенные половые губы.

– Вы забирались внутрь? Что вы можете рассказать мне по поводу этого устройства? – четко выговаривая слова, произнес Одома, чье сознание сейчас купалось в наведенном приставкой психомареве из разряда «холодная деловитость».

– Фантастика, ма-а… мальчик, – прошамкал Раппопорт, тряся головой.

Если бы какой другой человек обозвал его «мальчиком», Шунды тут же на месте его убил бы, но старику приходилось прощать многое.

Кроме него, спецов в распоряжении Шунды не было. К тому же Раппопорта не нужно охранять – он сам когда-то связался с Одомой и рассказал ему все, а после добровольно пришел к дерекламистам.

– Что вы имеете в виду?

Старик попятился, присел на корточки, упершись ладонями в пол между своими ступнями, и сразу стал похож на больную задрипанную обезьянку, к тому же голодную. Правый его глаз был обычным, а слегка выпученный левый – с высветленным мутно-молочным зрачком.

– М-мне бы стикер… – попросил он, дергая веком.

Одома хлопнул по карману комбинезона:

– Получите, когда все расскажете.

– Рассказать… Трудно рассказать что-то к-кон-кретное. Я думаю, в-внутри вещество на основе пер-фтордекалина. – Раппопорт замолчал, темный зрачок правого глаза сдвинулся, глядя на мальчишку, а левый, светлый, так и пялился на Машину – бессмысленный, будто у олигофрена.

– Пер-фтор-дека-лин, – раздельно произнес Шунды. – Разъясните, будьте добры.

– Углерод с фтором. Вроде искусственной крови, им мо-о… можно дышать, он присоединяет кислород и п-переносит его. Тот попадает п-пря-мо в альвеолы… – Раппопорт вдруг закачался, с сипом и сухим кашлем натужно выхаркнул розовую слюну на пол перед собой и отер губы дрожащей рукой. – До-о… до сих пор отплеваться не могу. Мерзкое ощущение. Так вот, перфтордекалин выдерживает до-о… до четырехсот градусов. С водой и спиртом не смешивается, не го-о… горит. И он инертен. Не ядовит, значит. А эта корка, что на поверхности… это, д-думаю, слой органического геля, коагулировавшего из золя, что наполняет устройство. Этот гель выполняет функцию за-а… защиты, а еще выцеживает кислород из окружающего, отфильтровывает и пропускает внутрь. Пре-е… превращает молекулы кислорода в дисперсную фазу, насыщая ими пер-фтордекалин.

– Искусственная кровь… – повторил Шунды, напрягая свои скудные познания. – Но кровь – это жидкость. А мы дышим этим… газом. Как можно дышать кровью?

– Я был в-внутри, – повторил старик, выпрямляясь. – Пролез через эту штуку, – он показал на розовые губы, – до середины про-о… протиснулся, а потом как бы… как бы засосало в-внутрь. Жидкость наполняет легкие, ты в-вроде бы тонешь, захлебываешься первые секунды. А потом вдруг по-о… понимаешь, что можешь д-дышать. Главное, чтобы рот был приоткрыт, чтобы кислородные ас-социаты попадали в-внутрь. А вообще, оно легкое очень. В-взрослый му-у… мужчина его приподнять сможет.

Сложив руки за спиной и ухватившись пальцами правой за кисть левой, Одома молча разглядывал Машину.

– Ассоциаты… – пробормотал он наконец. – Ладно. Так что там, вы говорили, внутри?

Раппопорт вновь сплюнул и зашамкал:

– Я могу лишь пре-е… предполагать, это неизвестная мне биотехнология. Н-никто на планете не умеет пока такого, я уверен. Все это – т-тонкая жидкодисперсная система. Лиофильная. Самое необычное – она как бы… как бы трехфазная. Не по-о… понимаете, мальчик?

– Нет. Разъясните.

– Ну во-о… вот, дисперсные системы… Они состоят из непрерывной фазы… Это как бы… как бы вся среда внутри этой штуки, то есть в данном случае – модифицированный перфтордекалин. Вто-о… вторая составляющая – прерывистая фаза. Какие-нибудь пузырьки, крупинки или еще что, которые п-плавают внутри непрерывной фазы. Они еще н-называются мицеллами. Бывают структурированными или неструктурированными. Две эти части и составляют дисперсную систему. Так во-о… вот, тут у нас внутри непрерывной фазы два вида мицелл. Одни – структурированные, они там вроде… вроде объемной сетки т-такой, висят почти н-неподвиж-но. А второй вид – в броуновском движении п-пре-бывает. Кружатся они там. Этими вторыми вы можете дышать. А сетка, то есть структурированная п-прерывистая фаза, – это… Не-е… не знаю, что это, мальчик. Не пойму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.