Валентина Николаевна Муренкова
Исповедь расстриги. Как воскреснуть из мертвых

© Муренкова В.Н., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

«“Исповедь расстриги” Валентины Муренковой – поучительное и грозное свидетельство о жизни православных неофитов призыва 1990-х. Почему они, поверив в Бога и так истово и искренне начав жить церковной жизнью, спустя 20–30 лет почувствовали себя обманутыми? Как так получилось, что героиня этого автобиографического повествования, приняв постриг, однажды сожгла свою монашескую одежду, а вместе с ней и веру? Что не так с русской православной церковью сегодня? Отворачиваться от этих неудобных вопросов больше невозможно. Я очень рада, что Валентина Муренкова так бесстрашно начала этот разговор. Он необходим, чтобы выздороветь и двигаться дальше»

(Майя Кучерская).

Предисловие

Я буду врать, как очевидец, пытаясь рассказать мою личную историю, хотя она абсолютно правдива, если можно считать правдивыми воспоминания двадцати-тридцатилетней давности. Мне приходится полагаться на мою причудливую память и ворох учебных этюдов, набросков и зарисовок, ибо дневников я отродясь не вела, считая это занятие бессмысленным.

Хотя, возможно, я наберусь мужества и достану из-под маминой кровати старый чемодан с фотографиями, открою его и разберу сотни снимков, ведь на них есть даты и все плёнки разложены по годам. Но как бы мне не утонуть в том омуте памяти: такая мощная фото-машина времени может далеко меня занести. Уж лучше пусть там пока всё лежит, а я просто начну рассказывать с любого места, иначе лопну, потому что этот живой запутанный моток из проводов, цепочек, верёвок и ниточек моих историй теснится внутри меня, вопит, галдит, спорит и просится наружу, чтобы превратиться в эпизоды, литературных персонажей, сюжет, композицию и во что там ещё полагается.

Мой психотерапевт, прямо как у доктора Ватсона в сериале «Шерлок», тоже считает, что когда я запишу мою историю, то депрессии будет не за что во мне цепляться, и она уползёт, «слезя и стеня», – в моей голове всё ещё много церковно-славянских выражений. Я надеюсь, что, оказавшись в этом тексте, они тоже покинут меня.

Я специально не привожу здесь местных топонимов, кроме столиц и названия улиц, чтобы вам было проще разобраться в происходящем. Всем известно, что улицы с именами революционеров и писателей до сих пор есть в любом российском городе, и пусть другие города думают, что моя история случилась именно в них, так всем гораздо интересней и никому не обидно.

И никаких фамилий! Я оставляю действующим лицам только имена, они самые часто встречающиеся – не хочу задевать ничьих чувств. Конечно, те из вас, кто знаком со мной лично, быстро догадаются, о ком и о чём идёт речь, но вы и так в курсе обстоятельств моей жизни. В любом случае, я хочу подстраховаться и заранее сообщаю, что все имена здесь вымышленные, а все совпадения случайны – так теперь принято выражаться, если не хочешь иметь проблем.

И вообще, это художественный текст, а я отважный лирический герой, и заранее убираю даже гипотетическую возможность подать на меня в суд за разглашение личной информации, что весьма существенно по нынешним временам.

* * *

За семнадцать лет моей церковной жизни я написала километры исповедей на листочках-бумажках, в специальных блокнотах и тетрадях. Перед постригом я даже накатала длиннющий свиток, оторвав метра три от рулона с перфорацией – такую бумагу всякие производства жертвовали монастырю для технических целей. Забавно, что теперь я продолжаю мотать километраж уже на экране компьютера – как всё меняется!

В исповеди положено сообщать только о своих грехах, стараясь никого больше не упоминать даже вскользь, чтобы не вводить духовника во искушение, особенно подробностями блудных деяний и прочими страстьми и похотьми, он ведь тоже живой человек. Но сейчас я собираюсь изменить этому правилу и добавлю сюда и страсти-мордасти, и действующих лиц. Пусть будет так! Хочу, понимаете ли, расширить аудиторию, а то раньше мои исповеди читали только ангелы, демоны и батюшка.

Представляю, как нелепо выглядит идея написать книгу о любви: о ней давно всё сказано. Однако я всё же рискну внести свою лепту и рассказать о причудливых и зачастую странных её проявлениях. А ещё мне хочется объяснить, что чувствует женщина, когда попадает в такие необычные, дурацкие и порой трагические истории, ведь эта женщина – я!

Мне близка теория о родственных душах – мол, мы все заранее договорились пройти вместе уроки этой жизни и сыграть друг для друга особые ключевые роли, которые не всегда со знаком «плюс». Намного легче принимать жёсткий опыт взаимоотношений, не осуждать, а благодарить за него, если знаешь, что только самые родные и близкие соглашаются на такие взаимно чувствительные и болезненные процедуры.

Зато какое совместное и многогранное богатство мы приобретём в итоге! Оно пойдёт в копилку опыта всего человечества, когда мы полностью отработаем сценарий и эта пьеса закончится. Ура, занавес, пора снимать маски!

Итак, прежде чем долго рассказывать, как меня занесло из богемной тусовки в монашество, а потом из монастыря в творческие расстриги, прямо как хоббита Бильбо туда и обратно – короткая предыстория.

Глава 1. Первые чудеса

Летом 1991 года я одновременно закончила художественное училище и развелась с мужем, потом случился тот самый исторический август с путчем ГКЧП, а следом за этим событием настало 1 сентября, и моя дочь пошла в школу с бантами, в белом фартучке и с букетом астр. Иногда очень забавно соблюдать ритуалы в точности, я сама в таком же виде ровно за двадцать лет до этого дня отправилась в ту же самую среднюю школу № 1.

Надо объяснить, что тогда я жила в центре России на два города, и мне даже в голову не приходило, что через четверть века я на законном основании получу европейский паспорт вместе с возможностью безвизовых путешествий. Но в то время приходилось довольствоваться еженедельными поездками за сто двадцать километров между областным центром, где я училась в художественном училище, и промышленным городом, где я выросла и окончила школу и где в то время жила моя семья.

Вдобавок в мои постоянные маршруты входило практически ежемесячное посещение обеих столиц с культурными целями, но я с детства мечтала о дальних странах, как в любимом «Клубе кинопутешественников», поэтому редкие поездки к морю и на Урал к родным никак не утоляли мою жажду странствий.

И еще тем же летом я стала владелицей крошечной недвижимости в самом центре миллионного города, где я училась, – комнатки и коридорчика с отдельным входом в старом доме на улице Герцена рядом с Никольский церковью. Упомянутая недвижимость служила мне мастерской и жильём одновременно, и я уже провела там два очень насыщенных года.

Этот столетний дом выглядел на все двести: штукатурка потрескалась, побелка облупилась, над облезлым кирпичным первым этажом криво возвышался деревянный второй. Когда-то ухоженный, а нынче довольно жалкий, с крышей набекрень, дом стоял на склоне под горкой. Если с улицы пройти в заросший двор и завернуть за угол, то ко мне на второй этаж можно было подняться прямо с утоптанной земли через три косых ступеньки.

Из всех удобств там имелось только электричество, за водой я ходила с ведром к колонке ниже по улице, а в давно не чищенный деревянный туалет приходилось бегать во двор, стараясь дышать там пореже.

В малюсеньком коридорчике умещался ручной умывальник-гвоздик над раковиной у входной двери, ведро с водой ставилось на табурет, и ржавая электроплитка-кормилица жила на тумбочке. Дальше двустворчатая дверь, когда-то белая, вела в квадратную комнату, правый её угол срезала обшарпанная белёная печь с заслонками, над головой нависал довольно низкий растрескавшийся потолок с двумя кривыми-косыми балками, а посередине болталась голая лампочка на скрученном проводе в помпезном круге для люстры, забитом столетними слоями побелки. Завершали дизайн интерьера старые бумажные обои из остатков рулонов, их когда-то наклеили на стены весьма авангардно и полосато – все полосы четырёх разных цветов и фактур.

Два маленьких чуть закруглённых окошка мастерской смотрели прямёхонько на наш будущий дом под Воскресенским храмом, который ржавым силуэтом доминировал на соседнем бугре, сам храм во время войны остался без колокольни, а после войны был обезглавлен и превращён в склад.

И в том нашем доме, тоже столетнем, только из красного кирпича, мы потом будем жить двадцать шесть лет, но тогда я об этом, понятно, не знала и преспокойно ходила мимо него почти каждый день, забираясь и спускаясь по крутой лестнице к себе на улицу Герцена.

Сначала мы с друзьями вроде бы договорились снимать мастерскую вскладчину, но все мои компаньоны были местными и жили с родителями по домам, лишь я одна обитала в мастерской постоянно и выезжала только по выходным к семье в соседний город, ну и в Питер с Москвой два-три раза в семестр на выставки и концерты. И если уж я называлась ответственным квартиросъёмщиком, то вскоре бόльшая часть расходов легла на меня, и часто всю стипендию – а это кровных тридцать рублей в месяц, ого-го! – я отдавала хозяйке за квартиру сама.

* * *

Жили мы весело, толпы гостей посещали нас почти каждый день, порой они ночевали на полу, как кильки в банке. Я всегда удивлялась, сколько же мальчиков и девочек можно уложить спать на свободной поверхности пола, расстелив два одеяла, особенно если некоторым из них ноги под стол засунуть или самим туда закатиться? Ответ – много!

Традиционно-богемный образ нашего жития-бытия предполагал разнообразные тусовки художников, музыкантов, поэтов, актёров, архитекторов и прочих творческих личностей, тогда ещё плюс-минус студентов, и некоторые из самых одарённых умудрялись пока ещё учиться в технических вузах.

Алкоголь присутствовал у нас весьма эпизодически, в то время он продавался строго по талонам, а скудное питание состояло большей частью из макаронных изделий. Однако полуголодный образ жизни, как говорится, «впроголодь и впропить», совсем не мешал моим друзьям почти непрерывно музицировать, и не только на инструментах, к тому предназначенных, но и на чём придётся. Например, очень выразительно звучала двуручная пила, на половинку лыжи отлично натянулись струны, и консервная банка от селёдки тоже стала уникальным струнным инструментом, а сложные ритмы энергично отбивали различные стучалки-бренчалки из вилок, ложек, расчесок и тому подобных приспособлений.

Жизнь на грани двух эпох – время непростое, но весёлое, дерзкое и многообещающее, и в нашем кругу, как на подбор, вращались невероятно талантливые и яркие люди, поэтому никто не сомневался, что впереди нас дожидается светлое будущее, и самые радужные перспективы уже призывно маячили вдали.

Издыхающая советская власть тогда только забавляла, военные действия ужасали, мировое искусство и всяческая мистика вдохновляли, а сессии ритмично налетали штормовыми волнами, захлестывали диким напрягом и откатывались с разным количеством потерь, но со стопудовым поводом отметить.

Понятно, что на личном уровне у каждого из нас хватало проблем, переживаний, трагедий, безумных увлечений и разочарований, так что постепенно отношения у отдельных парочек усложнялись и запутывались донельзя, превращаясь в любовные многоугольники. Я, к примеру, вообще сбежала от мужа и погрузилась с головой в учёбу со всеми сопутствующими студенческими приключениями, мне позарез требовалось как-то восстановить себя после короткой, но жёсткой семейной жизни, наполненной пьянством мужа, не справляющегося со своими талантами, и моими саморазрушительными истериками.

Зато когда мы с друзьями собирались вместе, то воздух искрил, весёлая звенящая сила наполняла нас и возникало ощущение особой творческой избранности, оно легко перекрывало все мелкие проблемы.

И вот мы, такие прекрасные и вдохновенные, живём себе в мастерской на двенадцати квадратных метрах, нам хватает и других уютных закутков, хотя чтобы попасть в кафе, надо отстоять в очереди, а рестораны для нас – как другая планета, но в большом городе всегда есть где погулять зимой и летом.

В тёплое время все окрестности мастерской наши, мы устраиваем пикники в заброшках, на руинах, в зарослях вдоль водохранилища и выше на буграх, в дождь и в холод нам тоже есть чем заняться в мастерской. Стремительно проносится время моей учёбы, оно очень плотно насыщено удивительными событиями, о которых я уже написала отдельный текст, но здесь расскажу только о нескольких эпизодах, которые значительно повлияли на мою дальнейшую жизнь.

* * *

Однако сначала позвольте вам представить соучастников этих событий – в нашей весёлой компании причудливо перемешались мои однокурсники и те, с кем я училась в разное время, случайные знакомые, с которыми мы оказывались рядом в разных обстоятельствах, друзья друзей, чьи-то братья, сёстры, мужья, жёны, как бывшие, так и актуальные. Итого, человек десять из ближнего круга и человек тридцать, сорок или пятьдесят, уходящих в бесконечность.

Тогда ещё не существовало нынешнего понятия социальных сетей, но сами сети были и очень даже разветвлённые, только без гаджетов. А ещё мы как-то умудрялись находить друг друга без мобильников – встречались, пересекались, звонили из телефонных автоматов, писали записки и забивали стрелки в заранее условленных местах.

Так в моём ближнем кругу оказались художник Юрка, с которым мы давно общались, и его подружка скрипачка Ирка. У них обоих во внешности проглядывало что-то цыганское: тёмные глаза и волосы, но у Ирки мелко вьющаяся грива доставала до пояса, и стройные ноги росли, похоже от ушей, а Юрка отпустил себе смоляную курчавую бороду и очень походил на кумира эпохи киношного Будулая.

В тот же внутренний круг друзей входила Олька, очень похожая на юную Ахматову, только с короткой стрижкой, у неё тоже был маленький сын и сложные отношения с мужем, вдобавок она как-то умудрялась работать и заочно учиться в Академии художеств.

Каждый день в мастерской появлялись музыкально одарённые студенты технических вузов Клим, Андрей и Антошка из архитектурного, с ним вместе учились Надька и Катя, а Саша, который во многом нас объединил, грыз гранит науки в педагогическом.

Апрель 1989 года накрыл наш город самым синим небом и нежнейшей погодой, и мы расставались иногда и ненадолго только за тем, чтобы хоть немного учиться и при первой же возможности собирались вновь и вновь. Однажды ночью после очередной вечеринки с песнями и символическим алкоголем – одной бутылки вина на всю толпу – мы в первый раз пошли на ночную прогулку по окрестным зарослям, благоухающим первой листвой, напились воды у святого источника, бьющего под горой, и забрели в заброшенную Успенскую церковь на берегу.

Внушительный пятикупольный храм семнадцатого века, на клиросе которого, говорят, пел сам Пётр Первый, стоял без окон и дверей на диком пляже у самой воды. Народ использовал его как раздевалку и туалет, во время паводка вода поднималась там до колена, увеличивая разрушения.

Среди нас не было осознанно церковных людей, их тогда вообще встречались единицы, но жалкое состояние храма показалось нам каким-то убийственным. И мы стали приходить туда почти еженощно, зажигать и оставлять в алтаре обычные хозяйственные свечи. Думали, типа, зайдёт туда человек справить нужду, снимет штаны и увидит, что свечки горят, и станет ему как-то неловко, всё же церковь, а не сортир.

Так зародился наш ночной ритуал: из мастерской мы пробирались знакомой тропинкой сквозь заросли, входили в церковь и там зажигали свечки, заслоняя их от ветра и сквозняков. В чёрном гулком пространстве таинственно синели оконные проёмы и жутковато метались наши тени – порождения свечек и фонариков. По неровному земляному полу, заваленному мусором и битым стеклом, мы осторожно добирались до алтаря. Размером с комнату и невысокий, он казался уютным, хоть там царило всё то же запустение, как и везде.

За века храм основательно врос в землю, и его окна оказались с ней вровень, алтарное окно читалось только снаружи, вся внешняя стена алтаря изнутри была заложена современным красным кирпичом, кладка грубая, с корявыми комьями раствора. Обычно мы стояли там минут пять, болтали, смеялись, оставляли свои свечки прямо на обломках кирпичей и уходили, подсвечивая себе под ноги фонариками.

И вот перед самой Пасхой я проснулась утром под колокольный звон городских церквей, и последняя картинка ускользающего сна цепко ухватилась за моё сознание – я отчётливо увидела грубую кладку алтарной стены, и на ней огромный лик Христа, метра два в высоту, написанный прямо на кирпиче, и вокруг в темноте пляшут тени от костра. Мне и раньше снились особенные сны, они и сейчас иногда посещают меня, их можно считать творческим прозрением, но тогда мои сны часто имели пророческий характер, так или иначе предвосхищая будущее, и я считала, что лучше следовать за такими подсказками.

Поэтому, когда я окончательно проснулась, то больше не могла ни о чём другом думать, мне пришлось достать все свои краски и устроить ревизию – масляных ой как мало! Они тогда очень ценились и в свободной продаже отсутствовали напрочь, только в столичных художественных магазинах можно было купить необходимые цвета, и то, если очень повезёт. Но у меня имелось много эскизной гуаши в больших банках, и я придумала, что подмешаю в гуашь клей ПВА, тоже дефицитный и драгоценный, тогда обычная гуашь ляжет на кирпич, как миленькая. Осталось подбить народ составить мне компанию.

* * *

Народ подбился быстро и с удовольствием, мы договорились, что пойдем в Успенку чуть раньше полуночи, приготовим всё для костра, а когда наверху зазвонят колокола, я начну писать тот самый образ, который мне явился во сне. Наши музыканты в это время будут играть, петь и поддерживать огонь, чтобы я хоть что-то смогла увидеть в темноте, ведь свечек для этого явно недостаточно.

Мы решили, что таким образом справедливость восторжествует, и пока у них там наверху праздник, толпы народа, церкви украшены, всё сияет огнями, то и в заброшенном храме на берегу тоже состоится пасхальная служба, но по нашему уставу.

Вечером накануне Пасхи мы втроём или вчетвером ещё засветло пошли прогуляться и купить еды, моя Алька сидела у Юрки на загривке, вертелась, хихикала, дёргала его за уши и болтала ногами в сандаликах, и на её макушке подпрыгивал большой красный бант, как у Мартышки из мультика про 38 попугаев.

Помню, как перед выходом меня слегка знобило от волнения, я нервничала, как накануне экзамена, удастся ли мне справиться и что получится в итоге? Краски и кисти я приготовила ещё днём, и часам к десяти вечера все наши собрались в мастерской, а в одиннадцать мы двинулись к Успенке, прихватив с собой еду, чай в термосе, дрова для костра и подстилки.

Многие подробности той пасхальной ночи тоже стёрлись из памяти, но вот что осталось яркой картинкой – стена, грубый кирпич, сполохи костра, мне очень мешает моя тень, она закрывает свет. Мы зажгли свечи справа и слева, но их мало, очень мало!

Внизу на земле стеклянные банки с гуашью, я лихорадочно мешаю краски в большой фарфоровой тарелке, они тут же впитываются в кирпич, я не вижу результата и почти в отчаянии, дым от костра и сигарет щиплет глаза, в ушах звенят гитары, флейты, Иркина скрипка и колокола.

Время, как тот мифический змей, ухватило себя зубами за хвост и закольцевалось. Ночь кажется бесконечной, но часы это опровергают, утро неумолимо и стремительно приближается, а я почему-то твёрдо знаю, что должна успеть закончить работу до того момента, как взойдёт солнце.

Пока я работаю без оглядки, за моей спиной всё время что-то происходит – там поют и играют, едят и болтают, приходят и уходят десятки людей. Весть о нашей затее разнеслась широко, мне потом кто только не рассказывал, что был с нами в ту ночь. Алька спала в храме где-то у костра до самого утра, её обожаемый Юрка возился с ней и взял все хлопоты на себя.

И вот в провалах окон справа зарозовело небо, а я сделала, что могла – на алтарной стене примерно три на три метра я написала двухметровый в высоту лик Христа, он хорошо просматривался даже от противоположного входа под колокольней, достаточно было одной свечи или неяркого света из окон купольной части храма.

Мы собрали все вещи, затушили костер, вышли на берег и встретили солнце, потом повернули к источнику, чтобы умыться прежде, чем усталость нас победит.

* * *

После той Пасхи прошло несколько месяцев, за это время мы все как-то сдали сессию и разъехались на каникулы. В середине лета я сильно соскучилась по друзьям, придумала уважительную причину и вырвалась из дома на пару дней.

Приехала, нашла своих, кому-то я позвонила, кто-то сам примчался, и мы пошли гулять по окрестностям. Ноги привычно вынесли нас на берег к Успенской церкви, и тут наступил шок!

Обычно безлюдное пространство вокруг храма, поросшее редкими кустами и деревьями, вдруг в будний день оказалось полно одетого народа, и это никак не пляжники в поисках раздевалки и туалета – по разбитой дороге, обходя лужи, идут и идут люди, их много, как на демонстрации.

Мы заходим в церковь, а там целая толпа, все стоят на коленях, поют, молятся, и сотни тоненьких свечек горят на земле, на обломках кирпичей и в консервных банках с песком. Неожиданный сладкий аромат горячего церковного воска перебивает привычные запахи плесени, гнили и отсыревшей штукатурки.

Но самое удивительное мне расскажет одна старушка – оказывается, мой образ кто-то пытался смыть со стены! После затяжных дождей в храме поднялась вода, кое-где и сейчас блестели лужи, но до конца стереть гуашь на клею не получилось, и неясный лик Христа всё ещё смутно виднелся на кирпичной кладке в алтаре. Вот перед ним-то и молились люди, стоя на коленях, кто-то один читал по тетрадке, остальные подпевали, их было человек двести, не меньше.

Я застыла у входа, поражённая этим зрелищем, а наши сказали мне, что здесь теперь такое часто бывает, мол, смотри сама, что ты тут натворила. Меня пробило на нервный смех, и воинственные бабушки изгнали нас из храма чуть ли не взашей, мол, идите отсюда, антихристово племя, стоят тут, гогочут, нехристи, ироды безбожные, а ну вон отселева!

Мы подчинились и вышли, угорая от нелепости и комизма ситуации, я в изнеможении плюхнулась на сырой корявый пень где-то рядом, задыхаясь от хохота и пытаясь успокоиться, и вот тут ко мне подошла крошечная старушка. Она жарко и вдохновенно поведала о чуде явления в храме нерукотворного образа – ага-ага, вот они эти самые руки, за дурную голову держатся! – и сколько здесь народу молится и исцеляется от всех болезней, особенно, если потом пойти и в святом источнике искупаться, ведь там на Пасху в полночь сам Господь людям явился, и многие из них исцелились, и ты, деточка, помолись, покайся и тоже исцелишься. Ой, мама!..

Да, ещё она сказала, что много всяких попов сюда приезжало на этот образ смотреть, и никто не знает, откуда он взялся, а потом какие-то бесноватые пытались его стереть, чтобы люди Богу не молились. Но Бог опять сотворил чудо, и теперь лик Христа видят только достойные! Как только человек хорошо здесь помолится, в грехах покается, то сразу его увидит, вот прямо как живого, и тут же исцелится! И сегодня многие люди видели, и она его видит, да-да!

И вот что тут скажешь?!

* * *

Следующий эпизод этой истории случился уже зимой, к тому времени я с друзьями перебралась в ту самую мастерскую, которая была описана вначале и впоследствии она стала моей первой недвижимостью.

Осень промчалась в бурных событиях, я училась на третьем курсе, и чтобы всё успевать вовремя, приходилось рисовать день и ночь, но мне удалось пару раз с большими приключениями съездить в Москву и в Питер на концерты и выставки.

Потом настал холодный и морозный декабрь, однако снег так и не выпал. Я теперь бегала в училище издалека, и мне требовалось минут двадцать на дорогу туда, а потом полчаса обратно, потому что приходилось забираться вверх на крутой склон.

Наша новая мастерская на улице Герцена располагалась рядом с Никольской церковью, построенной на вершине высокого холма. Когда я по утрам спешила в училище, то сначала немного поднималась вверх до церкви, а потом, тормозя ботинками, бегом спускалась по улице Декабристов, она причудливой дугой уходила вниз под гору и там почти упиралась в нашу Успенку.

Странное дело, но ещё с весны я ощущала Успенскую церковь всю целиком продолжением своего тела. Это трудно объяснить словами, но у меня внутри будто бы открылось тёмное пространство храма, и между ним и мной не проходило никакой границы. И ещё наше с храмом общее причудливое тело ощущало нездоровье и надвигающуюся угрозу.

А люди по-прежнему продолжали приходить в заброшенную церковь на берегу, свято веря в чудеса, но мы теперь чувствовали себя там как-то неловко.

Во-первых, надо признать, что мы их невольно обманули.

Во-вторых, меня преследовало какое-то мутное чувство, его трудно сформулировать – вот вроде бы ты чего-то добиваешься, и у тебя получается, но потом оно начинает жить своей жизнью и больше тебе не принадлежит. Казалось бы, всё хорошо, цель достигнута, но при этом твои авторские права и право собственности грубо нарушены. Хотя изначально тебе тут вообще ничего не принадлежало, полезно помнить сей факт и не борзеть.

Вот и с детьми потом так же.

Новый 1990 год пришёл без снега, я съездила на праздник домой, но буквально на следующий же день вернулась, чтобы готовиться к просмотру. По недоброй традиции сессия тогда начиналась в первых числах января.

Не помню точно, в какой из этих дней меня накрыло очередное видение, и оно захватило так, что не выдохнуть! У меня до сих пор ощущение, что всё тогда случилось наяву. В моей нынешней жизни психотерапевты всякий раз напрягаются, когда я сообщаю им, что иногда вижу особенные сны, которые затрудняюсь отличить от реальности.

А в то серое январское утро меня трясло от холода так, что зубы стучали, и от этого озноба я проснулась у себя на диване в мастерской на улице Герцена. Накануне вечером я продрогла на сильном ветру и, наверное, простыла, а может, подцепила грипп, не знаю, но я еле-еле приплелась из училища, заварила чай и свалилась без сил.

Так вот, я лежу одетая под одеялом, трясусь, глаза вроде бы закрыты, но при этом я вижу, как над городом с северо-востока скачет огромный всадник, величиной примерно как знаменитый Медный в Питере.

Он всё ближе и ближе, копыта коня громыхают уже по соседним крышам, и тут всадник размахивается и пронзает меня прямо в сердце своим страшным чёрным копьём!

Боль дикая, но я не умираю, а вижу Успенскую церковь и понимаю, что именно мне надо там сделать – рождественской ночью я напишу новый образ так, чтобы лик Христа уже никто не смог стереть с алтарной стены!

Морозный воздух той рождественской ночи уже дышит мне в лицо, и я отчётливо вижу, что к полуночи все наши пойдут со мной, как на Пасху, чтобы играть, петь и поддерживать огонь. А потом Юрка замкнёт весь храм снаружи красным кругом по белому снегу.

Пригвождённая болью и ужасом, я мучительно соображаю, что это было? И как можно сделать тот круг в реальности? Но потихоньку моё дыхание восстанавливается, и вскоре я даже встаю с дивана, хотя от удара копья навылет в груди всё ещё ледяной сквозняк, он свищет из жуткой чёрной дыры, и боль в сердце долго не позволяет мне вздохнуть глубоко.

На вечерней сходке, когда я объявлю нашим очередное мистическое «задание», они даже не удивятся.

* * *

В ночь перед Рождеством нас собралось семеро.

Настроение подавленное, все усталые, никакого бодрого воодушевления, какое царило у нас перед Пасхой, нет и в помине, у каждого ворох своих проблем. Олька уехала в Питер сдавать сессию, её нет с нами, а мы с Иркой обе нездоровы.

Меня по-прежнему дико знобит без температуры, могильным холодом сковывая всё тело и сжимая сердце, ни вздохнуть, ни выдохнуть! У Ирки мрачный токсикоз, и она уже приняла решение о прерывании их отношений с Юркой и не только. Ирка очень устала, она считает, что за три года у них всё полностью исчерпано. И только Юрка пока на что-то надеется.

А ещё у Ирки сильно болеет мама, и скоро рак возьмёт своё.

Гнетущее настроение усугубляет погода. Три дня над городом висят низкие свинцовые тучи, крепкий мороз сковал пыль на дорогах, но снег так и не выпал, земля чёрная, а в моём видении красный круг должен лечь на белый снег, замыкая храм внутри.

Юрка придумал взять прочный пакет, сделать в одном уголочке много мелких дырочек, залить туда жидкую краску и обойти с ним вокруг храма, слегка надавливая на пакет, чтобы краска лучше разбрызгивалась.

По идее, должно получиться, но снега всё ещё нет.

Молча, как на похоронах, мы собираемся, одеваемся потеплее, берём с собой краски, кисти, еду, бутылку водки, чтобы не околеть на морозе, подстилки, а дрова ребята нарубят на месте.

Гуськом выходим из дома, мы с Иркой впереди, за нами Клим, Андрей, Антошка и, по-моему, Саша, сзади Юрка, он замыкает шествие. В полном молчании мы быстро движемся по безлюдным улицам под тусклыми фонарями, спускаемся к берегу и ныряем в непроглядную тьму. Когда мы подходим к храму, начинает медленно падать снег.

Эта ночь запомнилась мне как очень длинная и очень холодная.

Опять стена, опять кирпич, опять темно, сильно мёрзнут руки, пляшут тени, и огонь гудит за моей спиной. Других звуков я не помню, и не могу сказать уверенно, играли наши хоть сколько-нибудь или нет, и долетал ли до нас колокольный звон?

В памяти живут почти телесные ощущения – гулкая тишина храма, иногда негромкие разговоры, треск сырых дров в костре, движение ветра в оконных проёмах и залетающие в них снежинки. Наверное, я часто отдыхала, потому что в глазах стоят освещённые оранжевым светом фигуры наших, сонно сидящих у костра, Ирка кутается в огромную шаль, водка обжигает мне горло, но хоть как-то унимает озноб.

* * *

Да, я всё успела сделать за ночь и прописала лик Христа по прежним очертаниям, но теперь я использовала жидко разведённые масляные краски, они впитались в кирпич, и стереть их стало невозможно.

И ещё я поняла, что не случайно у меня ломало все кости в теле, не имеющем границ с храмом – на днях там случился мощный обвал, рухнули кирпичи из треснувшего свода алтарной апсиды, внизу на земле валялись огромные куски кладки, и торчала вверх слетевшая со стены ржавая металлическая конструкция, похожая на лестницу с перекладинами.

На этих корявых железяках мы под утро развесили множество белых бумажных ангелов на ниточках, погасили костёр и вышли из храма.

Дальше оставалось выполнить последнюю часть «задания», Юрка уже всё приготовил и двинулся вокруг церкви, наклоняясь с пакетом к земле, но в темноте невозможно было разглядеть, что там у него получалось. За ночь снег лёг на землю совсем тонким слоем, однако она стала белой, и на неё ложился красный круг.

Мы молча стояли и ждали.

И вот Юрка появился из-за угла, быстро двигаясь спиной вперёд, он дожимал на снег остатки краски в пакете, и совсем не видел, что ему осталось пять метров, три метра, метр!.. И тут кто-то из ребят схватил его и в последний момент успел выдернуть наружу, уффф!

Круг замкнулся.

Я до сих пор не знаю, что означали наши действия, но тогда эти символы наполняли каждого из нас множеством смыслов. Все участники того рождественского перформанса до сих пор живы.

Кроме нерождённого младенца.

А я свернулась в коконе одеяла и спала долго-долго в милосердной темноте, и когда проснулась, то потихоньку стала оживать.

* * *

Ещё одно событие, намекающее на мою дальнейшую судьбу, произошло летом 1990 года.

Когда я сдала просмотр, и все наши тоже как-то отстрелялись и выдохнули, то мы поехали отмечать окончание всех сессий за город в легендарное место дивной красоты. Там в широкой долине синими змеями вьются и сливаются вместе две реки, на склонах меловых гор, как пальцы в небо, торчат белые острые скалы, и все дороги и тропинки, взбегающие по зелёным холмам, тоже белые!

Издревле в этих местах селились монахи-отшельники, и за много веков они вырубили в отдельно стоящих скалах колокольни и арки, а в толще горы выкопали пещерные храмы, кельи и подземные тоннели на десятки километров. Однако, если верить многочисленным легендам, то и на сотни километров – я много раз слышала от знающих людей про тайный подземный ход, идущий от Москвы до Киева и дальше до Почаева.

Всему монастырскому комплексу сильно досталось во время войны, в тех пещерах прятались партизаны, их взрывали то немцы, то свои. А потом вдоль реки под холмами проложили железную дорогу, и теперь вибрацию от тяжелых грузовых составов можно почувствовать за сотни метров, находясь на вершине плоскогорья. После этого пещерные храмы стали разрушаться ещё быстрее, но зато туда можно запросто доехать на электричке.

Вообще-то, вся та территория считалась заповедником, и в ковыльной степи на меловом плоскогорье археологи давно вели раскопки скифских курганов, они же присвоили себе исключительное право выгонять с территории всех желающих не просто полюбоваться здешними красотами, а поставить палатки и разбить лагерь.

Позапрошлым летом мы в первый раз приехали туда с другой компанией, в которой тоже была наша Олька, тогда и археологи буквально выперли нас в степь посреди ночи чуть ли не за пару километров от монастырского комплекса!

В то время меловые пещеры и храмы ещё оставались открытыми, и за долгие годы массового туризма все доступные поверхности монастырского комплекса оказались изрезаны и исписаны тысячами автографов.

В нашу первую поездку за несколько дней мы исследовали территорию заповедника вдоль и поперёк, залезали в пещеры и забирались на скалы, всё светлое время занимались съёмкой и этюдами везде, где только могли. Но каждый вечер нам приходилось находить новое место для стоянки, и каждое утро сворачивать лагерь, перетаскивая всё снаряжение туда-сюда из-за происков злобных и неусыпно бдящих археологов.

Наученные прошлым горьким опытом и отправляясь туда же, но уже в другом составе, мы взяли с собой только одеяла и еду, приехали поздно вечером в темноте, чтобы археологи – ругательное слово! – нас не засекли. Воду в канистры мы набрали из колонки ещё на станции и тихонько поднялись по белой тропинке вверх по склону.

Храм под скалой оказался закрыт металлической дверью и заперт на огромный висячий замок, во все оконные и дверные проёмы кто-то вставил грубые решётки из железной арматуры. Облом-ссс!..

Какое счастье, что мы с Олькой в позапрошлом году имели возможность изучить местность, поэтому уверенно повели всех выше по склону. Там находился ещё один вход в трапезную и кельи, соединённые с храмом винтовой лестницей в толще мела, но и этот вход тоже успели заделать решёткой.

Однако на высоте примерно трёх метров оставался открытым незаметный снизу довольно широкий дымоход, вырубленный из кельи наружу, наверное, для печной трубы. Друг за другом мы карабкались по осыпающемуся склону и протискивались в неровное отверстие дымохода, сначала влезли ребята с фонариками, потом они снизу принимали нас, гитары и Ирку со скрипкой.

* * *

Живой огонь и живой звук будто оживили древний храм, и в ту ночь наши музыканты сыграли свой самый потрясающий концерт! Мел очень мягко и нежно отражает звуки, а своды наполняют их удивительной силой.

Уж поверьте, я знаю, о чём говорю, и позволю себе забежать вперёд – через семь лет Юрка окажется здесь настоятелем монастыря и начнёт поднимать его из руин с горсткой братьев, а мы с Алькой каждый год в праздник Успения будем петь литургию на том самом клиросе, где я позапрошлым летом обнаженная позировала для Олькиного мужа во время нашей совместной поездки на этюды и съёмки. Он тогда затеял серию фотографий со свечами, затейливо расставил их на полу и раскатал волнами широкие ленты золотой плёнки, на которых сидела я, голая и злая, стуча зубами от холода и ругаясь на всю эту творческую придурь насчёт того, что в кадре нужна блондинка, мол, на самом деле он жену пожалел, а я тут мёрзни из любви к искусству, как ненормальная!

Знала бы тогда, какой жгучий стыд потом накроет меня на исповеди, когда придётся рассказывать про наши храмовые съёмки – вмиг бы согрелась!

Эти яркие картинки при свечах под меловыми сводами наплывают в памяти одна на другую. И вот уже Юрка с седеющими волосами, заплетёнными в толстую косу, и с бородой до пояса в праздничном голубом облачении выносит чашу из пещерного алтаря:

– Со страхом Божиим и верою приступите!

А мы с Алькой, допевая, склоняем головы:

– Благословен Грядый во имя Господне, Бог Господь и явися нам!

Даааа… Умеем мы с Юркой круги замыкать!

Однако монашеские обеты Юрка и я дадим не здесь и не скоро. А пока наш с ним сладостный удел всю ночь слушать уже потерянную для него Ирку, её самую певучую в мире скрипку, Клима, Антошку, Андрея с их гитарами и флейтой!

На рассвете мы выберемся наружу через тот же дымоход, все белые от волос до обуви, и будем шумно отряхивать мел с одежды и отовсюду. А когда над горизонтом покажется нежно-розовый диск солнца, мы поднимемся на ароматное плоскогорье, в ковыльной степи расстелем наши одеяла и завалимся спать.

И никакие археологи нам не указ!

* * *

Известно, что жизнь похожа на тельняшку – светлые и тёмные полоски сменяют друг друга, вот и мне пришлось вернуться домой в рассыпающуюся семью и как-то вытерпеть остаток моего последнего супружеского лета. Следом быстро пронеслась осень моего четвёртого курса, и зимой наступившего 1991 года я написала первые иконы на продажу, взяв за образцы маленькие церковные календарики. Одновременно я увлеклась цветоведением и композицией, стала работать осознанно, программируя восприятие моих работ, экспериментируя с цветом, формой и движением, на ходу придумывая всякие спецэффекты, и это очень меня воодушевляло.

К сожалению, я не успела развиться в этом направлении, слишком быстро оказалась в церковной среде, где изначально на любое творчество наложено строжайшее табу, а от тех работ не осталось даже эскизов. Я тогда ничего не фотографировала, работы делала как учебные и после просмотра быстро их продавала.

Попутно я чем только не занималась – училась лепить декоративные скульптуры, а потом отливать их из гипса и покрывать глазурью, я освоила несложные техники мозаики и росписи в интерьере.

Нас с Юркой зазвали переоформить атриум во Дворце пионеров, и чего мы там только не придумали, а потом сами осуществили! Несколько месяцев Юрка с однокурсником Валеркой в прямом смысле лезли на стенку – они расписывали волнистую стену примерно пятиметровой высоты и длиной метров десяти-двенадцати. С нами в команде работали мои однокурсники и наши Олька с Андреем, но потом нас лихо кинули на деньги, заплатив лишь какой-то мизер в самом начале. Так для всех начались те самые лихие девяностые.

А в январе 1991 года, сдав сессию, наш курс вышел на диплом, который дался мне ой как нелегко! Наш руководитель дипломной работы, молодой преподаватель, в котором мы души не чаяли все годы учёбы, вдруг увлёкся радикальными восточными практиками.

Сначала он перестал есть животную пищу, но её в те годы и так сложно было купить, а потом в процессе дальнейшего просветления этот милый человек вышел на сорокадневное голодание – вот тогда наша группа до конца осознала, что такое энергетический вампиризм, хотя мне такого опыта сполна хватало в супружеских отношениях. Пару лет спустя я узнаю и оценю церковную пословицу, что лучше в пост есть мясо, чем людей, она как раз про это.

Не буду описывать все дикие моменты общения с когда-то дружелюбным преподом, он был ещё и нашей «классной дамой», соседом по мастерским и близким другом моих друзей. Вместе с ним мы неоднократно ездили в Питер и в Москву на выставки, и я много чем ему обязана в учёбе, но в итоге он нас буквально топил на защите дипломов, вместо того, чтобы встать горой, как положено руководителю.

Мне почему-то досталось больше всех, члены комиссии вдребезги переругались прямо в зале, наши импульсивные преподы минут пятнадцать орали друг на друга, и я получила три балла за работу, которую тут же стали таскать по многим выставкам и потом, говорят, втихаря продали, она исчезла из методического фонда училища при невыясненных обстоятельствах. А я получила свой диплом и поехала домой разводиться с мужем.

Все разводы, о которых я знаю, мероприятия, мягко говоря, очень неприятные, наш не исключение, хотя у меня была надежда на его быстрый и цивилизованный исход, но увы…

Мой почти уже не муж заявился в зал суда с огромным букетом розовых пионов, и, когда ему дали слово, он, роняя цветы к моим ногам, со слезами в голосе умолял его простить, признавал все свои ошибки, обещал исправиться, стать примерным мужем и отцом, и жить вместе со мной до глубокой старости, пока смерть не разлучит нас!

Внешне очень похожий на кумира эпохи Пола Маккартни, только почти двухметрового роста, он не зря много лет играл в народном театре – судейские тётки чуть не разрыдались от умиления, ещё бы, такая Сам-ты-Барбара живьём, а не по телевизору, и от щедрой души они присудили нам ещё шесть месяцев для примирения!

Я буквально кипела в бессильной ярости от этого театрального фарса, а мой пока ещё муж тут же пошёл и напился «с горя».

* * *

Потом, когда меня спрашивали, почему я развелась с мужем, я просто читала его стихи, посвящённые мне:

С годами я стал мудрее и строже,
Обил я диван человеческой кожей,
Из черепа мною убитой любимой
Я сделал светильник, огонь негасимый
Зажёг в нём навечно, и в этом огне
Любимая часто является мне.

Поэт! В жизни всё куда как прозаичнее – люди такого склада невыносимы в быту, и в доме никогда не будет чистоты, как ни старайся, и в отношениях тоже. Все подружки жаловались мне на его домогательства прямо у меня за спиной, а я всё винила себя и думала, что мало уделяю ему внимания. Он бедный, наверное, страдает оттого, что я после работы занимаюсь уборкой, кухней и ребёнком, поэтому пьёт.

Впрочем, кроме несомненного литературного дарования, у моего бывшего супруга имелось множество других талантов и достоинств, он ими воспользовался и быстро поднялся в девяностые годы. После нашего развода он вскоре женился во второй раз, один за другим родились дети, но, к сожалению, алкоголь разрушил и этот брак, там тоже всё сложилось жёстко.

С его второй женой Ларисой мы до сих пор дружим, наши дети очень похожи и выросли родными. Я очень благодарна ей за мудрость, которую она проявила в свои девятнадцать-двадцать лет, когда настояла, чтобы Алькин отец оставался отцом и давал для дочери нормальные деньги, а не двадцать пять процентов от липовой зарплаты предпринимателя.

В последующие годы мы часто ездили в гости друг к другу, чтобы дети общались, Алька подолгу жила у них на каникулах, и они вместе со всеми детьми ездили на море. Я счастлива, что у моей дочери есть брат и сестра, раз уж у меня не сложилось!

* * *

А ещё я признаюсь, что зимой в начале 1991 года меня всецело захватил пылкий и мистический роман, и в этих отношениях мне наконец-то удалось найти всё то, чего мучительно не хватало в браке. Я млела от трогательного ухаживания, внимания, действенной заботы, и ещё я узнала, как приятно общаться с непьющим и некурящим мужчиной! И что в творчестве вполне можно обходиться без пьянства, хотя кто же отрицает хорошее вино, но, оказывается, можно знать меру. Всё у нас обставлялось очень красиво, как и положено двум художникам.

Этот адюльтер случился отнюдь не в первый раз. Сначала я мстила мужу за оскорбления, потом хотела, чтобы количество перешло в качество, а потом два года жизни в мастерской я скорее дружила с одним милым мальчиком.

И вдруг появился он, такой прекрасный и благородный, и мне казалось – вот оно, воплощённое совершенство! Я уже упомянула, что мистика сполна присутствовала в этих отношениях, и романтика тоже, и магия чисел, и множество удивительных совпадений поражало воображение!

Чего стоил тот факт, что у моего нового избранника и у моего бывшего мужа, и у моего предыдущего молодого человека – у всех троих были одинаковые имена и отчества, вот даже во сне не перепутаешь! И то же самое отцовское имя продолжает преследовать мою дочь и в браке, и после него! Это называется «карма».

Эй, вы там на небесах, есть ещё варианты? Огласите нам весь список, пожалуйста!

Из-за этого совпадения имён и отчеств я чувствовала дикую неловкость, про себя и за глаза называя всех троих по фамилиям, так проще, и нет наложений персональных контекстов. А поскольку здесь я обещала называть только имена, то муж пусть так и зовётся мужем, второй мальчиком, а третий… третий пусть будет эстет, это его главное свойство.

Но в начале нашего романа я особенно млела от его утончённого эстетизма, и ради него была готова на многое. Я даже забросила свой хипповский прикид, фенечки, драные джинсы и с удовольствием играла в даму, подбирала себе комплекты одежды и обуви, пока не понимая, какой теперь год на дворе.

Короче, я была полна романтических надежд, планов и переживаний, и мне совершенно не хотелось ещё полгода ждать развода с мужем.

Однако целый ворох обстоятельств и событий – неудавшийся путч ГКЧП, Алькин первый класс, поиски работы и заказов, моё пошатнувшееся здоровье – всё это подолгу удерживало меня дома теперь уже в маминой квартире.

Там я выросла и туда перебралась с Алькой после развода и раздела имущества, который заключался в том, что в несколько приёмов я перенесла свою одежду в чемодане и мои собственные книги, детские вещи и игрушки, а потом на тележке мы с мамой укатили ножную швейную машинку. Всё!

Но пока развод фактически не состоялся, то я не могла почувствовать желанное освобождение, нервное напряжение никак не проходило, и первая осень после училища показалась мне суетливой и никак не свободной. Я моталась между двумя городами, пытаясь определиться, чем себя занять, чтобы за это платили.

В нашей мастерской на улице Герцена всё изменилось, там стало тихо, спокойно, и мы с моим дорогим эстетом жили и работали вместе, когда у меня получалось вырваться из дома хоть на неделю. И к нам снова прибился Юрка, он был давним другом и однокурсником моего нынешнего избранника, мы все давно друг друга знали. Ещё летом Юрку в его духовных исканиях, после йоги, хиромантии, астрологии и экстрасенсорики, закономерно занесло в Православие, он стал молиться, поститься и соблюдать всё, что там положено.

Олька и Ирка тоже разбрелись в новые отношения, и лишь иногда забегали в гости. В мастерской у нас теперь всегда царила чистота, мы навели красоту и порядок, насколько это возможно в таком старом доме. Орды гостей схлынули навсегда, и я была этому рада.

Помню, как я приехала в октябре, а комната побелена, в ней светло, свежо, и на полу вместо старого бабушкиного половика лежит толстый слой жёлтых и красных листьев, как в лесу! Больше месяца мы ходили и шуршали, как ёжики, и потом уже в декабре вымели те листья на снег. А над диваном появилось новое сооружение, подобное балдахину – навес из бамбуковых палок для сушки срезанного камыша, мы собирались плести из него всякое-разное, но руки так и не дошли. Я сильно заболела, уехала домой и сдалась врачам.

* * *

Но прежде, чем лечь в больницу, я вняла Юркиным уговорам, и буквально согнутая пополам, еле доплелась до Никольской церкви в ста метрах от мастерской. Никогда не забуду то тёмное раннее утро конца декабря: до Нового 1992 года оставалось чуть больше недели, меня мучили боли в желудке, я уже давно почти ничего не могла есть, и сейчас думала только о том, как бы мне выжить натощак целых два часа до причастия. Юрка всё объяснил, что надо сделать в церкви, я вошла в ароматную полутьму и встала в очередь у малого алтаря на свою первую исповедь.

Сложно описать мои переживания во время той исповеди у моего будущего духовника отца Георгия, я до сих пор помню её почти словом слово, а когда всё закончилась, то с пылающими от стыда щеками, с гудящей от ужаса головой, вся в смятении и с дикой болью в животе, я еле-еле дождалась причастия, как во сне причастилась, ничего ещё не понимая, на ватных ногах дошла до запивки, глотнула тёплой сладкой жидкости и рухнула рядом на лавку у выхода, согнувшись пополам.

Отец Георгий сам подошёл ко мне и подал стакан святой воды, я выпила, мне стало легче, он сел рядом и ещё долго объяснял, как неправильно я жила, каким чудом уцелела, и так сильно сейчас страдаю, потому что Господь не хочет, чтобы я погибла, и через болезнь призывает меня к покаянию.

И оно меня проняло, знаете ли, зашло куда надо! Отец Георгий обладал особым даром убеждения и несомненным талантом проповедника, хоть и стал священником всего три дня назад здесь же в Никольском храме в праздник святителя Николая. Это тоже была его первая исповедь.

И в тот же день отец Георгий невольно стал моим духовником, у него просто не было выбора, а у меня началась совсем другая жизнь. Он содрогнулся, увидев блики адского пламени в моих глазах, и протянул мне руку в ту ужасающую бездну погибели, за краешек которой я каким-то чудом зацепилась. Он объяснил, почему так страждет моё грешное тело, и кинулся спасать мою бессмертную душу, изо всех сил выполняя свой долг.

Он вызвал доверие ещё и тем, что оказался внешне очень похож на людей моего круга – худой, в тёмных очках, с хвостом отрастающих каштановых волос, бородатый, как все творческие личности вокруг, хоть и бывший юрист, и старше на десять лет, как некоторые другие значимые для меня люди. Отец Георгий сразу встал с ними вровень, а потом быстро заслонил собой их всех. И всё.

Я взяла у него благословение лечиться, купила тоненький молитвослов, как-то доехала до дома, разыскала спрятанный алюминиевый крестик на верёвочке, надела его, и на следующий же день легла в больницу, где и состоялось моё боевое христианское крещение.

* * *

Дальше я расскажу, как и почему крестилась пять лет назад, но сначала про мученичество, которое наступило сразу же, когда на обследовании меня заставили проглотить зонд. Мои предыдущие боли можно назвать цветочками, а тут настали ягодки!

Я сидела на стуле, выпучив глаза, задыхаясь, обливаясь слезами, соплями и закусив пластмассовые удила. Я даже мычать не могла, лишь мысленно вопила: «Господи, помилуй!», так меня научил отец Георгий, и я вкладывала всю себя в эту молитву, кроме неё в тот момент мне не за что было держаться.

Через мою глотку прокручивалась адская резиновая змеюка, болезненно жалящая всё, на что натыкалась во мне её металлическая головка, а врачи толпой сбежались смотреть в мою утробу, охать и возмущаться, до какого состояния я себя довела.

– Там кровавое месиво, язва на язве, классический деревенский синдром!

– Только из самых глухих деревень привозят вот таких запущенных!

– Только русская баба может такое терпеть, ещё чуть-чуть и прободная! Тебе что, жить надоело?!!!

«Русская баба» в тот момент представляла из себя тощее и бледное создание, как говорится, краше в гроб кладут. Врачи ещё долго крутили меня и вертели, потом вернули в палату, засунули под капельницу, укололи обезболивающее и снотворное, и я с облегчением уплыла из этой реальности.

На этом, видимо, завершается первый виток спирали моей истории. Перехожу на второй.

Боевое крещение

Можно сказать, что с конца декабря 1991 года и началась моя православная жизнь. Первая исповедь, первое причастие и проповедь отца Георгия стали отправной точкой, а дальше меня со страшной скоростью понесло вперёд. Причём мне пришлось не просто наблюдать стремительно развивающиеся события, а мгновенно реагировать и деятельно участвовать во всём происходящем, пылко исповедуя свою новую веру.

Свекровь потом неоднократно цитировала моё высказывание, мол, за пару лет до воцерковления я призналась ей, что боюсь даже заходить в церковь, потому что никогда и ничего не умею делать чуть-чуть.

И это ещё один мой диагноз – уж если влипать во что-то, так по уши и со всей дури!

Надо признаться, что вся моя семья в нескольких поколениях была насквозь атеистической, ещё мой прадед провозглашал себя воинствующим атеистом, и моя бабушка от него получила соответствующее воспитание, и все её дети, и мы, внуки, тоже. Моя мама и мой муж каждый на своей работе возглавляли атеистические комитеты.

Весной 1986 года мой муж отправился на Пасху в церковь, чтобы ловить комсомольцев по заданию парткома. Я за ним увязалась и так впервые оказалась на богослужении, а застуканных в храме комсомольцев, кроме фельетона в заводской газете, потом ожидали и другие крупные неприятности.

Незадолго до этого мой муж с огромным трудом вступил в КПСС, других партий, естественно, в те времена ещё не водилось. Он тогда работал на заводе редактором газеты, и для него было большим ударом узнать, что я с двухлетней Алькой в июне того же 1986 года тайно крестилась в другом городе, но призналась ему в этом только год спустя. Священник, который нас крестил, действительно сохранил всё в тайне, хотя в его обязанности входило предоставлять властям списки всех, кто принимал у него таинства.

Целый год потом я нервно ждала, замирая от липкого холода – ой, что я натворила! – не в силах поверить, что никаких последствий нет. Но мужу на работу так и не сообщили, иначе бы случился крупный скандал, вплоть до его увольнения и исключения из партии, а уж из очереди на квартиру нас вычеркнули бы первым делом!

Такие нравы тогда царили в обществе. Кто бы мог подумать, что через тридцать лет всё изменится с точностью до наоборот!

* * *

Коротко объясню, почему я так рисковала.

По тогдашним законам женщины выходили на работу из декретного отпуска, когда ребёнку исполнялось полтора года, и все родители хлопотали чуть не за год вперёд, чтобы к этому моменту нашлось место в яслях.

Я заранее учила годовалую Альку самостоятельно есть ложкой и проситься на горшок, памперсы появятся в продаже, когда она уже вырастет. Представить себе, что можно самой остаться дома, заниматься ребёнком, и пусть муж зарабатывает деньги – мне такое и в голову не приходило. А если бы и пришла столь крамольная мысль, то меня тогда никто бы не понял. Мои родные и все вокруг твердили священную советскую мантру «НЕЛЬЗЯ ДОПУСТИТЬ, ЧТОБЫ ПРЕРВАЛСЯ ТРУДОВОЙ СТАЖ»!

Во имя этого дурацкого стажа я и отдала ребёнка в ясли, а сама вышла на работу. До чего довело это требование совершенно здоровую Альку и меня, рассказывать долго, и до сих пор при одном воспоминании о порочном круге тупого казённого идиотизма мне хочется рыдать и материться! Родина, мать-мать-мать!.. Ненавижу!

В итоге мы получили полгода мытарств по больницам, где по советским правилам полуторагодовалый ребёнок с температурой под сорок и выше должен лежать один вместе с другими детьми! Для матерей просто не предусмотрено кроватей в палате на восемь детей, и я неделями спала рядом с пылающей от жара Алькой под её кроваткой на полу даже без матраса. Ну не положено же!

Иногда меня подменяла мама, но она работала и могла помочь мне только по выходным, тогда я бегала домой искупаться – в современной больнице крупного города ни матери, ни ребёнку мыться не полагалось.

А главврач нашей детской поликлиники не могла законно продлевать мне больничный, потому что я и так сижу на шее у государства по две недели каждый месяц, не считая стационара, и неважно, что ребёнок ещё болен. И через полгода лечения Алька выглядела, как дитя Бухенвальда на военной хронике – ручки и ножки, как палочки, коленки и локти, как узелочки, живот кажется огромным, кожа прозрачная, видны все вены и рёбра наперечёт. Когда я её переодевала, то соседки по палате крестились и плакали. И вот настал такой момент, когда я поняла, что всё, я её теряю.

Но надо же что-то делать, нельзя вот так сидеть и смотреть, как твой ребёнок умирает!

Я металась по коридору мимо дверей операционной, где Алька лежала под общим наркозом на хирургическом столе, и тогда в моём воспалённом сознании в потоке страшных картинок вдруг мелькнула икона Богородицы, я ухватилась за эту мысль и дала отчаянную клятву себе и куда-то вверх, что если моя дочь сейчас выживет, то мы с ней обе покрестимся, чего бы это мне ни стоило!

Самое интересное, что с того момента Алька действительно пошла на поправку, хоть полностью вернуть здоровье ей так и не удалось, теперь это сверхзадача на всю оставшуюся жизнь.

Когда прошло примерно два месяца, и мы немного восстановились, то настало время выполнить клятву. Я организовала поездку в другой город, где нас никто не знал, и мы с Алькой тайно крестились у пожилого священника, имени которого я не помню, и сам обряд не помню, потому что ни слов, ни смысла происходящего я тогда не понимала.

Наши крестики я надёжно спрятала так, чтобы никто не нашёл, и молчала об этом целый год, терзаясь от страха, что моя тайна всплывёт у мужа на работе, а потом, не выдержав, призналась ему и стойко вытерпела шквал упрёков.

Но меня грело чувство, что я смогла выполнить свою часть «договора» с Небом.

* * *

И вот снова больница, и снова тревоги, только теперь уже за собственную жизнь.

Про мученичество, которое мне пришлось претерпеть во время больничного обследования, я уже рассказала, но вслед за ним наступило время исповедничества моей только что народившейся веры. Отец Георгий предупреждал об этом, мол, Господь простил мне многие грехи, но теперь будет испытывать мою решимость жить по его заповедям.

А мой лечащий врач, и он же заведующий гастрологическим отделением, оказался человеком, ищущим новых путей в медицине, он сам в этом признался в нашей первой беседе, но мне тогда было так плохо, что его слова до меня попросту не дошли. Увы, я поняла, что он имел в виду, уже через несколько дней, и у нас с ним начался многодневный духовный поединок, не побоюсь этого слова!

После обследования мне назначили интенсивное лечение и даже не выпустили домой встретить новый 1992 год, хотя больница практически опустела. Всех, кого можно, выписали накануне, остались только самые тяжёлые, и я в их числе.

И вот тут оно и началось.

Напоминаю, что это было время Чумака и Кашпировского, всё смешалось в стране и в головах граждан рухнувшего на днях Советского Союза, а двое знаменитых экстрасенсов чуть ли не каждый день выступали на центральных телеканалах, они лечили людей на расстоянии, заряжали воду и кремы, давали установки от всех болезней. Их смотрели миллионы, вокруг этой темы шли бурные дискуссии, крик стоял до небес!

Естественно, что некоторые врачи, видя такой ажиотаж и всеобщую готовность к чудесам, тоже захотели сказать своё слово, так или иначе повторяя столь эффектные опыты на людях. Вот и я попала!..

Перед Новым годом в палате на восемь коек нас осталось трое – я, старенькая бабушка, которая из-за глухоты замкнулась сама в себе, и невероятное создание Ирина, крошечная девушка, скрюченная ДЦП, с личиком странной куклы, рыженькая, по-своему очень милая и бесконечно влюблённая в нашего доктора. Она выглядела ребёнком, но возрастом оказалась чуть старше меня; из-за своей болезни Ирина никогда не ходила ногами, а в последнее время так обессилела, что не могла двигаться даже в инвалидной коляске, зато полулёжа с огромной скоростью она мастерски вязала своими вывернутыми ручками ажурные салфетки на спицах, высший пилотаж!

Ирина рассказывала дикие истории про себя и свою семью, про безумную любовь с солдатиком в гарнизоне, где служил её отец, и я не могла разобрать, где там правда, а где вымысел. Её здоровье и жизнь висели на волоске: у неё обнаружили цирроз печени и целый букет болезней вокруг него, и она жила только благодаря какой-то сложной схеме гормонов и обезболивающих уколов.

В Новый год больница опустела, весь свободный персонал разбежался праздновать, а наш лечащий врач и по иронии судьбы мой тёзка Валентин, решил провести эксперимент над Ириной и попробовать своими пассами снять ей боли, разом отказавшись от всей сложной схемы уколов, которую ну никак нельзя прерывать без постепенного снижения дозы.

И всё это у меня на глазах.

Ирина не просто в него влюблена – для неё он бог и герой в одном лице, самый главный человек в жизни, а жить ей недолго. И вот этот небожитель сам снизошёл к ней и просит помочь ему в исследованиях. Конечно, она с радостью соглашается, как же, это единственное, что она может подарить ему от всего любящего сердца!

И начинается!..

Несколько дней Валентин Петрович почти постоянно находится в нашей палате, вдобавок приглашает ещё какое-то столичное светило, и они с ним уже вдвоём колдуют над Ириной, а ей становится всё хуже и хуже.

* * *

Отец Георгий успел рассказать мне, какое страшное дело экстрасенсорика, и что сами экстрасенсы – пособники сатаны, а те, кто у них лечится, идут в погибель.

Я нынешняя не могу писать об этом серьёзно, поэтому получается глупо, но поверьте, что отец Георгий был хорошо образован, начитан и мастерски владел речью. Он умел донести свою пламенную веру не только до обожавших его деревенских бабушек, но и до университетских умников, заражённых скептицизмом до мозга костей.

На исповедях ему без боя сдавались высокие офицерские чины, и народная артистка, рыдая, каялась в блудных грехах, к нему приходили за советом врачи, профессора и городские начальники – он умел разговаривать со всеми.

Но сильнее всего проповеди отца Георгия почему-то воздействовали на музыкантов и художников, которые вскоре собралось тесным кружком вокруг него. Вот им, точнее, нам, он убедительно доказывал всю пагубность творчества, на это слово вообще было жёсткое табу, потому что Творец у нас один, Он и творит, а ты тварь, и можешь только вытворять, вот и терпи, что положено по грехам – и опять у меня ничего не получается!

Я давно уже вышла из-под батюшкиного влияния и передаю только вульгарный смысл его слов, но он умел зацепить какие-то тайные струны внутри у каждого слушателя, и ему верили сразу и безоговорочно.

Так вот, про греховность занятий экстрасенсорикой отец Георгий убеждал с особой силой, потому что ещё год назад мой духовник сам был экстрасенсом очень высокого уровня, пока не уверовал при самых невероятных обстоятельствах, тогда же он крестился и пришёл в Православие. Поэтому отец Георгий очень хорошо понимал всю пагубную суть этой деятельности, доходчиво объясняя, почему Церковь приравнивает экстрасенсорику к колдовству и магии, а это самые страшные грехи, хуже некуда, хула на Духа Святаго! Ибо Божий промысел о человеке нарушается, когда в него вмешивается горе-целитель, и болезнь даётся человеку для того, чтобы он одумался и перестал грешить, а экстрасенс его исцеляет лишь на примитивном уровне, снимает симптомы, убирает боль, и человек продолжает грешить ещё больше и погибает без покаяния.

Отец Георгий запросто мог бы заодно и медицину туда же присовокупить, но в те времена она находилась на таком низком уровне, что от мученичества мало чем отличалась, поэтому тоже вела к покаянию.

* * *

Однако вернёмся в нашу палату, где над бедным Ирининым тельцем, скрюченным под одеялом, сутками колдуют два экстрасенса, а я на это смотрю, уже понимая, какое духовное беззаконие они совершают, да и с медицинской точки зрения всё происходящее – преступление!

Ирина корчится от боли, стонет, у неё ломки, как у наркомана, так оно и есть, ведь её резко сорвали с большой дозы сильнейшего препарата, а врачи только руками машут и дают «установки»…

И так много часов подряд!

Я сама лежу под капельницей, и деться мне некуда, из всех молитв я знаю наизусть только «Господи, помилуй!» и твержу её про себя непрестанно. Одновременно я пытаюсь молиться за Ирину уже своими словами, и, чтобы защитить себя от негативного воздействия, держусь за мой маленький алюминиевый крестик, ведь отец Георгий успел рассказать, какая в нём сила, и мне тут же эту силу показали.

Иринина кровать стоит у самой двери справа от меня, экстрасенсы в белых халатах топчутся вокруг неё, между нами всего лишь пара метров и ещё одна кровать. Вдруг я слышу, как наш лечащий врач говорит Ирине примерно следующее, мол, наконец-то он смог разорвать каналы боли и готов подключить все силы Космоса, чтобы исцелить её, но есть какое-то зеркало, отражающее космические энергии. Скорее всего, это металлический предмет на её теле, и его надо убрать, тогда всё получится и она будет здорова!

Ирина лепечет, что нет таких предметов, очки она давно сняла.

Он спрашивает про кольцо, она напоминает, какие у неё руки.

Тогда он раздражённо интересуется, может на шее есть цепочка или крестик? Крестик есть, и Валентин Петрович требует снять его, но Ирина своими скрюченными ручками никак не может это сделать, тогда врач с силой дёргает тонкий шнурок, срывает крест и швыряет его под кровать.

У меня волосы дыбом, как всё очевидно! Господи, помилуй!!!

А два демона – для меня они теперь демоны, бесспорно! – склоняются над обессиленной Ириной, которая тут же теряет сознание.

Всю ночь меня трясло от ужаса, а наутро я каким-то чудом смогла дозвониться до Юрки, у которого не было домашнего телефона. Мне пришлось звонить ему на работу в кинотеатр и упрашивать вахтёров, чтобы те передали мою просьбу, и Юрка караулил бы меня в определённое время. В фойе больницы висел междугородный телефон-автомат, я упорно дожидалась рядом, зажав в кулаке монетки, и с третьей попытки у меня вдруг получилось выйти на связь.

Рассказав Юрке всё, я умоляла найти отца Георгия, чтобы узнать, что мне делать? Ведь эта парочка экстрасенсов и меня собиралась лечить подобными методами, и я уже приготовилась бежать из больницы, но не сдаться им на поругание!

Юрка всё понял и быстренько обернулся, когда я ему перезвонила вечером, то он передал мне от отца Георгия слова поддержки, благословение и советы, как мне молиться за себя и Ирину. Дескать, Бог проверяет мою решимость спасаться, это очевидно, и мне сразу же посылается такая ситуация, где я должна действовать и исповедовать свою веру, прямо как первые христиане в Колизее.

Отец Георгий очень любил приводить их в пример, и вскоре мы начнём жить в духе первохристианской Церкви, всё у нас будет общим, мы будем вместе жить, служить и растить детей.

Но пока по его благословению я должна вернуться в палату и продолжить духовную брань, даже не помышляя о бегстве. И ничего, что тело страждет, зато душа исцеляется! И ещё хорошо бы вернуть Ирине крестик, но сделать это можно только с её согласия, она сама должна принять решение.

Я и без отца Георгия ни о чём другом больше думать не могла. Ещё ночью я тихонько нашла крест под кроватью, подобрала и спрятала, пока Ирина лежала в отключке, не то без сознания, не то спала.

Но чего же мне стоило её переубедить!

Наверное, в тот вечер я выдала самую пылкую проповедь в моей жизни, я чувствовала, что нахожусь едва ли не на последнем рубеже сражения за Иринину душу. Её смерть дышала мне в затылок, и я очень боялась опоздать.

Ирина рыдала от отчаяния и скулила от боли, она боялась ослушаться обожаемого доктора, прервать поток космических энергий и тем самым отказаться от обещанного исцеления. Она звала его по имени, умоляла ей помочь, но он со вчерашнего вечера к нам не заходил.

А я объясняла ей, какая великая сила заключена в её маленьком крестике, раз он отражает всю эту бесовскую энергию, и два демона ничего не могли с ней сделать до тех пор, пока крест был на теле и пока она не отреклась от Христа, позволив сорвать его символ!

В темноте палаты мы долго говорили о жизни и смерти, о рае и аде, о блаженстве и муках, о любви и ненависти. К полуночи Ирина сделала выбор, она вытерла слёзы, вздохнула, решилась и попросила меня надеть ей крест. Я крепко-накрепко завязала шнурок у неё на шее, всю силу души вложив в этот узел, и рухнула от бессилия на свою кровать, буквально как воин после битвы.

И только тогда вспомнила, что настало Рождество.

А наутро медсестра снова пришла делать Ирине уколы по схеме. Мы поинтересовались, где же наш доктор, и почему он больше суток не заходит к Ирине, которой так плохо?

Медсестра отвела глаза и как-то сбивчиво объяснила, что Валентин Петрович неожиданно заболел и взял больничный на несколько дней. Она пробормотала всё это скороговоркой, поджала губы и вышла.

Ирина чуть не лишилась чувств, а потом упросила меня пойти и узнать, что с ним случилось, я и сама хотела выяснить подробности. И тогда одна из санитарок рассказала мне, что позавчера нашего доктора скрутил неожиданный приступ непонятной болезни, и даже его друг, светило медицины и главврач столичной клиники, ничем не мог помочь. Пришлось позвать ребят из скорой помощи, они сделали обезболивание и отвезли нашего доктора домой, а его друг тут же уехал восвояси.

Пожилая санитарка долго причитала, мол, надо же, и как же это наш дорогой Валентин Петрович заболел перед самым Рождеством, ой-ёй-ёй! А я ликовала – вот она, сила Креста Господня!

Как только горе-врач сорвал крестик с Ирины, совершив дикое беззаконие, Бог его тут же наказал, и Валентин Петрович сам корчился в ординаторской в тех же муках, на которые обрёк бедную доверчивую девочку.

Наш лечащий врач не появлялся ещё дней десять. Перед Крещением я уговорила мою единственную верующую знакомую принести нам в больницу банку святой воды, мы с Ириной пили её, умывались, и всем в палате хватило.

Я чувствовала, как в меня вливаются новые необыкновенные силы и вдохновение. С каким восторгом я ощущала присутствие Бога, защиту Ангела Хранителя, и молилась, молилась, молилась!

После праздников восьмиместная палата вновь заполнилась, и нашего доктора мы видели только на обходах, но теперь он заходил, окружённый тремя-четырьмя коллегами. Меня он будто бы не видел, к моей кровати близко не подошёл ни разу, и вскоре меня выписали.

Я ощущала себя под невидимым, но почти осязаемым колпаком мощнейшей защиты свыше и была счастлива, как никогда!

Из огня да в полымя

Я буквально летела домой, и крылья сопровождающего ангела хлопали за моей спиной.

Но там меня уже дожидались следующие испытания: во-первых, прошло полгода, и мне предстояло выдержать ещё один суд, чтобы получить наконец-то долгожданный развод, а во-вторых, я не могла узнать мою дочь. Сказать, что она изменилась – не сказать ничего!

Семилетняя Алька вела себя более чем странно, её мимика, жесты, все движения походили на призывное поведение взрослых пьяных женщин, ищущих приключений. Даже моя мама, с утра до позднего вечера занятая на работе и ничего вокруг не замечающая, и то почувствовала неладное.

Но это самое неладное проявилось во всю силу, когда к нам домой пришёл мой бывший супруг, чтобы обсудить дела. Алька возбуждённо крутилась вокруг отца, жеманно хихикая, она то принималась истерично хохотать, то хныкала и забиралась папе на ручки, как двухлетняя, то усаживалась к нему на колени и тёрлась там, как кошка в марте. Я потеряла дар речи…

То, о чём я когда-то из познавательного интереса, но с отвращением читала у Набокова, теперь пришло в мою жизнь!

Мама призналась, что когда я была в больнице, отец несколько раз забирал Альку к себе, там в нашем прежнем доме у неё была любимая подружка, и девочки очень скучали друг по другу. Праздники, каникулы, Алька несколько раз там ночевала и всё время просилась к папе ещё и ещё…

Этот сюжет развивался очень жёстко, и целый месяц я не спала, казалось, ни минуты, ночное время тянулось бесконечно, потом светало, но целительного забвения так и не приходило. Перед глазами стоял кровавый туман ярости и гнева, единственным желанием было своими руками убить моего бывшего мужа, и ни о чём другом я больше думать не могла.

Если бы не отец Георгий, то я не знаю, чем бы всё закончилось.

Я звонила батюшке по межгороду, потому что уехать из дома и оставить ребёнка было немыслимо. Так вот, если бы он тогда меня не удержал, напугав ещё сильнее посмертной участью, то не знаю, как бы я справилась с собой.

Но постояв на этой грани, я хорошо знаю, как оно бывает.

Я знаю вкус настоящей ненависти, и что при этом происходит в душе и в теле.

Естественно, что от нервного перенапряжения все мои язвы снова воспалились, но в больницу я больше не ложилась, сама пила таблетки, и когда немного разогнулась от боли, то мы с Алькой поехали к отцу Георгию. Наконец-то я смогла поисповедоваться, задыхаясь от слёз, и когда батюшка отпустил мне грехи, то он ещё долго-долго говорил с Алькой наедине, потому что в семь лет ребёнок уже в состоянии давать оценки своим действиям. И после той исповеди он нас пособоровал в первый раз.

Потом я видела сотни соборований, когда помогала отцу Георгию служить, сама на них пела и читала, но того первого таинства не забуду никогда – в маленькой каморке в притворе Никольского храма батюшка мазал нас елеем, как теперь никто не делает на массовых соборованиях, полностью восстанавливая печати дара Святого Духа, как при крещении.

Мы с Алькой разулись и стояли босиком на вязаном коврике со свечками в руках, а он семь раз читал Евангелие, укладывая книгу на наши склонённые головы, и ставил нам кресты ароматным елеем на лбу, на веках, рядом с ушами, на ладонях и даже на ногах. Церковь утверждает, что мать и дитя до семи лет составляют единое целое, и через болезни ребёнка Бог указывает на грехи матери, чтобы она одумалась, а в таинстве соборования ей прощается всё, даже забытые и неосознанные грехи.

Вы не поверите, но после этого ко мне снова вернулась моя прежняя Алька, её странное поведение больше никогда не повторялось, а я наконец-то смогла уснуть.

Отец Георгий убедил меня никак не мстить мужу, не подавать в суд, чтобы не травмировать психику ребёнк а, а наоборот, развестись поскорее без скандала, переехать оттуда и увезти Альку с собой. Тем более что жить мы могли в мастерской – в ста метрах от него и от Никольского храма. Я послушалась.

Изо всех сил стараясь держаться спокойно, я выдержала второй суд и твёрдо потребовала развод. А потом набралась мужества и сводила Альку к врачу, что-то там наврала про её жалобы на боли внизу живота, и увидела белый свет, узнав, что самого страшного не успело случиться.

Но решимость переехать от этого только окрепла. Даже мама признала, что надо скорее увезти ребёнка, и согласилась обменять свою трёхкомнатную квартиру.

Недвижимость тогда ещё не продавалась, а обмен из нашего города на областной центр проходил с доплатой крупной суммы или потерей одной комнаты. Таких денег у нас не было, и мама, скрепя сердце, признала, что двухкомнатной квартиры нам хватит, тем более что мы недавно потратились на покупку мастерской и решили считать её компенсацией при потере жилплощади.

* * *

Я занялась поиском вариантов, выезжая из дома ненадолго, иногда даже моталась туда-сюда одним днём, но подходящих квартир для обмена пока не находилось.

А в мастерской грустил мой дорогой эстет.

Конечно же он знал обо всех моих проблемах и вроде бы даже понимал меня и сочувствовал, но я так редко приезжала, а ему хотелось видеть меня чаще. А ещё он хотел, чтобы я выглядела красиво в любую минуту, и в горе, и в болезни. И чтобы комплекты моей одежды были стилистически безупречны, и обувь им соответствовала, и аксессуары подобраны со вкусом.

На дворе 1992 год, у всей страны рушится привычный уклад жизни, цены скачут и растут каждый день, продуктов нет, я не работаю, болею, развожусь, мотаюсь с обменом, а он сидит себе в мастерской, делает очень красивые вещи и хочет, чтобы я вдохновляла его на творчество, причём за свой счёт! И, конечно, ему совсем не нравится моё общение с отцом Георгием. И хоть он не может прямо запретить мне ходить в церковь, но видно, что его гложет банальная ревность.

Пока меня не было, Юрка работал у нас в мастерской и пробил всю голову нашему общему другу на тему того, как надо поститься, молиться и каяться, но никак не преуспел. И вскоре по благословению своего старца Юрка уволился из кинотеатра, где они с Климом малевали афиши, простился с друзьями и ушёл послушником в мужской монастырь.

Когда-то огромный, а сейчас в плачевном состоянии, этот монастырь находился прямо на трассе, до него от города ехать примерно девяносто километров, и его только-только начали восстанавливать.

Я не успела повидаться с Юркой накануне его отъезда, но очень хотела всё ему рассказать, и сразу после Пасхи я решилась к нему поехать, чтобы своими глазами увидеть монастырь и взять благословение у Юркиного старца.

Накануне я опять заболела, потому что попыталась поститься хотя бы в последние дни Страстной седмицы. Отныне язвенная болезнь станет моим фоновым состоянием, но в тот момент многочисленные язвы покрыли вдобавок левый угол рта и почти половину щеки. Герпес вылез такой мощный, что на Пасху я никуда не смогла выйти, лежала в мастерской под колокольный звон очень-очень некрасивая, рыдала и понимала, что мой роман закончен, и все мои планы и мечты прахом!

Вчера мы поссорились, и мой эстет ушёл, прекрасный, как всегда.

Он так и не понял, почему каждая ночь с ним – тяжкий грех, особенно в Страстную пятницу, и зачем мне приспичило обвенчаться с ним поскорее? Моё утверждение, что для Бога мы оба блудники и грешники, наши души погибают, и поэтому я болею – всё это для него оказалось пустым звуком, ведь он же здоров.

Я не могла ему объяснить, как сгораю от стыда каждый раз, когда исповедуюсь отцу Георгию о нарушении заповеди «Не прелюбодействуй!» Он бы этого совсем не понял, только разозлился бы ещё больше, мол, что этот поп делает в нашей постели, и почему я всё ему про нас рассказываю?!

Ну и ладно! – всхлипывала я – Буду учиться жить по-другому!

А пока надо съездить к Юрке, только он один из всех друзей сможет меня понять, и пусть уж отведёт тогда к своему старцу, раз тот такой премудрый и всё про всех знает.

Я выехала прямо на следующий же день после пасхального воскресенья, и утро Светлого понедельника было солнечным, но холодным. Автобус быстро домчал меня через леса и поля куда надо, я вышла на автостанции и зашагала вдоль по трассе к огромному пятиглавому собору.

Я таких ещё не видела, в городах, где я жила, все крупные храмы были разрушены, а этот чудом уцелел и белёсой громадиной возвышался среди обшарпанных корпусов и производственных складов, которые по человеческим меркам приходились бы ему ниже колена.

Служба в соборе уже закончилась, но внутри грандиозного храма и по всей территории вокруг него ходили, бегали, а то и еле-еле передвигали ноги разновозрастные насельники, все в чёрном.

Я робко направилась к жилому корпусу, с изумлением замечая везде множество женщин тоже в чёрном, хлопотавших по хозяйству, как в храме, так и вокруг него. На первый взгляд, женщин там находилось гораздо больше, чем мужчин. По моим наивным представлениям, в мужском монастыре вообще не должно быть никаких женщин, или как? Может я чего-то не знаю?

В дальнейшем я смогу познакомиться с феноменом этого по сути смешанного монастыря, но тогда моё первое наблюдение оказалось верным – в том «мужском» монастыре на моей памяти сестёр всегда было больше, чем братьев.

Через пять лет там же я сама приму монашеский постриг под пение братского хора, что само по себе немыслимо по церковным традициям – на глазах у сотен мужчин старшие сёстры подойдут ко мне, стоящей посреди тёмного собора босиком, с распущенными волосами, в белой рубахе до пола, и наденут на меня чёрные монашеские одежды.

Но пока мне такое и в голову не приходит, хотя я уже начинаю понимать, как нелепо выгляжу, вырядившись в розовое пальто, но другой длинной одежды у меня попросту нет, бордовую юбку по щиколотку и цветастый платок я взяла у мамы.

При каждом шаге металлические набойки на маленьких каблучках моих туфель звонко цокают, как копыта, и все на меня оборачиваются. Господи, помилуй!..

* * *

Желая провалиться сквозь землю и прикрывая носовым платком свой герпес на полщеки, я поднялась по внешней деревянной лестнице на второй этаж и вошла в полутёмную прихожую. Справа в большом зале накрывали на стол, и оттуда доносились умопомрачительные запахи очень вкусной еды!

Я постеснялась сказать дежурившей матушке, что приехала к Юрке, вдруг нельзя, и проблеяла, что хочу поговорить со старцем.

Его позвали, он тут же вышел и оказался совсем не старым – глаза молодые, светлые, смотрят весело. Сам он среднего роста, но при этом выглядит величественно и просто, чем сразу же вызывает доверие. В нём чувствуется необыкновенная внутренняя сила, а на старчество указывает только длинная бородища с проседью, как у Деда Мороза, и этот сказочный образ дополняет ярко-синий балахон до пола. Он тут один не в чёрной одежде, да вот ещё и меня принесло в розовом пальто!

Я пролепетала, что отец Георгий благословил к нему поехать, и заикнулась про Юрку, мол, тот тоже советовал. Старец пронзительно на меня глянул, усмехнулся, сказал, что вечером поговорим, и, развернув под локоток, повёл в тот зал, где накрывали столы. Там он кивнул своим, чтобы меня накормили, и я робко встала с краешку, стараясь ни на кого не смотреть, выслушала громогласную пасхальную молитву, спетую примерно сотней человек, собравшихся на трапезу, и уселась за стол, ломившийся от еды. Там меня и обнаружил изумлённый Юрка, запоздало пробегавший мимо к братскому столу.

Я уже знала, что в монастыре надо забыть о своей воле и слушаться беспрекословно. И что в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Все начали трапезу с крашеных яиц, я тоже съела крутое яйцо, мне их нельзя, но надо!

Мне налили полную тарелку борща с томатной пастой, такое с моими язвами даже нюхать нельзя, но я съела всю тарелку, ведь оставлять еду грех!

Мне положили вкуснейшие рыбные котлеты, я с наслаждением уплела их с картошкой и салатом. Дальше я осмелела и пробовала всё, до чего смогла дотянуться.

Обед закончился пасхальными куличами и чаем на травах.

Помню, как я держу кусок ароматнейшего кулича с орехами, изюмом и курагой, жую эту вкуснятину, а сама думаю, что да, конечно, сейчас я скорей всего помру, но такая сытая и счастливая, что хоть наелась напоследок, как в раю!

Но мне не дали помереть, а отправили на послушание с другими женщинами – подметать цементный пол в соборе, обычными вениками и внаклонку. Я опять принялась ждать смерти, потому что для меня немыслимо наклоняться после еды. Однако за два часа работы я ни разу даже не икнула!

Сказать, что это чудо, мало! Это великое чудо!!!

Боясь поверить в реальность происходящего, я ещё раз наелась до отвала за ужином, потом мне удалось поговорить по душам с Юркой в каком-то коридорчике, и уже в потёмках он повёл меня в приёмную старца, которого все здесь звали просто батюшкой, а по должности он настоятель монастыря, отец архимандрит. Слова-то какие, мама дорогая!

* * *

Сейчас мне кажется, будто бы я тогда пробыла в кабинете старца часа два, не меньше, и очень нервничала, что отнимаю так много его драгоценного времени. Дежурная матушка предупредила, чтобы я постаралась всё сказать батюшке за пятнадцать минут, не больше, а он явно никуда не спешил, показывал мне всякие иконы, старинные и новые, которые сам написал.

Юрка очень советовал, чтобы я рассказала батюшке о самом главном своём грехе на текущий момент – про то, что я сделала в Успенском храме, мол, женщина не имеет права входить в алтарь, пусть даже и заброшенный. А я не только входила, но и вон чего там натворила по наущению неизвестно каких голосов, точнее, понятно, что бесовских, Бог с такими грешниками, как мы, разговаривать не будет!

Что делать? Я послушалась Юрку, вдохнула, выдохнула, и рассказала всё.

Батюшка архимандрит выслушал меня очень внимательно, потом ещё уточнял подробности и затем изрёк свой вердикт: по наущению бесовскому я и в алтарь входила, и образ написала неправильный, не по канону, и людей ввела в соблазн поклоняться ложному чуду.

И вместо того, чтобы на службу ходить, священника слушать, на котором Божья благодать, все эти люди в осквернённом храме среди нечистот толпами собирались и самочинно молились не пойми как и кому.

Дальше он объяснил мне со многими подробностями, как тогда три года назад в епархии собрали комиссию, которая пыталась разобраться в ситуации – что за образ в Успенском храме, рукотворный он или нерукотворный, чудеса многочисленных исцелений подлинные или мнимые, образ чудотворный или нет?

И что он сам тоже входил в ту комиссию, и они вместе с владыкой и другими священниками несколько раз ездили смотреть, что там такое в алтаре, но ничего толком так и не решили. Комиссия всё же смогла определить, что образ рукотворный, но кто его написал и зачем, члены комиссии не знали.

А народ в это время толпами валил в Успенский храм, возник нездоровый ажиотаж, и вроде бы даже сам владыка приказал смыть со стены это не пойми что.

Однако народ повалил туда ещё больше, и ситуация вокруг храма усложнилась ещё сильнее, и вот теперь наконец-то идут переговоры с властями, чтобы началась реставрация памятника архитектуры, и тогда непонятный образ закроют под штукатуркой. И как же хорошо, что я сейчас ему призналась, а то он не знал, как быть со всем этим и что думать?

Ой-ёй-ёй, горе мне грешной!..

* * *

Да, вскоре храм действительно закроют на реконструкцию и реставрацию, но огромные средства, как обычно, растворятся в чьих-то карманах. Сделают всё грубо и варварски, просто зальют бетоном пол и площадь вокруг церкви, но бетон будет пропускать воду, как губка, разводы влаги поднимутся до самых сводов, потому что уровень пола в храме так и останется ниже уровня водохранилища. Рухнувший свод апсиды алтаря просто тупо перекроют бетонными балками и заложат кирпичом, отчего Царские врата станут казаться лилипутскими. Не могу сказать точно, какой высоты их сделают, но выглядеть они будут метра на полтора, не больше.

Конечно, после исповеди в монастыре я больше никогда не войду в тот алтарь.

А примерно через пятнадцать лет ко мне приедет подруга из Крыма, я поведу её по окрестностям, мы выпьем воды из многочисленных трубок строящегося храмового комплекса у святого источника и зайдём в Успенскую церковь.

Почуяв приезжих, к нам подойдёт церковная бабушка и начнёт рассказывать историю о царе Петре Первом, когда-то певшем здесь на клиросе. А дальше, понизив голос почти до шёпота, она поведает о чуде явления образа Спаса Нерукотворного в алтаре, как этот образ по воле Божьей то появлялся, то исчезал, и сколько людей от него исцелились, и как заболел рабочий, которому поручили его заштукатурить.

– Да, сейчас тот образ не видно, но все знают, что он там есть, и помогает всем верующим. Вот и вы верьте и молитесь! – прозвучало напоследок.

Сколько раз я слышала подобные слова! И даже если бы тогда мне пришло в голову рассказать всю правду, то кому она нужна?

Кому интересна история о студентах, захотевших почудить и с помощью перформанса закрыть общественный туалет?

Вот чудеса – это другое дело!

* * *

Но если вернуться в монастырь, то там на Светлой седмице я сама оказалась во власти чудес, иначе не скажешь.

Я не сразу поняла, что терзающая боль в животе покинула меня, как и душевные страдания по поводу неудавшейся личной жизни. Два дня я ела всё, что стояло на столе, и чувствовала себя непривычно хорошо. Я работала с женщинами, подметала и мыла полы в храме, не чувствуя усталости.

На следующий день меня благословили причащаться по пасхальному чину, быстро пролетела бодрая праздничная служба, потом через весь храм пронесли хоругви на высоченных шестах, и я увидела поверх голов, как у дверей монахи выстроились двумя чёрными рядами, вперёд прошли священники в сияющих облачениях, за ними двинулся народ, и я тоже оказалась на крыльце собора.

И тут мои глаза временно ослепли от солнца, а уши почти оглохли от резких звуков – нет, то были вовсе не колокола, а срезанные на разном уровне газовые баллоны, большие и поменьше, их развесили на балках над дощатым помостом рядом с храмом, и молодой монах с длинной рыжей бородой неистово стучал по этим «колоколам» какими-то колотушками.

Зажатая людьми, я не видела ступени лестницы, и, ощупывая их ногами, чтобы не упасть, вместе со всеми осторожно спустилась вниз и медленно пошла с крестным ходом вокруг собора. Вдруг импровизированные колокола резко смолкли, все замерли, и неожиданно звонкую тишину прорезал сильный голос отца настоятеля, читающего Евангелие, в конце его голос буквально взлетел на очень высокой ноте, и следом бодро вступил братский хор, а народ многократно и слаженно проорал в ответ на возгласы: «Воистину воскресе!».

До сих пор эта яркая картинка помнится мне со всеми ощущениями: глаза слезятся от солнца, в уши врезается оглушительный перезвон колоколов-баллонов, и в неуёмной энергии рыжебородого звонаря угадывается мощная закалка бывшего ударника рок-группы. На тёплом ветру колышутся алые с золотом хоругви и чёрные мантии монахов, а в пёстрой толпе, идущей за ними, все радуются, как дети, потому что батюшка архимандрит буквально поливает народ святой водой, макая длинное, как веник, кропило в большую серебряную чашу размером с ведро. Её с лёгкостью держит в руках могучий и совершенно мокрый парень в сияющих одеждах, он счастливо улыбается, громко поёт, и капли святой воды яркими бликами светятся в его курчавых волосах и дрожат на ресницах, а воздух вокруг пахнет ладаном, мокрой пылью и свежей зеленью.

Незнакомая радость заполняет меня до краёв, и я тоже иду в поющей и ликующей толпе мокрая и совершенно счастливая!..

Но самое удивительное – это невероятная атмосфера, царившая тогда в монастыре.

Представьте себе, что вы приехали в гости к очень добрым и любящим родственникам, которых вы никогда не видели и даже ничего о них не знали. Но вот наконец-то вы нашли друг друга, и счастливы увидеть, как вы похожи, и как много у вас общего, родного, хоть вы такие разные.

Реально, это настоящая большая семья, и в семье есть любящий отец, бесспорный авторитет и глава рода, все его любят, уважают, и с удовольствием слушаются. И Юрку здесь искренне любят и очень гордятся, что такой талантливый художник бросил греховный мир и пришёл к ним спасаться.

А ещё у них сейчас самый главный праздник – Пасха, Христос Воскрес и мы с ним воскреснем! Они сияют от неподдельной радости, поют красивым многоголосием, вкусно едят и всех угощают.

Я никогда ничего подобного не испытывала, все мои родственники были разбросаны по разным городам далеко друг от друга, мы очень редко встречались, иногда звонили, но, в основном, годами писали друг другу письма, поэтому такая семейная общность в монастыре поразила меня и восхитила! Я выросла без отца и всегда тянулась к мужчинам, от которых исходят отцовские энергии – у здешнего батюшки архимандрита отцовская любовь фонтаном била через край, и всем её хватало с избытком, и молодым, и старым, и своим, и приезжим.

Иногда у меня перед глазами вставал образ моего потерянного навсегда эстета, я с содроганием представляла, что бы он сказал, если бы всё это увидел, и меня застукал бы здесь в таком виде, и смерил взглядом этих женщин, мужчин, их одежду – брррр!..

А вот отец Георгий обрадовался бы от всей души, и Юрка вон сияет глазами!

Я грелась лучах всеобщей любви и радости, как замёрзший человек на солнышке, всё вокруг казалось таким прекрасным и родным, что уезжать мучительно не хотелось. Но надо.

* * *

И тогда, как положено, маятник качнулся в другую сторону, и начались чудеса со знаком «минус».

Как только я вышла за ворота монастыря, простившись с Юркой, который вручил мне пакет с пасхальными гостинцами для Альки, именно в тот самый момент, когда я меньше всего ожидала засады, на меня разом с утроенной силой навалились все мои болезни.

Такое чувство, будто легион бесов не посмел сунуться за мной в святое место, а злобно поджидал у ворот монастыря, и как только я вышла на дорогу, то рогатые навалились всем скопом и устроили мне «тёмную».

Именно такая картинка встала у меня перед глазами, когда в них резко потемнело от боли. Я еле-еле доплелась до автобуса и чуть живая добралась до дома.

Хотите верьте, хотите нет, но я на своей шкуре тогда поняла, монастырь – особое пространство и там действуют совсем другие причинно-следственные связи.

Вскоре я узнаю духовное правило, которое гласит примерно следующее: «Уезжая из святого места и вкусивши благодать, приготовь свою душу к искушениям».

Короче, расслабляться нельзя никак.

Переезд

После той Пасхи я неистово искала варианты обмена нашей квартиры, сама подавала объявления в газеты и бегала по адресам. Можно сказать, что варианты отсутствовали вовсе, а те, которые я смотрела, вариантами никак не являлись.

Мне очень хотелось пожаловаться отцу Георгию, но он лишь усмехнулся, дескать, опять я начала не с того места, и по всем таким вопросам надо обращаться не в газеты, а к святителю Николаю Чудотворцу, тем более, что мы сейчас в Никольской церкви, на его канонической территории – сказал, развернулся и направился служить молебен, кивнув мне, чтобы я шла за ним.

Народ почти вплотную прижал меня к большой храмовой иконе угодника Божьего, и пока отец Георгий скороговоркой читал ворох записок с сотнями имён, а все громко пели «Господи, помилуй!», я уткнулась лбом в икону и незаметно пыталась договориться: «Дорогой святитель Николай! Помоги мне побыстрее найти квартиру в хорошем месте и недалеко отсюда, чтобы мы с дочкой и мамой могли там жить долго и счастливо! А чтобы я не сомневалась, пожалуйста, подай мне верный знак, что ты сам выбрал для нас новое место, я пойму!»

И в какой-то момент внутри возникло чувство, что меня услышали, тёплая нежная волна мягко коснулась сердца, и в нём будто Аленький цветочек распустился!

Получив таким образом благословение на поиски не только от духовного отца, но и от Николы Угодника, я воодушевилась и обрела спокойную уверенность. И вот буквально через пару дней мне позвонили люди, которые захотели с нами поменяться, и я помчалась смотреть их квартиру совсем рядом с мастерской на горке, всего в пяти минутах ходьбы.

Привычно забираюсь по лестнице вверх, обхожу краснокирпичный Воскресенский храм, превращённый в склад тканей, и справа от храма вижу одноэтажный старый дом, тоже из красного кирпича. Нахожу нужное крылечко в торце дома, поднимаюсь по скрипучим деревянным ступенькам, звоню в дверь, мне открывает приветливая бабушка, мы с ней знакомимся, и Анна Сергеевна проводит меня внутрь. Я переступаю порог, озираюсь и с трудом сохраняю лицо. Да, ужас!..

Уж на что я привыкла к старым домам, но то были мастерские, к ним другие требования, а здесь всё очень-очень старое – покосившееся деревянное крыльцо с мутным окошком, крошечная прихожая, которая одновременно ещё и кухня, и слева впритык к входной двери установлена очень старая газовая плита, облезлая коричневая краска на стенах, и пятнами осыпается штукатурка. Санузел совмещённый, сантехника в очень плохом состоянии, ржавые краны, застарелые запахи сырости и гниения. Дальше узкая тёмная проходная комната, где лежит больной дедушка Николай Алексеевич.

Это их дочь звонила нам, она очень торопится забрать родителей поближе, поэтому ищет обмен. Ладно, думаю, посмотрю из вежливости, но жить мы здесь не будем ни за что, ужас-ужас!

И дальше я прохожу налево в светлую комнату побольше, там старые облезлые обои, высокий растрескавшийся потолок с кривым-косыми балками, да уж…

Но большое окно в этой комнате смотрит на юг, и оттуда потрясающий вид на Никольский храм, он, как корона, венчает горку, а вниз от него спускается улица Герцена, и вон наша мастерская, как на ладони, два её окошка смотрят прямо сюда! Дальше водохранилище, левый берег, синие дали, зелень садов, воздух, простор!..

Мгновенное решение огнём вспыхивает в голове – да, мы будем жить здесь!

Спасибо тебе, святитель Николай, ты подал мне самый понятный знак!

* * *

А дальше всё закрутилось и понеслось с ветерком – я занималась оформлением документов для обмена, у Альки в школе завершался учебный год, и мы с мамой спешно паковали вещи. Мама с нами пока не ехала, она решила доработать ещё полгода-год до максимальной по тем временам пенсии и собиралась жить у подруги.

Я не испытывала ни малейшего сожаления, расставаясь с квартирой, в которой выросла, хотя после переезда с Урала мы прожили в ней двадцать три года, но я так и не прижилась в этом месте. Наш дом, квартира, микрорайон из хрущёвок и сам промышленный город с детства вызывали у меня желание уехать куда подальше. Маме пришлось тяжелее, она эту квартиру заработала на производстве и очень ею дорожила.

А у меня всякий раз от страха сжималось сердце, когда возвращаясь вечером домой, я заходила в тёмный, воняющий мочой и кошками подъезд. Никогда не забуду холодный липкий ужас, когда на меня там дважды нападали какие-то пьяные уроды. К счастью, мне удавалось отбиться, на мои крики выбегали соседи, но осталась привычка на одном дыхании взлетать на пятый этаж, крепко сжимая в кулаке ключи с острыми концами, они мне тогда помогли постоять за себя.

Однако к моему бесконечному удивлению та наша квартира, всячески видоизменяясь и трансформируясь, снится мне до сих пор. Именно там я живу во сне, хоть сам дом из пятиэтажной хрущёвки часто превращается во что угодно, а в квартире добавляются разные комнаты и пристройки. Из моих детских фантазий там вдруг возникает мансарда на чердаке с окнами в небо, и потайная лестница ведёт из спальни невесть куда, и окна, бывает, смотрят на море, а не на соседнюю общагу…

Такие вот причуды подсознания.

Очень непросто взять и собрать все вещи из трёхкомнатной квартиры, но хлопоты и сборы отвлекали меня от мрачных размышлений, желание уехать и начать новую жизнь подгоняло и стимулировало работать, как упаковочная машина, почти сутки напролёт. И через месяц мы наняли грузовик, который за один рейс сначала перевёз всё наше имущество, а назад вернулся уже с вещами наших партнёров по обмену.

Человек семь или восемь моих друзей примчались нам на помощь по новому адресу. В первую очередь во дворе перед домом они выгрузили из машины все наши вещи и шкафы, потом вынесли из квартиры вещи отъезжающих, загрузили их в машину, и только тогда уже занесли всё наше хозяйство на освободившуюся площадь.

Ничего не забыли и не перепутали, действовали быстро и слаженно, как опытные грузчики. Бабушка Анна Сергеевна растроганно благодарила, суетилась, пытаясь всех накормить, и удивлялась, что никто из ребят не хочет пить водку «с устатку».

Только дедушка не успел уехать на новое место, он тихо умер дома за две недели до переезда.

* * *

Дальше у нас началась совсем непредсказуемая жизнь на новом месте.

Кроме квартиры нам достался старый деревянный сарай с погребом и небольшой участок земли под окном, мы назвали его палисадником, по площади он был чуть больше нашей квартиры, за ним давно никто не ухаживал, и окружающие кусты сирени перешли в наступление. Вниз от нашего участка круто уходил к соседней улице заросший кустарником склон, превратившийся в джунгли, и получалось очень уютное пространство, закрытое от любопытных глаз, там прежние хозяева очень кстати вкопали в землю самодельные деревянные лавки и стол.

Мы с наслаждением пили чай в палисаднике тёплыми летними вечерами, любовались видом на Никольский храм и водохранилище, жгли костёрчик, в несколько этапов отмечая с друзьями новоселье. Кто-то из них с кем-то теперь не дружил, рассорился или развёлся, вот и собирались все по очереди небольшими компаниями, кому как удобнее. Договариваться о встречах стало намного проще, потому что вместе с квартирой нам достался телефон, и мы тоже оставили свой номер и аппарат нашим партнёрам по обмену.

В суматохе я незаметно помирилась с моим дорогим эстетом, вроде бы он что-то понял, осознал, соскучился, и очень поддержал меня при переезде – звонил всем друзьям, встречал машину, помогал её разгружать и руководил компактной расстановкой вещей. Короче, он вовремя подставил плечо и был незаменим. Поэтому жёстких вопросов я пока не поднимала, надеясь, что всё само собой как-нибудь сложится. Дел больших и маленьких и так выше крыши, нечего тратить силы на разборки и страдания, надо обустраивать быт.

В первые дни после переезда мы с Алькой ночевали в мастерской, а утром поднимались в наше новое жилище, где я пыталась разобраться с первоочередными делами. Когда мы перевезли всё своё добро, то какие-то вещи в спешке загрузили в сарай, а остальными заполнили обе комнаты. Почти двухметровые штабеля коробок и мешков возвышались вдоль стен, и я часами бродила по квартире, пытаясь понять, что и где оказалось. Перед отъездом мною был составлен подробный список и каждая упаковка пронумерована и подписана, но куда подевалась та тетрадка? В итоге я решилась распаковать только самое необходимое, потому что собиралась начать хотя бы самый простой ремонт, но не успела.

Буквально через пару недель мне пришлось встречать контейнер с вещами моего брата, теперь я сама полностью организовала доставку контейнера от станции к дому и его разгрузку. Тогда и выяснилось, что наша новая квартира может вместить гораздо больше, чем я до этого себе представляла.

Мой старший брат Володя – геолог-энтузиаст и редкостный умница, много лет он работал в тайге и в районах вечной мерзлоты, но в тот год геология в Якутии тоже рухнула, потому что в нашей стране стало невыгодно искать золото, кто бы мог подумать?

В таких обстоятельствах Володя с женой и сыном спешно эвакуировались, оправив все вещи контейнером к нам, а вскоре они сами приехали и занялись поисками жилья и работы, так что в двух наших комнатах, забитых шкафами, коробками и чемоданами, сразу стало очень тесно, зато по-семейному весело. Восьмилетняя Алька заполучила себе пятилетнего брата Артёмку, они дружно играли вдвоём у нас в палисаднике, строили шалаши и прятались в зарослях, а мы с Надей вертелись на крошечной кухне площадью четыре квадратных метра и со смехом вспоминали про двух медведей в одной берлоге, мол, мы не такие!

Всё бы ничего, но вскоре рост цен стремительно уйдёт за облака, стоимость недвижимости будет радикально меняться буквально каждую неделю, принося горькие разочарования, и для семьи моего брата покупка какой-нибудь избушки или части дома даже в дальних пригородах станет всё более труднодоступной. В то время законно продавалась только недвижимость в частном секторе, приватизация и продажа квартир начнутся только через год.

И тогда меня пронзило осознанием, как вовремя мы успели проскочить со своим междугородним обменом!

В бесконечной суете, в хлопотах по дому и отлучках в мастерскую я не перестала молиться. Наоборот, после явных чудес с обменом квартиры я на собственном опыте убедилась, что достучаться до небес реально, там нас слышат и помогают незамедлительно, особенно святитель Николай!

Я поделилась с Надей своим опытом, с восторгом рассказала, что после молебна в Никольском храме у нас всё решилось в считан ые дни, но моя история её не впечатлила, в церкви ей становилось плохо, душно, жарко и страшно. Она предпочла отнести на комиссию свои золотые украшения с бриллиантами, надеясь, что вырученная от продажи сумма скорее поможет им купить жильё.

Увы, эти немалые деньги проблему не решили, они растворились в инфляции буквально через месяц! Конечно, я молилась за Надю и за брата с Артёмкой, очень за них переживала, но отец Георгий объяснил мне, что нельзя стоять на пути Божьего промысла. Бог призывает их через скорби, но они не слышат, значит, будет ещё хуже, пока они не поймут и сами не обратятся ко спасению.

И что я со своими переживаниями могу здесь изменить?

А я теперь по всем вопросам обращалась к святителю Николаю, моё сердце буквально таяло от счастья и ощущения почти кровного с ним родства, ведь я по отчеству Николаевна, и монастырский батюшка в крещении был Николай, пока его не постригли в монашество, и умерший в нашей квартире дедушка тоже Николай, он по-своему указал нам место и освободил его для нас.

Такие вот знаки.

И всё теперь крутилось вокруг Никольского храма – отец Георгий, службы, исповеди, дом, мастерская, вид из окна… Словно через его купол с крестом проходила ось вращения моей жизни.

И сестрёнку Юлю мы там крестили три года назад, и Володя, мой учёный брат, кандидат наук, когда весной приезжал по делам, то легко согласился на мои уговоры и крестился всё в той же Никольской церкви у отца Георгия. Только мама пока не сдавалась, она отказывалась от крещения, судорожно цепляясь за свой атеизм.

Братство Казанской иконы

Почти сразу после переезда в июле 1992 года мы с Алькой завели себе правило каждую неделю ездить на встречи с отцом Георгием, его женой матушкой Татьяной и детьми – подростком Лёшей и шестилетней Нюшкой. Погожими летними вечерами мы все вместе гуляли в лесу на окраине города недалеко от их дома, и наши дочки сразу же подружились.

И с каждой встречей компания гуляющих разрасталась всё больше и больше. Отец Георгий знакомил робких новичков с остальными, и через несколько минут неловкость сама собой исчезала без следа, ведь сразу понятно, что здесь собрались наши, свои. Каждый такой новенький в нужный момент угодил на исповедь к отцу Георгию, рассказал ему свою историю, и раз приехал сюда, значит, наш человек. И все мы друг другу братья и сёстры, точнее, братия и сестры.

Неожиданно в том лесу наши дети оказались на равных со взрослыми, ведь мы все вместе молились на полянке, а для Бога детская молитва самая драгоценная. Мы записывали имена собравшихся, просили друг у друга поминать самых близких, и теперь нашим святым долгом стала ежедневная молитва за каждого из этого списка, естественно, начиная с отца Георгия, кто бы спорил.

У меня потом рука не поднялась сжечь стопку тех затёртых блокнотов-помянников в одном костре с монашеской одеждой, они здесь ни при чём. Пусть лежат себе в большой коробке с надписью «КРЕСТРАЖИ» – фанаты Гарри Поттера меня поймут.

* * *

Однажды нас съехалось в лес человек двадцать, и после совместной молитвы отец Георгий достал из кармана подрясника пакетик с крошечными латунными иконами Казанской Божьей Матери, он вручил каждому из нас этот образок и торжественно объявил, что по воле Божьей мы собрались здесь в праздник Казанской иконы и вместе молились Богородице. Отныне мы все – духовное братство в её честь, и пусть каждый носит эту иконочку вместе с нательным крестом как символ нашего братского единства.

Напрямую он не сказал, но все и так поняли, что с этого дня он нам духовный отец, а мы его духовные чада. Новое чувство общности наполнило мне сердце – вот они мои подлинные братья и сёстры, не по крови, а во Христе!

Голос отца Георгия впечатался в моё сознание, он говорил тогда, что наша братская любовь взаимна и чиста, она превосходит естественное телесное родство.

Но любовь к Богу самая святая, она должна гореть в сердце, как огонь, во сто крат превышая родительские чувства к детям и в тысячу раз сильнее плотской супружеской любви!

– Откажись от своего падшего естества, умри для греха, растворись в Божественной любви и обретёшь вечную жизнь во Христе Иисусе, Господе нашем! – эти слова духовного отца звучали у меня в голове, пульсировали в сердце и переворачивали душу, напрочь вымораживая всё ниже пояса.

И на долгие годы Первая заповедь Закона Божьего и весь он целиком стали основой моей жизни, не только самым светлым её идеалом, но и конкретным руководством к действию.

Всё серьёзно и никакого пафоса – чёткая инструкция.

* * *

В сентябре 1992 года Алька отправилась в новую школу недалеко от дома, можно сказать, на полпути в Никольский храм, если идти по улице, а не напрямик под горку. А в октябре настоятель храма отец Пётр благословил отца Георгия открыть для детей воскресную школу, и мы упросили Надю отпускать Артёмку с нами на занятия.

Всю осень мы вместе с детьми собирались после утренней службы всё в той же каморке в притворе, где нас с Алькой когда-то соборовал отец Георгий.

В тесноте, да не в обиде!

К тому моменту наше братство Казанской иконы стало резко выделяться в храме среди прихожан даже по внешнему виду, ведь тогда бабушки составляли большинство в любой церкви.

Мы невольно собирались в кучку поближе к солее, чтобы отец Георгий видел нас, и чтобы молиться всем вместе среди своих. Мы старались одеваться на службу, как положено, чтобы не быть в соблазн противоположному полу.

Женщинам полагалось надевать платки и юбки подлиннее, чтобы никакой обтягивающей или прозрачной одежды, декольте и разрезов. И все должны надевать в храм одежду с длинным рукавом даже летом, а мужчинам вдобавок надо застёгивать рубашку на все пуговицы, и никаких галстуков, ибо галстук символизируют масонскую удавку!

И ещё женщинам никак нельзя никакого макияжа, губной помады, духов, маникюра-педикюра и украшений, только нательный крест и обручальное кольцо для замужних. Да, стричь и красить волосы тоже грех, потому что стригутся только блудницы, так апостол Павел написал. И в платке женщина должна быть постоянно, а не только в церкви или на молитве дома, иначе она вводит мужчин в соблазн одним видом своих волос! В наше время все забыли, что опростоволоситься, то есть показать свои простые волосы без головного убора, издревле и вплоть до начала двадцатого века считалось неописуемым срамом и позором – это я сокращённо цитирую поучения, как должно вести себя православным христианам.

В первое время отец Георгий ещё не требовал от женщин жёстко соблюдать последнее правило насчёт покрытой головы, позволяя нам некоторые вольности по немощи живущих рядом неверующих членов семьи, равно как и ношение брюк вне храма и появление на пляже в купальнике. Однако мы должны были записывать все подобные эпизоды и каяться в них на исповеди, если хотели причаститься.

Особенной проблемой оказалось то, что большинство из нас жили в невенчанном браке или совсем вне брака, а для Бога оно без разницы, всё есть блуд и прелюбодеяние! Ещё категорически нельзя предохраняться и пользоваться любыми контрацептивами, и страшный грех нарушать церковные посты, такое и законным супругам непростительно, а невенчанным вообще погибель, особенно, если в пост вдруг зачать ребёнка, то его судьба и здоровье заставят родителей рыдать всю жизнь!

Про аборты ещё страшнее – это неизбежный ад для обоих родителей и для нерождённых младенцев тоже, здесь-то и зацепило нашего Юрку и стало основной причиной его ухода в монастырь, старец объяснил ему всю тяжесть греха убийства во чреве, и мне тоже предстояло каяться в том деянии остаток жизни.

Узнав и осознав такую сторону жизни, я сама постепенно стала отдаляться от моего милого эстета, потому что он считал церковные правила дикостью и мракобесием. Я скрывала мои походы в церковь и в лес, и очень боялась случайно встретиться с ним на улице в таком виде, живо представляя себе, как он прищурится и что скажет…

В то лето мы с Алькой несколько раз выбирались к нему на дачу у реки, где мой друг построил красивый двухэтажный дом по собственному проекту. Очень приятно в хорошую погоду искупаться в прекрасном месте, правда, один раз мы с Алькой там чуть не утонули, а в другой приезд от меня требовались совет и помощь – воинствующему эстету не понравился оттенок краски цвета слоновой кости, которой он только что выкрасил все стены дома снаружи. Я не смогла помочь разрешить столь тонкую колористическую задачу, тогда мой друг в гордом одиночестве снова поставил леса и перекрасил двухэтажный дом в другой оттенок слоновой кости.

Не спрашивайте меня, какая разница между едва различимыми оттенками?

Не знаю, не ведаю, но для меня до сих пор та дважды перекрашенная дача является эталонным образцом перфекционизма. Я и сама им страдаю, но мой перфекционизм так себе, жалкое подобие!

Я не спорила с моим другом и не ссорилась, но уже начинала тайно радоваться тому, что он весной наотрез отказался со мной венчаться, особенно когда я прочитала в церковном календаре о супружеском воздержании во время поста, а их четыре в году. Добавим сюда, что кроме длительных постов супруги должны воздерживаться каждую неделю в среду, в пятницу и под воскресенье, и в праздники, и на Святки, и на Светлой седмице! Да, ещё и перед причастием три дня, а причащаться надо часто…

Я открыла календарь, посмотрела, посчитала и пришла в уныние – проще жить одной, как говорится, от греха подальше, чем пытаться это соблюдать, особенно, если твой партнёр и слышать не желает о таких сомнительных для него аргументах.

По мере погружения в глубину православной традиции я чувствовала, как меня буквально раздирает на части между Церковью и искусством, раем и адом, жизнью и смертью, духовным отцом и … как его назвать? Ладно, назовём невенчанным мужем, так всё же поприличней.

* * *

Ещё одна женская проблема приносила массу неудобств и пополняла и без того длинный перечень грехов – мне труднее всего было принять тот унизительный факт, что во время месячных очищений женщина считается нечистой, и гигиена здесь ни при чём.

От этой грязи водой не отмоешься, она духовная.

Вон у многих народов до сих пор жилой дом традиционно имеет две половины, и женщина в критические дни и сорок дней после родов, пока она считается нечистой, не имеет права покидать женскую половину дома, а мужчина не имеет права туда заходить, дабы не оскверниться. Ему даже нельзя сесть с такой женщиной на одну скамью!

И вроде бы это древние ветхозаветные правила, но их пока никто не отменил. А в современной православной практике женщина в нечистоте не должна прикасаться к иконам, к святыням, к просфорам, дабы не осквернить их. Даже бутылку со святой водой пальцем тронуть грешно, не то что пить ту воду!

Естественно, что в это время нельзя причащаться, собороваться, брать в руки свечи и другие освящённые предметы. В храм заходить можно, но лучше стоять у входа, чтобы случайно к чему-нибудь не прикоснуться, и следить чтобы на молебне на тебя не попала святая вода. Вдобавок мы столкнулись со следующим разночтением: в мирской традиции женщина считалась нечистой восемь дней, даже если её критические дни проходили за четыре или пять дней, а в монастырской традиции этот период продлевался до четырнадцати дней со всеми вытекающими ограничениями. И как жить, когда сами духовные отцы запутались и спорят между собой?

Сколько же было переживаний на эту тему! Вот, к примеру, ты постилась, молилась, готовилась к причастию, с вечера отстояла всенощное бдение в храме и вычитала все каноны, а утром бах и готово, причащаться нельзя!

Или даже так – служба заканчивается, и вдруг ты чувствуешь себя не очень хорошо, ну мало ли, бывает, ведь три часа на ногах и натощак. И ты уже стоишь в очереди к причастию, вокруг толпа народа, перед тобой священник с чашей, поздно бегать проверять. А потом вдруг выясняется, что в тот момент ты уже стала грязной и осквернила святыни своей нечистотой!

И всё это надо рассказывать на исповеди, и далеко не всегда тебя будет выслушивать отец Георгий, он может в данный момент служить в алтаре. Хорошо, если исповедует старенький отец Николай, как будто сошедший с храмовой иконы святителя, ему можно спокойно рассказать всё-всё, а вот грозному настоятелю отцу Петру исповедоваться на такие темы совершенно невыносимо! Но кто бы из отцов не стоял у аналоя, каждый раз терзает дикий стыд и бунтарские феминистские мысли, которые тоже надо исповедовать!

Это в сто раз труднее, чем взять и раздеться догола перед всеми – подумаешь, ерунда какая, каждый под одеждой такой же, а вот душу наизнанку выворачивать… И особенно тяжело, когда ты с ужасом осознаёшь, что всё твоё самое сокровенное и самое дорогое пред очами Божьими грех смердящий, и гореть тебе в аду, если не покаешься!

Господи, помилуй, помилуй, помилуй!

* * *

Повторяю, в первое время отец Георгий нам многое позволял по немощи, как нашей, так и окружающих людей. Но вскоре его взгляды станут намного радикальнее, он начнёт часто ездить по монастырям и старцам, будет регулярно исповедоваться у батюшки в Юркином монастыре и станет там своим.

Он перестанет стричь бороду, откажется от супружеского общения со своей женой, и всем нашим об этом расскажет, как бы советуя последовать его примеру. Отныне в городе, в общественных местах и даже дома он будет носить подрясник поверх рубашки и брюк, а на церковные мероприятия ещё и рясу сверху. Да-да, именно так, в любую жару!

Тогда мало кто поступал подобным образом, и вне храма священники ходили в мирской одежде, летом многие из них носили рубашки с коротким рукавом и стриглись довольно коротко.

Но отец Георгий максималист во всём, он требовал от себя самого полного соблюдения устава по всем пунктам, особенно насчёт поста и внешнего благочестия, ибо у святых отцов сказано, что с внешнего, видимого начинается внутреннее, невидимое.

И вроде бы тебя это не касается напрямую, и никто не заставляет идти за духовным отцом след в след, но если ты находишься рядом, то невольно проникаешься его настроением и очень чётко осознаёшь, какова плата за грех – ведь ты сама по собственной воле отказываешься от спасения и отвергаешь Божью любовь ради каких-то тряпок, еды или греховных наслаждений, прямо как Мальчиш-Плохиш в советском мультфильме, предаёшь самое святое за бочку варенья и корзинку печенья!

А ведь ты уже знаешь на личном опыте, как восхитительно оказаться в потоке Божьей любви, как легко и радостно в первые часы после причастия, когда душа чиста и тело безгрешно, почти как у святых! И ты изо всех сил будешь стараться не грешить, лишь бы продлить это блаженство и невыразимое словами внутреннее сияние, когда сама смерть не страшна, ибо в данный момент она не имеет над тобой власти!

Но увы, враг рода человеческого уже приготовил для тебя весь свой богатый арсенал искушений, где-нибудь да проколешься, согрешишь делом, словом, помышлением, опять измажешься в грязи – и так до следующей исповеди и причастия, знай себе записывай бесконечные нарушения всех заповедей, ибо слаб человек и грешен!..

Ольги и Татьяны

Я думаю, что пора уже подробнее рассказать о людях, ставших мне духовной роднёй, и о том, какие яркие личности до сих пор прятались здесь за безликим словом «мы».

Начну с Ольги.

Она профессионально пела и читала на клиросе в Никольском храме, знала устав, и учила читать богослужебные тексты на церковно-славянском языке будущего отца Георгия, когда он год назад устроился в храм работать сторожем и вскоре пожелал стать чтецом.

В то время рядом с Ольгой часто появлялся её муж Михаил, невнятный и безликий человек, тоже церковный сторож, только действующий. Был у неё сын-подросток от первого брака, но парень жил у бабушки, и за все годы я его так никогда и не видела. А с Михаилом потом долго тянулась мутная история: он то уходил в монастырь, то возвращался, то пил, то вдруг женился на юной барышне, тем самым разрушив их с Ольгой венчанный брак. По церковным законам тот супруг, который первым «сломал венец», полностью нёс всю ответственность за это преступление, и Ольга считалась пострадавшей стороной, но она не особо печалилась, потому что обрела наконец-то свободу для безграничной и безраздельной любви к Богу и к отцу Георгию.

Ольга имела музыкальное образование и мощный красивый голос, могла одна спеть и прочитать любую службу, поэтому ездила с отцом Георгием на требы – этим словом называется всё, что священник совершает за отдельную плату по желанию прихожан, например, причащение больных и соборование на дому, отпевание покойных и панихида на кладбище, освящение жилища или автомобиля, который в тексте молитвы гордо именуется колесницей.

Ещё Ольга быстро и вкусно готовила буквально из ничего даже в самый постный день и занималась с детьми в воскресной школе. Наши дети её обожали и называли матушкой Ольгой, она учила их петь и правильно дышать, ставила им голоса и сочиняла с ними песни – каждый участник имел право голоса и мог предложить свою строчку, подсказать слово или подобрать рифму, потом это коллективное творение разучивалось хором на разные голоса и исполнялось на праздниках ко всеобщему восторгу.

Ольгу очень легко представить, если набрать в поиске росписи Врубеля в Киеве, он написал там для иконостаса ростовую икону княгини Ольги – один в один портрет нашей матушки Ольги! Такие же глубокие тёмные глаза, выразительное артистичное лицо и властный взгляд. Внушительные формы странным образом компенсировали её совсем маленький рост, и она казалась величавой, как та святая княгиня у Врубеля.

Очень быстро Ольга стала совершенно незаменима везде и во всём. Расторопная и ловкая в движениях, она предвосхищала любые пожелания нашего духовника, могла мгновенно накрыть на стол и заварить чай даже в походных условиях прежде, чем батюшка успевал попросить. И хоть они с Ольгой когда-то общались по-приятельски и были ровесниками, но после рукоположения она обращалась к отцу Георгию только на «вы» и жёстко пресекала у окружающих любой намёк на панибратство по отношению к нему.

* * *

Матушка Татьяна, жена отца Георгия, на Ольгином фоне могла бы показаться медлительной и робкой, потому что всегда старалась не выделяться и не лезть вперёд. Но такое приходило в голову только на первый взгляд, в дальнейшем общении становилось ясно, что властности Татьяне не занимать, только её сила и воля проявлялись совсем иначе.

На минуточку представьте – она довольно долго работала прокурором в суде, а муж в это время сидел дома с детьми!

Наш отец Георгий вообще выхаживал и выкармливал обоих детей с первых дней их жизни, потому что Татьяна после каждых родов еле выживала и подолгу находилась в больнице. Однажды супруги со смехом вспоминали, как молодой папаша регулярно носил новорожденного Лёшку в спортивной сумке к Татьяне в больницу, чтобы она могла кормить ребёнка грудью, и это в декабре! И с Нюшкой потом было что-то подобное.

Матушка Татьяна и отец Георгий не всегда так сурово спасались, в своё время они были весёлыми студентами юридического факультета, танцевали и ходили в походы, он играл на гитаре и пел, профессионально фотографировал, прыгал с парашютом и организовал для школьников отряд юных космонавтов, где всё было здорово и серьёзно, об этом отряде они оба рассказывали с особым удовольствием.

Примерно тогда же супруги вместе занялись йогой и оба преуспели, но именно у Татьяны «третий глаз» открылся раньше, чем у мужа. Дальше они увлеклись экстрасенсорикой, и тоже преуспели, хотя в это время у них уже зрел семейный кризис такой силы, что впереди замаячил развод.

Но потом случилась какая-то жуткая история из серии астральных нападений, и в результате верные друзья чуть ли не на руках донесли нашего будущего духовника до вокзала, загрузили его в поезд, и так он оказался в знаменитом северном монастыре и крестился там у известного всей России прозорливого старца, который предрёк, что через год новообращённый станет священником.

И пророчество старца сбылось в точности.

Но за полгода до священнического рукоположения, когда вера уже зажгла сердца обоих супругов и стала новым смыслом их жизни, Георгий с Татьяной обвенчались в Никольском храме, где он днём читал на клиросе, а по ночам работал сторожем.

На мой взгляд, матушка Татьяна имела глубокое внутреннее сходство с идейными комсомолками шестидесятых годов, которые по призыву партии вдохновенно мчались на стройки пятилетки. Поэтому она всегда казалась моложе мужа, хотя была на четыре года старше него. В юные годы она свято верила, что правда всегда должна побеждать, поэтому осознанно поступила на юридический факультет, чтобы по мере сил помогать торжеству справедливости. Коммунистические идеалы в её сознании гармонично трансформировались в Православие, Закон Божий она приняла всем сердцем, не то что Уголовный кодекс.

Когда мы познакомились, Татьяна работала в какой-то юридической конторе, носила брюки, стриглась, красила волосы в тёмный цвет и казалась девчонкой – хрупкой, круглолицей и курносой.

Но через год всё радикально поменяется, она вдруг почувствует себя матушкой, женой священника, уволится с работы, наденет юбки до пят, покроет голову платком, перестанет стричься и краситься. Так она превратится в миловидную женщину вне возраста, и останется в этом образе на долгие годы, практически не меняясь, а мы узнаем, что у неё ранняя седина, и волосы давно совершенно белые.

Однако отец Георгий к тому времени тоже отрастит себе бороду по пояс и всё равно будет казаться старше жены в своём суровом величии. А лет через десять, когда ему исполнится пятьдесят, он тоже начнёт седеть и станет тогда невероятно похож на волшебника Гэндальфа Серого из «Властелина Колец», нам с Алькой до сих пор неловко смотреть на него в кино. Сходство абсолютное – мимика, жесты, интонации, манеры, серый балахон… Потом пройдёт ещё пятнадцать лет, и сейчас он вылитый Гэндальф Белый, судя по фотографиям.

Удивительно, какие бывают совпадения!

Кроме матушки, в наше братство сразу же вольются ещё три Татьяны, отец Георгий назовёт их Танечками, и мы вслед за ним тоже. Вскоре Татьян у нас станет ещё больше, и каждый год 25 января мы будем праздновать великий Татьянник!

Фамилии друг у друга мы узнаем далеко не сразу, поэтому различать их будем по профессии, по детям, или кто из них где живёт.

* * *

Сначала я расскажу про Танечку-регента.

Она профессиональный музыкант, композитор, теоретик музыки и органист по первому образованию. Если верить в существование ангелов, то Танечка очень на них похожа – она реально гений чистой красоты, и голос у неё ангельский. Добавлю ещё, что она очень красивая женщина и почти не меняется с годами.

Мы с ней ровесницы и дружим много лет, она едва ли не единственная из нашего братства, кто вытерпел все мои духовные трансформации. Не скажу, чтобы ей они нравились, вряд ли, но Танечка не перестала со мной общаться. Я понимаю, что это потребовало от неё немалого мужества и гибкости, потому что её собственная вера в Бога нерушима и с годами только крепнет. А я, как ни верти, изменница и предательница всего самого святого для православного человека.

Я высоко ценю этот подвиг дружбы и стараюсь оберегать Таню от лишних сведений о моей жизни, дабы не искушать её лишний раз. Мы давно не касаемся церковных тем, нам всегда есть о чём поговорить и кроме них, но если сейчас она выдержит и прочитает моё повествование до конца, то новых искушений ей не избежать, увы.

Мне очень жаль, но что поделать, я уже не могу остановиться.

А пока я постараюсь рассказать, какой была Танечка более четверти века назад, когда они с мужем Димой появились в лесу в самом начале наших встреч с отцом Георгием.

Я незаметно разглядывала невысокую стройную девушку с тонкими чертами лица – тёмные волосы коротко подстрижены, ярко-жёлтое платье с белым шитьём только подчёркивает явно морской загар красивого медного цвета, светлые глаза на смуглом лице выглядят неожиданно, они не то голубые, не то серые. Рядом с ней симпатичный парень спортивного телосложения, тоже загорелый, очень коротко стриженный, одетый в дорогую фирменную одежду. И оба они совершенно несчастные, нервные и встревоженные.

Ну вот, думаю, мальчик с девочкой поссорились и не знают, как им помириться, вон как долго с ними отец Георгий разговаривает в сторонке. Но к моему изумлению на следующую встречу они приехали с двумя детьми – шестилетней Олей и трёхлетним Борькой. Вдобавок мы оказались почти соседями, это очаровательное семейство обитало в довоенном доме в трёх минутах ходьбы от нас, если срезать путь через дворы.

Так мы и прожили с ними по соседству двадцать шесть лет, и наши дети выросли вместе. Теперь у Тани с Димой уже пятеро внуков, старенькие родители, и очень много семейных хлопот. Самое удивительное, что им удалось сохранить свой брак во время нашего оголтелого неофитского максимализма. Я думаю, что это в большей степени благодаря Диме, его бесконечному терпению и любви к жене, хотя Танечка тоже смогла вовремя притормозить, не то что я.

Но если снова вернуться в то лето 1992 года, когда мы познакомились, то надо сказать, что очень скоро Танечка начнёт петь в Никольском храме, она изучит регентское дело и богослужебный устав, потом организует в воскресной школе детский хор, и все наши дети пройдут через него.

Затем в ближайшие годы в семье Тани и Димы произойдут удивительные чудеса, достойные отдельного повествования. Сейчас я расскажу только о том, как множество раз Танечка приезжала с детским хором то в глухие деревни, то в разбитые храмы, и под ангельское пение её хора там сразу же начинали мироточить иконы на глазах у десятков людей, другие иконы чудесным образом обновлялись или благоухали неземным ароматом так, что ни с каким ладаном не сравнить!

Таких случаев десятки, и нескольким я сама свидетель, и моя дочь, и моя мама, в то время уже не атеистка, но ещё не верующая.

* * *

Теперь про Танечку-художницу.

Мы с ней одновременно учились в художественном училище, только на разных курсах, и неоднократно пересекались в разных компаниях и на вечеринках, а потом вдруг с удивлением встретились в лесу на одной из первых сходок нашего братства. Она в тот момент перешла на третий курс училища, до этого проучившись ещё три года в универе на математическом факультете.

Танечка имела баскетбольный рост и стеснялась его, хотя на первых курсах училища она пыталась вышибать клин клином, одеваясь стильно и претенциозно. Она тогда увлекалась авангардным театром, сама играла в студенческих постановках, придумывала для них декорации, костюмы и грим, а в училище появлялась в узеньких брючках со стрелками и в остроносых ботинках, лихо носила мужскую шляпу и яркие шарфы.

Эта Танечка тоже чистейший и добрейший ангел.

Когда она оказалась в Церкви и в нашем братстве, то сначала стала обучать рисованию детей в воскресной школе – она где-то раздобыла гусиные перья, правильно их заточила, и моя Алька до сих пор вспоминает, с каким восторгом они учились у Танечки писать древние славянские буквы настоящим пером, макая его в настоящие чернила, и даже кляксы у них получались самые настоящие!

Вскоре Танечка бросит художественное училище и поступит в только что открывшуюся иконописную школу вместе с моей сестрёнкой Юлей, которая приедет с Урала к нам жить. Всех учащихся из этой иконописной школы отправят на практику расписывать храм женского монастыря в нашем городе. Таня с Юлей буквально через два месяца станут там послушницами и наденут рясы, и вскоре к ним присоединится ещё одна наша Оля-художница, однокурсница Тани по училищу. Все трое не только будут расписывать храм, но и встанут на клирос, они научатся петь и читать на службах. Из них троих только наша Юля в детстве ходила в музыкальную школу, но Танечка ко всеобщему удивлению за послушание выучится петь низким третьим голосом, хотя свой природный голос у неё довольно высокий.

Это очень сложно не только из-за несвойственного ей тембра, но и потому, что партия третьего голоса по мелодии совсем не похожа на первые два. Для того, кто не обучался музыке, это невероятно трудно, каждую партию надо вызубрить наизусть, а их десятки на каждой службе, и сотни в течение года. Но Танечка со всем справится, ведь монастырю нужен третий голос, значит она будет петь так, как надо монастырю.

Говорю же, ангел!

По мере того, как Танечка будет учиться иконописи, её лицо начнёт преображаться и станет совершенно каноническим, именно таким, как положено писать на иконах у святых мучениц и преподобных. Дальше с ней случится ещё одна невероятная трансформация уже на моих глазах – её постригут в иночество с именем Ольга!

* * *

И вот тут пора объяснить, кем приходятся друг другу Ольги и Татьяны.

Про Александра Сергеевича Пушкина не зря говорят, что он наше всё! И далеко не случайно он дал такие имена сёстрам Лариным, когда писал «Евгения Онегина» как энциклопедию русской жизни.

Сколько раз приходилось убеждаться, что Ольги и Татьяны – равносильные и равнозначные противоположности во всём, поэтому они всегда притягиваются друг к другу, и очень часто эти два имени встречаются в одной семье. Я знаю десятки Татьян, у которых мамы, дочки или сёстры Ольги и наоборот, а уж близких подруг с такими именами не счесть!

Ольги и Татьяны – абсолютные антиподы даже в церковном календаре, эта мысль пришла ко мне вот только что! Ведь Ольги празднуют свои именины в день святой равноапостольной княгини Ольги 24 июля, а знаменитый Татьянин день бурно отмечается ровно через полгода 25 января!

И в каком бы месяце ни родились носительницы двух имён, но именины у них только в эти дни, потому что веками в церковном календаре святые Ольга и Татьяна были в единственном числе, лишь недавно в святцы добавили дочерей царя Николая Второго.

Раньше мне и в голову не приходило противопоставить Ольгу и Татьяну как лето и зиму, но сравнение очень точное. Вот что значит дружить теперь с шаманами и знать от них про Колесо Года, а также слушать лекции философов насчёт единства и борьбы противоположностей.

Хотя если вспомнить, то мне с детства казалось, что имя Татьяна синего цвета с чуть изумрудным оттенком, как морская волна в глубине, а имя Ольга вспыхивает в темноте красно-малиновым, почти бордовым.

Удивительно, как только что сошёлся ещё один мой внутренний пазл!

Наш отец Георгий считал, что женщины с именем Ольга – самые мощные, яркие и выразительные, их за версту видать. Например, если в храме стоит очередь к причастию, то сразу безошибочно угадывается, какая из женщин подойдёт и назовётся Ольгой, она гвоздём торчит из любой толпы.

Вот здесь я с ним до сих пор полностью согласна, хотя мне приходилось встречать и другой типаж – это Оленьки. Они часто милые блондинки, мягкие, нежные и послушные, но если копнуть поглубже, то за внешним кротким образом скрывается сломанная Ольга, дрессированная родителями или обстоятельствами, но изначально могущественная, как та великая княгиня у Врубеля. И если вдруг такая Оленька осознает себя и восстановит собственные силы, то равной ей не будет, она все преграды нахрен разнесёт!

О том, как притягиваются Ольги и Татьяны, и как они взаимно друг друга дополняют, можно рассказывать очень долго, но вот ещё один пример в качестве иллюстрации – у моей подруги Танечки-регента дочь Ольга, и ещё сама Таня кавалер-дама, награждённая церковным орденом святой княгини Ольги, его вручили за руководство детским хором Никольского храма. Хор многократно становился победителем и лауреатом всяческих фестивалей, смотров и конкурсов, как столичных, так и международных. Танечка четверть века положила на этот хор, и орден княгини Ольги заслужила сполна, вот только пенсия за её певческий подвиг не дотянула даже до минимальной, пришлось ей писать унизительное прошение в Пенсионный фонд.

Но здесь и сейчас я не об этом, пора закончить рассказ о другой Танечке.

Так вот, попробуйте представить, что должно произойти после того, как Танечку-художницу постригут в иночество с именем Ольга, а ещё одна монастырская певчая Оля станет инокиней Татьяной. К тому времени я окажусь с ними на одном клиросе в одном хоре, и на моих глазах произойдёт эта удивительная трансформация – примерно за год Татьяна переплавится в Ольгу и наоборот.

Сейчас я сказала бы, что такое радикальное изменение можно сравнить лишь с переменой пола, но тогда подобные кощунственные образы мне в голову ещё не приходили.

А потом я буду наблюдать, как наша Олечка-художница станет Ангелиной и окончательно лишится сходства со своей святой, неистовой княгиней Ольгой. Она реально приобретёт ангельские черты лица, будет сиять мягкой полуулыбкой, но вскоре впадёт в депрессию, а потом заболеет всерьёз, и Юля моя заболеет, и наша матушка Ольга.

Но про шизофрению в монастырях я расскажу позднее.

Вера, Надежда, Любовь

Я продолжаю писать портреты мои духовных сестёр, но начну эту историю с рассказа о моём сильнейшем искушении, о беспредельном и сокрушительном отчаянии, которое накрыло меня в конце сентября 1992 года, когда на праздничной службе в честь святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, наш отец Георгий вдохновенно изложил в своей проповеди их житие.

История не для слабонервных.

Если коротко и нормальным языком, то в первые века во время гонений на христиан некая мать-фанатичка София сама отвела своих маленьких дочерей к правителю-язычнику, перед которым девочки Вера, Надежда и Любовь исповедали свою веру и претерпели мучения за Христа. Мать наблюдала бесчеловечные пытки и находилась рядом до самой смерти дочерей, ободряя их, чтобы девочки никак не сбежали и не передумали отправиться на небо. Сама София осталась жива, никто её даже пальцем не тронул, но она тоже считается мученицей.

Понятно, что в житии всё совсем иначе описано, я лишь коротко передаю популярнейший церковный сюжет.

И тогда, и сейчас эта история кажется мне совершенно безумной, и при этом я стараюсь выбрать самые мягкие выражения для моих чувств. Но отец Георгий вместе со святыми отцами восхищался добродетелью Софии, её подвигом истинной веры, мол, именно так проявляется подлинная духовная материнская любовь! И как же сильно она отличается от нашей плотской и грешной любви к своим детям!

Как сейчас помню – конец литургии, полный храм народа, отец Георгий в кровавом облачении с крестом в руках вещает с амвона, вокруг толпа празднично одетых именинниц, все вздыхают, крестятся и кивают, соглашаясь с проповедником, а у меня под платком волосы стоят дыбом, мои мозги плавятся, и в них красным пунктиром пульсирует мысль: «Я чего-то не понимаю… Чего-то я не понимаю… Я одна ничего не понимаю… Вон все вокруг всё понимают, а я одна ни-че-го!»

В дальнейшем мне придётся совершить над собой чудовищное усилие и насилие над здравым смыслом, когда сначала я просто выключу в голове оценочное суждение, потом заставлю себя думать, что это педагогическая история, но со временем всеобщая психопатия окружающих захватит меня, и я в ней утону с головой. И тогда, пусть ненадолго, но я постараюсь принять идею, что святая мученица София, чьё имя переводится как «Премудрость Божья» совершила всё же материнский подвиг, а не преступление, которое ей не простил бы ни один уголовный кодекс ни в одной цивилизованной стране, какой бы христианской она ни считалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.