Вадим Ларин
Лишь только век

© Вадим Ларин

Посвящается светлому будущему

На обложке – Раиса Николаевна, моя мама. На детской, завершающей книгу, фотографии тоже мама. До войны оставалось еще 5 или 6 лет, она об этом не знала, но о событиях в мире говорило радио. Среди безбрежных подмосковных лесов, в деревне Годуново под Вереей было еще тихо, немецкие захватчики пришли сюда в 1941 г., от их выстрелов погибли дед Александр и бабушка Ольга.

Дед Николай Федорович накануне войны перевез семью в Москву. Станция «Маяковская» защитила маму во время бомбежек, ее брат Николай Николаевич ушел на фронт, окончил войну в Европе. Отца Петра Ивановича в начале 1950-х назначили заведующим клубом железнодорожников им. В. И. Ленина в Улан-Баторе. Ему дали 25 лет за незначительное дело, вернулся через 3 года после кончины Сталина. Быть может, жизнь отца – это «легенда» без срока давности? Мой двоюродный брат Лев Николаевич стал генеральным директором авиамоторного комплекса «Союз», сестра Марина – заслуженным врачом России. Фото с моей бывшей женой Илоной у памятника «Могила Неизвестного солдата».

Конечно, я писал многие стихи, проходя вместе с родителями через их память и преодоления. Минул почти целый век со времен их детства, и я живу событиями, пережитыми мамой и папой. Это – важный итог моей жизни. Продолжает жить во мне далекий и близкий Вьетнам.

Мне не удалось вместить в сборник многие дорогие мне фотографии родных и друзей – участников и очевидцев обычной жизни и грандиозных событий разных эпох. Но мама с куклой смотрит на нас. Мне хочется верить, что она – тот самый Крош, о котором всем послевоенным поколениям написал Анатолий Рыбаков. Конечно, мы всегда будем оставаться Крошами.

Вадим Ларин

Горгона и Персей

Медуза Горгона живет надо мной.
Милая, вредная прачка.
Опять заливает Парнас мой водой.
Стирает она или плачет?

Падают капли ржавой воды
На строчки стихов отглаголенных,
Будто секунды вечной судьбы
Чьих-то рубах просоленных.

Может, вернулись домой моряки,
Тельники скинув мазутные.
Иль трубочисты свои сюртуки
Вручили ей на минуту.

Я – не Персей. С ручкой в руке
Перед Горгоной – бессилен.
Только в чернильнице старой моей
Дремлет волшебная сила.

Я напишу про Медузу в домком
В самых простых выражениях,
Чтобы жестокая видела в том
Вечно свое отражение.

Нет! Наверное, я – не нов,
В силу меча не веря.
И вот весь в чернилах несказанных слов
Плачу у Вашей двери.

Сон-Москва

Безмолвна ночь. Клонятся небеса
Под Божеской рукою к горизонту.
Там лентой вьется чистая река.
Огни свои там зажигает город.

Кто обитатель стен, хозяин тех огней,
Кто корабли за чудесами снаряжает?
Кто выковал и Солнце, и Луну,
Кто в небо их волшебно запускает?

Доносят ветры хлебный аромат,
Что из печей крадется за туманом.
И песни нежные в тиши звучат.
Услышат их и в самых дальних странах.

Стою и жду. В ночи тяжелый гул шагов.
Ключи несут от башенок Кремлевских.
Я вижу гордых золотых орлов.
И звезд мерцанье алых лучеострых.

Звенят Куранты полночь на Земле.
Ракетой телебашня в высь стремится.
Сопит колючий ежик в шелковой траве.
Ужели сплю, ужели город снится?

Я не был там. Пусть такова судьба —
Взирать его с равнины потаенной.
Живет на берегах реки Москва.
А я рассказываю странный сон мой.

Вещуны

Под свой колпак, под разноцветный,
Упрятал шут яйцо наседки.
Устал от царской маяты,
Лежит в цветах и видит сны.
Вот царь шагает под короной,
Где вьет себе гнездо ворона
И зычным голосом сатрапу
О всех докладывает правду.
А он устал себя неволить,
Что на уме царю глаголить.
Всего один, кому и в праздник,
Тиран не угрожает казнью,
Хотя б и стрижен под горшок,
И весел, словно петушок.
Но вот зарделось снова утро,
Так, точно спал всего минуту,
И чей-то писк под колпаком
Он слышит уха уголком.
Тут свой колпак он поднимает,
А там петух как царь шагает,
Росточком с маленький вершок,
Сам Золотой наш гребешок.

Почтовый ящик

Ну почему и отчего
Из железной груди моей
Саксофон не отлили?
Пел бы и пел себе
Под чьими-то чуткими пальцами.
А так вишу молчком,
Глотая письма ночью и днем,
Признания в бедах и счастьях.
Нет, я не горюю.
«Здравствуй, дружок!» —
Читает мальчишка
В дальнем углу планеты.
А я тихонько дужу в рожок
И всем рассылаю приветы.

Маяки

Подражание А. Рэмбо

Что за топот в поднебесье?
Конь Ильи в ночи летит.
Это Бальмонт своей песней
Вместе с звездами звенит.

Пред домами пляшут тени
Молчаливою гурьбой.
И зовет их в лес Есенин —
Скорбный вещий домовой.

У реки пылают ивы,
Солнце ветками схватив.
Сочиняет Ознобишин
Вместе с речкою мотив.

Все мы – полны одночасья.
Облетает яблонь цвет.
И в волшебных ипостасях
Вечно жив родной поэт!

Прощаю

Поле, слезами Божьими зареванное,
Лес, дыханьем его изможденный, буреломный,
Море, вычерпанное плошкою насухо,
Небо, содранное и сунутое за пазуху,
Ищет странник упрямый себе в утешение.

А поле хлебами шумит золотыми.
А лес дубами встает вековыми.
И море волнуется вечною радугой.
И в выси планеты сияют нарядами.
И Бог умирает и просит прощения.

Маин[1]

В пустыне тундры день умолк.
Затих тревожный бег оленей.
Шаман откинул свой полог,
Примету древних погребений.

Молчит колдун, и тишина
Мерцает Северным сияньем.
Горит Полярная звезда,
Властитель странствий в мироздании.

Пылает искорками снег
Над чумом древним, колченогим,
Сим предвозвестником ракет,
Открывших в космосе дороги.

Маин, он знает ночи плен,
Он Солнце людям возвращает.
И шапку круглую, свой шлем,
На брови глубже надвигает.

Пора, пора! Взвилась пурга
Ракетными дымами старта.
Вернуться б только до утра
И нарядить в дорогу нарты.

А до восхода – целый век,
Помноженный на скорость света.
Уснул шаман, и белый снег
Кружится в танце с воем ветра.

Барабан

Несется барабан под гору
И дробь-тревогу бьет свою.
Он слышен одному лишь Богу,
Остановившему войну.

Там, на вершине, барабанщик
Поник, убитый миг назад.
Не поведет он войско дальше.
Окончен бой, окончен ад.

Бегут войска, спасая флаги,
Бегут домой, к своим хлебам.
Им лишь один – призыв отваги
Гремел усталый барабан.

Победам громким был обучен.
И вел войска свои вперед.
А после он печальным тучам
Свой круглый подставлял живот.

Стучали капли мерно, глухо —
Рыдал Господь, создавший мир.
Смеялись барабанщик с другом,
Чуму войны обретши в пир.

Но вот лежит, сраженный шпагой,
Сей новоявленный Адам.
Не смог спасти он чести флага.
Умолк усталый барабан.

Последний день

Рамиро Кемпес – матадор —
Лежит в трусах на койке.
Смеется Солнце из-за штор,
Сей плащ проткнув неловко.
По потолку гуляет тень.
О бык, вчера прощенный!
Его последний красный день
В арене раскаленной.
Висит на гвоздике костюм,
Весь золотом расшитый,
Безумным Солнцем между дум
Нарочно позабытый.
А бык был черен, словно ночь.
Лоскут ее несчастный.
Там тьма и свет во всю их мочь
Ведут свой бой опасный.
Шумит листвой Воскресный день,
Веселый, беззаботный.
А завтра он, как эта тень,
Пойдет искать работу.

Грабитель и мумия

Что за девица, бинтами замотанная,
Словно тряпьем за тысячу евро?
Точно напилась ты и, зареванная,
Укрылась во тьме, укутавшись в нервы.
Что ж успокоилась одна, без меня
До Рождества Христова лет за тысячу?
Тоже царица мне, мумия,
Тебя же с тех пор все ищут.
Сотню вещичек с собой набрала.
Лютню, веник, гребешок… Ура!
Жаль. Пустая. К тому ж – одна.
Трезвенник был твой Ра.
Знаешь, бальзам нынче – не тот.
Встречу нашу с тобой отпразднуем.
Что ж он думал, жадный твой Бог.
Стаканов не дал одноразовых.
Очнись! Долой, долой весь дух хмельной!
Хочу я в тебя влюбиться!
Вставай, просыпайся! Мы вместе домой
Помчимся на колеснице!

О капитанах и дальних странах

В красном платье, словно закат,
Девица на палубе вертится.
Лучше, братцы, вернемся назад.
Боятся морские черти.
Лиловое небо штормом грозит.
За борт ее, чертовку!
В море соленом она догорит.
Пять тысяч акул – нам в глотку.
А платье свое Ассоль красное
Из алого паруса сшила.
И нипочем ей двенадцать баллов
Вместе с писателем Грином.

«Не будет больше дальних стран…»

Не будет больше дальних стран,
И штилей, и штормов.
Ушли в отставку капитан
И древний пароход.
Один в больнице занемог,
Без странствий на мели.
А друг в порту насквозь промок
От слез морской волны.
Настало время. Им пора
Уйти в последний путь.
Их SOS не слышат, и ветра
Им не дают уснуть.
Едва качается корабль
И ребрами скрипит.
И рында старая его
По-прежнему звонит.
И слышит старый капитан
Ее печальный звон.
И только чайка на корме
Гоняет всех ворон.

«Колеса крутятся едва…»

Колеса крутятся едва.
Устал наш пароход.
С верховья до Саратова
Гудит, гребет.
Плывет над лесом черный дым.
Застыли берега.
И нету сил уже идти
Куда глядят глаза.
И вот усатый капитан
Бросается в волну.
И дует словно ветер дальних стран
Ему в корму.
Пошел, пошел наш пароход!
Вот бакен обогнал.
И думу думают одну
Река и капитан.

Окно

Я кисть сломал свою. Торчат занозы,
И Солнца луч сияет в облаках,
А за окном цветут мимозы.
И васильки звенят в полях.

Сказали мне: ты – не художник,
Природы спутник, ловкий ферт.
Ступай, запри в чулан треножник
И извозюканный мольберт.

И я, в смятеньи молчаливом,
Из поля выдрал дерна холст
И в раму вставил сиротливо
С ромашкой в буйный полный рост.

Нет, не подобие земное
Обрел я вдруг вам всем назло.
И плещет небо голубое,
И Солнце смотрит золотое
В мое открытое окно.

Ищу слова

Я время на себя примерил
И вдохновение припрятал для себя.
Но горестно терплю потери
День ото дня, день ото дня.

Словарь мой нищий из карманов
Дырявых сыплется, звеня.
И в день по капельке из раны
Стремится ввысь мечта моя.

Перо теряет голубь белый.
Кружится алый листопад.
А я смотрю, как ворон, смело
На взгляды словно из засад.

Стихи взрастают у обочин
Колючим сорняком в пыли.
И путник ступни колет ночью
О них. И плачут журавли.

Берез усталые ложатся тени,
Дневных не довершив забот.
А я, природы дикий пленник,
Не нахожу уж новых слов.

Зима

Тень от елки в снег вонзилась.
Взгляд застрял между берез.
Снежной скатертью накрылось
Поле летних моих грез.
Птички трупик коченелый
Положу в карман штанов,
Только б летом улетела
Прочирикать бредни снов.
Злой мороз на ухо шепчет:
Поспешай, мой друг, домой.
Что ж ты бродишь, словно леший,
Околдованный зимой!

Узник

Лампы тусклой свет неверный,
Тень гуляет по столу.
В переплет ее – немедля
Иль в конверт ее запру.
Пусть героем моим станет,
Оживит бельмо листов.
Пусть в темнице, как кандальник,
Бьется в муках вещих снов.
Пусть исторгнет откровенья,
Долю горькую кляня.
А потом, без сожаленья,
Растворится в свете дня!

Одна

По мотивам японской легенды

Вот нашел он через тысячу лет
Осколок базальта красного.
Здесь жила она
Среди трав и озер, среди рек,
Называемых сказкою.

В небеса устремилась гора,
Из каменьев тяжелых сложенная.
Натаскал их великан.
Так уж думала все она,
Красотою его завороженная.

Скоро свадьбе быть.
Да случилась беда.
На войну великан отправился.
Не вернулся он. Он погиб в бою.
Стрелам злым он, острым не кланялся.

Загремела гора.
Поднялся огонь
К небу синему, пораженному.
А она свое платье реке отдала
И пошла на круч, обнаженная.

Вот уж море огня,
Вот уж лава красна
Под ногами босыми мукою.
И шагнула она в царство огня,
Вознеся к небу руки.

И нашел геолог через тысячу лет
Осколок базальта красного.
Это – сердце ее
Великану. Помнит или нет?
Эту сказку прекрасную.

Тень

Ступеней скрип в ночи.
Не слышал прежде я,
Чтоб тень ступала тяжко так.
О, чья ты, тень?!
Вместилище грехов
И угрызений совести – стальных оков.
Иль времени – песка сомнений.
Парадный вход – не для тебя.
На свет ты выйдешь черным входом.
Растаешь ты, рассыплюсь я
В огне счастливого восхода.

«Цветами зла усеяна земля…»

Цветами зла усеяна земля.
Стремятся к небесам обманчивые всходы.
А у добра – своя пустынная стезя.
У красоты – своя печальная дорога.
Бежит меж ядовитых трав,
Клубится пылью под ногами золотою.
С ней смешивает путник прах
В горниле Солнца, на восходе огневого.
Одежда вся его в репьях,
Крапива жадная все истомила тело.
И жизнь свою невольную в стихах
Речет полям он тихо и несмело.

Голос

Дверному скрипу власть дана
Будить в ночи неосторожно.
Монаха келья иль тюрьма —
Отшельника вдруг потревожит.
Кто посетит его в ночи,
Любовь иль гибель от кинжала?
Лишь только дверь не промолчит.
Ужель судьба тебя спасала?
Любовь присядет на краю,
Волос пленительно коснется.
А он смеется, он в раю.
От грез, увы, он не проснется.
Но вся она в слезах ушла.
И дверь с собой не затворила.
И вот уж смерти тень нашла
Ему счастливую могилу.

Новый день

В пещеру мрачную забрел
Усталый летний день.
Гнилой соломы пук нашел,
Улегся, словно тень.

Царит здесь ночь во все века,
Иль бродит, или спит.
И вот она – ему жена
До утренней зари.

Тут вечным сном бегут стада
По каменным стенам.
И мерно капает вода
На зависть облакам.

Но через час из тайной тьмы
Прольется юный свет.
Проснутся птицами мечты,
И встретит мир рассвет.

В Замоскворечье

Я брел по берегу реки куда глядят глаза.
В воде плескались мотыльки, тонули образа.
Качалась банка от бычков, трещала стрекоза.
Я брел по берегу реки куда глядят глаза.

Мазутной радуги дуга бутылку вдаль несла.
За нею – клипер «Крузенштерн», обломок от весла.
Купала голову свою церквушка в бездне вод.
И чайкой белой шелестел забытый «Идиот».

«Репей, пусти меня, пусти!..»

Репей, пусти меня, пусти!
Что прицепился, точно шар земной.
Еще и колешься! Прости!
И я лечу. А ты, как конь гнедой.
Упала ночь. Невидимый злодей.
О, одинокая пчела, забывшая свой улей!
Так древняя природа средь полей
Меня своей настигла пулей.

Подчас

Куда-то завалился час последний мой.
Во трещину иссушенного шагами пола,
В ведро, что глубину свою водой
Лишь меряет день ото дня и год от года?
В сундук, что кашляет в углу в пыли,
Или за рамку копии Перова, мой Бог?
Но нет, в кармане спишь, прелестный друг.
Я не бужу тебя, смотри.
И, значит, страхи и сомнения все вдруг
Ты прогоняешь, что ни говори.

«Мой конокрад! Украл Пегаса ты…»

Мой конокрад! Украл Пегаса ты.
Твой стих стучит копытами в ночи.
Когда и кто тебя учил
Топтать веселые цветы?

Звон колокольчиков прощальный,
Бесчисленных в бескрайнем поле,
Кому – преграда для погони
Иль плач по ком-то поминальный?

Кто был с Пегасом обручен
Тревожной, ненадежной узой
Иль конь лишь толь носил обузу?
И вот тобою он спасен!

А я склоняюсь головой
К пустым листам чудных сомнений.
Мой стул – заправский конь для лени —

Скрипит устало в час ночной.

«Коли я совру невольно, накажите вы меня…»

Коли я совру невольно, накажите вы меня.
Отвяжите, уведите белогривого коня!
Он костями в поле ляжет, не умеющий судить.
Лишь змее одной накажет свою голову хранить.
Над горами, над лесами, к звездам носит он меня.
Учит слушать плач метели, шорох крыльев соловья.
Если ж статься, в гневе грозном мою голову пробьет
Он копытом, будто словом, то наступит мой черед
Череп бренный свой оставить в диком поле на веку.
Чье-то сердце болью ранить иль приютом мотыльку.

Любовь

Растерялась речка в половодье.
Вышла из знакомых берегов.
Там, где было мелководье,
Утонул вчера чертополох.

Утонули лебеда, крапива,
Лопухи, репейник и чабрец.
Лишь подсолнух тянет горделиво
К Солнцу свое солнце. Молодец!

– Вам, друзья, осталось ждать недолго.
Скоро воды невзначай сойдут.
Я для вас смог б выпить Волгу.
Пусть не Волгу, а хотя б Оку.

Видно, в нем – вся тайна мирозданья,
В росте и сияньи головы.
Да и речушка растеклась в признаньи
В своей к нему единственной любви.

Сердце

Часы его назло годам, природе
Расстроены. Конца пути не ждут.
И лишь одной угодно моде
Мелодию знакомую поют.

Куда спешить? Что было, то и будет.
Умолкнет сердце, не спросив врача.
Да кто, друзья, его осудит?
К нему не подберут ключа.

Механика его надежно устарела.
Твердит о прошлом поэтическом веку.
Поэт – не часовщик. И неумело
Расходует счастливую судьбу.

Осень

В седеющей дали небес
Усталое сокрылось Солнце.
И только тонкий луч окрест
Открыл земле свое оконце.

Ужели ищет он ежа,
Что на опушке дремлет мирно?
Иль подгоняет муравья
К воротам, от грозы, старинным.

Быть может, греет желудь он,
Что вознесется вечным дубом.
Иль птице отдает поклон,
Пока не приключилась стужа.

Но вот пропал. Седая хмарь
Грозится первым снегопадом.
И пня лесного календарь
Последний лист ласкает взглядом.

Равновесие

Шуршит песок в моем сердце —
В старых песочных часах.
Слышу. А все не верится,
Что это и правда так.

Тик-так, так-так, тик-так…

Чашек весов равновесие
Подвластно песчинке одной.
Правда, а все не верится
Под Солнцем и под Луной.

Вдалеке вдали

Туманные дали безмолвно зовут.
Корабли вдыхают ветра
И идут за моря.
Туда, где у Ганга пылают костры.
Где прах, несомый водой, окропляет поля.
Туда, где гневный Анкор
Взглядами каменных дев
Пронзает леса.
Где дикие тигры в чащобах ревут.
Где нон над рисовым полем
Плывет на ветру.
И черный дракон парит в вышине.
И таинства Вонг —
Безумной и женственной Вонг —
Газеты столбцами крадут.
Где я побывал и где не бывал.
Где рикша-старик крутит педали,
Плывет над ночной мостовой.
И белый неон пишет на мокром асфальте
Забытое имя Хонг Минь.

Я был во Вьетнаме

Я был во Вьетнаме и видел леса,
И горы, и реки, и все чудеса.
Однажды летел на большом самолете
И видел дракона в волшебном полете.
И пальмы я видел, и видел мосты.
И мне не забыть такой красоты.
По тихому морю средь скал бесконечных
Мы плыли на лодке однажды беспечно.
И шли по тропинке мы к пагоде Будды.
Платанов до неба вовек не забуду,
Друзей своих никогда не забуду.
И улиц Ханоя, и Тео[2] причуды,
И лавок торговых, где все продается,
Часы и костюмы, и маска смеется.
И зала музея столетних архатов.
И стел Ван Миеу за длинной оградой.
Зеленого пруда с летучею мышкой
И старую, мне непонятную книжку.
Я был во Вьетнаме. Как будто однажды.
Давно иль недавно. И это – не важно.
И если мне скажут: готовься в дорогу,
Взгрустну я от счастья, наверно, немного.

Кузнечик и конь

И мал и велик – кузнечик и конь.
По полю летят навстречу заре.
И звезды сверкают, и Солнца огонь
Встает на высокой горе.

Вот, ветер друзья вдвоем обогнав,
Стоят на вершине горы.
И запахи ветра и девственных трав
Вдыхают в награду они.

Всегда с вами

На клавиши дождь капает бессильно.
Заглавная, «Прошу», – курсивом.
И точки, и тире.
А в вышине кружится змей.
Зеленый, красный весь. Весь.
Павлина жарче. В вышине.
И девочки – в своих нарядах ярких.
– Не на войне! Не на войне?

Светофор

Известен! Открыв документ,
Я нарываюсь на комплимент.
На этом, на маленьком, фото
Похожи Вы на бегемота!

Позвольте! Зеленый пиджак
Вот только купил,
Слезы в глазах,
Я – крокодил!

Здесь крокодилам, я знаю, – зеленый.
А бегемотам —
Красный, простите,
Как рот растворенный.

Что ж, проходите…
Желтый жираф
На желтый, своей головой
Проник на этаж.

Вы видите? Здесь – он.
А бегемот?!
А бегемот…
В дверь не пройдет.

Ему, извините,
Не нужно и фигу.
Он не пролезет
И в «Красную книгу».

Что ж, проползайте…
Вас ждут наверху
Заяц, жираф и кенгуру.

Скажи природе

Клубились облака, пел ветер,
Сухие листья уносились ввысь
И вместе с птицами кружились,
И дождь цветы к земле клонил.
Но не упала еще первая его капля
На белый лист бумаги
И не размыла чернила первого стиха.
Да, не было поэта,
Чтобы сказать о той природе,
Когда нас не было.
И не было печали, рожденной увяданьем осени,
И радости ручьев весенних,
И жара летнего любви,
И холода за окнами зимы.
Природа, каковой была ты?
О том ли сожалеть…
Когда, хлебнув чайку, поэт, ты отойдешь ко сну
И все увидишь в нем,
Как будто ясным и счастливым днем.

Песчаный замок

Замок из песка, кто здесь живет,
Кто выстроил тебя?
Ласкает солнце берег долгий,
И волны, волны, волны, волны
Под стены набегают тихо.
О жители сей цитадели!
Глядеть на океан и засыпать
Под пенье ветра вольного…
Вот счастье, что дарите невольно
В тишине и мире.
Но вот уже грохочет океан!
И катятся валы вам на погибель.
Быть может, вы покой нарушили
Одной лишь мыслью тревожной,
Иль завистью, иль жаждою богатств.
И вот уж замка нет.
И только чайка на твоих руинах кружит.

Нечаянные друзья

Паук паутинку на ветку повесил,
Вселенную ткать – нелегкий удел.
Планету иль мошку поймать в свои сети,
За век свой недолгий он весь поседел.

Сияет Луна, в цвет серебристый
Его паутину красит она,
Но, словно бы мошка, дрожит и боится,
Не может она убежать никуда.

Но вот уж побег ей желанный
Опять подготовил отважный восход.
Поймает ль ее паучок наш назавтра
Иль сети его ветерок унесет?..

А нам бы встретиться с тобою

А как нам встретиться, когда
Идут, бегут, летят года?
Когда секундой в метрограде
Вы, на часы украдкой глядя,
Пройдете мимо, улыбнувшись.
Бывает в жизни, право, лучше,
Когда, десятки лет спустя,
Узнает друг в толпе тебя.
Иль не было тех дней тревожных,
Великих, милых, осторожных,
Мечтательных, последних, скучных,
Но без тебя – не самых лучших.
Не самых добрых, вот беда,
Не самых добрых, без тебя!

Маяковка

В клочки – облака!
С водою слякоть!
Ш… Ше… Ш… Ше…
Папье-маше, папье-маше, папье-машше.
Зеркало, нет, не гляжусь.
Не плакать. Д…д…д… – оконное стекло.
С папье-маше вожусь.
Поезд гремит далеко.
Клочок за клочком лепится мякоть.
Становятся белым ликом,
Царьком, бедняком, дурачком,
Рожицей милой, мордою дикой.
Выражение меняет под пальцами неумелыми.
Хочется тявкнуть. Надену тогда, наверное.
Ого, отражение. Черт!
А кто под маской? Наверное, Бог.

Угадаю тебя вскоре!

Метроном стучит размерно,
В небе жаворонок свищет,
Музыкант твой ноты ищет,
Под ботвой медведка рыщет.

Гром грохочет за калиткой,
Ты стучишься в гости, верно.
Капли, ноты, синь-чернила
Потекли слезам подобно.

Я не ждал тебя сегодня.
Музыкальный ключ не нужен
Отворить мою калитку,
Небу-синь – твоей печали.

Не печалюсь неудаче!
Метроном стучит размерно.
Постучавшись, удалился,
Угадаю ль тебя вскоре?

Вскоре в зале, где литавры
Загремят громам подобно!
Где под жаворонка пенье
Мне слезу свою подаришь.

Гроза

Небо распоясалось дождем,
На пупке-Луне порвав рубаху!
Кулачищем по кудрявым тучам бьет
Со всего могучего размаху!

Гром из глотки рвется и ревет.
Молниями танец разгоняет!
Круг лесов гудящих хоровод
Листьями с ладоней осыпает.

Я тебя, мой друг, не сторожу,
Свежую грозу ночную,
На крыльце тихонечко сижу
И волнуюсь, словно ласточка пред бурей.

Воскресение

Давнее письмо забыл я Ваше,
Терпело время меж страниц оно
И уже стало почти старше
Меня как будто самого.

Чернил поблекших строчки зря
Состарили до слез иссохшую бумагу,
Подобную листку календаря,
Запечатлевшему навек забытую присягу.

Я не любил Вас, нет, мой дивный друг.
Перемешал признанье Ваше с книжною закладкой
И промокашкой иссушил слезы,
Те, что меж строк роняли Вы украдкой.

Конечно, живы Вы почти сто лет назад.
Чуть ветрены, и молоды, и нежны.
И я немыслимо как рад
Любовь воскресть и с Верой, и с Надеждой!

Знаю

Ты – дворец и храм дерзаний,
В стекло-бетон одетый.
Ты – преисподняя творений,
Твоя ведущая – Одетта.

Она одета, не раздета.
Сердиться перед зрителем
Не должна. О Боже!
Для Африки читает чернокожей.

А на Европу – белая акула.
Совсем одна. Зубы – жемчуг.
И сводит скулы, когда,
Когда твоя Одилия победно выключит телевизор.

И ты спасен. И только Бог один
Тебе, Ротбару, плешь омочил слезами,
Но и Он молочный пруд налить не в силах,
Бог истинный.

Победа ночи. Подушку ты набил,
Содрав с Одилии перья.
Тебе опасна Одетта, зубы – жемчуг.
А лебедь – что? Он – самый верный!

Он – с тобой. Вива, Грация!
Усни?! Нет! Экран погас не для того.
Вновь: Чтоб ты остался жив!
Одилия, Одилия, Одилия!

Навстречу миру

Ты отсечешь все лишнее, и из мрамора выйдет стать!
В наш мир изменчивый, ему не изменяя,
Но лишь порой слезу роняя, в стремлении весь этот мир обнять.

Ты – скульптор, Бог! А я ж – лентяй, философ,
Теней читающий по потолку веселую игру.
Я вижу все занозы досок, цепляющие больно эти тени муз.

Но вот твой камень, данный нам веками,
Обосновался в нашей мастерской.
Неужто дышит горной он лавандой,
Но лишь затем, что не ромашкой полевой?!

Тебя здесь нет теперь. Но кто таится в нем несмело?
Гляжу, пронзая взглядом камень сквозь.
Диана в нем пленится девственно нагая,
С волшебным нашим миром врозь.

Но вот под взглядом филосо́фа лопнул камень.
Пошли по жилкам трещинки, он ранен одной силой взгляда,
И лунный свет уже Диана миру льет!

Подобно бабочке из кокона богиня тщится слабо,
Отпал от камня новый скорлупы кусок. Навстречу свету мира
Из тьмы веков явится чадо и руку мне свою волшебно подает!

А я сижу, закинув на коленку ногу, в качалке деревянной, не страшась.
Но, чу! Сейчас откроет дверь мой друг.
И мне мою подмогу как объяснить ему?
Лишь только Солнца свет ладонью заслонив.

Брошка

Я признаюсь тебе, есть причина помолчать.
Но слова эти – не молчанье.
Не залепит молчанья печать
Мои губы, для признанья.

Что любовь? Видно, всем вопреки,
Всем желаньям, Луна с неба рухнет!
Веет ветер холодный с реки,
И доносится плач твой из кухни.

Мне плевать, что Луну, разбив на куски,
Все вернуть ты отчаешься снова.
Нет, не склеить ее… Реви!
А тарелку – на счастье? Вот новость!

Пошутила?! Мой экипаж
Между звезд огоньками моргает.
Для тебя я – мираж, для меня ты – мираж.
На край света один убываю.

Ты смеешься, самолет твой – диван!
Где, дружок, твоя стюардесса?
Ну и пусть. Я не верю в счастливый обман.
И, конечно, молчу не к месту.

Пошутила! Ха-ха, оля-ля-ля!
Этот лайнер мой – неотложка.
И уходит куда-то земля.
Скоро в небо. А в кулак – твою брошку.

«Сказку старого Арбата напевает ветер юный…»

Сказку старого Арбата напевает ветер юный.
Тут когда-то мимо окон проносился его прадед,
Мимо окон и балконов, залезая в трубы греться.
Здесь он тихо выл и плакал, вспоминая свое детство.
Ведь когда-то его прадед зимней стылою порою
Наметал кругом сугробы, до небес пургу взметая.
Было так, и есть, и будет. Ветры вечные летают,
И рассказывают сказки, и, как дети, засыпают.

В полет!

По А. Белявскому

Ах, Маргарита, ты устала, тебя читают все подряд:
Страстной, Волхонка и Ордынка, Кисельный, Ветошный, Арбат!
В мерцании стекол древних окон запечатлела свой полет,
А я живу по воле рока, как будто Богу невдомек.
Я был Пилат во сне тревожном, случаются такие сны.
И их избегнуть невозможно, пускай они – от Сатаны.
Я пробуждаюсь человеком, пропал всамделишний Пилат.
И так от века и до века Господь оканчивает ад.
Здесь день и рай опять сияют. Из окон музыка звучит.
Щенок котенка прогоняет, и дворник листьями шуршит.
А ты исчезла в свете утра, мной нелюбимая, Марго!
Оставив мне всего минуту и растворенное окно…

Боги хотят любви!

Из-под небес бегут к нам дивные ручьи,
И привидения на челнах приходят с далекой горы,
Водой заколдованный, свое отражение пью,
Духами очарованный, песню простую пою.
Пою привидениям песню, спустившимся с ледников.
Мне принесшим известия грозных волшебных богов.
Годы пройдут незаметно, растают горные льды.
А я подумал, sane, боги хотят любви!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Маин – герой, вернувший Солнце, похищенное оленем.

Вернуться

2

Тео – вьетнамский традиционный театр. Стелы в честь знаменитых ученых Вьетнама, стоящие на спинах каменных черепах в ханойском литературном храме Ван Миеу.

Вернуться