Андрей Валентинов
Аргентина
Книга 7. Нестор

© А. Валентинов, 2020

© М. С. Мендор, художественное оформление, 2020

© Издательство «Фолио», марка серии, 2018

* * *

Военное танго 1939 года[1]

Прощайте, милые, прощайте, не рыдайте,
Ведь должен кто-то
Быть на войне?
Мне пожелайте вы здоровья и удачи,
Большой удачи
Желайте мне!
Мне пожелайте вы здоровья и удачи,
Большой удачи пожелайте мне!

Утри, подруга, слёзы,
Не рви на память розы,
А винограда лозы
Подарят нам вино,
Вернусь к тебе однажды,
Одной томимый жаждой,
А дальше, знает каждый,
А дальше всё равно!

Прощайте, милые, махните мне платками,
Пройдусь я маршем
Весёлым днём,
Пусть встретит враг меня гранёными штыками,
Врага я встречу
Лихим огнём!
Пусть встретит враг меня гранёными штыками,
Врага я встречу яростным огнём!

Не надо плакать, крошка,
Нужна к обеду ложка,
А нам уже немножко
Осталось до конца,
Не позже, чем к обеду,
Опять к тебе приеду
И привезу победу,
А ты нальёшь винца!

Прощайте, милые, трубач трубит побудку,
Мой полк уходит,
А с ним и я,
Я на войне немного времени пробуду,
Не плачь, красотка,
Любовь моя!
Я на войне немного времени пробуду,
Не плачь, красотка, девочка моя!

Ты улыбнись, подружка,
Пуста без фляги кружка,
Где хлеба есть осьмушка,
Там к хлебу есть винцо,
Сегодня понедельник,
А в среду твой бездельник
Вернется в самом деле
И прыгнет на крыльцо!

Глава 1. Гроза

Смерть над Берлином. – Учебная тревога. – Улица Шоффай. – Мэкки Нож. – Крестный. – Допрос комиссара. – Мансарда. – В подвале.

1

Сейчас… Еще немного!.. Сейчас!

Миг, когда из черных туч ударит молния, угадать нелегко, но Смерти это подвластно. Острая трепещущая черта рассекла небосвод над утонувшим в вечернем сумраке Берлином. Дрогнула… Погасла… Но и малого времени хватило: Смерть увидела то, что хотела, о чем мечтала уже давно.

…Город исчез, ни крыш, ни острых шпилей соборов, ни ровных, линейку прикладывай, улиц, ни еще не одевшихся листвой скверов. Только руины, от горизонта до горизонта, неровные остовы стен, груды битого кирпича, стволы сгоревших деревьев. Смерть замерла от восторга, впитывая видение из неизбежного Грядущего. Это будет, скоро, скоро! Жаль, не сейчас, не сию минуту…

Гром…

Его удар не впечатлил, громыхнуло, прокатилось над крышами да и стихло. То ли дело тонные бомбы, «блокбастеры», от которых спасения нет. Ровные «коробки» бомбардировщиков, желтые линии трассеров – и море огня внизу над беззащитным городом.

И это будет. Скоро! Смерть нетерпеливо оскалилась. Жаль, Время не в ее власти! Они дружат, Смерть вольно скользит между дней и секунд, успевая всюду и никогда не опаздывая. Но всемогущее Время все равно берет свое. Город, залитый желтым электрический огнем, обязательно погибнет – но в свой черед. А ей, тоже всемогущей, пора за работу. Каждый взмах не ведающей промаха косы приближает день, когда настанет великий праздник, и на землю древнего континента тяжкой поступью шагнет подруга – Война. И тогда не только Берлин (что – Берлин? Всего лишь один город!), вся Европа утонет в океане огня.

Скоро!

Пора было браться за дела, но Смерть не утерпела. Еще немного, чуть-чуть! Именно здесь, в Берлине узнаются самые свежие новости. Надо только вспомнить адреса. А дальше просто – упасть вместе с каплями холодного мартовского дождя на нужную улицу, заглянуть в завешенное черными шторами окно. Стекло и тяжелая ткань не преграда, у Смерти – превосходный слух.

Голоса!

Смерть довольно кивнула. Двое, один просто подручный, но вот тот, кто постарше, – истинный мастер. Ее, Смерти, мастер.

– Завтра объявлю на совещании, но без подробностей. Надежда только на вас, Хельтофф[2]. Взялся бы сам, но иных дел много. Справитесь?

– Справлюсь. Благодарю за доверие, шеф!

Смерть еле слышно клацнула желтыми челюстями. Мастер! Наверняка скажет о том же всем остальным – и про надежду не забудет добавить. Лучше будут рыть. И глубже.

– Не спешите благодарить, дело тухлое… Информация пришла от Грека. Сам-то он не спешит делиться с коллегами, но возле него крутится полезный человечек… Греку сообщила его агентура, что в ближайшее время в Рейх прибудет иностранный агент. Кличка – Нестор. Больше ничего – ни кто, ни откуда, ни зачем, неясно даже мужик это или баба. Но миссия важная, Грек объявил ее приоритетной и спустил с цепи весь Абвер-3.

– Понял, шеф. Разрешите приступить?

Пора было исчезать, Время торопило, но Смерть смогла урвать лишнюю минуту, чтобы дослушать. Она очень любопытна, да и новость касалась ее самой. Скоро придется навестить неведомого Нестора, а возможно, не только его.

– Что вы поняли, Хельтофф? Завтра рейсовым лайнером в Гамбург или еще куда-нибудь прибудет швед с абсолютно подлинными документами. Или уже прибыл.

– И такое вероятно, шеф. В Рейх постоянно приезжают шпионы, они к нам, мы к ним, рутина. Но ради этого Канарису… Греку незачем спускать с цепи Абвер-3. Значит, намечается нечто необычное. А если так, то и в Рейх этот Нестор прибудет… не совсем обычным образом. Сейчас же подниму все сводки по происшествиям на границе, озадачу агентуру…

– Уже сделано, Хельтофф. Завтра вам придется побегать, а вот сейчас, именно сейчас, надо очень серьезно поразмышлять. Информации не так и мало. Прежде всего – кличка. Нестор… Почему он – Нестор?

Смерть оторвалась от стекла, малый миг подождала – и темной молнией унеслась вверх, к близким облакам. Сюда она еще вернется, а теперь пора за работу. Два срочных вызова – Париж и какая-то несусветная глушь на самом краешке Европы. Логойск? Ло-гойск, да, именно так.

Куда вначале?

И снова молния – из самой глубины черной тучи.

2

Гроза пришла к нему во сне, и он очень удивился. Почему – гроза? Только что небо было ясным, деревья в майской зелени, а вокруг огромный парк, странный, заброшенный, с каменными беседками и пустыми мраморными пьедесталами.

…Май? Но сейчас еще март![3]

Он был не один, рядом, локтем коснись, девушка в белом платье, очень красивая, но почему-то без лица. То есть лицо конечно же было, но разглядеть он не мог, как ни старался. А еще смущал парк. Очень похоже на Павловск, где он был прошлым летом, но еще тише, еще безлюдней. Шаги тоже не слышны, а в конце аллеи, куда они держали путь, клубился серый сумрак. Девушка что-то говорила, он отвечал, но слова таяли, растворяясь в тишине. Сумрак в конце аллеи… Нет, уже близко, совсем рядом!.. Колыхнулся, надвинулся… Самое время пугаться, и тут ударил гром – прямо из сияющего дневной синевой зенита. Раз, другой, третий!..

Бах! Бах!! Бах!!!

– Тревога, товарищи! – дохнул серый сумрак. – Подъем! Подъем!..

И только тогда он проснулся. День и парк исчезли, сумрак остался, только не серый – темный и густой, хоть ножом режь. Но тут же прямо перед глазами вспыхнул желтый огонь зажигалки.

– Па-а-адъем! – уже в полный голос, мощным басом. – Время пошло, скорее, скорее!..

Бах! Бах!..

Уже совсем близко, полог палатки дрогнул, звякнули кружки на тумбочке у входа. На миг стало не по себе, но он вовремя вспомнил, что тревога учебная. Это было последним, о чем ему сообщили перед отбоем. Голосистый сосед и шепнул, мол, сам имей в виду и товарищей предупреди. Он бы и не прочь, только некого, на деревянных, наскоро сбитых нарах, он – крайний.

Учебную тревогу наверняка выдумал штабной майор, вместе с которым он и прибыл вчера на аэродром. «Майор Грищенко Анатолий Николаевич» – подсказала память. А голосистый сосед – здешний старшина, четыре треугольника в петлицах, как и у него самого. Только кант не черный – синий.

– Главное – сапоги, товарищ замполитрука. Разберетесь или подсветить?

Это уже ему, новичку. Заботливый старшина попался.

– Спасибо, уже разобрался.

Собственный голос внезапно успокоил. Сапоги – это только новичку трудно. А его гоняли целых четыре месяца, было время научиться нехитрой науке. Портянку – поверх, а дальше нога сама разберется. Потом найдется минута, чтобы перемотать правильно. Теперь шинель… Ремень…

Бах! Бах!.. Тох! Тох-тох! Тох!..

– Чего-то сильно шумят, – бросил кто-то из глубины. – Боевыми, между прочим.

Тох! Тох!

Кажется, приезжий майор взялся за дело всерьез. В штабе подобное именовали «ужесточенной бдительностью». Об этом его тоже предупредили. Граница рядом, вероятный противник то и дело совершает провокации, значит, следует быть готовым к любой неожиданности. Последнее слово начальство интонировало с особым тщанием.

– Все помнят, куда по тревоге бежать? – надавил голосом сосед-старшина. – Товарищ замполитрука…

– В штабную палатку, – вздохнул он. – Помню…

Фуражка… Поправить… Ребро ладони от носа до козырька… Порядок!

Полог палатки уже откинут. Сумрак поредел, став серым, точно таким, как во сне. Странно, что он так и не смог разглядеть лицо той девушки…

Пошел!

* * *

Ночь пахла порохом, и ему сразу же вспомнился полигон, где довелось отстреливать офицерское упражнение «номер три». Их, будущих политработников, стрелять учили вприглядку, и чуть ли не половина курса опозорилась, послав все три пули «в молоко». Он поразил первую мишень, ростовую, самую легкую, и втайне этим гордился.

Порох… Значит, действительно стреляют, причем от души. Внезапно где-то совсем рядом заорали, отчаянно, изо всех сил.

– Тох-тох! Тох! Ба-бах!..

Он успел повернуться, и взрывная волна ударила прямо в лицо. Рыжее пламя, черная ночь.

«Не учебная», понял он, когда холодная земля ударила в затылок.

* * *

В Минске, в штабе округа, считай, повезло. Полковой комиссар (три «шпалы», черный кант), бегло проглядев его бумаги, первым делом поинтересовался гражданской специальностью. Узнав оную, поморщился, словно лимона вкусив, и без особой надежды поинтересовался на предмет навыков иных, более полезных в данный непростой момент. Знание немецкого комиссара почему-то не заинтересовало, как и невеликий, но все же имеющийся лекторский опыт. Тогда он вспомнил интернат и машины, которые довелось ремонтировать под чутким руководством дяди Николая. Комиссар кивнул, вполне удовлетворенный, и, бегло проглядев какой-то список, сообщил, что имеется вакантная должность в одном из БАО. С тем и отправил с глаз долой прямиком в «кадры».

Что такое БАО, он узнал, только получив на руки предписание. Равно как и то, что довелось попасть в авиацию, пусть и не в ту, что летает. Последнее слегка огорчило, только что купленные в минском военторге общевойсковые петлицы (две на гимнастерку, две на шинель) оказались не нужны.

Новые петлицы, синие с черным комиссарским кантом, он успел получить все у того же соседа-старшины. И даже пришить успел. Треугольников столько же – по четыре на петлицу, но старшина в роте, считай, первый после командира, а кем предстоит быть ему, замполитрука (поди выговори!), спросить не у кого. Комроты направил к комиссару, а того, как на грех, не оказалось на месте. В нетях, как выразились бы предки. Батальонный «молчи-молчи», молодой и очень серьезный паренек, предположил со знанием дела, что в роту новоприбывшего направлять не будут, а назначат сразу заместителем комиссара. Работы много, половина состава из только что набранных по линии БУС[4], поэтому настроение у людей разное. Заодно посоветовал спрятать личные документы в батальонный сейф, потому как жить придется в палатке, где тумбочка одна на отделение и та самодельная, сбитая из досок.

Комсомольский билет исчез за стальной дверцей как раз перед ужином. Личное время ушло на перешивание петлиц, а перед отбоем всезнающий сосед предупредил об учебной тревоге. Обо всем прочем предстояло узнать назавтра.

Завтра наступило слишком рано.

* * *

Голова болела, в ушах стоял звон, но веки он сумел разлепить. И даже привстал, опираясь на локти. Взглянул, глазам не поверив. Локоть скользнул по земле.

…Горели самолеты, легкие одномоторные Р-Z[5], горел деревянный штабной домик, и земля горела – слева, где еще недавно стояли бензовозы. Ночь отступила, желтое пламя отогнало тьму, обострив контуры и сгустив цвет. Лежащие на земле люди казались черными, их было много, очень много. И такими же черными были фигуры тех, что неторопливо шли по взлетному полю от самолета к самолету, превращая боевые машины в пылающие темным огнем костры. В этих фигурах имелось что-то заведомо неправильное, чему здесь, в расположении 5-го легкобомбардировочного полка, к которому причислен его БАО, не место. Он всмотрелся и понял. Силуэты! Шинели и короткие карабины еще можно спутать, но на головах у поджигателей фуражки – польские, их, кажется, называют конфедератками…

Поляки?!

Двое в фуражках, что были поближе, переглянулись и неторопливо двинулись в его сторону.

Он понял, что ждать больше нечего, и встал, безоружный, в расстегнутой шинели. Ремень где-то потерялся, фуражка сползла на левое ухо. Тот, что шел первым, задержался возле одного из тел, вскинул карабин…

Т-тох!

Тело дернулось… Застыло.

Он оглянулся. Сзади, где палатки, было заметно темнее, а дальше, у близкой лесной опушки, ночь стояла тяжелой стеной.

Надо бежать. И он побежал.

* * *

– Товарищ старшина! Сюда! Сюда!..

До опушки не добрался, раньше перехватили, шагов за двадцать. В желто-сером сумраке он сумел разглядеть форму и облегченно выдохнул. Свои! Взгляд зацепился за петлицы – общевойсковые, как и его прежние, но это не удивило. 5-й ЛБАП только начал осваивать новый аэродром на северной окраине Логойска, рядом стоят строители и еще кто-то…

– У вас есть оружие, товарищ?

Спрашивал лейтенант, суровый, подтянутый, в застегнутой на все крючки шинели. Рядом с ним двое, такие же аккуратные, хоть сразу на плакат. Эти с карабинами, но в него не целятся, при ноге держат.

– Н-нет, – проговорил он, устыдившись собственного вида. Не герой-комиссар, бойцам пример, а воплощенная паника. Поэтому поспешил добавить:

– Мне не выдали. Я… Я только сегодня прибыл. То есть вчера.

– Представьтесь, старшина. И доложите обстановку!

Он сглотнул. Армия как она есть. Доложите обстановку! Неужели и так не понятно? Впрочем, если эти, аккуратные, из соседней части, все вполне логично.

– Замполитрука Александр Белов! 124 БАО при Минской авиабазе. Направлен в 5-й легкобомбардировочный полк. Ночью ждали учебную тревогу, а вместо этого…

Хотел добавить про конфедератки, но не стал. Этот аккуратный – начальство невеликое, тут кто постарше разбираться должен.

Лейтенант поглядел куда-то в сторону, в самую темень. Кивнул. И темень откликнулась – звонким девичьим голосом.

– Młodszy personel dowodzący. I komisarz też. Weźmy to![6]

Лейтенант вновь кивнул, но уже тем, что стояли рядом. От первого удара прикладом замполитрука Белов сумел уклониться.

Второй пришелся точно в звенящий болью висок.

3

Перед тем как шагнуть на влажную после недавнего дождя крышу, она на малый миг задержалась у чердачного окна. Нет, так не годится! Во-первых, страшно. Во-вторых, очень-очень страшно…

За окном – ночь и яркие огненные строчки, белым и желтым по черному:

Р-рдах! Рдах! Тох-тох-тох!.. Р-рдах!

У тех, кто осаждает дом, – пулемет, у тех, что внизу, – карабины. Строжайший приказ: только земное оружие, особенно если уходить некуда. Как раз сегодняшний случай.

Тох-тох-тох!.. Тох! Тох!..

Их было шестеро в маленьком деревянном доме за высоким забором. Улица Шоффай, XII округ, «черная дыра Парижа», как шутил отец. Посреди тяжеловесных скучных шестиэтажек – село чуть ли не позапрошлого века. Как и почему уцелело, ведают лишь спекулянты недвижимостью.

Рдах! Р-рдах! Рдаум!..

Страшно! А еще холодно, очень холодно, подогрев она включать не стала. Вчера, в пробном полете (три круга над утонувшим в ночной тьме кварталом) чуть пóтом не изошла. Уже март, сырая парижская весна, комбинезон рассчитан на полярные морозы…

И руки плохо слушаются. И зубы стучат так, что за ушами больно.

Тох-тох-тох!.. Р-рдах! Рдах!

Еще пять минут назад она гордилась полученным приказом. Четырнадцать лет – и самый настоящий подвиг. Пусть даже она сделает по неровной черепице всего несколько шагов…

Страшно… За крышей наверняка наблюдают. Те, что за ними пришли, прекрасно знают, с кем имеют дело. Могли и Прибор № 5 прихватить. Если так, совсем плохо, от «марсианского ранца» не уйти, перехватят прямо на взлете, скрутят, кинут на землю.

…На Старую Землю. На чужую Землю.

Тох-тох-тох!.. Р-рдах! Рдаум!..

Нет, так не годится! С такими мыслями она уже, считай, мертва.

Мертва…

Тяжелое каменное слово ударило прямо в сердце. И внезапно стало легче. Умереть – все равно что нырнуть в холодную воду. Чем быстрее, тем легче. Мама погибла сразу, за долю секунды, когда Транспорт-2 превратился в пламя.

Мертва? Ну и пусть.

Тело четырнадцатилетней девочки в сером летном комбинезоне с черным тяжелым «блином» на груди, с надвинутым на самый нос шлемом, бесшумно и безвидно сползло вниз по деревянной лестнице. Дрогнуло, застыло. Она, проводив мертвую равнодушным взглядом, шевельнула губами:

Прощай!

И шагнула на крышу.

Тем, кто уже убит, – не страшно!

* * *

Повезло – «марсианин» не встретился. У полиции и у Второго управления Генштаба[7] нет своих ранцев, но к операции могут подключить людей майора Грандидье. У этих ранцы есть, и летать они умеют. Одна ликвидация Гейдриха чего стоит![8]

Но – повезло. И пули не задели, хотя наблюдатели, не сплоховав, команду дали вовремя. Пулеметная очередь прошла совсем рядом, еще одна прочертила желтую строчку под ногами. А больше почему-то не стреляли, хотя взлетала она медленно, не птица – воздушный шарик. И только поднявшись повыше, поняла в чем дело. Французы о ранцах знают, а об аппарате «С» (черные блины на груди и на спине, тяжелый пояс, микрофон у губ) – нет. Стрелять же по взлетевшему «марсианину» бесполезно, тяжелый ранец за неполную секунду унесет вверх на сотню метров.

Повезло…

С высоты улицу Шоффай не разглядеть. Только желтые фонари – у шестиэтажки и возле их дома. Там чуть светлее. Два легковых авто, одно горит, возле другого мечутся тени. Стрельба доносится еле слышно, словно удары маленьких молоточков.

Тох! Тох! Тох!..

Она задержалась на минуту, прощаясь с теми, кто остался внизу – и с собой, прежней. Той девочки уже нет, она шагнула в холодную воду, лицом к волне. У девочки было длинное многосложное имя, такое, что с ходу и не запомнишь, долгий ряд предков, которыми полагалось гордиться, – и очень короткая жизнь. Тринадцать лет в Германии, которую теперь чаще называют Рейхом, год в чужой враждебной Франции, проводившей ее пулями. Даже на Родине не довелось побывать.

Прощай, девочка! Тебя уже нет.

А кто есть?

Она улыбнулась сухими губами. В том, ушедшем навсегда детстве, девочка любила играть в рыцарей. Оrden de la Hacha[9], рыцарственная дама Соланж, стальные латы, верный меч!

Соланж… Слишком длинно.

Соль!

Пальцы скользнули к переключателю на поясе. Основной режим? Нет, рано, лучше остаться на подлете, пусть медленно, зато ни на что не надо отвлекаться. Просто скользи над крышами, время от времени сверяясь с компасом. Впрочем, пока даже он не нужен, маршрут она помнит. Северо-северо-запад! Но сначала надо уйти подальше от земли. От чужой Земли.

Соль включила перчатку-гироскоп и начала медленно подниматься прямо в черный зенит.

* * *

В Германии, где Соль родилась и прожила почти всю свою недолгую жизнь, ей очень нравилось. Одно плохо, семья постоянно переезжала. Берлин, окраина-новостройка в модном стиле Баухауз, Ратен, маленький городок в Саксонии, шумный и яркий Мюнхен и мрачный, продутый холодными ветрами Кенигсберг. И снова Берлин, на этот раз самый центр, большой шестиэтажный дом неподалеку от Александерплац. Труднее всего со школой, ни к учителям привыкнуть, ни друзей завести. Приходилось учиться самой, хорошо, мама помогала. Немецкий язык стал родным, а тот, что родной, Соль зубрила дома как иностранный.

– Откуда ваши родители, фройляйн?[10]

– Из Аргентины. Но они немцы, эмигранты.

Про эмигрантов – неправда, хотя и не совсем ложь. Среди отцовских предков и в самом деле были немцы. Однажды они на семейном «мерседесе» съездили в какую-то невероятную глушь в самом сердце Тюрингии, чтобы увидеть невысокий заросший травой и густым кустарником холм, где семь веков тому назад возвышался замок пращуров. Отец долго стоял у подножия и смотрел, не отводя взгляд. Они с мамой не мешали, хотя семилетняя Соль быстро заскучала.

– Все мои мечтали увидеть это место, – сказал потом папа. – Отец, дед, прадед… А мне вот довелось.

Когда три года назад вся Европа запела танго про фиолетовую планету Аргентина, Соль поразилась совпадению – и невольно возгордилась. Да, Аргентина! Пусть не она сама, но все ее предки – из Аргентины.

Она – аргентинка!

В знойном небе
   пылает солнце,
В бурном море
   гуляют волны,
В женском сердце
   царит насмешка,
В женском сердце
   ни волн, ни солнца,
У мужчины
   в душе смятенье,
Путь мужчины —
   враги и войны,
Где, скажите,
   найти ему покой?
Ах, где найти покой?!

Слово «Клеменция» произносить вслух было нельзя, даже дома. Если очень нужно, папа говорил «Монсальват».

Аргентинское происхождение порой выручало. Соль так и не вступила в Гитлерюгенд, а вся ее «политическая работа», обязательная для школьников Рейха, заключалась в руководстве шахматным, а потом и туристским кружком. Отец пытался увлечь ее археологией, но к тому времени в Германии всякая археология, кроме арийско-нордической, оказалась под запретом.

Последний год в Берлине был трудным. Отец постоянно уезжал, возвращался мрачный, неразговорчивый, очень часто злой. Что-то шло не так, исчезали отцовские знакомые, а потом они узнали, что в Париже погиб дядя Виктор, папин двоюродный брат.

А затем мама и папа поссорились. Соль надеялась, что ненадолго, а вышло навсегда. Маму отозвали на Транспорт-2, где срочно понадобился врач ее специальности. Отец без всякой радости сообщил, что мама задержится там – на месяц или даже на два.

…Холодным ноябрьским утром 1937 года Соль узнала, что Транспорт-2, он же орбитальная станция Монсальват, уничтожен предателями – «нечистыми», продавшими Родину за чечевичную похлебку из чужой миски. Погибли не все, но среди спасшихся мамы нет. Уже потом рассказали, что она осталась с ранеными, для которых не нашлось места в спасательных шлюпках.

Мы ушедших
   слышим сердце
Шаги умолкшие
   мы слышим
Пускай их рядом нет,
   Мы вместе, тьма и свет,
И тень твоя – со мной!

Еще через месяц, когда плакать уже не осталось сил, отец как-то вечером пришел к ней в комнату. Усадил в кресло, наклонился, посмотрел в глаза.

– Тебе пришлось рано повзрослеть, девочка. В этом и моя вина, разведчику опасно заводить семью. Но ничего уже не изменить, поэтому слушай… И меня, и тебя могут убить. Если погибну первый, ты останешься и продолжишь работу. Для начала запомни несколько адресов…

* * *

Подогрев все же пришлось включить. Под облаками ее встретил холод, и Соль поспешила повернуть регулятор на поясе. Режим подлета, он же «режим черепахи» – не слишком высоко и очень медленно. Был бы у нее марсианский ранец! Но Прибор № 5 слишком габаритен, да и запрещено им пользоваться тем, кому нет еще восемнадцати. Пусть она уже не ребенок, но технике этого не объяснишь. Летит не прибор – человек и силы тратит тоже он. Для ее возраста час полета – максимум, а затем отдых не менее чем на сутки. «Техника позапрошлого дня, – сказал как-то отец. – Потому мы их дарим. Левитация для дикарей!»

Аппарат «С» – иное дело. Совсем, совсем иное…

В ночном небе было спокойно. Соль помахала вслед самолету-полуночнику, поднялась еще выше, насколько позволял «режим черепахи», и только тогда посмотрела вниз.

Париж! Никакой карты не нужно, подсветка куда надежнее. Сена, остров Ситэ, мосты, ровные линии бульваров, площадь Согласия, черные пятна скверов и парков. А ей чуть севернее, жилой район в самом сердце Х округа рядом с Северным вокзалом. Жаль, нельзя упасть туда молнией, отключив ранец! Ничего, она еще успеет.

Вниз! Тихо-тихо ползи, черепаха!..

4

Острый запах нашатыря, электрический огонь у глаз…

– Obudziłem się, komisarzu?[11]

Спина упирается во что-то теплое, ноги не стоят, расползаются, но чьи-то крепкие руки придерживают за плечи, не давая упасть.

Ночь. Девушка из его сна. Нет, девушка с лесной опушки. Лица не разглядеть, фонарик убран, виден только силуэт. Фуражка-конфедератка, погоны.

– Mówisz po polsku? Mówisz? Nie milcz, odpowiedź![12]

Александр Белов попытался вытереть кровь с лица, но чужие пальцы сжали запястья. Слева парень в форме, и справа такой же, похожий в темноте, словно близнец.

Отвечать не хотелось, но выбора не было. Впрочем… Поляки, кажется, немцев не любят?

– Verstehe nicht, meine Fröilein![13]

Она не удивилась – рассмеялась. Ответила тоже по-немецки. Мягкий lausitzer, каким, если учебнику верить, говорят на востоке, ближе к польской границе.

– Какой образованный политработник! Немецкий учил по солдатскому разговорнику? Ну, скажи что-нибудь еще, у вас, русских, такой забавный акцент!

Это был вызов, и бывший студент ИФЛИ вызов принял. Lausitzer, значит? А Berlinerisch слабо?

У акулы зубы – клинья,
Все торчат, как напоказ.
А у Мэкки – нож и только,
Да и тот укрыт от глаз.

Суматоха в Скотланд-Ярде —
То убийство, то грабёж.
Кто так шутит – всем известно:
Это Мэкки – Мэкки Нож.[14]

Брехта он перечитывал совсем недавно. Берлинское издание 1930 года с вырванной титульной страницей попало к нему случайно, через знакомого библиотекаря. Книгу списали – антифашист Брехт чем-то не угодил государству диктатуры пролетариата.

– Браво, – теперь на ее лице не было и тени улыбки. – Образованный комиссар – почти как крещеный еврей. Это хорошо, что знаешь немецкий, замполитрука. По-русски понимаю, но говорить – выше моих сил.

Махнула рукой парням, что держали:

– Przeciągnijcie go do nas![15]

Взяли под руки, дернули, развернули. Теплое, что было за спиной, оказалось самолетом, причем очень знакомым. Белые буквы по борту, различимые даже в полутьме: «Машина штаба округа». Этот У-2 Белов заметил сразу же по прибытии на аэродром. Самолет стоял на краю взлетного поля, а возле него сгрудилась чуть ли не дюжина озабоченных механиков. Штаб округа – не шутка.

Голова болела, но думать уже было можно. Машину наверняка угнали, причем вместе с ним в качестве груза. А поскольку это – поляки, значит, он… Значит, он в Польше?

В Польше!

Его куда-то вели, подталкивая в спину. Ночь исчезла, сменившись освещенным коридором. Некрашеная дверь без таблички, маленькая комнатка, ставни на окнах, стол, два табурета. Замполитрука Белов смотрел не видя и думал о том, что обратной дороги уже нет. Польша… Военнослужащему РККА в чужую страну без приказа вход воспрещен. Перешагнуть границу – предать Родину, иначе не бывает. Добровольно или нет – без разницы, разбираться не станут. Как пишут трудящиеся по поводу очередного процесса над врагами народа, пигмеями и козявками: «Расстрелять бешеного пса!»

Крик не слышен, плач излишен,
Пуля в спину – будь здоров.
Фирма «Мэкхит» марку держит.
Больше дела, меньше слов.

Один табурет для нее, другой – для него. Стол пуст, словно нейтральная полоса. Теперь Белов смог наконец-то разглядеть ее лицо. Ничего особенного – серые глаза, слегка вздернутый нос… Погоны – по звездочке на каждом. Форму иностранных армий они изучали, но только вприглядку. В бою главное не звезды и просветы, а силуэт, чтобы со своими не перепутать.

Легкий стук – на столешницу лег открытый блокнот. Карандаш…

– Ко мне следует обращаться «пани подпоручник». Отвечайте не торопясь, ваши ответы мне еще надо будет перевести. И учтите, вопросы здесь задаю только я. Итак, фамилия, имя, отчество?

– Белов Александр Александрович, – все еще не думая, ответил он.

– Год рождения?

– 1918-й, 5 июня.

* * *

Второй ребенок в семье, старший брат сгорел в 1919-м от испанки. Маленькому Саше повезло – уцелел и от голода не умер. Отец был на фронте, где-то очень далеко, мама служила переводчиком в штабе Московского округа и получала паек. От этих первых лет в памяти не осталось ничего, и только из маминых рассказов он узнал, как трудно было пережить войну, уже вторую подряд. Отец служил с 1915-го. Почему пошел к большевикам, а не к белым, никогда не говорил, а Саша не спрашивал. Сперва думал, что иначе и быть не могло, а потом понял: некоторые вопросы лучше не задавать.

В 1920-е стало легче, отец снял форму и устроился на работу в Высший совет народного хозяйства. Семье выделили отдельную квартиру в Москве, пусть маленькую и не в центре. Иногда отец подвозил Сашу в школу на служебном авто, старом, но еще бодром «форде». Белов-младший очень этим гордился.

Отец погиб в 1931-м. Последнее письмо от мамы Александр получил год назад.

* * *

Карандаш пробежался по бумаге, замер.

– С какого времени служите в РККА?

И тут он, наконец, очнулся. Провел ладонью по щеке, брезгливо стряхнув с пальцев засохшую кровь, оглянулся, скользнул взглядом по плотно закрытым ставням.

…Если Польша, то, вероятно, Раков, там у них ближайший аэродром. Центр местной контрабанды и филиал Экспозитуры № 1. Обо всем этом было в бумагах, которые ему дали прочесть в Минске, в секретном отделе.

Соберись, студент!..

– Имя и фамилию я назвал, место службы вы и без меня знаете. Больше ни на какие вопросы отвечать не буду. Я не военнопленный, наши страны не воюют.

Пани подпоручник лицом не дрогнула.

– Не будете? Хорошо подумали, господин Белов?

Он пожал плечами.

– А что тут думать? Вы наверняка из «Двуйки», Второго отдела Главного штаба. Работаете против нас, значит, офензива, Секция ІІа.

Лекцию о польской разведке им читали на курсах месяц назад. Конспектировать пришлось в секретных тетрадях. Страницы прошиты суровой ниткой при сургуче, синяя печать на обложке.

– Вы, пани подпоручник, офицер, хотя меня не старше. Наверняка служите недавно, а до этого учились, как и я. Значит, и вам и мне объясняли правила поведения на допросе.

Девушка, кивнув, поглядела с интересом.

– Объясняли. Равно как и технику допроса при полном отказе фигуранта от сотрудничества.

Наклонилась вперед, улыбнулась краешком губ:

– Бифштексом стать не хочешь, комиссарчик?

Он почему-то не испугался. На ответную улыбку сил не хватило, но ответил твердо:

– А ты войну хочешь начать, красивая? Нападение на советский аэродром, похищение военнослужащего РККА… Для ноты НКИДа вполне хватит. А дальше, сама понимаешь… «Bronya krepka, i tanki nashi bystry». И с кого за все спросят? С вашего Рыдз-Смиглы?[16] С тебя спросят, тебя стрелочником назначат… «Назначить стрелочником» – это такая русская идиома. Пояснить?

Пани подпоручник встала, подошла к подоконнику, тому, что справа, взяла стоявшую там пустую консервную банку. Поставила рядом с блокнотом, достала пачку сигарет.

Негромкий щелчок зажигалки. Запах бензина, такой же, как на погибшем аэродроме.

– Тебе не предлагаю. Курить, комиссарчик, вредно. А я вот оскоромилась – из-за тебя, между прочим. Мы с мужем устроили… Как это у вас называется? Да, социалистическое соревнование – кто первый бросит. Так что тебе – еще один черный камешек.

Курила молча, тянула паузу. Наконец, затушила окурок.

– Офицеру, выполнившему прямой и точный приказ командования, ничего не грозит, у нас не Совдепия, где стрелочников назначают. Такой вот тебе мой ответ, комиссарчик. Может, и не наградят, но… Не боюсь! А ты не зря войну помянул, ох не зря!.. И ты, и я недавно учились, но я кадровая, из младшего офицерского состава, сама на учебу попросилась. А ты, комиссарчик, из гражданских. Образован, язык подвешен, значит, почти наверняка из студентов. И не просто мобилизован, тебе где-то лекции умные читали, иначе не кинули бы по четыре треугольника в петлицу. Складываем вместе – и что получится?

И тут замполитрука понял, что ошибся. Его действительно учили, но не этому. Разговорился, не выдержал, а ведь на допросе важна каждая фраза. Надо было просто молчать, язык закусив!

– А получится БУС – Большие учебные сборы, так у вас стыдливо именуют скрытую мобилизацию. По нашим данным, призвано уже больше полумиллиона, и все отправлены не на Дальний Восток, не на финскую границу, а сюда, в Белоруссию. Аэродром в Логойске новый, его даже достроить не успели, но уже перебросили из-под Полоцка ваш 5-й ЛБАП. Пока четыре эскадрильи, пятую переучивают на СБ, а это уже не легкая авиация, а ударная. И все это против кого? Против нас, комиссарчик. Мы, между прочим, мобилизацию не проводим.

Он охотно кивнул:

– Вы просто наши самолеты сжигаете.

Девушка потянулась вперед, ударила взглядом.

– Мы?!

Отвечать замполитрука Белов не стал. Темные силуэты в приметных фуражках, выстрелы, добивающие раненых, горящие самолеты… Может, у тех, кто аэродром уничтожил, еще и справку с печатью потребовать?

– Значит, рассмотрел, – кивнула пани подпоручник. – И я, представь себе, конфедератки заметила. Только вот беда, наших там не было, только моя разведгруппа. На всякий случай послала запрос, но в ответе уверена.

Тонкие пальцы пробежались по столу, потянулись к пачке сигарет. Замерли.

– Нет, не буду… Плохая привычка, разведчику курить нельзя, многие на этом погорели. В одном ты прав, комиссарчик, искать тебя станут, причем именно у нас. Но – не найдут. Был бы ты просто бойцом непобедимой и легендарной РККА, тебя прямо здесь выпотрошили бы и прикопали. Но ты – парень интересный, перспективный. Поэтому мы тебя отсюда уберем. Спрячем где-нибудь подальше, и будем разделывать, не спеша, с пониманием. Пока до донышка не вывернем.

Блокнот легко ударил о столешницу.

– А если ваши спросят, руками разведем. Какой Белов? Не знаем никакого Белова, у себя ищите.

Усмехнулась.

– Готовься!

И внезапно пропела, негромко, но красиво и чисто:

Рвутся люди выйти в люди,
Кто сорвется, тех не жаль.
Вот правдивое преданье —
Трехгрошовая мораль.

5

Приход Гитлера к власти в семье отметили своеобразно – отец предложил в ближайшую субботу сходить в кинотеатр, где повторным экраном шла «Трехгрошовая опера» режиссера Георга Пабста. «А потому что запретят!» – пояснил он, наставительно вздевая указательный палец. Маленькой Соль только-только исполнилось восемь, и фильм произвел на нее сильное впечатление. Сеанс, на который они сходили, действительно оказался последним, а юная зрительница, подумав несколько вечеров, взяла чистую тетрадку и принялась сочинять роман на ту же тему, конечно, но совсем по-другому. Главной героиней оказалась девочка, очень похожая на автора, но в весьма зрелом возрасте – ей было уже целых двенадцать. Героическая героиня вступила в поединок с мерзким и жестоким Мэкки Мессером, причем не без успеха. В первой же главе она спасла свою похищенную школьную подругу, которую негодяй запер в гостиничном номере на двенадцатом этаже. Для этого пришлось спускаться на парашюте прямиком на балкон…

Балкон!

Ноги коснулись тверди, и она поспешила выключить перчатку-гироскоп. Выпрямилась, посмотрела вниз. Двор пуст, только два желтых пятна света вокруг часовых-фонарей. За стеклами балконной двери – темно и тихо. Что ж, так даже лучше.

Этаж не двенадцатый, как в ее незаконченном романе (полтетради все-таки исписала!), пятый. И не гостиница, обычный жилой дом, построенный в начале века и уже начинающий потихоньку ветшать. Даже лифт работал исключительно по собственному желанию. Когда они в последний раз были здесь с отцом, подниматься пришлось на своих двоих.

Соль сдвинула на лоб летные очки и поправила чуть сбившийся на сторону рюкзак, отметив, что левый ремень следует обязательно подтянуть. Но это потом, сейчас – пояс. Две кобуры, слева поменьше, побольше справа. Правую! За балконной дверью нет страшного Мэкки Мессера, значит, хватит и обычного Borchardt-Luger P08, в просторечии именуемого «парабеллум».

Перчатки снять, кобуру расстегнуть, оружие достать, проверить предохранитель и патроны.

Глушитель?

Пистолет «местный», купленный отцом еще в Германии. А вот глушитель – самоделка, постарались умельцы с Транспорта-2. Земные аналоги слишком громоздки и примитивны.

Есть глушитель! С ним пистолет стал заметно тяжелее, и Соль поспешила перехватить оружие двумя руками. Стрелять рано, сейчас требуется молоток.

Тре-е-есь!

В недописанном романе отважная двенадцатилетняя героиня поступила куда умнее. Заранее купив баночку меда, намазала им газету, приложила к оконному стеклу… Ничего, сойдет и так! Только бы не порезаться…

Соль, осторожно просунув руку сквозь дыру в стекле, нащупала задвижку. Повернула. Пальцы скользнули, она, закусив губу, повернула еще раз. Дверь приоткрылась. Есть!

В комнате темно и тихо, но из-за приоткрытой двери, что ведет в коридор, – какой-то странный шум.

Пистолет – в правую. Вперед!

Уже у самой двери поняла, в чем дело. Шум никакой не странный, просто в ванной льется вода. Время позднее, здешний обитатель решил принять душ перед сном.

Усмехнулась, распахнула дверь настежь, впуская в коридор холодный воздух. Почувствует? Почувствует! Решит, что забыл закрыть балкон, поспешит восстановить статус-кво…

Выглянула в коридор, никого не заметив, тихо ступая, прошла к входной двери. Кажется, именно здесь телефонный провод. Вот он, у самого плинтуса.

Оружие положила на коврик, достала из-за пояса нож.

Теперь можно возвращаться в комнату и спокойно ждать. Пусть отмывает свою грязь!

* * *

Когда Соль была совсем маленькой, отец объяснял все просто. Люди бывают хорошие, но иногда встречаются и плохие. Поэтому доверять следует тем, кого знаешь и кому веришь. А потом принес детскую книжку с картинками и показал ту, на которой красовался герой-рыцарь в полном доспехе верхом на сером коне.

– Ты что, папа, и в самом деле рыцарь? – не поверила маленькая Соль. – А-а… А меч у тебя есть?

Много позднее отец познакомил ее с руководителями «Общества немецкого Средневековья», с теми, кому верил сам. Девочка даже выполняла нехитрые поручения – перезвонить, передать, напомнить. А потом пришлось ходить на похороны. Три года назад по рядам рыцарей словно коса пронеслась. Ордена избрали новых гроссмейстеров и ландмейстеров, но с ними отец встречался реже и не спешил откровенничать.

В отличие от Германии, где старину уважали, Франция, глубоко вспаханная революционным плугом, казалась пустыней. С «почетными легионерами» говорить не о чем, прочие же были откровенными самозванцами, подобно многочисленным «наследникам» давно сгинувших тамплиеров. Маленькими островками оставались чудом уцелевшие приораты Ордена Святого Лазаря Иерусалимского и Странноприимного Ордена Святого Иоанна. С ними отец и поддерживал связь. Возможности у братьев не слишком велики, но им, рыцарям Клеменции, они помогали.

Все изменилось месяц назад.

* * *

Шум воды стих, негромко хлопнула дверь в ванной. Соль поправила лежавший на коленях «парабеллум» и вдруг поняла, что она во Франции – последняя. Те, что отстреливались на улице Шоффай, наверняка уже мертвы. Отца, если он жив, должны были два дня назад вывезти в Италию друзья из Туринского приората ордена Святого Лазаря. Если и они предали, значит, отец тоже мертв. Завтра или послезавтра уедет она сама.

Францию, родину предков, они потеряли. Смогут ли вернуться? После гибели Транспорта-2 связь с Клеменцией практически прервалась, за два года прислали только один корабль. И еще приказ: перейти на нелегальное положение, аппаратуру и все запасы, кроме хранящихся в тайниках, уничтожить, ждать дальнейших распоряжений. Ждать, ждать, ждать…

Тяжелые шаги в коридоре, громкое сопение, легкий скрип двери. Вот и свет загорелся. Следовало поздороваться, но она даже не взглянула.

– С-соль! – надтреснутым басом прозвучало с порога. – Соль, девочка! Что случилось? Почему…

– Потому, крестный.

Эжен Виктор Бертье, давний друг отца, «человек, влюбленный в Грааль», как сказал когда-то папа. Профессор, европейское светило, а еще шутник, душа общества и великий дамский угодник.

Ее крестный отец. Рыцарь…

Она наконец-то взглянула. Толстяк с мокрой бородой в китайском халате и шлепанцах. Волосатое брюхо, ноги волосатые. И душа шерстью поросла.

Подняла с колен пистолет и спокойно прицелилась – прямо в брюхо.

– Предложила бы тебе кресло, крестный, но лишнего нет, а вставать не хочется. Так что садись прямо на ковер. И, очень прошу, не заставляй меня стрелять.

– Но Соль!..

Бас обернулся фальцетом. Ствол пистолета дрогнул, и профессор Бертье грузно опустился на пол. Запахнул халат, задышал громко.

– И не стыдно! Грозить оружием – и кому?! Влезла через балкон, стекло разбила… Ты уж извини, но я буду вынужден всё рассказать Жеану…

Соль кивнула.

– Расскажешь, когда встретитесь. Начальство наверняка поручило тебе узнать, где мой отец, но это крестный, извини, вам знать ни к чему. Кстати, на кого работаешь? На майора Грандидье или на кого-нибудь повыше? Впрочем, разницы нет, рыцарь Эжен. Ты предал всех нас – и Грааль свой тоже предал. Но это мы обсуждать не станем…

– Почему? – взгляд крестного внезапно налился злобой. – Спрашиваешь, Соль, на кого я работаю? На Францию, девочка. Когда мы познакомились с твоим отцом, мне обещали помочь в исследованиях древней Окситании, альбигойцев, катаров. Вы же прямые их наследники! А чем кончилось? Грязная политика, заговоры, террор!..

Голос загустел, налился металлом. Соль поморщилась.

– У меня хорошая память, крестный. В Берлине ты много раз повторял, что республика во Франции умирает, что только возрожденная аристократия сможет спасти и твою родину, и всю Европу. Все-то ты знал! Между прочим, пока нас не начали отстреливать, по нашей вине не пострадал ни один французский гражданин. Мы даже ваших шпионов отпускали. Помнишь художницу, внучку Верлена, за которую ты просил? И правительство о нас знало. Мы обещали не вступать в контакт с вашими политическими партиями и обещание сдержали…

Профессор засопел, мотнул тяжелой головой.

– Обстоятельства изменились, девочка. В ближайшие дни в Европе может начаться большая война. Франции не нужна «пятая колонна».

От удивления она даже привстала.

– Война? Какая война? Где?

Крестный усмехнулся в густую бороду.

– Политикой ты не интересуешься, я давно заметил. На востоке война. Русские вот-вот нападут на Польшу, у поляков – военный договор с Францией. А Гитлер только этого и ждет. Между прочим, в Рейхе ваших тоже начали давить, несмотря на все соглашения. Может, и правильно. Земляне сами должны решать свои дела.

Соль вдохнула. Выдохнула… Война? Впрочем, даже это сейчас не важно.

– Ты прекрасный полемист, крестный. Выходит, мы сами виноваты, и да здравствует прекрасная Франция? Только за предательство надо платить, рыцарь Эжен.

Встала, подняла пистолет повыше.

– Н-нет! – профессор даже не упал, растекся по ковру. – Нет, девочка. Т-ты! Ты добрая, ты не сможешь выстрелить в человека!.. Нет!..

Легкий хлопок. Пуля из «парабеллума» вонзилась в стену. Бертье взвизгнул.

– Тебя будут судить, крестный. И если ты хочешь дожить до суда, мы сейчас пройдем в кабинет, и ты откроешь сейф, который за портретом маршала, твоего прадедушки. Мне нужны документы, часть мы сожжем, остальные заберу с собой. Постарайся не делать глупостей… А насчет того, что не смогу выстрелить, так это мы сейчас, если хочешь, проверим.

– Не надо! – Бертье приподнялся, не отводя взгляд от «парабеллума», встал на четвереньки. – Я согласен, согласен!

Соль усмехнулась, подошла к столику, где стоял графин с водой. Плеснула в стакан, шагнула к замершему в ожидании профессору.

– Ты знаешь историю, крестный. Тому, кто нарушил долг рыцаря и не соблюл свою честь, выливали на голову позорную чашу, а потом разбивали щит с его гербом.

Вода плеснула на затылок, потекла по шее, по плечам.

– Да будут дни твои кратки, и достоинство твое да возьмет другой. Отныне ты не рыцарь, Эжен Виктор Бертье!

6

Из плена надо бежать. Это и в уставе записано («бежать самому и помочь бежать товарищам…»), и здравый смысл велит, особенно когда на бифштекс намекают. Но это больше для кино про «Красных дьяволят», потому как враг тоже уставы читал и здравым смыслом владеет.

Пусть не тюремная камера, не башня старинного замка, а поди убеги! Окошко маленькое, под самым потолком, решеткой забрано, из подручных средств – две старые бочки, и те пустые. И почти полная тьма. Пленному не полагался даже чадящий свечной огарок. Всего-то и успел, что взглядом узилище окинуть, когда втолкнули и тяжелую дверь закрывали. Одно хорошо, шинель оставили, понятно, без ремня. Ее и на пол земляной положить можно, и просто закутаться, если не спится.

Александру Белову не спалось. Болела голова, перед глазами плавали желтые пятна, пульс назойливым дятлом стучал в ушах. А на душе безраздельно царила сестра-тоска. Куда ни кинь, всюду выходил даже не клин, а целый кол, осиновый и заостренный, как у англичанина Стокера, что про вампиров писал.

На курсах подготовки политсостава в Подольске Александр откровенно скучал. Лекции и лекции, стрельба хорошо если раз в неделю, гранату же только посмотреть дали, и то одну на отделение. Словно институт не покидал, конспекты, зубрежка, зачеты. А выходит, правильно учили! И форму польскую по силуэту распознал, и «Двуйку»-офензиву, чтоб она пропала, титуловал правильно, главное же собственную судьбу вычислил сразу и без ошибок.

«Тем, кто попал в плен, верить нельзя!» – сказал на лекции товарищ бригадный комиссар и велел занести слова в конспект. А потом, словно мысли слушателей прочитав, снисходительно посоветовал не обращать внимания на книжки «про войну» и кинофильмы для наивной молодежи. Да, там героические бойцы РККА из плена бегут, похвалы удостаиваются и дальше к победам шагают. Такое пишут и снимают ради оптимизма – и в доказательство превосходства советского человека над буржуазными выродками.

Нельзя! Нельзя верить!

Причина не в том, пояснил бригадный комиссар, что пленный наверняка все тайны-секреты разболтал. Жизнь – не кино, разговорят сразу. Есть нечто похуже. Вернулся красноармеец живой, снова в строй встал, а на душе зарубку сделал. Ни к чему ему теперь умирать, идти грудью на вражьи пули, если все так удачно обернулось. В следующий раз надо сразу бросать винтовку и руки вверх тянуть. Не наш уже человек, порченый! И сослуживцам дурной пример, поймут, что плен – это не так и страшно.

Поэтому товарищам будущим комиссарам следует запомнить и затвердить: бывшим пленным не верить, оправданий их не слушать, общение с иными бойцами пресекать. Есть компетентные органы, они и разберутся, до донышка вывернут.

Замполитрука Белов сидел, прислонившись спиной к холодной бочке, и думал о том, что от судьбы не уйти. Он не зря попросился добровольцем с третьего курса ИФЛИ, когда в институт пришла разнарядка на учебные сборы. И потом, в Подольске, на курсах, не стал дожидаться лейтенантских «кубарей», попросился на границу, когда объявили набор. И в Минске, в штабе Белорусского округа, сразу заявил, что желает в часть, к бойцам, чем очень удивил кадровика. Подальше, подальше, подальше… А выходит, никуда не ушел, чего боялся, то и случилось. «Двуйка» или родные «компетентные» – разница невелика.

Бифштекс по-польски: лук, яйца, мука, масло растительное, масло сливочное, соль – и один хорошо отбитый комиссарчик в собственном соку.

Smacznego![17]

* * *

За ним пришли на рассвете. Обыскали, вытолкали в коридор, отвели в отхожее место. Затем – снова коридором, руки назад, смотреть прямо, дверь на улицу…

…Тьма! На глаза надвинули повязку из прочной ткани. Удар в спину…

– Idź, komisarzu![18]

Вместо перевода – ободряющий толчок приклада.

А потом гудели моторы. Сначала грузовик и холодный продуваемый ветром кузов, а потом знакомый самолетный гул. Рядом постоянно кто-то сопел, поэтому Белов даже не пытался выглянуть из-под ткани. Понял лишь, что летит не на угнанном У-2, а на чем-то заметно покрупнее, определенно с двумя моторами. Скамья была жесткой, борт давил в спину, а в ушах по-прежнему метрономом частил пульс.

Не ушел… не ушел… не ушел… не ушел…

– Przybyliśmy![19]

Когда толкнули в плечо, он очень удивился. Думал, что лететь придется долго, но прошел едва ли час, а моторы умолкли, и сопящий конвоир торопит.

– Szybko! Szybko![20]

На землю замполитрука не сошел, а упал. Лестница, а его не предупредили. Встал не сам, за плечи вздернули. Александр глубоко вдохнул сырой весенний воздух… Может, хоть сейчас повязку снимут?

Не сняли. И снова загудел мотор.

* * *

– Повязку можете снять, молодой человек. Смелее, смелее! Только зажмурьтесь сперва, а то, знаете, с непривычки…

Послушался. На дворе наверняка уже белый день. Взлетали на рассвете, но пока добрались, пока улицами ехали…

…Город не слишком большой, петухи кричат.

А еще ждали на ветру неподалеку от какого-то гаража, если чувству обоняния верить. И на второй этаж поднимались.

За приоткрытыми веками и в самом деле если не день, то позднее утро. Кабинет, окна с черными шторами, стол при табурете, а табурет всеми своими четырьмя к полу привинчен. Напротив – стул и тот, кто на стуле при бронзовой пепельнице и коробке незнакомых папирос.

– Проморгались, господин Белов? Неприятно, конечно, но что поделать, стандартная процедура. Лишние знания отягощают. Садитесь, садитесь…

Что по-русски говорит, не слишком удивило. В панской Польше беглых беляков и прочих «бывших» полным-полно, на то она и панская. А вот вид непривычен. Голова брита под ноль, усики, как у Гитлера, в правом глазу – монокль. Точно артист Илларион Певцов, который в фильме «Чапаев» полковника играл, только годами моложе. Тому за пятьдесят, этому едва за сорок.

…В штатском, но выправку не скроешь. Плечи развернуты, бритый подбородок – вражьим штыком вперед, на спинку не облокачивается, словно деревянный метр к спине привязали.

– Именовать меня следует «господин майор», на «товарища» претендовать не смею, – бледные губы дернулись усмешкой. – И сразу, дабы лишних эмоций избежать… Я не русский, чистокровный поляк, среди предков матушки кто-то из Пястов отметился. Не эмигрант, коренной варшавянин. А вот в Белой армии служил, было дело. В офицеры произведен лично генералом Корниловым во время Ледяного похода, в селе Лежанки. А до этого носил уникальное звание – «походный юнкер». Мало нас тогда, «походных», уцелело, а какие ребята были, зерно к зерну! Горжусь!..

Замполитрука Белов пожал плечами. Каждый своим гордится. А вот то, что с настоящим белогвардейцем встретиться довелось, и в самом деле интересно. Жаль, никому не расскажешь.

Крепкие пальцы открыли папиросную коробку, картонный мундштук негромко ударил в столешницу. Александр невольно усмехнулся. Это уже не кино, это Багрицкий, «Дума про Опанаса».

А штабной имел к допросу
Старую привычку —
Предлагает папиросу,
Зажигает спичку.

Не предложил. И спички не было, «штабной» обошелся зажигалкой, как и пани подпоручник.

Сквозь папиросный дым – неяркий блеск монокля.

– Надеюсь, молодой человек, вы в полной мере осознали свое положение?

– Вполне, – не стал спорить замполитрука. – Незаконно, в нарушение всех существующих международных соглашений, похищен и доставлен на территорию вероятного противника.

Рука с папиросой взметнулась вверх.

– Незаконно! Подумать только!.. И кто это говорит? Комиссар! Да ваш Ульянов-Бланк от таких слов в своем стеклянном гробу перевернется! Нет-с, молодой человек, на войне закона нет, а есть целесообразность. В вашем случае – революционная, в нашем – совсем наоборот… Кстати, в каком высшем учебном заведении изволили грызть гранит науки?

А тебе дорога вышла
Бедовать со мною.
Повернешь обратно дышло —
Пулей рот закрою!

Александр Белов взглянул сквозь папиросный дым.

– Забыл, господин, майор. Память отшибло, такая вот беда.

«Штабной» невозмутимо кивнул. Подумав немного, извлек из ящика стола маленький медный колокольчик.

Дзинь-дзинь-дзинь!

Дверь за спиной отворилась.

– Познакомьтесь! – улыбнулся господин майор.

Александр встал, повернулся…

– Kazimierz, – представился невысокий плечистый крепыш в сером, мышиного цвета костюме.

– Белов, – шевельнул губами замполитрука.

– Вот и прекрасно, – подхватил господин майор. – Kazimierz, nasz gość ma złą pamięć[21].

Тот молча кивнул в ответ. «Штабной» вновь полез в ящик стола, откуда были извлечены два листа белой бумаги. Один лег на другой, крепкая ладонь придавила сверху, разгладила.

– Господин Белов, не сочтите за труд взять все это в правую руку. Просто зажмите сверху ладонью. А теперь – руку вперед!

Полюбовался тем, что получилось.

– Kazimierz!

Тот, неспешно расстегнув пиджак, сделал шаг вперед. Взмахнул в воздухе правой рукой, лениво, словно воду стряхивал. Раз, другой…

Тр-р-ресь!

Верхняя половина обоих листов так и осталась в пальцах, четыре практически ровных квадрата бесшумно опустились на пол. Крепыш потер запястье и застегнул пиджак.

– А теперь подключите воображение, господин красный комиссар. Я бы, признаться, прямо сейчас и приступил. Не терпится молодость вспомнить! Увы, жду распоряжений из Варшавы. Так что подумайте до завтра. Пока еще думать способны.

Опанас, твоя дорога —
Не дальше порога…

7

Соль плыла над утонувшим в электрическом огне городом и думала о войне. Политикой она и в самом деле не увлекалась. Газеты просматривала, но главным образом заголовки. Не слишком интересно, предсказуемо и очень грязно.

Война на востоке… Ее предки даже не считали те земли Европой. Ни городов, ни дорог, бескрайние леса, по которым бродят лохматые зубры и злобные язычники, убивающие миссионеров. С той поры мало что изменилось. Лесов стало поменьше, как и зубров, зато язычники, обернувшиеся русскими комиссарами, расплодились во множестве. С Церковью и Монархией покончено, а о судьбе «рабочих и крестьян», ради которых все эти зверства и творились, лучше к ночи не вспоминать. Поляки, если им самим верить, не пустили большевистский кошмар в Европу, подобно пращурам, остановившим нашествие татар.

Но и поляки никакой симпатии не вызывали. Из-за них все и заварилось. Три года назад Речь Посполитая отрезала от маленькой Литвы чуть ли не треть вместе с Каунасом, а этим летом предъявила литовцам очередной ультиматум.

– Воевать они не будут, – уверенно заявил отец. – Пошлют Siesindnichtdorten.

Соль решила, что ослышалась или, того хуже, забыла немецкий. Отец невесело усмехнулся:

– Sie-sind-nicht-dorten. Их-там-нет-ов. Навербуют всякую сволочь, раздадут оружие и перекинут через границу, чтобы действовали под видом местных повстанцев. В 1921-м именно так поляки захватили Вильно. А Siesindnichtdorten – это уже покойный доктор Геббельс. В марте 1936-го немцы перебросили в Рейнскую область несколько батальонов в штатском. Они и организовали народный энтузиазм вместе с плебисцитом. Геббельс все обвинения отверг и заявил с трибуны: «Sie sind nicht da!»

– Ихтамнеты, – повторила Соль. – Когда-то даже восставшие вилланы воевали под знаменами. Ты прав, папа, с этими людьми договариваться не о чем. Их здесь, на Земле, действительно нет. Их – настоящих рыцарей.

Однако на этот раз у поляков не выгорело – на стороне Литвы внезапно выступил СССР. Польша ультиматум отозвала, но почти сразу же на советско-польской границе стало неспокойно. По чьей вине, поди разберись. К границе подтягивали войска, ведомства иностранных дел посылали гневные ноты, газетные статьи пенились ненавистью…

Значит, война. И ладно. A plague on both your houses![22]

У нее – своя война. Во Францию они приехали, чтобы заменить высланных из страны коллег. Отец и мама, подданные Рейха, получили вид на жительство, как политические эмигранты, удалось снять маленькую, но удобную квартирку в тихом пригороде Сакле. Отец устроился на работу, Соль принялась обживаться в очередной школе, срочно подтягивая французский. Но спокойная жизнь длилась недолго. Гибель Транспорта-2 стала не только их личной трагедией. Оборвалась связь с родной Клеменцией, потеряна база со всеми запасами и техникой, погибли командиры и духовные пастыри.

Те, что остались на Земле, были обречены.

– Собирайся, уходим! – велел отец, и Соль поспешила в свою комнату, где ждал «тревожный» чемоданчик с самым необходимым. Учебники, тетради, любимые книги, игрушки, которые она не решалась выбросить или подарить…

Прощайте!

Они перебрались на улицу Шоффай. Вовремя! По всей Франции началась охота. Рыцарей Клеменции не арестовывали, их убивали на месте.

…Крестный очень постарался. В его сейфе обнаружились подробные списки и даже картотека. Карточку со своим именем Соль захватила с собой, на память, все остальное сгорело в кухонной раковине. Крестный не спорил, смотрел исподлобья и даже пытался улыбаться. Свою войну он выиграл.

Соль – последняя. Земля предков не знала жалости.

* * *

Она скользнула из поднебесья вниз возле базилики Святого Сердца и сразу же услыхала музыку, легкий американский джаз. Кому-то в эту ночь весело. Чему удивляться? Внизу Монмартр, взбитые сливки парижской богемы, художники, рисующие розовых, в цвет кокаина, собак, поэты, не знающие, что такое рифма, безголосые певцы и музыканты, не умеющие читать ноты.

Прямо над острым шпилем храма, построенного в память убитых при Коммуне, Соль поглядела на компас. Карту она помнила, но в темном лабиринте старых улиц потеряться легче, чем в джунглях, по которым бегает Тарзан.

…Точно на западе – площадь дю Кальвер, от нее – сразу на юг до сквера Жана Риктюса. Нужная улица как раз перед ним, в сотне метров…

Соль протерла летные очки. Не заблудится!

С крестным говорить не о чем, как со всеми прочими рыцарями Франции. Бывшими рыцарями. Но есть еще и настоящие.

Вниз!

* * *

Время к полуночи, однако на улице Трех Братьев все еще светились огни. И людей пусть не толпа, но не так и мало. Авто, мотоциклы, автобус… Соль нерешительно потянулась к одной из кнопок на поясе. Режим невидимости, последняя секретная новинка. К сожалению, он так только именуется, в электрическом свете она не исчезнет, а превратится в неясный бесформенный призрак, который к тому же отбрасывает тень. Нет, лучше не рисковать.

Дальше!

Огни остались позади, народу стало меньше. А вот и нужный двор, каменная арка ворот, дома – квадратом, в центре груда кирпичей за невысоким забором. Все как и ожидалось, можно спускаться, вот только не все окна темны. Огонек, еще огонек, еще…

Детективы Соль читать не любила, но для книг бельгийца Сименона делала исключение. Комиссар Мэгре ловил жуликов и убийц в самом Париже, поэтому очень интересно было читать и сравнивать с тем, что рассказывали газеты. Один момент запомнился сразу. Если убийство произошло в квартире, да еще в позднее время, мудрый сыщик сразу начинал искать полуночников, тех, кто не спит и смотрит в окно. Таковые всегда находились и помогали изобличить злодея. Вначале Соль сочла это выдумкой, умелым авторским ходом, но вскоре узнала, что такое – обычная практика. Вот и сейчас кто-то смотрит из окна на темный двор, может, и дневник наблюдения ведет скуки ради.

Нет, иначе!

Она спустилась на влажный асфальт прямо перед каменной аркой, на улице. Оглянулась, заметив нескольких прохожих, подождала немного… И успокоились. Фонари хоть и светят, но не слишком ярко, люди спешат по своим делам, торопятся домой. Ее не заметили, а если скользнули взглядом, то без всякого интереса. Вышел из тени паренек в летном комбинезоне. Ну и что? Это же Монмартр!

Перед тем как зайти во двор, еще раз вспомнила план, чтобы не бродить от подъезда к подъезду. Взглянула на часы – десять минут первого. Поздновато, но тот, к кому она шла, тоже полуночник.

…Говорить лучше по-немецки. Поймут!

* * *

– Дин-дин-дин! – сказал дверной колокольчик.

Соль оглянулась. Старый, давно не знавший ремонта подъезд пуст, но лучше бы открыли сразу. Мало ли у кого хороший слух?

Шаги за дверью… Она вспомнила описание нужного человека. Двадцать восемь лет, высокий, спортивный, волосы темные…

– Вы к кому?

Рука дернулась к расстегнутой кобуре. Не двадцать восемь, а едва-едва пятнадцать, если не меньше, невысокая, светловолосая, тяжелый подбородок, внимательный взгляд. Спросила по-французски, но с акцентом.

Соль опустила руку, попыталась улыбнуться.

– Добрый вечер! Извините, что поздно, но мне нужен Крабат.

Тоже по-французски, и тоже с акцентом, от которого так и не смогла избавиться. Та, что ее встретила, скользнула взглядом по кобуре – и тоже улыбнулась.

– Крабат – это из сказки. Если точнее, из сорбской мифологии, эпический герой, Метеор, сын Небесного Камня. Таковой, мадемуазель, здесь не проживает.

Соль внезапно успокоилась. Конспиративная квартира, а что хозяйка ее лет, так на то и конспиративная, меньше подозрений.

– Я… Я знаю пароль. Три кольца…

– Три? – светлые брови взметнулись вверх. – Не четыре? У вас чрезвычайное положение? Мадемуазель, ваш пароль скоро в детских журналах напечатают. Неужели вы такие дилетанты? В общем, никакого Крабата здесь нет, а русский шпион Иванов живет в соседнем подъезде. Дорогу указать?

Соль покачала головой. Чрезвычайное положение… И это знает, и про шпионов, и, конечно, про Крабата. Никакие они не дилетанты, «Зеленый листок» тем и хорош, что служит вместо верительной грамоты. Сразу ясно, кто пришел, от кого и зачем.

Не повезло…

Повернулась, застегнула кобуру, шагнула к близким ступеням.

– Ночевать где будешь? На крыше? – толкнуло в спину.

Оборачиваться Соль не стала, плечами дернула.

– Мало ли чердаков? У меня костюм с подогревом.

– Это тоже чердак, хотя и называется очень красиво – «мансарда», – рассудила светловолосая. – Ладно, заходи, я как раз ужин грею. Ты обезьянину ешь?

– Ч-что?

* * *

…Одного возраста, одного роста, и лица чем-то похожи, только на одной летный комбинезон с черным «блином» на груди, другая же в простом сером платье, поверх которого накинуто пальто. И акцент одинаковый, немецкий, пусть и не слишком заметный.

– Жертюд Грандидье на самом деле, конечно, Гертруда. Фамилия знакома?

– Майор Пьер Грандидье…

– Мой дядя и заодно опекун. Но в вашей войне я не участвую, мне своей хватает. Крабата действительно нет, уехал три часа назад. Ты что, с ним стреляться пришла?

– Н-нет, мне просто поговорить. Крабат – единственный рыцарь в Париже, которому еще можно верить.

– Крабат – кто? Рыцарь? Он бы посмеялся. Ладно, что с вас взять, с марсиан? Застряли в своем Средневековье, как Янки у Марка Твена… Гертруда – слишком длинно, поэтому – Герда.

– Соланж. Но это слишком длинно, поэтому – Соль.

8

– Опанасе, не дай маху,
Оглядись толково —
Видишь черную папаху
У сторожевого?

Александр Белов сидел на цементном подвальном полу, обхватив руками колени, и вполголоса читал «Думу про Опанаса». Привязалась! Стихи очень хорошие, да и сюжет, если подумать, близок и понятен.

– Знать, от совести нечистой
Ты бежал из Балты,
Топал к Штолю-колонисту,
А к Махне попал ты!

С Всеволодом, сыном покойного поэта, Белов не раз сталкивался в ИФЛИ[23]. Тот заканчивал школу и работал литературным консультантом в «Пионерской правде». Познакомились на ходу – и разбежались. А Багрицкого-старшего отец встречал на фронте. Тесен мир!

Отец и рассказал маленькому Саше, что настоящий Махно не преследовал евреев, они воевали в его Повстанческой армии и даже учили Батьку анархической премудрости. Красный комиссар Александр Белов-старший с махновцами общался неоднократно, но, как догадывался Саша, не воевал с ними, а… Как-то иначе. Но про войну отец рассказывать не любил, из РККА ушел сразу после Перекопа, и сыну в армию идти не советовал. Если повестку принесут, иное дело, а самому – смысла нет. Не та контора.

– Ну, а кто подымет бучу —
Не шуми, братишка:
Усом в мусорную кучу,
Расстрелять – и крышка!

В предыдущем подвале были бочки, в этом – куча строительного мусора, которую наскоро сгребли в дальний угол. А в остальном похоже, окошки под потолком, решетками забраны, входная дверь дубовая, тараном не прошибешь. Из всех удобств – старое ведро у стены.

Воды не было, а просить Белов не стал. Из гордости! Просить в тюрьме – последнее дело, как объясняли ему видавшие виды приятели в интернате. Лучше язык узлом завяжи.

– Опанасе, наша доля
Машет саблей ныне…

Не дочитал. Дверь с противным скрипом приоткрылась, затем распахнулась. Александр без всякой радости решил было, что в Варшаве проявили излишнюю оперативность, но тут же понял – не за ним.

– Поганые пшеки! Чтоб вы передохли, Himmekreuz, Donnerwetter, Hurensoehne verdammte, Schweinebande, bloede saecke!..[24]

Александр искренне посочувствовал. Гостя не просто втолкнули, а сапогом, от всей души. Упал все же не лицом, а на бок, успев сгруппироваться. И тут же зашипел от боли, схватившись левой рукой за обмотанную грязными бинтами правую. Помотал головой…

– Ублюдки мазурские!

Встать даже не пытался, присел и то со стоном. Лицо в царапинах, синяк под левым глазом, один пиджачный рукав оторван, другой в пятнах крови.

– Здравствуйте! – сочувственно вздохнул Белов, вспомнив, что «доброго дня» в тюрьме не бывает. И в этом приятели его просветили.

Гость не без труда поднял голову, взглянул, поморщился.

– Мерещится, что ли? Ты же, парень, вроде по-немецки говоришь. А почему петлицы русские?

Поздоровался Александр действительно на языке Гёте – из вежливости. И пожалел. Объясняйся теперь! И тут же вспомнил, что в камеру к таким, как он, часто подсаживают внимательных слушателей. А что сапогом в спину, так это ради достоверности, строго по системе Станиславского.

Поправил шинель, плечами пожал. Мол, велик мир, много в нем чудес. Сам же любопытствующего взглядом из-под ресниц окинул, чтобы не так заметно. Парень как парень, его несколькими годами старше, в плечах же явно пошире. Лицо, если царапины убрать, на пропагандистский плакат просится – истинный ариец, только волосы темные. А больше и не скажешь, разве что «ублюдками мазурскими» соседей-поляков в Восточной Пруссии и Силезии титуловать принято.

Гость все-таки заметил. Усмехнулся криво, вытер кровь из разбитой губы.

– Любуешься? Любуйся, если нравится. Der Teufel! Эти пшеки то ли очень умные, то ли совсем идиоты. Я был уверен, что ко мне стукача подсадят, но… Ты же русский фельдфебель! Неужели настоящий?

Объясняться не было ни малейшей охоты, и он просто представился.

– Александр Белов.

Ариец моргнул.

– Белов? Все-таки немец? У меня в роте… То есть знаю я одного Александра Белова. Из Мекленбурга, между прочим, настоящий аристократ, родственник генерала Отто фон Белова…

Понял, что разговорился и оборвал фразу на полуслове. Замполитрука вспомнил лекцию по марксизму-ленинизму. Как там сказано в незабвенном «Кратком курсе»?

– Материя – категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в его ощущениях. Принимай ее такой, как она есть. Хуже, по крайней мере, не будет.

– Философ! – презрительно бросил гость.

Александр не обиделся.

– Нет. Но первую букву ты угадал.

Несостоявшийся филолог-германист поглядел в зарешеченное окошко. Реальность и в самом деле соответствовала ощущениям. А вот насчет того, что хуже не будет, можно и поспорить.

Опанасе, наша доля
Развеяна в поле!..

Глава 2. Беглецы

Фридрих, не Фриц. – Подруга Герда. – Пятьдесят на пятьдесят. – Чужая комната. – Побег. – Старт. – По грунтовке. – «Хранилище». – Граница.

1

В ИФЛИ Александр поступал без особого желания, но выбор оказался невелик. Московскую прописку получить нелегко, помогать же никто не стал, даже мама. На завод без разряда и опыта устроиться можно разве что разнорабочим. Он, вспомнив, как ремонтировал машины под чутким руководством отставного старшины дяди Николая, пробежался по автомастерским. Но там тоже требовалась прописка, да и знакомства бы не помешали. Так почему бы не в институт?

В Москву Белов хотел вернуться из принципа. Слишком все несправедливо сложилось. Многое уже не исправить, но хоть что-то, пусть и не главное. В конце концов, по отцу он коренной москвич, предки жили в Белокаменной, если семейным преданиям верить, еще с допетровских времен.

18 июня 1931 года (дата незаживающей царапиной врезалась в память) пришла телеграмма с пометкой «срочная». Семью извещали о трагической гибели Александра Белова-старшего. Самолет, на котором он летел в командировку, разбился где-то на Урале. Потом был траурный митинг на Донском кладбище, стена колумбария, где замуровали урну с прахом, слова сочувствия от отцовских сослуживцев, тоскливый до боли напев «Вы жертвою пали…»

А через полгода мама вышла замуж. Новый супруг, военный в больших чинах, потрепал Сашу по щеке и велел называть его «дядя Миша». Со своими двумя детьми от двух прежних жен знакомить не стал, пообещав, что очень скоро, а если не скоро, то когда-нибудь обязательно. Жить вместе не стали, мама переехала на служебную квартиру мужа, а Сашу посадили в авто и отвезли в школу-интернат № 53, что в Сокольниках. Само собой, временно, до окончания ремонта. И в самом деле, пробыл он там недолго, меньше месяца. Снова авто, гремящий задымленный поезд – и новый интернат, на этот раз в городе Владимире. Мама провожать не пришла, но вскоре написала короткое письмо, дав наказ хорошо учиться и никому ни на что не жаловаться.

Александр не жаловался. Закончил десять классов на «хорошо» и «отлично», отказался поступать в военное училище, куда, как выяснилось, рекомендовал его отчим, и купил билет до столицы. Про Московский институт философии, литературы и истории он прочитал в «Известиях». Бойкий репортер обещал, что из стен «передового советского вуза» скоро выйдут пролетарские Пушкины и Некрасовы, но упомянул также, что на филологическом факультете создано отделение всеобщей литературы и романо-германского языкознания. Слава тезки-Пушкина Александра не прельщала, а вот немецкий язык он знал очень хорошо.

Пригодилось…

* * *

– Фридрих, – наконец представился сосед. – Только Фрицем не называй, не люблю.

Александр Белов молча кивнул. Выходило, как ни крути, скверно. Друг другу они не верят, и это, если подумать, правильно. Но – не поговоришь, что плохо. Можно только о погоде или… Или о географии!

– Фридрих, если это не военная тайна, куда мы попали? В смысле, что за город?

Сосед взглянул удивленно.

– В самом деле не знаешь? Ковно, бывший литовский Каунас. Здесь у пшеков отделение Экспозитуры № 1, подчинение двойное – Секция Восток при «Двуйке» и Корпус охраны границы. Если ты действительно русский, то попал по адресу, они работают непосредственно против СССР, Литвы и Латвии. Не удивил?

Замполитрука покачал головой. «Мы тебя отсюда уберем». Вот и убрали подальше, чтобы без помех заняться кулинарией. Бифштекс, как и было обещано.

Географическая тема исчерпалась, однако Фридрих (не Фриц) сам нашел новую. Взглянул внимательно, прищурился.

– А скажи что-нибудь по-русски!

Александр покосился на недоступное окно.

– По-русски?

Sizhu za reshetkoj v temnice syroj.
Vskormlennyj v nevole orel molodoj,
Moj grustnyj tovarish, mahaya krylom,
Krovavuyu pishchu klyuet pod oknom.[25]

Подумав немного, вспомнил майора с моноклем.

– Только это ничего не значит, здесь, в Польше, полно эмигрантов. Найти кого помоложе, в шинель нарядить, а для верности по физиономии съездить…

– Знаю! – Фридрих махнул здоровой левой. – Кстати, откровенность – хороший прием, чтобы войти в доверие… А хочешь психологический эксперимент? Все равно делать нечего.

Александр пожал плечами.

– Психологический, говоришь? Ну, давай психологический.

Немец оживился, подсел ближе, ударил взглядом.

– Правило самое простое. Говорю слово, а ты в ответ первое, что на ум приходит. Три подхода. Годится?

Белов хотел сказать «нет» (чего придумал, фашист!), но губы сами шевельнулись:

– Да!

Фридрих улыбнулся:

– Цвет?

– Морская волна.

…Коктебель, яркие камешки на пляже, вкусный чебурек, папа веселый, и мама веселая, на ней смешная шляпа с бахромой, вечером они пойдут в кино в Дом Волошина.

– Любимое блюдо?

– Раки!

…Раки, раки, раки! Укроп, петрушка, лук – и немного пива, не запивать, а в кастрюлю, чтобы появился сладковатый привкус. Те, что на базаре, – ерунда, раков нужно ловить самому, причем не сеткой, а по-честному, руками. Один на один, пусть у рака тоже будет шанс!

Сосед кивнул, весьма довольный, и усмехнулся еще шире, словно нового друга нашел.

– Ты – Нестор?

2

Соль осторожно взяла в руку консервную банку, поднесла к глазам. Прочитала – сначала то, что большими буквами, потом то, что мелкими. Ничего не поняв, прочитала еще раз.

– Но-о… Это же говядина. Обыкновенная тушеная говядина, никакая не обезьянина.

Хозяйка, в этот момент возившаяся у печки, обернулась.

– Плохо тебя шпионской работе учили! Что в банке необычного?

– «Boeuf Bouilli – Madagascar». Говядина. Из Мадагаскара, тушеная. Состав стандартный, мясо, соль, специи… Мадагаскар? Но там нет обезьян, там лемуры!

Герда негромко рассмеялась:

– Плохо, плохо тебя готовили! Географию знаешь, а историю – нет. Это солдатский паек, изобретение времен Великой войны. Когда такие банки стали присылать на фронт, «пуалю» решили, что если из Африки, то значит обезьянина. А надпись исключительно ради конспирации.

Соль вернула банку на подоконник, где скучали две медные джезвы, стеклянная банка с кофейными зернами и пустая, дочиста вымытая пепельница.

– Этим и пробавляюсь, – продолжала Герда, ставя на чугунную конфорку большую сковороду, тоже чугунную, с обмотанной тряпкой ручкой. – Дядя помог, позвонил на какой-то военный склад. Решил, что одна я с голоду помру, потому что по магазинам мне ходить лень. И ничего не лень, просто я иногда о времени забываю. Попадется интересная книга, особенно если по математике, зачитаюсь, а на дворе уже вечер.

Печка выглядела крайне непривычно. Внизу – цилиндр, а дальше возвышалось нечто, очень напоминающее буддийскую пагоду, от которой к потолку тянулась витая труба. Соль подошла ближе и, присмотревшись, заметила на боку литой медальон с остромордым собачьим профилем.

– Казбек, – прокомментировала хозяйка. – Афганская борзая. Эту печку Пабло Пикассо сделал, и собака, понятно, его. Решил увековечить. А проект – дяди Марка, в смысле Марка Шагала, он таких печек у себя в России насмотрелся. Их там называют «женщинами из буржуазии». Бур-джуй-кя.

Теперь, как Соль и предполагала, говорили по-немецки, для обеих язык был родным. Правда, инопланетянка учила его в Германии, а ее новая знакомая, как выяснилось, в Шанхае. Соль решила не удивляться. Почему бы и не в Шанхае?

Комбинезон она сняла, оставшись в трико из плотной ткани, и была оделена еще одним пальто, на этот раз мужским. На чердаке, гордо именуемом «мансардой», царили холод и сырость, против которых даже печка работы Пикассо оказалась бессильна. Вблизи еще терпимо, а в трех шагах без пальто уже неуютно.

– Почему ты здесь живешь? – не выдержала Соль. – Денег на нормальную квартиру не хватило?

Опекуна-контрразведчика решила лишний раз вслух не поминать. Неужели майор племянницу из дому выгнал?

– Из принципа, – не слишком понятно пояснила Герда. – Дядя вообще не хотел, чтобы я от него уходила. Но я сказала, что или сюда – или в Америку. Мама мне предлагала, даже школу какую-то там нашла.

Сняла сковородку двумя руками, присмотрелась.

– Тушенка с кашей, настоящий фронтовой рецепт. Я не солила, потому что всегда пересаливаю. Характер такой.

Кивнула в сторону стола.

– Туда!

* * *

Когда они перебрались в старый дом на улице Шоффай, отец, ставший командиром их маленького отряда, объяснил ситуацию просто. Гости из Клеменции не были на Земле незваными. Правительства европейских стран получили соответствующее уведомление и не стали возражать. По обоюдному согласию о далекой планете было решено пока молчать. Лучше всего отношения складывались с Германией, подписаны несколько соглашений по научному сотрудничеству, немцам передали образцы заинтересовавшей их техники, из Клеменции прибыли специалисты. Французы и англичане встретили гостей настороженно, однако согласились считать их обычными иностранцами с соответствующими правами.

К сожалению, руководство утратило бдительность, и на Землю сумели пробраться вековечные враги из секты «нечистых». На родной планете они держались тихо, не привлекая внимания, но здесь развернулись вовсю. Их агенты принялись убеждать землян, что миссия с Клеменции готовит вторжение, а заодно провоцирует конфликты между государствами Европы. После ужасов Великой войны многие верили. Был даже пущен слух, что гости собираются в самый разгар грядущей Второй мировой высадиться во Франции, свергнуть правительство и реставрировать Средневековье с рыцарскими орденами, феодализмом и даже инквизицией.

Услыхав такое, Соль ахнула от возмущения. В учебнике истории, не местном, а настоящем, присланном с родной планеты, имелась специальная глава, посвященная Контакту. Плебисцит на Клеменции однозначно высказался исключительно за мирные отношения. В земной миссии нет ни одного военного! А так напугавший землян Транспорт-3, он же «Поларис», – обычный грузовой корабль, только очень большой.

Несколько раз посланцы Клеменции предлагали правительствам Европы рассекретить их миссию, чтобы покончить со всеми недомолвками. Но государственные мужи и слышать о таком не хотели. До поры до времени гостей просто терпели. Рейх получал выгоды от сотрудничества, а Франция, где коммунисты насмерть бились с «Огненными крестами», не хотела лишних осложнений. Однако внезапно вмешалась Британия, страна, в которой Клеменция даже не имела постоянной миссии. Она пригрела «нечистых», создав для них целое государство под своей опекой, снабдила средствами и помогла нанести смертельный удар. Транспорт-2 погиб.

* * *

– В чем нас обвиняют? – вздохнула Соль. – В том, что наши сотрудники защищались от «нечистых»? Мы просили помощи у французских спецслужб, но те отказали. «Нечистые» – они же террористы, им ничего не свято, они в Бога не верят!

Герда взглянула угрюмо.

– Тебе бы с моим дядей поговорить. Он, знаешь, опасается, что ваши меня прикончат. Или украдут, станут резать по частям и присылать ему по почте. Сегодня одно ухо, завтра другое… Ладно, приступим, а то остынет.

Взяв вилку, она не без сомнения взглянула на то, что лежало в тарелке.

– А-а… А благодарственная молитва? – удивилась гостья. – У вас разве не принято?

Худой острый палец взлетел вверх.

– Точно! А я думаю, чего на столе не хватает?

Встав, прошла куда-то в глубь полутемной мансарды, вскоре вернувшись с большой черной бутылью. Потянулась к подоконнику… Глиняная рюмка, еще одна.

Соль поспешила перекреститься.

– Jesu Christi Domini, nostri Deus, inhabitare facit unius moris in cibo aut potu naturali…[26]

Герда, кивая в такт словам, между тем наполняла рюмки.

– …Рer orationes sanctorum Beatus, Mater Tua et ex tota Tuum… Но я же не пью! Совсем не пью!.. Tu enim beatus es et in saecula saeculorum. Amen…

Хозяйка вернулась на стул, взялась за рюмку.

– Вместо таблетки для улучшения пищеварения. Алкоголь, кстати, полезен. Ты всяким статьям в журналах не верь, их наркоторговцы проплачивают. Вспомни Сухой закон в Штатах! А это, между прочим, настоящая граппа инвечиата, прямо из бочки нацедили…

Помолчав немного, внезапно проговорила совсем иным, очень взрослым голосом:

– Твои все живы?

Соль вздрогнула, на миг прикрыла глаза.

– Папа… Папа ранен, очень серьезно, ему сделали операцию…

Командор Жеан, приор Галлии и Окситании, попал в засаду, когда шел на встречу с крестным. Три пули в грудь.

– …Врач сказал, что надежда еще есть. А остальные…

Перекрестилась, вспомнив тех, кто остался на улице Шоффай. Может, хоть кому-нибудь повезло! Господь справедлив, Он все видит.

– А у меня только мама, – вздохнула Герда. – Родственников целая толпа, но Снежная Королева – она одна. Однако маме сейчас не до меня, у нее скоро ребенок будет, а я, считай, выросла и характером не вышла… Давай, за твоего отца, чтобы выжил и к тебе вернулся.

Соль, благодарно кивнув, резко выдохнула и влила в горло ровно половину рюмки. Подождала немного… Убедившись, что жива, потянулась к вилке.

– Парня себе уже завела? – поинтересовалась хозяйка, когда тарелка наполовину опустела. – Или до сих пор с куклами играешь?

Медвежонок Тедди остался в брошенной квартире. Соль было его искренне жаль. Но… Какой еще парень?

– Мне же только четырнадцать!

Герда пожала плечами.

– Ты красивая, потому и спросила. Это от меня все шарахались. Уродина, злая, и характер плохой. И еще я заикалась, только недавно перестала.

Усмехнулась.

– А парень, представь себе, есть. Он в Англии, письма пишет. Правда, Николас еще не понял, что я выросла…

Улыбка исчезла, глаза взглянули сурово.

– Крабат в вашей войне не участвует. Но тебе – тебе лично! – он бы обязательно помог. Значит, помогу и я.

В первый миг Соль так растерялась, что даже не поблагодарила.

* * *

– В Германии я постараюсь встретиться с руководителями рыцарских орденов. Нас всегда поддерживали Рыболовы. Сейчас братьев не осталось, всем руководит племянница последнего магистра. Меня она должна помнить, но едва ли станет откровенничать.

– А что тебе нужно?

– Контакт с руководством Германского сопротивления. Отец уверен, что эта женщина как-то связана с самим Харальдом Пейпером.

– Будь он проклят, Пейпер! Но… Если тебе, Соль, это очень важно, я напишу записку. Он тебя выслушает. Можешь, кстати, рассказать Пейперу о рыцаре Крабате, он такое очень любит.

– Пейпер – рыцарь?

– Хуже. Он колдун.

3

Замполитрука Александр Белов сидел «на стреме», внимательно прислушиваясь к тому, что творится за дверью. Занятие скучное и малопочтенное, на такое ставят малолетних сявок, на что-либо иное не способных. Но Фридрих попросил, делать же совершенно нечего. Была надежда, что принесут поесть, но досталась им только вода в ведре и при кружке. Ведро появилось под конвоем, его принес хмурый паренек в синяках и разорванном пиджаке, вероятно, такой же арестант. Двое с карабинами бдили, один зашел внутрь, второй следил из коридора. Дали напиться – и дальше ведро понесли. Тогда-то немец и попросил посторожить – сесть напротив входа, чтобы предупредить, если к двери подойдут. Сам же пробрался в угол, где лежал мусор, и основательно им занялся. Занятие с точки зрения Белова бессмысленное. Он и сам туда заглянул, надеясь обнаружить что-нибудь полезное, хотя бы кирпич. Пусть не булыжник, оружие пролетариата, но вещь тоже нужная. Однако мусор оказался деревянный: разбитый стол, два колченогих стула, тумбочка с проломленным боком. Не иначе осталось от прежних хозяев здания, которое ныне занимала «офензива». Фридрих же взялся за дело методично, перекладывая деревяшки слева направо. Александр прикинул, что палка с гвоздем – тоже оружие, но слишком уж ненадежное.

По поводу же соседа рассудил, что если тот и шпион, то какой-то странный. Ежели ищет какого-то Нестора (то ли Махно, то ли Летописца), почему спрашивает прямо, в лоб? Кто же ему, шпиону, признается? То ли опыта у немца мало, то ли учили плохо. Вот и попался.

В коридоре послышались шаги, и замполитрука привстал. Предупредить? Нет, кажется, удаляются. Стихли… Отбой тревоги!

Вспомнилось, что завтра, так же топая сапогами, придут по его душу, но Александр эту мысль отогнал подальше. Думать о таком определенно не стоит. Легче точно не станет.

Опанас, твоя дорога —
Не дальше порога…

– Поговорить надо! – прозвучало за левым ухом. Фридрих, подобравшись совершенно бесшумно, наклонился, кивнул в сторону мусора, где только что ковырялся.

– Туда!

* * *

Вблизи стало заметно, что куча приобрела первоначальный вид. Аккуратный немец умудрился уложить деревяшки точно на прежние места. Белов решил ничему не удивляться. Странный парень!

– Скоро за мной придут, – негромко заговорил Фридрих. – Они по ночам работают, впрочем, как и наши. Система старая и надежная. Сначала бьют, ни о чем не спрашивая, потом дают часок отлежаться и приводят в кабинет…

– …К доброму следователю, – замполитрука кивнул. – И у нас точно так же.

Фридрих понимающе хмыкнул.

– НКВД! Всего четыре буквы, но какой в них глубокий смысл. Гегель бы позавидовал… Плохо то, камрад Белов, что никакие признания не спасут. Протокол подпишешь, а тебя снова бить примутся. Добрый следователь выслушает, посочувствует, ты ему еще что-то расскажешь. А тебя снова бьют. Пока не сдохнешь – или под трибунал не отдадут.

Бывший студент покосился на дверь.

– Что и следовало ожидать.

Кто нос сует куда не след,
Тому немало будет бед.[27]

– Как? – не понял сосед. – Это ты про меня? Сам сочинил?

– Не сам. Ганс Сакс, «Шванк о невидимой голой девице», в других изданиях – «Шванк об аптекаре». Но что в лоб, что по лбу.

Прищемят нос ему у нас.
На сем Ганс Сакс кончает сказ.

– Ты все-таки немец, – рассудил Фридрих. – Стихи читаешь прямо как наш школьный учитель. Жаль, если на пшеков работаешь. Мне крышка, но и тебе не жить. С собой заберу.

Александр пожал плечами:

– А если на пшеков работаешь ты?

Сосед мотнул головой:

– Tausend Teufel! Теперь ты понял, почему эти мазуры нас вместе посадили? Мы же никогда друг другу не поверим, так и будем смотреть, как нас по очереди сюда без сознания вносят и водой отливают.

Задумался, сжал левую в кулак.

– Ладно! Пятьдесят на пятьдесят, шанс не такой и маленький… Бежать надо сейчас, камрад Белов, после первого же раунда здешнего бокса мы только на четвереньках передвигаться сможем…

Замполитрука вспомнил падающие на пол обрывки бумаги.

– …Поэтому говори «да», а я скажу, что делать. Но учти, пока отсюда не выберемся, я – главный. Ты кто по званию? Четыре звездочки, это, кажется, фельдфебель? Так вот, у меня и звание выше, и опыта больше.

– А почему про Нестора спрашивал? – не утерпел бывший студент.

Фридрих усмехнулся.

– Идеомоторика, микродвижения мышц. Лицо, руки… Как ты расслабился, когда о раках вспомнил! Такое сыграть, конечно, можно, но… Но об этом как-нибудь потом. Итак… Да?

Александр Белов прикинул, что всякий ответ плох. Бежать-то ему, считай, и некуда. Но становиться бифштексом… Нет!

– Да!

– Тогда сыграем в польский преферанс. С болваном.

* * *

От двери вниз – две ступеньки, дальше цементный пол. Немец прямо напротив входа в трех шагах, Белов слева, если от входа смотреть, тоже в трех. Оба сидят, но по-разному: замполитрука в комок сжался, руками колени обхватив, Фридрих же стал похож на Будду из Музея этнографии, что в Ленинграде на Стрелке – руки на коленях, прямая спина, глаза прикрыты.

Режим полного молчания. Слушают. Но пока в коридоре тихо.

На «болвана» замполитрука, конечно, обиделся, но рассудил, что сосед в чем-то прав. Болван в преферансе не деревянная чурка, а условный партнер. Всегда говорит «пас», не участвует в торговле, его карты не открывают. Но если придется вистовать или ловить мизер…

Шинель он снял, простелил на полу. Сидеть удобнее – и двигаться тоже. Что холодно и сыро, не беда, можно потерпеть до начала игры. Правила же простейшие. Первое: игроков только четверо, не больше. Фридрих уверен, что на допрос (на приготовление бифштекса) поведут двое, сержант или взводный с пистолетом в кобуре и обычный солдатик с карабином.

…«Сержант» по-польски так и есть – «Sierżant», взводный же – «Plutonowy». В позапрошлом веке в Русской армии тоже были не взводы, а плутонги. Очередная зарубка в памяти, больше по привычке, чем для пользы дела. Как титулуется, не важно, главное, чтобы не успел выстрелить ни он, ни Szeregowy[28]. Это второе правило, первый же выстрел – проигрыш.

Немец рассказал, что здешнее отделение Экспозитуры создано совсем недавно, как раз с началом событий на советско-польской границе. Потому и обжиться не успели. И мусор в подвале не убрали, и свою охрану не привезли. Караулы несут солдатики местного гарнизона, пехота, а не конвойные волки. Воевать, может, и обучены, но в чистом поле, а не в полумраке подвала.

…За окнами – серый сумрак. Еще немного, и придет Мать-Тьма. Значит, должны включить свет, маленькую электрическую лампочку над дверью. Это не страшно, не ослепит, зато послужит сигналом.

Александр внезапно понял, что голова уже не болит, кровь не стучит в висках, пальцы на руках теплые, и сырость куда-то ушла. В конце концов, шансы, если соседу верить, не так и малы, пятьдесят на пятьдесят.

…Фридриху он решил поверить. Зачем подсадному готовить побег? Строптивого комиссарика можно пристрелить без всяких хлопот, ничем не рискуя.

Пятьдесят на пятьдесят.

Шаги. Где-то в конце коридора… Ближе. Ближе! Не один, как минимум, двое, только бы не трое, тогда игра не состоится, слишком мало шансов.

Скрип замка в двери…

Свет!

Александр Белов встал и зачем-то одернул гимнастерку.

* * *

– Hej, Szwab! Na przesłuchanie!..[29]

На верхней ступеньке – сержант, пистолет на боку, рука на кобуре. Солдат с карабином, как и ожидалось, сзади, карты розданы правильно. А вот игроки-гости еще не на месте, поэтому Фридрих как сидел, так и сидит. Даже глаза не открыл.

– Szwab, kurwa! Ruszać się!..[30]

Шагнул ниже. Вторая ступенька! Фридрих покачал головой.

– Nie mogę. Jestem chory. Potrzebny lekarz[31].

Приподнял перевязанную руку, скривился. Сержант, оглянувшись, кивнул тому, кто стоял сзади, сам же шагнул вниз, на цементный пол. О службе не забыл, быстро осмотревшись, кивнул Белову:

– Na miejscu![32]

Тот послушно кивнул в ответ. Можно и на месте, между ними всего два шага. Велел бы отойти, было бы хуже. Впрочем, этот вариант Фридрих тоже предусмотрел, Замполитрука даже успел заучить фразу: «Nie rozumiem po polsku!»…

Сапоги громко протопали по ступеням. Солдат с карабином, спустившись вниз, повернулся к немцу, махнул ручищей. Тот даже не пошевелился.

– Szybko! Szybko![33] – поторопил сержант. Вновь поглядел на Белова, поморщился.

– A ty odsuń się![34]

Все-таки сообразил. Александр, удивленно моргнув, развел руками. Пусть повторит, тогда можно и про «nie rozumiem» ввернуть. Между тем тот, что с карабином, явно потерял терпение. Шагнув к сидевшему немцу, наклонился, схватил за плечо…

Белов быстро отвел взгляд. Игроки на месте. Сейчас!

– Ogień! – что есть силы заорал Фридрих. – Spalimy się![35]

Есть! Бдительный сержант ожидает чего угодно, но не пожара в сыром подвале. Скорее всего, решит, что послышалось, а значит, повернется к тому, кто крикнул. Идеомоторика!

– Ogień!

Повернулся…

4

Темный потолок. Глаза открыты. Надо спать, а не спится.

За столом, пока пили кофе, Соль то и дело представляла, как ложится… Нет, падает! На кровать, на диван, да хоть на простеленное на полу пальто. И засыпает, в ту же секунду, в тот же миг. И лучше, чтобы ничего не снилось, совсем ничего.

Хозяйка, что-то почувствовав, оборвала фразу на полуслове.

– Все! Иди спать. Если хочешь, умойся, есть теплая вода.

Вода оказалась действительно теплой, даже горячей, пальто же стелить не пришлось. Хозяйка отвела ее в комнату за перегородкой, где стояла узкая, но очень мягкая кровать. Соль даже зажмурилась в предвкушении…

Не спится. Вначале вспоминалась улица Шоффай, плотно закрытые ставни, груда оружия на полу. Стрелять ей не пришлось, каждому – своя война. Пока мужчины посылали пулю за пулей в тех, кто окружил дом, она надевала комбинезон и в последний раз проверяла настройки аппарата. Перечитать инструкцию не успела, как и толком попрощаться. Теперь все пережитое казалось чем-то давним, полузабытым, случившимся не с ней, с кем-то другим. Девочка, которая не могла забыть своего Тедди-медвежонка, так и осталась там, в гибнущем доме…

А потом она почему-то заинтересовалась комнатой. Свет включать не стала, просто села на кровати и принялась спокойно, словно выполняя учебное задание, складывать острые камешки в мозаику. Чья это комната? Кто хозяин? Конечно, женщина, балерина или танцовщица. Балетный станок у стены, плакаты какого-то кабаре от двери до самого окна и тонкий, еле заметный запах дорогих духов. Не Герда, кто-то явно постарше. Если верить досье, Крабат (Йоррит Марк Альдервейрельд, Марек Шадов, 28 лет, немецкоязычный, однако не немец) был женат, но давно в разводе. След чужой жизни… Может, кто-то в погонах или в штатском сейчас точно так же разглядывает ее комнату, перебирает книжки, читает записи в тетрадях.

Соль вдруг поняла, что ни о чем не жалеет. Прежняя жизнь – сброшенный кокон. Она взлетела.

Внезапно почудилось, что она слышит танго. А может, и нет, ночной Монмартр жил своей беспокойной жизнью, и где-то в кафе или кабаре (может, именно в том, где танцевала бывшая хозяйка комнаты) оркестр играл что-то очень знакомое.

Скачет всадник,
   к горам далеким,
Плащ взлетает
   ночною тенью,
Синьорита
   глядит с балкона,
Черный веер
   в руках порхает,

Соль улыбнулась, накинула одеяло и уснула.

Ты скажи мне,
   о синьорита,
Что за слезы
   твой взор туманят,
Что за страсти
   тебя забрали в плен?
Ах, где найти покой?!

5

Маленький Саша драться не любил, да и не часто случалось. Однако в интернате пришлось, всерьез и постоянно. Получив первые синяки, он понял, что дела плохи, даже очень. Не растерявшись, записался в секцию бокса и начал ставить удары. Преуспел не слишком, II разряд, юношеский, однако от него отстали. А через пару лет новый преподаватель физической культуры, суровый дядька с военной выправкой, организовал кружок по изучению самозащиты без оружия, если коротко – самбо.

Попав в Москву и освоившись в общежитии ИФЛИ, что на улице Усачева, Александр съездил на стадион «Динамо», где нашел еще одного сурового дядьку с военной выправкой и передал ему письмо от тренера.

…Захват за шею сзади – прием «детский», ответный прием тоже несложен. Руку нападающего перехватить – левой за запястье или локоть, правой – немного выше локтя, поворот туловища влево, потом опуститься на правое колено… Рассказывать долго, делать – быстро. Сержанта наверняка чему-то такому учили, но всякие приемы хороши, только если человек соображает. Но если вместо мыслей – колокольный звон?

Поэтому сначала бокс, и только потом самбо. Кросс, удар дальней рукой, у Александра получался не всегда, все-таки слишком сложен. Не оглушит, с ног не свалит… Но мысли выбьет, пусть и не на полную секунду.

Сержант тянется к кобуре…

Кросс! В голову, в висок!

Локоть на горло. Надавить! Еще, еще!..

– Придуши!

Фридрих уже рядом, кобуру сержантскую расстегивает. Левая рука в крови, на пиджаке тоже кровь.

Белов вздрогнул. Придушить? В смысле – насмерть?!

– Я… Я не смогу!

– Сопляк!

Левая рука немца врезается сержанту в живот. Тот дергается и обвисает.

– Бросай его! Переодевайся, ремень надеть не забудь. И патроны, патроны!

Белов, облегченно вздохнув (насмерть?) и сняв локоть с горла, оттолкнул от себя бессильно обвисшее тело. Где тут солдатик с карабином? Оружие заметил сразу, в шаге от ступеней, а вот поляк…

Сначала он увидел кровь, небольшую очень темную лужицу. Затем руку в крови, потом шинель, потом…

Добычей немца стала пустая консервная банка из-под солдатской тушенки. Крышку с зазубринами он отломил и принялся методично точить жесть о цементный пол. Звук негромкий, но отвратительный, прямо по мозгу скребет…

Поперек горла – широкий темный надрез. Глаза открыты, в потолок смотрят. И рот открыт, словно поляк все еще пытается крикнуть. А сзади – странный звук, похожий на бульканье. Там справились и без него, сопляка.

– Да поторопись ты, Белов!

Он все-таки справился. Перевернув тело, расстегнул шинель, стараясь не испачкаться в крови. Стащил, положил подальше, рядом с нею – ремень. Надевая фуражку, вспомнил название – «rogatywka». У тех, что на аэродроме, похожие, но все-таки другие.

Пытаясь не смотреть на труп, принялся одеваться. Шинель пришлась впору, вот только пахла мерзко. Ладони тут же испачкались в крови.

Ремень… Затянуть…

– Я твою шинель возьму, не возражаешь?

Александр выдохнул, сглотнул.

– Надевай!

Для чего, решил не спрашивать, лишь подивился маскараду. Он – в польском, немец – в русском.

– Пошли, пошли! Чего стоишь?

Уже возле ступеней замполитрука сообразил, зачем Фридриху его шинель. Надевать он ее не стал, просто на плечи накинул. Левая рука с пистолетом – под полой.

– Все помнишь? Я впереди, ты сзади. Карабин наизготовку, если кто попадется, стреляй сразу. С предохранителя снять не забудь, студент!

Первым взбежал по ступеням, выглянул.

– Чисто! Двинули!..

* * *

Куда идти, Александр даже не представлял. Кабинет «штабного» этажом выше, туда ведет лестница, а вот заводили его в здание в повязке, за локти держа. Но Фридрих, явно дорогу зная, уверенно шагал коридором, а когда дошли до конца, налево кивнул.

– Туда! Сейчас выйдем во двор.

Пока им везло, никто не встретился. Вечер, служивые разошлись, бдят лишь караульные и заплечных дел мастера.

Снова коридор, но совсем короткий, несколько ступеней вниз, маленькая площадка, за нею дверь, а перед дверью тумбочка и часовой при карабине.

– Р-рдаум!

Злое эхо ударило в уши. Нет часового! Фридрих, опустив руку с пистолетом, быстро обернулся.

– Чего тормозишь? Стреляй первым, Белов!

И толкнул дверь.

* * *

Когда обсуждали побег, немец несколько раз пытался сжать пальцы правой, но получалось плохо. Одной левой человека убить можно, если умеючи, но вот баранку не покрутишь. Белов успокоил: с автомобилями он знаком не первый год, и ездить приходилось, и чинить, второе, правда, куда чаще. Фридрих, взглянув кисло, усомнился. Какие авто в России? С деревянными колесами при паровозной трубе? Александр в очередной раз обиделся, но, не став задираться, напомнил, что выбор у них невелик, а практика, как известно, критерий истины. На том и сошлись. Сосед обещал, что во дворе их ждут грузовик, легковушка и караульный – или даже двое. Ворота заперты, но – не беда.

Фонари уже успели зажечь, и сумрак отступил, забившись по углам. Четырехугольный двор, влажный асфальт, кирпичные стены, темные окна… Грузовик прямо, рядом с воротами, легковушка справа, возле нее – темный силуэт.

– Ворота, Белов! Ворота!..

Александр кивнул. Там караульный – его караульный. Предохранитель снят, прицел… Какой прицел? Впрочем, не важно, с полсотни метров не промахнется. Хорошо, что у ворот не живой человек из плоти и крови, а тень под фонарем. Можно представить, что это ростовая мишень на стрельбище, и…

– Р-дах! Р-дах!

И тут же эхом:

– Р-рдаудм! Рдаум!

Тени – и та, что у ворот, и другая, возле машины, исчезли. Фридрих опустил пистолет.

– Кажется, мы их сделали. Грузовик или легковушка?

Белов пожал плечами.

– Легковушка, конечно. Польский Fiat 508, скорость до 80 километров в час. Номера наверняка служебные, никто останавливать не станет.

Немец взглянул удивленно.

– Соображаешь! Ты точно не Нестор?

Александр даже не услышал. Он вдруг понял, что только что произошло.

Он убил человека.

Убил человека.

Убил…

6

Прощались возле подъездной двери, на пороге. Соль, сняв перчатку-гироскоп, протянула ладонь.

– Дальше не стоит, вдруг у окна сидит кто-то глазастый. И вообще, считай, что мы друг другу приснились. Это был очень хороший сон. Спасибо!

Герда, крепко пожав руку, закусила губу.

– Вещий. Я все думала, идти ли мне в шпионы. Наследственное ремесло, но уж больно хлопотное. Теперь решила, видать, судьба у меня такая. Загляну прямо к министру, то-то он мне обрадуется.

Улыбнулась, наморщив нос.

– Ты, подруга, в каком классе скучаешь, в седьмом? А я экстерном за все классы сдала, неделю назад аттестат получила. Не разрешали, так я к министру. Не к тому, что школами ведает, к военному. Он коллеге и перезвонил.

– Ого! – поразилась Соль. – А где шпионов готовят?

– В коридоре. Дают швабру и велят полы драить. Я сейчас у себя в мансарде тренируюсь. Ну, удачи!

Ткнулась губами в щеку, махнула рукой.

– Это тоже тебе приснилось. Лети!

* * *

До рассвета еще полчаса. На дворе – сизый туман, только и видно, что асфальт под ногами. Соль прошла вперед, к забору, за которым угадывался темный остов сгоревшего дома. Оглянулась…

Здесь? Можно и здесь, даже те, что носом к стеклу оконному прилипли, заметят только смутный призрак.

Подогрев она не включала, и сырость уже принялась кусать за пальцы. Соль поправила лямки рюкзака, придвинула к губам микрофон, тот, что на шлеме, и на миг прикрыла глаза, вспоминая инструкцию. Аппарат «С» – «Сфера». Совершенно секретно, высшая форма допуска. Шрифт мелкий, самое главное – прописными.

РЕГУЛЯТОР.

Он у пояса, надежно закреплен, и лучше его не снимать. Две кнопки, блокирующая и основная. Первая с секретом, нажимать следует три раза, а затем удерживать не менее двух секунд. Секунда – это «двадцать семь», если произнести без особой спешки.

Двадцать семь. Двадцать семь…

КНОПКА «ВКЛЮЧЕНИЕ».

Оторвала палец, оглянулась. Вокруг никого, туман такой, что и неба не увидишь. Идеально!

Негромко прокашлялась, чтобы проверить микрофон. Наушники ожили. Работает, все в порядке! Это ее личный шлем, регулятор настроен только на ее голос и на привычный ей язык – немецкий. Плюс земная система измерений, чтобы не пересчитывать всякий раз лье в километры.

Перекрестилась. Отец Небесный, Ты все видишь!

Можно начинать. Как там в инструкции?

КОМАНДА «МОДУЛЬ».

– Модуль!

Сперва ничего не изменилось, но через секунду-другую мир вокруг еле заметно потемнел. Земля ушла из-под ног, теперь они упирались в нечто упругое, но очень твердое. Протянутая рука уткнулась в такую же упругую стену. Есть!

КОМАНДА «РАЗМЕР»

– Размер!

Стена еле заметно дрогнула, уходя вслед за рукой. Нет, не так. Лучше слегка присесть, ее рост – метр сорок, пусть высота будет поменьше, полтора метра хватит. «Сферу» можно развернуть до трех метров, но на такое уйдет слишком много сил. Ее сил.

– Запомни! Летает не аппарат, летаешь ты сама, – говорил ей отец на тренировках. – Аппарат лишь преобразует твою силу. Представь себе самый обычный велосипед.

Теперь упругая стена в нескольких сантиметрах от шлема. Размер – полтора на полтора. Ей хватит.

КОМАНДА «ЗАКРЕПИТЬ».

– Закрепить!

А сейчас можно присесть. Неудобно, шар есть шар, но тем, что внутри, можно заняться и потом, на это есть своя команда. Пока все штатно, как на тренировках. Слева и справа темнеет, незримая стена становится видимой, уже понятно, что она – внутри идеально ровной сферы. Впереди – смотровое окно, там все по-прежнему…

Легкий писк в наушниках. Готово! Теперь что? А теперь самое важное.

КОМАНДА «УПРАВЛЕНИЕ».

– Управление!

Получилось! Соль облегченно вздохнула. Перед ней, всего в полуметре, обозначился контур экрана, а под ним – четырехугольная панель. Вспыхнули разноцветные лампочки, экран засветился, выстрелив надписью: «СФЕРА». С этим придется повозиться, управление сложное, только самые главные команды можно отдавать голосом.

Соль вновь кашлянула, услышала ответ в наушниках…

– Внимание! Бортовой журнал. Запись. Указать число, время и место.

Наушники пискнули. Девушка посмотрела вперед, где сквозь редеющий туман уже проступал белый призрак близкого рассвета.

– Я – «Сфера-1». Начало работы. Самочувствие хорошее, условия штатные. Конец записи.

Дождалась ответного писка и выдохнула:

– Старт. Высота – тысяча метров.

Легкий толчок. Смотровое окно подернулось серым, двор исчез, в легкие ударила холодная сырость. Соль, отключив наушники, попыталась взглянуть вниз, но ничего не увидела. Монмартр затянуло туманом.

Она сняла шлем, улыбнулась.

– Лечу, подруга!

* * *

Рассвет она встретила на высоте двух километров. Острый багряный луч ударил из-за туманного горизонта, и Соль зажмурилась, поспешив отвести взгляд. Вниз можно не смотреть, там лишь серая дымка. Париж, город, который она так и не полюбила, исчез за тучами. Дышалось легко, сырость тоже осталась внизу. А вот подогрев пришлось включить сразу, март в году от Рождества Христова 1939-м, от Обретения же Клеменции – 627-м был холодным, как и сердца грешников на Старой Земле.

Аппарат «С» имел два режима – полной герметизации и забора воздуха. Фильтров не предусмотрено, придется дышать тем, что снаружи. Поэтому выше четырех километров подниматься нельзя. «Сфера» настроена на пилота, значит, даже мгновенная потеря сознания очень опасна. Спать же в аппарате категорически запрещено. Собьется с курса – еще полбеды, но может и просто отключиться прямо в поднебесье. Аптечка на поясе, там среди прочего – таблетки первитина, маленькие, по три миллиграмма. Для взрослого – две, ей и одной хватит. Это на самый-самый крайний случай, если сон начнет валить прямо на высоте в километр.

– Наркотик, – предупредил отец. – Лучше без него обойдись, потрать лишний час на поиск ночлега.

Увы, ночевать придется на земле. Риск, причем немалый. Поэтому и нужен был Транспорт-3, промежуточная станция между небесами и твердью. Предатели, уничтожившие Порт Монсальват, украли его и отдали англичанам. Сейчас Транспорт-3 – бесполезная груда металлолома, но британцы упрямы и надеются его оживить.

В маленькой кабине кое-что изменилось. Соль смоделировала кресло, жесткое, как и поверхность аппарата, но это и лучше, не заснешь. Два вентиляционных отверстия, маленький лючок снизу. Больше ничего и не надо, теперь хоть вокруг планеты путешествуй.

Но в путь еще рано. Сначала…

Она надвинула шлем с наушниками, коснулась переключателя на поясе. Радиоприемник миниатюрный, на одну волну настроен. Зато на ту, что нужно.

На циферблате наручных часов – 7.59. Пора!

В наушниках зашуршало, и тут же послышались знакомые позывные, очень популярная у них дома мелодия «Утро в столице». На праздники отец всегда включал запись – пластинку, выпущенную уже здесь, на Старой Земле. «Aamu pääkaupungissa», финская народная песня… Кто догадается?

– Говорит Клеменция! Доброе утро всем, кто сейчас на Старой Земле…

Передача со спутника, последние недели – одна и та же запись. Связь потеряна, но может, случилось чудо?

– …Передаем обращение Высшего Распорядительного Совета к гражданам Клеменции, выполняющим свой нелегкий долг на Старой Земле. Братья и сестры, друзья! В этот нелегкий для всех нас час вы должны знать, что родная планета о вас не забыла. Создана специальная комиссия, куда вошли лучшие ученые Клеменции…»

Соль поморщилась и выключила трансляцию. Все то же! Отец рассказал, что обращение передано не с Родины, его написали тут, на Земле, чтобы как-то подбодрить соотечественников. Обман, конечно, но вдруг хоть кому-то поможет? Очень страшно, когда твоя планета молчит!

Она упрямо мотнула головой. Пора за работу!

– Экран! Географическая карта Европы!..

* * *

Между Парижем и Берлином – 877 километров, если по прямой. Максимальная скорость «Сферы» – 80 километров в час. Делим и считаем? Нет! Летит не аппарат, летит человек. Взрослый на максимальной скорости выдержит три часа, потом следует идти на посадку и отдыхать столько же, но лучше прихватить лишний час. Она, увы, еще не взрослая, значит, делим и умножаем на два – полтора часа полета, семь часов отдыха. Не годится! Скорость рекомендованная, она же крейсерская – 50 километров. Медленно, но на ней можно лететь без посадки десять часов. Делим пополам и добавляем час, ей четырнадцать, не ребенок. В итоге получается не слишком быстрый автомобиль. Зато управлять не надо, достаточно настроить автопилот. А больше никаких проблем, главное – не заснуть.

Прямиком в столицу Рейха ей не надо. Придется кое-куда заглянуть.

– Курс! Начальная точка – Париж. Следующая…

Закончив работу, Соль откинулась на жесткую, почти прозрачную спинку и вспомнила, что после новостей по радио обычно идет музыкальная программа. Сейчас новостей нет, но, может, песни остались?

Переключатель…

…красотки смотрят вслед,
В душе весна, солдату двадцать лет.
Позвякивает фляжка на боку,
И весело шагается полку.

Соль усмехнулась. То, что надо! Песня земная, но написана ее соотечественником. Агент из французской группы наблюдателей пошел добровольцем на Великую войну и погиб под Верденом. Там и сочинил за неделю до смерти. Здесь песню забыли, но на Клеменции она стала очень популярной.

Когда солдат идет вперед на бой,
Несет он ранец с маршальским жезлом.
Когда солдат идет с войны домой,
Несет мешок с нестиранным бельем.

Мудрое руководство запретило исполнять ее по радио, чтобы не напоминать лишний раз о войне. Но это дома, на Земле можно. И даже нужно! Отец как-то предложил вернуть песню землянам – перевести на французский (а лучше сразу на несколько языков), записать на пластинках и пустить в народ. Послушают, может, и поумнеют. Так что пусть играет.

Соль, позывной «Сфера-1», улыбнулась. Пора? Пора!

Пустяк умереть разок
По приказу, по приказу.
За то крест дадут на грудь
Тем, кто шлет нас на войну.
Близка летняя пора.
Чуть займет заря,
Нам в поход пора.
Прощай, милая моя,
Мы чеканим шаг
И кричим: «Ура!»[36]

7

Когда мост остался позади, Фридрих оглянулся.

– Включай фары. И скорость сбавь, а то поцелуемся с кем-нибудь в самый неподходящий момент.

Александр Белов, облегченно вздохнув, поспешил выполнить приказ. Затылок был мокрый, струйка пота стекла по спине до самой поясницы. Машин да и людей на вечерних улицах не так много, но когда скорость за 80, а сами улицы распланированы еще в позапрошлом веке, риск «поцеловаться» весьма реален. С воротами уже пришлось, посему фара зажглась только одна, левая.

– Ушли, – рассудил немец. – Если сразу в хвост не вцепились, не найдут…

Цепляться было некому. Перед тем, как таранить ворота, грузовику прострелили два передних колеса. На одной из улиц их пытался остановить патруль, но замполитрука надавил на клаксон и промчался мимо. Одного из патрульных снесло в кювет, но на этот раз Белов ничего не почувствовал. Не в гости его сюда пригласили. Да и не приглашали вовсе.

Слева – река, справа – одноэтажные дома, между которыми изредка возникали двухэтажки. Подробнее не разглядишь, солнце уже зашло, и на Ковно, бывший литовский Каунас, надвигалась ночь.

Фридрих, сидевший справа, на переднем сиденье, уверенно кивнул:

– Правильно едем. Пока прямо, вдоль Немана, до Шакяя.

Усмехнулся во весь оскал:

– Не удивляйся, я тут уже год работаю. Только не спрашивай на кого, камрад Белов, не то отвечу, что на Красный крест.

Александр пожал плечами. Спрашивать он и не собирался ввиду полной ясности. Считай, повезло. Не посадили бы к нему в подвал этого шпиона, перспектива превратиться в бифштекс стала бы вполне реальной. «А теперь подключите воображение, господин красный комиссар». Спасибо, обойдется.

Но куда они едут? Шакяй, судя по названию, это еще Литва, точнее, бывшая Литва, ныне Речь Посполитая. А дальше? Может, там у немца – тайный бункер, где можно пересидеть, или конспиративная квартира? Едва ли, Шакяй наверняка город невеликий, на десять домов, а искать их станут плотно. Тогда куда? На севере – остаток Литвы, но там у границы – польские войска, об этом в Заявлении ТАСС было. Что остается?

– Мы что, в Германию?

Справа послышался тяжелый вздох.

– Не спрашивал бы, студент. Приметы, что ли, не знаешь? Нам и так везет, словно утопленникам. А если бы бензина было на дне – или ты не смог бы машину завести? И вообще, чем тебя Рейх не устраивает?

– Но там же фашисты!

* * *

Александр рано понял, что в СССР, отечестве мирового пролетариата, любят и ненавидят только по команде. Он помнил, как отец вырывал из книжек портреты бывшего Льва Революции Троцкого, как по приказу учительницы зачеркивали в учебниках цитаты из Николая Бухарина. А вот товарища Сталина положено любить, причем с каждым годом все истовей. И быть тому до следующей команды с заоблачных кремлевских высот.

Год назад в ИФЛИ ему дали прочесть стихотворение Осипа Мандельштама. Так себе поэзия, не Пушкин и не Блок, однако начало запомнилось.

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны.

Мандельштам исчез тогда же, в 1938-м. Как шептали знающие люди – статья 58–10 УК РСФСР. Поэт плохо разбирался в вопросах любви.

Фашистов же, что германских, что иных, полагалась ненавидеть. Они были очень, очень плохие и даже ужасные. Правда, если выжать из всех обвинений воду и оставить эмоции в стороне, в сухом остатке будет то, что Гитлер занял место, предназначенное товарищу Тельману. Потому и негодяй, и все фашисты негодяи. Страшные рассказы про тюрьмы и концлагеря Белова ничуть не убеждали. Наверняка при Гитлере и сажают, и за решеткой голодом морят, и на допросах бьют смертным боем. Но разве только при Гитлере? Спросите Мандельштама, если он еще жив. Запрещают «неправильное» искусство? Фашисты всего лишь эпигоны. Достаточно открыть подшивку газеты «Правда», чтобы узнать и о художниках-пачкунах, и о сумбуре вместо музыки. Рабочие и крестьяне бедствуют? А вот тут не поспоришь, это в СССР, стране победившего социализма, с каждым днем живется лучше и веселее. И не дай бог кому-нибудь усомниться!

Однако было еще одно. В Германии сжигали книги. Сжигали! В стране, где работал Иоганн Гуттенберг, в отечестве Гёте и Шиллера! Такое казалось просто невозможным. Александр понимал, что книги запрещают везде, по приказу ли, по суду. Но сжигать да еще под песни и барабаны? На такое была способна разве что испанская инквизиция, устраивавшая праздники на Кемадеро. Для студента отделения романо-германского языкознания ИФЛИ Белова фашисты стали врагами.

К Гитлеру он относился с легкой брезгливостью. Тот же Сталин, даже усы похожи, только слишком суетливый и какой-то мелкий. Если уж ты вождь, то будь горой. А, как верно сказано в одной японской книжке, гора не двигается.

* * *

– Запущенный случай, – молвил Фридрих, внимательно поглядев на соседа. – Однако не безнадежный…

Разговаривать можно без помех. Ковно остался позади, как и асфальт, ехали по грунтовке, не слишком широкой, но вполне приличной. Свет единственной фары указывал путь, ночная дорога пуста, лишь изредка справа и слева (Неман уже проехали) мелькали темные силуэты невысоких зданий с острыми крышами. Сзади же пусто, никто не нагонял, не дышал в затылок.

Скорость – чуть за пятьдесят, в самый раз по ночному времени. Гнать опасно, да и до границы, если всезнайке-Фридриху верить, восемьдесят километров с небольшим. Треть, считай, отмахали.

– Они обязательно на посты позвонят, – проговорил он вслух, не потому, что был в этом уверен, а чтобы немец внес ясность. Тот не подвел.

– Позвонят, конечно. То есть уже позвонили. И в полицию, и пограничникам. Только откуда в этих местах полиция? Поле, несколько хуторов и один маленький городок. Сколько в нем может быть полицейских? В Шакяе, конечно, усиленный пост, потому что граница рядом, но мы его объедем. Поляки в этих местах еще не освоились, а дорог хватает. Паршивые, не чета нашим, однако проехать можно.

Помолчал и вновь посмотрел, но уже очень серьезно.

– Не хочу тебя пугать, камрад, но или ты едешь со мной. Или… Или никуда не едешь, мне «Офензиве» свидетелей оставлять ни к чему, уж извини.

Александр заставил себя усмехнуться, хотя губы свело холодом.

– А без шофера остаться не боишься?

Карабин на заднем сиденье, но оружие не поможет. Не справиться ему, филологу-германисту, с фашистским шпионом.

– Боюсь, – не стал спорить немец. – Потому и веду с тобой разъяснительную работу, как у вас это именуют. Выбор у тебя, камрад Белов, очень простой: или ты остаешься в Польше, или со мной, в Рейх. Что будет там, пока не знаю, лгать не буду, зато с Польшей полная ясность.

Замполитрука пожал плечами.

– И с Рейхом вашим ясность. Я комиссар, член коммунистического союза молодежи…

– И поэтому тебя съедят живьем без соли… Да, тяжелый случай.

Авто мчалось сквозь ночь. Пустая дорога, темные силуэты деревьев, ни огонька. Александр внезапно понял, что ему совсем не страшно. В Союзе – было, особенно последние полгода, в подвале… Не просто страшно, а до изморози по коже. Но сейчас, именно в эту минуту, бояться совершенно нечего. Автомобиль в порядке, бензин пока есть, а фашисту нужен шофер. Потом… А что потом? Жизнь известно чем кончается.

– Когда станут допрашивать, не вздумай запираться, – негромко заговорил немец. – Не поможет, только хуже станет. Но говори только то, что знаешь – и что сам видел. Никаких «думаю» и «возможно». Представь, что ты во всем сомневаешься, даже в том, что солнце утром взойдет. Вот, допустим, у польского майора, тебе знакомого, на безымянном пальце – обручальное кольцо, золотое. Как надо сказать?

Белов только моргнул. Сам он кольца не заметил, не до того было

– То есть? Так и скажу: у него на пальце – золотое обручальное кольцо.

Немец покачал головой:

– Нет, студент. Не золотое кольцо, а кольцо из желтого металла, напоминающего золото. Это, понятно, в качестве примера.

Замполитрука поневоле задумался. На их аэродром в Логойске напали… Поляки? А он что, с ними беседы вел и документы изучал? Значит, не поляки, а… Неустановленные личности в форме… Даже не в форме, темно было, не разглядеть. Значит, в фуражках, напоминающих польские конфедератки. Чушь? Вовсе не чушь, протокол подписывать придется, а за слова – отвечать. Поляки – одно, «личности» – иное совсем.

– Спасибо, учту. А чего ты, Фридрих, обо мне так заботишься?

– Не о тебе, – равнодушно бросил тот. – О себе самом. Мне не нужно, чтобы ты застрял у пограничников или попал в некое учреждение на улице Принц-Альбрехт-штрассе. По поводу же Рейха и фашистов… Во-первых, фашистов у нас нет, партия называется НСДАП – Национал-социалистическая немецкая рабочая. А во-вторых… Сейчас будет развилка, нам налево.

И тут немец угадал. Дорога вильнула, а потом разошлась на две. В свете фары мелькнул дорожный знак.

* * *

– А во-вторых, камрад Белов, не будь глупее, чем ты есть. Пропаганда – одно, жизнь совсем другое. Давай сразу: что тебе в Рейхе более всего не нравится?

– Вы книги сжигаете!

– Сжигали – в первые годы после взятия власти. Это не фюрер выдумал, инициатива с мест. Кстати, первыми начали студенты, крестьянам-то книги ни к чему… Во время революции делается много глупостей, увы, неизбежных. Вспомни, как у вас уничтожали помещичьи усадьбы и громили Зимний дворец. Всплеск эмоций и, как сказал бы паршивый болтун Зигмунд Фрейд, изживание комплексов. Сейчас такого уже нет, нормальному здоровому человеку в Рейхе живется неплохо. То, что ты из Союза, не беда, эмигрантов у нас много, и никто их не обижает. И то, что комиссар, не смертельно, у нас своих комиссаров полно… Ты, надеюсь, не еврей?

– А это важно?

– О! Это, студент, очень-очень важно.

8

Два раза она чуть не задремала. Свежий холодный воздух, мягкое обволакивающее тепло комбинезона – и абсолютная тишина. Аппарат летел ровно, словно по рельсам. Лишь изредка «Сферу» подбрасывало или, напротив, уводило вниз, но очень ненадолго. Автопилот вновь нащупывал курс, и аппарат скользил дальше. Наушники умолкли, спутниковая станция вещала всего один час в сутки. Соль поняла, что отец предупреждал не зря, и даже подумывала достать первитин, но переборола себя и, отключив микрофон, принялась вспоминать школьную программу. Физика и математика с их формулами, история, земная и родная, с датами и фамилиями, и самое трудное – французский язык с его бесчисленными исключениями и правилами чтения гласных. Экстерном за весь школьный курс ей не сдать, но седьмой класс когда-нибудь заканчивать придется. Интересно, в какой стране?

Французский язык кончился, и Соль взялась за латынь. В языке древних римлян исключений нет, зато приходится зубрить на память бесконечные тексты. Quo usque tandem abutere, Catilina, patientia nostra? quam diu etiam furor iste tuus nos eludet?[37] Зачем знать наизусть Цицерона в ХХ веке? Издевательство, да и только. O tempora, o mores![38]

Первую речь против Луция Сервия Катилины она так и не одолела. Ровно на половине (Quotiens tibi iam extorta est ista sica de manibus, quotiens excidit casu aliquo et elapsa est![39]) аппарат внезапно вздрогнул. И в тот же миг загорелся огонек на полетной карте.

Есть! Первая точка на маршруте – Валансьен, департамент Нор. Время в пути – 4 часа 20 минут. Почти по графику.

Марк Туллий Цицерон был тут же забыт. Микрофон, наушники…

– Ручное управление! Карту увеличить! Еще! Еще!..

К северу от города, славного своими кружевами, – промышленная зона. В 1920-е местные предприниматели развернулись вовсю. Месторождение угля, считай, единственное во Франции. Но Великая депрессия охладила энтузиазм. Привозной польский уголь оказался дешевле, и многие заводы закрылись. Так и стоят, пустые и лишь иногда охраняемые. На север от Валансьена – Рем, там шахты, работает всего одна. Еще севернее когда-то был лес, ныне изрядно вырубленный, через него идет единственная дорога – грунтовка D 151.

– Карту увеличить! Разбить на квадраты…

Там, где грунтовка поворачивает на северо-запад, в 1927 году начали строить что-то большое. Огородили территорию, залили фундаменты, но успели возвести только один корпус. Через два года фирма разорилась, и стройка замерла на несколько лет, пока не перешла к новым владельцам.

К счастью, крестный об этих делах не знает ничего. Отец предпочел воспользоваться услугами обычной строительной организации. А завершали работу специалисты, прибывшие с Транспорта-2. То, что получилось, среди своих именовалась просто – «Хранилище».

– Квадрат четыре. Снижение! Остановка на высоте ста метров!

Это уже риск. Если внизу чужие, аппарат могут и заметить. Остается надеяться, что людям незачем постоянно смотреть вверх. На крайний случай есть режим невидимости, но только на самый крайний. «Сферу» не заметят, но и она почти ничего не увидит из кабины.

Сто метров! Соль приподнялась, поглядела вниз…

Площадка, большое кирпичное здание, чуть дальше еще два, но поменьше. Ворота. Кажется, закрыты… Охраны нет, ее сняли неделю назад…

– Посадка!

* * *

Сперва она просто пробежалась, разминая ноги. Потом уверенно направилась к одному из домиков, чье назначение вблизи стало очевидным. Затем – колонка неподалеку от входа в кирпичный корпус. Мыло и полотенце ждали своего часа в рюкзаке.

Порядок!

Опасения оказались напрасны, вокруг нет ни души. Да и кому нужна недостроенная фабрика, где и украсть-то нечего? А если и найдутся любители, заинтересует их в первую очередь здание. Его хоть на кирпичи разобрать можно. А вот гараж, что пристроился слева, не понадобится никому. Совершенно пустой, даже без ворот и стекол в окнах. И бетонный, только пушками разбить можно.

Возле входа Соль еще раз оглянулась для верности. Никого, ни у здания, ни у ворот.

Можно начинать.

Кнопка на поясе, третья, слева от блокирующей. Не перепутаешь, квадратная и очень тугая.

Жмем!

В первую секунду ничего не изменилось, во вторую тоже, но затем одна из бетонных плит заскрежетала, отъезжая в сторону. Из глубины с негромким гудением поднялся литой столб тяжелого темного металла. Дрогнул, замер.

Соль подошла ближе. Металл рассекали узкие отверстия-шрамы разной формы и размера. А больше ничего, просто большой круглый цилиндр, ни кнопок, ни надписей, ни указателей.

Те, что строили «Хранилище», свое дело знали. Даже если «Сфера» попадет в чужие руки, даже если заинтересуются недостроенной фабрикой, дальше никто не пройдет. Можно подогнать сюда подъемный кран, вырвать столб из бетона, но и это ничего не даст.

На этот раз пришлось расстегивать комбинезон, Карточки хранились в маленьком кармане с внутренней стороны, красная и синяя. Теперь главное не перепутать. Нужные отверстия она запоминала долго, словно таблицу умножения. Третье во втором ряду от верха, туда красную карточку. И синюю – в щель, что почти на уровне пояса.

Есть!

Изнутри цилиндра донесся негромкий звоночек. Все в порядке, карточки можно вынимать и прятать. Еще звонок – и столб медленно пополз вниз, на его месте засветился овал, чуть выше человеческого роста, перламутровый, чем-то похожий на морскую раковину. Отверстие расширилось, нижний край коснулся бетонного пола, и Соль, затаив дыхание, шагнула вперед. В глаза плеснуло белым, зашумело в ушах и… И все кончилось. Ни раковины, ни бетонного гаража, она в маленькой комнате без окон. Белые светильники под потолком, слева и справа – двери, на стене – пульт с неярко мерцающими разноцветными кнопками.

…И темный лик Святой Девы Монсальватской над одной из дверей. Соль перекрестилась и облегченно вздохнула.

Дома!

* * *

– Прежде всего медицина, – объяснял ей отец. – Мы не можем легально применять наши лекарства на Старой Земле. Здесь ими начнут промышлять наркоторговцы. И еще наша хирургия. Мы, конечно, ею поделимся, но не сейчас. Лечить солдат Адольфа Гитлера я не хочу. А кроме того, убежище на самый крайний случай, там можно спрятать сотню человек. А еще припасы, одежда, кое-что из «марсианской» техники…

«Хранилище» предназначалось не для Франции, для всей Европы. Потому и нашли ему место у стыка нескольких границ. А вот заполнить толком не успели. Только несколько «челноков» разгрузились перед тем, как погиб Транспорт-2.

Ее же задание простое – включить режим консервации, чтобы запасов энергии хватило подольше. Это должен был сделать отец. Не успел – как и объяснить толком, что и как требуется сделать. Ничего, где-то должна быть инструкция…

Дверь, та, что справа, закрыта, за левой же обнаружился коридор. Вспыхнули светильники, и Соль увидела на одной из стен схему в пластиковой рамке: «План объекта». Обрадовалась, но и удивилась слегка. Почему план здесь, а не сразу при входе? И как быть с тем, что за правой, запертой, дверью? Там, план, выходит, не нужен?

Освоиться оказалось совсем просто. Два жилых бокса, любой выбирай, кухонный комплекс, две кладовки и загадочная «комната управления». Именно к ней вел коридор, прочие помещения или справа, или слева.

Туда!

Комната управления больше походила на маленький чуланчик. Стол, стул, сейф, врезанный в стену, и еще одна бумага в пластиковой рамке, на этот раз «Порядок работы». Пункт первый, как и ожидалось, требовал внимательно ознакомиться с инструкцией. А инструкция-то где? Либо в сейфе, либо…

…На столе – простая картонная папка с завязками. Соль присела на стул, открыла. Наверняка, речь пойдет о пожарной безопасности и соблюдении чистоты, а еще о строгой отчетности. Порядок есть порядок!

Прочитала первые строчки, ничего не поняла, перечитала вновь…

«Государство Клеменция. Миссия «Старая Земля».

Высшая форма секретности.

Основные правила работы на объекте «Хранилище».

Внимание! Ввиду того, что в «Хранилище» находятся носители, являющиеся источником мощного ионизирующего излучения, необходимо точное исполнение всех правил и требований, относящихся к носителям подобного типа. Столь же важны соблюдение секретности и ужесточенная бдительность, чтобы избежать попадания объектов, и прежде всего «тяжелых систем», в чужие руки. В связи с этим…»

Дальше читать Соль не стала, вновь пробежалась взглядом по строчкам. Источник мощного ионизирующего излучения…

«Тяжелые системы».

* * *

– Это наша независимость, дочка. ТС – «Тяжелые системы» – оружие, которого еще нет на Старой Земле. И слава Богу! ТС нужны у нас дома. Космос обитаем, и не все гости приходят с добром. Но даже в этом случае мы используем такое оружие, только если не останется иного выхода. Слишком страшно.

– А эти «тяжелые системы»… Ты их видел, папа? Какие они, на что похожи?

– Извини, Соль, но даже тебе ничего сказать не могу. Просто представь себе Ад, такой, как на старых церковных фресках. ТС куда страшнее… Я обязан тебе об этом рассказать, но… Прочитай перед сном 129 псалом. Он дает надежду даже тем, у кого надежды не осталось. Помнишь его?

– Конечно, папа. «De profundis clamavi ad te Domine. Domine exaudi vocem meam…»

* * *

Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! Услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих. Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, – Господи! кто устоит?

9

– Что это? – Александр Белов кивнул на темный силуэт слева от дороги. – Замок?

Немец, думая явно о другом, даже не взглянул.

– Замков тут нет. Чья-то усадьба, в округе их полно. Потому и дорогу проложили.

Шакяй удалось объехать по вязким узким грунтовкам, ведущим от усадьбы к усадьбе. Мотор «форда» протестовал, ревел, но все же справлялся. Замполитрука время от времени смахивал со лба капли пота. Смотрел только вперед, на дорогу и, сам себе удивляясь, наслаждался странным незнакомым ощущением полной свободы. И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Правда, едут они прямиком в волчью пасть…

Грунтовка резко свернула влево. Александр, снизив скорость, чуть расслабил руки. Небольшой спуск, подъемчик…

– Стой! Только мотор не глуши.

Белов, не став переспрашивать, убрал ногу с педали газа и покосился на счетчик расхода топлива. Меньше четверти бака.

– Почти приехали, – подбодрил его Фридрих. – А теперь приведем себя в порядок. Оружие и патроны выбросить, польскую форму тоже…

Вышел из авто и, морщась от боли, стянул с плеч красноармейскую шинель.

– Держи!

– Но… Я же свою оставил, в подвале, – растерялся Белов. – Я же…

Казенные подштанники он даже не успел получить. В Минске было не до того, а аэродромный старшина только пообещал. Синие «семейные» трусы и майка – в чем и приехал из Подольска.

Немец негромко хохотнул:

– Да хоть в бюстгальтере. Голову включи, комиссар! Впереди граница, в чужой форме ее пересекать нельзя.

Александр накинул на голые плечи влажную шинель. И холодно, и неудобно… Фридрих покачал головой.

– Забудь! Не об этом нужно думать. Сейчас выезжаем на главную дорогу, до границы пять километров. Заставы нет, только два поста, польский и наш. Едешь на полной скорости, без света, перед постом притормаживаешь, но не останавливаешься – и прямо на шлагбаум. Дальше, в нескольких метрах, еще один. Твоя задача – никого не сбить и не покалечить. Объяснить почему?

Белов покачал головой.

– А в остальном… Да поможет нам Бог!

Хлопнули дверцы. Мотор «форда» зарычал, взревел…

Они мчались навстречу тьме.

* * *

За руль маленького Сашу усадил отец. Много поездить не удалось, но азы Белов-младший освоил. Потом, в школе-интернате, отцовские уроки очень пригодились. Жили голодно, но в автомастерской дяди Николая всегда находились лишний кусок хлеба с домашней колбасой и сладкий чай. Работа не утомляла, напротив, нравилась. Шкодливый и упрямый грузовичок АМО-Ф-15 был изучен и освоен, а на директорском мотоцикле Александр и сам вволю наездился, и по окрестностям, и по городу Владимиру, когда с поручениями посылали. Хлеб с колбасой и сахар к чаю приходили со стороны – автомастерская жила частными заказами, на что директор, имея свой интерес, закрывал глаза. Так и жили. За год до выпуска шефы подарили интернату не слишком современный, но вполне бодрый АМО-2 и пообещали легковое авто, новенькую «Эмку» Горьковского автозавода. Белов предвкушал, как сядет за руль, но – не довелось.

Грузовики АМО, как и польский «форд», были чистыми «американцами», пусть и местной сборки. Александр, выруливая на главную, прикинул, что не отказался бы проехаться и на «немце». Вдруг Фридриха за его многотрудную службу премируют «мерседесом»?

Черная ночь, еле различимая во тьме дорога, гул мотора… И совсем не страшно. Надо просто ехать вперед.

– Внимание…

«Achtung» резануло по ушам, и Александр поморщился. Здесь уже советы всезнающего Фридриха не нужны. Впереди свет и две черные тени. Ночь, дорога пуста, звук мотора услыхали издалека.

Убираем газ… Медленно, медленно, скорость пусть остается третьей, но тем двоим будет казаться, что машина тормозит. Тени стали больше, уже не тени – два резких силуэта в приметных фуражках, как тогда на аэродроме. Винтовки, причем не за плечами, в руках. Замполитрука успел подумать, что на пост наверняка уже позвонили, значит, стрелять станут сразу, без всяких «Zaczekaj!». Промахнуться мудрено, а выцеливать станут шофера…

Потом! Все потом!..

Дорога внезапно стала огромной, словно летное поле, черные силуэты с винтовками выросли до самых небес. Огромные неповоротливые великаны, слишком медлительные, чтобы поймать юркого колобка.

…Я от бабушки ушел! Влево, пусть решат, что пытаюсь объехать.

…Я от дедушки ушел. Вправо! Пусть тот, что крайний, пятится.

…А от вас, паны-волки, – подавно…

Фара на дальний свет! Прямо в глаза!

Между ними!

Теперь дорога была самой обычной, тьма надвинулась, а через миг машину сильно тряхнуло. Вероятно, шлагбаум, но Белов его даже не заметил. Желтый луч высветил невысокий домик в нескольких метрах – и полосатый шлагбаум, рядом с которым человек в форме, но уже не польской. Александр понял, что пора тормозить…

– Р-рдах! Рдах!…

Переднее стекло треснуло, негромко вскрикнул Фридрих. Замполитрука промедлил долю секунды и не успел. Радиатор «форда» ударил в черно-белые полосы, и только потом подали голос тормоза.

– Стой! Стой! Стреляю!..

По-немецки… Значит, и от волка ушел.

Александр Белов откинулся на сиденье и закрыл глаза. Руки от руля оторвать не смог.

Глава 3. Берлин

Третий подвал. – Второй день миссии. – Про Колобка. – Ингрид фон Ашберг. – «Колумбия». – Харальд Пейпер. – Секция Б-4. – «Черепаха» над Берлином.

1

– Второй жив! Врача! Быстрее врача!..

Возле авто суетились пограничники в серых шинелях, надрывно выла сирена, а замполитрука Белов в трусах, майке и сапогах стоял в ярком прожекторном свете перед немолодым и очень суровым унтером. Шинель заставили снять, ею сейчас занимались сразу двое, то ли прощупывали, то ли на лоскутки резали.

…Фридриху не повезло. Пуля прошила спинку сиденья и вышла через грудь. Уже вылезая из машины, Белов скользнул взглядом по белому недвижному лицу и почувствовал себя очень неуютно. Фашист бы живо всё разъяснил служивым. А ему что сказать? Да и станут ли слушать?

– Тормоза отказали? – печальным голосом вопросил пограничник и, не дожидаясь ответа, открыл блокнот.

– Фамилия?

Имя и год рождения эмоций не вызвали, но упоминание Москвы заставило дрогнуть служебный карандаш.

– Фольксдойче? Когда репатриировались в Рейх?

Александр хотел разъяснить вопрос, но подскочивший служивый показал старшому петлицу на шинели, для верности подсветив фонариком. Тот сглотнул.

– Красная армия?

Взглянул недоуменно, помотал головой.

– А когда войну объявили?

* * *

И снова подвал, уже третий по счету. Окошки под потолком, без решеток, но очень узкие, только худой кошке и пролезть. Железная дверь, бетонный пол, деревянный лежак, лампочка на витом шнуре. На лежаке – почти белый от долгой стирки комплект немецкой формы без погон и ремня. Пахнет сыростью и хлоркой.

Шинель так и не отдали, чужую же форму Александр надевать не спешил – из принципа. Мерз, стучал зубами, пытался делать зарядку, а для пущей бодрости пытался даже напевать. По-немецки, чтобы хозяева услышали и прониклись. Комиссар он или нет, в конце концов?

И так как все мы люди,
то должны мы – извините! – что-то есть,
хотят кормить нас пустой болтовней —
к чертям! Спасибо за честь![40]

За кого его тут приняли, Белов так и не понял. Объясниться не успел, из темноты вынырнул офицер, махнул рукой:

– Скорее! Скорее!..

Его втащили в кузов крытого грузовика, рядом пристроились двое конвойных, взревел мотор. Ехали недолго, менее получаса. Потом команда: «К машине» – и короткая пробежка от открытых железных ворот к ступенькам, ведущим в подвал № 3. Безмолвный конвоир принес немецкую форму и громко хлопнул дверью.

Марш левой – два, три!
Марш левой – два, три!
Встань в ряды, товарищ, к нам, —
ты войдешь в наш Единый рабочий фронт,
потому что рабочий ты сам!

Пение настраивало на боевой лад. Александру и его сверстникам с детства обещали войну с фашистами. И надо же, не соврали. Унтер-пограничник, кажется, даже испугался.

И так как все мы люди,
не дадим нас бить в лицо сапогом!
Никто на других не поднимет плеть,
и сам не будет рабом!

Дверь открылась, замполитрука Белов повернулся и пропел в лицо тому, кто вошел. По-русски, ради полной ясности.

Marsh levoj – dva, tri!
Marsh levoj – dva, tri!
Vstan v ryady, tovarish, k nam —
ty vojdesh v nash Edinyj rabochij front
potomu chto rabochij ty sam!

Унтер-офицер, на этот раз молодой, его не старше, невозмутимо дослушал до конца и только потом равнодушно бросил.

– Одевайся – и пошли!

Но Александра уже понесло. То ли «Einheitsfrontlied» на слова товарища Бертольда Брехта вдохновил, то ли он понял, даже не понял, почувствовал: уступать нельзя. Иначе ноги вытирать станут.

– Службу забыли, унтер-офицер? Во-первых, на «вы», во-вторых, по званию. Я по вашему счету фельдфебель, то есть «господин фельдфебель». Как поняли? Спрашиваю: как поняли?

Рыкнул и аж сам себе позавидовал. Как ни странно, сработало. Унтер подтянулся, легко ударил прикладом карабина о цемент:

– Понял, господин фельдфебель. Но одеться вам все-таки надо.

Если поддается, надо давить дальше. Белов резко мотнул головой:

– Чужую форму не надену! Представьте, унтер-офицер, вы попали в плен, с вас содрали мундир и дали взамен… Да хоть польский. Вы бы согласились?

Глаза унтера блеснули.

– Пшеки?! Да я скорее бы умер. Все ясно, господин фельдфебель. Пойду доложу.

Вновь хлопнула дверь. Александр присел на лежак, отодвинув подальше пахнущую хлоркой форму. Упрямится он, конечно, зря, захотят – в трусах отконвоируют. Но тут же одернул себя. А пусть! У них, в Рейхе, поди, детей страшными русскими комиссарами пугают. Значит, все правильно, надо соответствовать.

Эх, жаль Единый рабочий фронт только в песне и остался! Где вы, братья по классу?

И если ты – рабочий,
то не жди, что нам поможет другой, —
себе мы свободу добудем в бою
своей рабочей рукой!

2

Что же они задумали?

– Не они, – поправила себя Соль. – Мы!

Именно мы!

Пусть она родилась на Земле, но от Родины никогда не отрекалась и не отречется. Она – плоть от плоти Клеменции, дочь приора Жеана, она целовала крест и давала присягу. Слова простые и понятные: служить своей стране и защищать ее, если потребуется, ценой собственной жизни.

Когда солдат идет вперед на бой,
Несет он ранец с маршальским жезлом.
Когда солдат идет с войны домой,
Несет мешок с нестиранным бельем.

Думай, солдат!

Главные бумаги – в недоступном сейфе, но даже из служебных инструкций многое можно понять. «Тяжелые системы» спрятаны на третьем уровне, вход – по особому пропуску и только в сопровождении специального представителя с Клеменции при соответствующих документах. Третий уровень под вторым, жилым, который рассчитан на целую роту, значит, он едва ли меньше по размерам. Не такой и малый объем, будь это обычные бомбы, хватило бы на целый город. Прочей техники, судя по документам, в «Хранилище» нет. Возможно, эта рота – обслуживающий персонал. Пока Транспорт-2 находился на орбите, перебросить людей можно было двумя-тремя рейсами. И тогда в самом центре Европы появится уже не «Хранилище», а военная база с оружием, равного которому нет на Земле.

Близка летняя пора.
Чуть займет заря,
Нам в поход пора.

Соль вспомнила захваченный предателями Транспорт-3 – «Поларис». «Нечистые» запугали землян тем, что над Европой будет парить высотный аэродром. Неприятно, но не смертельно, в том же Рейхе уже вовсю работают над реактивными двигателями. А вот про «Хранилище» промолчали – то ли не знали, то ли для себя приберегли.

И что же теперь делать?

Прощай, милая моя,
Мы чеканим шаг
И кричим: «Ура!»

Соль аккуратно сложила бумаги в папку, вернула на стол. Совета не спросишь, она – последняя. Некому даже пожаловаться. Да и на что? Клеменция готовилась к войне на Земле? Значит, так нужно для Родины. Ей ничего не говорили? Смешно, она всего лишь маленький солдатик, которого ни о чем не спрашивают, а просто отдают приказ. Бьет барабан, красотки смотрят вслед…

Когда солдат с полком идет в поход,
Кругом цветы и на душе светло.
Когда солдат с войны идет домой,
Ему, пожалуй, просто повезло…

* * *

– А какая она, Клеменция, папа? На что похожа? Фотографии и фильмы – просто картинки, ничего не почувствуешь.

– Знаешь, Соль, я и сам об этом думал, особенно в первые годы на Земле. Что общее, что разное. У нас ходить чуть-чуть легче и прыгать можно выше. Планета меньше, значит, и тяготение иное. Из-за этого мы не смогли посадить Транспорт-2, строили его, исходя из реалий Клеменции, он ведь вначале на нашей орбите был. А так… Деревья с синими листьями и на Земле есть, и жарких стран хватает. Если вечером в Тунисе или Касабланке выйти к морю, чуть прикрыть глаза…

В маленьком жилом боксе имелся музыкальный центр с записями на все вкусы, но Соль предпочла им полную, абсолютную тишину. Лежала на кровати, смотрела в ровный белый потолок и никак не решалась выключить свет. Темнота почему-то пугала.

– Значит, когда я попаду домой, то ничему не удивлюсь?

– Удивляет не география, дочка. Не архитектура, не музыка и даже не вкус мороженого. Если подумать, то… Нам, гостям с Клеменции, кажется, что мы попали к очень странным людям, которые постоянно делают глупости и не владеют логикой. Боюсь, землянин подумает о нас то же самое.

Белый потолок, белые стены, толща земли над головой. Знал ли отец? Мог и не знать, у «Хранилища» имелся свой куратор, но он погиб вместе с Транспортом-2. Но мог и знать – и лгать, придумывая сказку о складе лекарств. Обидно, но… Он же рассказал ей о «тяжелых системах», может, не случись беды, рассказал бы больше!

– Тогда зачем мы здесь работаем, папа? Нелегально, прячась от чужих глаз? На плебисците большинство высказалось за восстановление отношений с землянами, так почему бы просто не включить орбитальный передатчик и не рассказать о нас? Пусть сами решают, дружить им с Клеменцией или нет.

– Когда земляне узнают о Клеменции, они испугаются. Затем все подряд начнут уговаривать нас вступить в военный союз против соседей, дать оружие, технику. Мы откажемся, нас сочтут врагами и возненавидят. А потом объединятся и станут готовить новую войну, уже против нас.

То, что собирались воевать, ее не удивило. Люди воевали всегда, даже на Клеменции «нечистые» поднимали мятежи. И если бы не трагедия Окситании, погибшей под мечами крестоносцев, ее предки не попали бы на далекую планету.

Как попали? Кто помог? Узнать бы!

Земная твердь, скрытая за тонкой белой обшивкой, давила на грудь, воздух сгустился, став холодным и вязким. Странные люди японцы говорят, что долг тяжелее горы, а смерть – легче пуха. Сейчас она, Соль, всего лишь легкая пушинка. Гора недвижна и тяжела, ее не разбить, не сдвинуть с места.

Можно лишь выполнить приказ. И помнить, что последним защитникам Монсегюра было ничуть не проще.

* * *

– Я – «Сфера-1». Второй день миссии. Самочувствие хорошее, условия штатные. Работы на объекте «Хранилище» выполнены. Продолжаю двигаться по маршруту. Очень нуждаюсь в дополнительной информации. Конец записи.

Высота два с половиной километра, внизу тучи, выше – легкие перистые облака, ветер южный, яркое весеннее солнце. Скорость штатная – 50 километров в час.

Соль поправила шлем, а затем, подумав, отключила микрофон. Пока не понадобится, ей же самое время заняться поиском той самой недостающей информации.

Открыв рюкзак, достала небольшой темный коробок с наушниками. На гладкой поверхности – кнопки, верньер, маленький зеленый глазок. Надела наушники, выдвинула маленькую блестящую антенну. Штатный приемник «Сферы» настроен только на волну спутника. А что на прочих волнах?

Радио Соль слушать любила, но главным образом музыку. А еще нравилось просто путешествовать по эфиру, слушая чужую непонятную речь. На ее родине всего один язык, церковная латынь не в счет. На Старой Земле – сотни, и малой части не выучишь. Неудивительно, что землянам трудно договариваться между собой.

Настроилась на Лондон. Девять утра, утренний выпуск последних известий.

– …Как сообщает наш парламентский корреспондент, на вчерашнем заседании Палаты общин вновь не удалось принять решение по индийскому вопросу. Клемент Эттли в своей речи…

Соль, послушав немного, поморщилась и выключила приемник. Нет, политика – не для нее. Все важное происходит где-то в глубине, на поверхности лишь пена и мелкие щепки. Отец умел выхватывать из потока самое важное, а она путается в незнакомых фамилиях, названиях городов и стран. Конвенции, договора, соглашения – несть им числа. Что важно, а что – нет?

Вот, например, сегодня в Лондон прилетает Юзеф Бек, министр иностранных дел Польши. Зачем, догадаться можно, Британия еще два года назад пообещала Польше гарантии, если просто – защиту в случае нападения Рейха. Но сейчас у Польши проблемы не с Германией, а с СССР. Британия должна поддержать союзника в этом случае или нет? А Франция? Она Польше – первый друг, но отец как-то сказал, что против СССР Франция воевать не станет. А Германия? Требует у Польши «коридор» в Восточную Пруссию, но в то же время подталкивает соседку к захвату того, что еще осталось от Литвы. Кто кому друг? Кто враг? А еще есть Советский Союз, далекая и загадочная Россия…

Соль вновь включила радио, настроилась на волну Москвы, Из наушников тяжелым молотом ударило:

Nas utro vstrechaet prohladoj,
Nas vetrom vstrechaet reka.
Kudryavaya, chto zh ty ne rada
Veselomu penyu gudka?

Сделала тише, пытаясь выловить знакомые слова. Бесполезно! Совсем чужой, непонятный язык, и страна такая же, чужая и непонятная. Даже с Китаем больше ясности, там Чан Кайши проводит модернизацию и воюет с японцами. А в СССР? Большевики строят какой-то «коммунизм», новый общественный строй, но общество построить невозможно, как нельзя построить лес. Деревья должны вырасти сами.

Ne spi, vstavaj, kudryavaya!
V tsehah zvenya,
Strana vstaet so slavoyu
Na vstrechu dnya.

А еще в СССР запрещено верить в Бога. Отец как-то показал ей русский журнал с жутким названием «Bezbozhnik». Соль, полистав его, рассудила, что такое могут публиковать лишь поклонники Сатаны. Отец считал иначе. По его мнению, в бывшей Российской империи возродилось новое язычество с вечно живым богом в гранитном мавзолее и его пророками, между которыми то и дело начинается борьба за самое верное толкование заповедей божьих. Коммунизм же – не реальное общество будущего, а обетованный рай, Ирий с молочными реками и берегами из киселя. И это тоже казалось непонятным. Тысячу лет назад такое бы никого не удивило, но язычники в ХХ веке? Или Россия ничем не лучше Центральной Африки, где до сих пор едят миссионеров?

Сейчас Красная армия стоит на польской границе – язычники против самого католического народа Европы. Кому сочувствовать, на чьей стороне правда? Ответ вроде бы ясен, но крестоносцы, уничтожившие Монсегюр, тоже считали себя католиками. Сатанистами для них были «чистые», ее предки!

В «Хранилище» – полный порядок. Всего-то и понадобилось – изучить инструкцию и поколдовать с пультом. Стало даже лучше, чем прежде, пусть и совсем ненамного. Гора по-прежнему давит на плечи, но дышать уже можно.

Бьет барабан, красотки смотрят вслед. Вперед, солдат!

3

– Так вы действительно русский?

На этот раз усомнился не унтер, а целый… одинокая звездочка на погоне… обер-лейтенант. Еще один в такой же форме, но с пустыми погонами, на подхвате. Молчит, сигаретой занят.

Лампа, пепельница, стол, два стула. Александру Белову достался табурет. Темные шторы на окнах и густой дух хлорки. Это от костюма, чистого, выглаженного и почти по росту. Все-таки уважили.

Еще один маленький столик для унтера-стенографиста возле самого окна. Пишет служивый, нос от бумаги не отрывая.

– Русский, – вздохнул замполитрука. – В родне, кажется, чуваши, больше никого.

В третий раз спрашивают. И не лень им!

– Что случилось с жареным цыпленком?

А это уже курящий с пустыми погонами. По-русски, без малейшего акцента.

Александр пожал плечами.

– Поймали, арестовали, велели в карцер посадить.

Ответил тоже на родном и не сдержался.

– Вам, может, еще и Большой Петровский загиб выдать?

Офицер с пустыми погонами (лейтенант?) хохотнул и с удовольствием затянулся.

– Все три варианта выучили? Нет, господин Белов, мы вас не на знание русского проверяем.

– Русский можно выучить и в Польше, – пояснил «обер», понятно, по-немецки. – Особенно если вы из эмигрантов.

Александр наконец-то сообразил. Бритва Оккама! Если кто-то перешел немецко-польскую границу, чьим шпионом он должен быть?

– Не из эмигрантов.

Встал, поглядел прямо в глаза русскоязычному:

Под Кенигсбергом на рассвете
Мы будем ранены вдвоем,
Отбудем месяц в лазарете,
И выживем, и в бой пойдем.

Молодой поэт Симонов ему нравился. Уж всяко получше, чем гении из ИФЛИ, у которых и рифмы порядочной не найдешь.

Святая ярость наступленья,
Боев жестокая страда
Завяжут наше поколенье
В железный узел, навсегда.

Офицер взгляд выдержал, лицом не дрогнул.

– Вставать не надо, господин Белов. А если соберетесь «Интернационал» исполнить, то предупредите заранее.

«Обер», не говоривший, но явно понимавший, криво усмехнулся.

– Симонова можно и в Польше прочитать… Ладно, продолжим. Вы заявляете, господин Белов, что являетесь военнослужащим РККА. В таком случае, назовите номер части и место службы.

Александр мысленно возмутился (еще чего?), но тут же сообразил, что номера части просто не помнит. Некогда было заучивать.

– Служил в Логойске. Минская область, Белорусская Советская Социалистическая Республика…

Офицеры молча переглянулись.

– …Больше о своей службе говорить ничего не намерен. Я не военнопленный. Границу действительно нарушил. Виноват – отвечу.

– Логойск, – невозмутимо повторил «обер». – У вас лётные петлицы…

– 5-й ЛБАП, батальон аэродромного обслуживания и строители, – подсказал русскоязычный. – Тот самый аэродром…

Не договорил, но взглянул со значением. «Обер» кивнул.

– В таком случае, господин Белов, изложите обстоятельства вашего появления на территории Рейха, причем желательно очень и очень подробно.

* * *

Щадить и выгораживать польских панов, матерых врагов отечества мирового пролетариата, Александр не собирался. Раз межимпериалистические противоречия существуют, значит, их следует использовать. Но и опаску имел. О своих – никаких подробностей, начал прямо с кромки летного поля, где встретили его диверсанты. Все, как и учил сосед по подвалу: не «поляки», а «неизвестные в советской форме, говорившие по-польски», не Каунас и не Ковно, а «Ковно, как мне сказал Фридрих». И про убитых умолчал. Стрелять – стрелял, а о результатах ему не доложили.

«Очень и очень подробно» затянулось часа на два. За это время сменились стенографисты, офицеры же слушали очень внимательно, не перебивая. На столе словно сама собой возникла чашка кофе. Белов отказываться не стал. Русскоговорящий курил одну сигарету за другой, а затем молча поднялся, прошел куда-то вглубь, вернулся с большой черной папкой. Дослушал до конца и только тогда вынул оттуда несколько фотографий.

* * *

– Да, узнаю. Вот майор, что меня допрашивал, а вот девушка, которая пани подпоручник.

– Витольд Орловский и Агнешка Волосевич… Вы с ней и вправду встречались?

– Невысокая, симпатичная, серые глаза. По-немецки говорит хорошо, но сразу заметен Lausitzer, вероятно, она из Позена. А еще красиво поет.

– Ох, господин Белов… Если бы я служил в вашем НКВД… Как это правильно сформулировать? Ne smej vrat, padla kontrrevolyucionnaya! Kolis, suka, u nas i ne takie bobry kololis!

– Могу спросить почему?

– Вопросы здесь задаем мы, господин Белов. Но спросить можете. Все просто, пообщаться с двумя такими персонажами и уцелеть – это уже на грани фантастики.

* * *

В отличие от первых двух, подвал № 3 был хоть и узилищем, но вполне терпимым. Перед допросом покормили из солдатского котелка, после вывели в узкий квадратный двор, дав побродить полчаса. А когда Александр вернулся, на лежаке его ждала сложенная вчетверо газета. Он решил было, что ему подсунули «Фолькише беобахтер», дабы начать идеологическую обработку в духе фашизма, но тут же понял, что ошибся. «Правда», позавчерашняя. Название передовой статьи обведено карандашом: «Советско-польские отношения».

Не зря, выходит, подкинули! Может, все-таки за польского шпиона сочли?

Присев, развернул газету, на колени положил. Интересно, угадает первую фразу или нет? Как сказал товарищ Сталин в Отчетном докладе XVIII съезду ВКП(б)…

«Товарищ Сталин в отчетном докладе XVIII съезду ВКП(б) сказал…» Угадать не трудно, интрига в том, что вождь в докладе Польшу ни разу не помянул. Зато о многом другом высказался весьма пространно, в том числе о Второй мировой войне, которая, оказывается, уже началась.

В статье об этом говорилось, но походя, для затравки. Основное же содержание откровенно удивило. Несмотря на название, речь шла вовсе не об отношениях СССР и Речи Посполитой. О них – только в последнем абзаце с обязательным поминанием миролюбивой внешней политики. Статья совсем о другом.

* * *

В Подольске будущих комиссаров учили всякому. Но если со стрельбой и метанием гранат вышла неувязка, то лекции о международном положении читались регулярно и очень серьезно. Лекторы непростые, кто из Главпура, а кто прямо из ЦК. Причем говорили о таких вещах, что ни в одной советской газете не прочитаешь. Скажем, о той же Польше. Гость из ЦК начал с того, что обрушился на информационное агентство «Гавас», печально известное своими клеветническими материалами об СССР и Коминтерне. Врут мерзавцы и даже не краснеют! Вот и недавно они распространили текст секретного доклада французского МИДа, тоже, ясное дело, лживый от первой до последней строчки. Говорится же в мерзком пасквиле о том, что поляки (врут! врут!) в начале года тайно предложили СССР сделку: Союз не возражает против аннексии Северной Литвы в обмен на совместный раздел Латвии. Третьей стороной должен выступить Рейх, претендующий на Курляндию. Речь Посполитая желала получить бывшее Инфлянтское воеводство с Даугавпилсом, все прочее же, включая Ригу, мог забрать себе СССР. Лектор подчеркнул, что это не просто клевета, а опасная провокация, имеющая целью стравить Германию и Союз, что является целью и мечтой всего мирового капитализма.

Никаких переговоров на эту тему СССР ни с кем не вел. Но даже если на миг поверить клеветникам из «Гавас», советское правительство от сделки отказалось, более того, решительно выступило в защиту суверенитета Литвы. Отсюда и гнев польских панов, и переброска войск, и провокации на границе.

Слушатели дружно возмутились польским коварством, однако будущий комиссар Белов заметил странную неувязку. СССР объявил о готовности защитить литовскую независимость не через «Гавас», а вполне официально, в ноте Наркоминдела. По крайней мере, в этом клеветники не солгали.

Переждав шум, закаленный оратор успокоил аудиторию. Панам за все воздастся, причем очень скоро. Естественно, СССР не собирается нарушать международные соглашения и тем более нападать на соседнюю страну. Чужой земли не надо нам ни пяди! Речь Посполитая рухнет сама под тяжестью своих грехов, решающим же станет вопрос национальный. Паны желают включить в свою державу литовцев и латышей, а между тем в самой Польше поляков едва-едва половина. Немцы, евреи, украинцы, белорусы, а с недавнего времени еще и чехи из Тешина. Прав они не имеют, экономически ограблены, да еще польский костел наводит свои порядки. Почему терпят? Не терпят, просто сил пока не хватает. Но времена меняются, на нашей планете, как прозорливо отметил товарищ Сталин, началась новая мировая война. А еще Ленин говорил, что при империализме войны неизбежно приближают революцию.

На вопросы лектор отвечать не стал, лишь предположил, что если случится изложенное выше, правительство СССР будет действовать прежде всего в интересах страны и народов, ее населяющих. Умному – достаточно.

И вот теперь обо всем этом писала «Правда». Клеветники из «Гавас» не поминались, но о польских планах на Литву и Инфлянтию было, равно как о невыносимом положении национальных меньшинств в Речи Посполитой, причем с подробностями и цифрами. А чтобы читатели не пребывали в сомнениях, в предпоследнем абзаце красовалась цитата из выступления на недавнем съезде начальника Главпура товарища Мехлиса: «В случае возникновения войны Красная армия должна перенести военные действия на территорию противника, выполнить свои интернациональные обязанности и умножить число советских республик». Не больше и не меньше.

Александр на всякий случай проверил выходные данные. Уж не из типографии ли «Гавас» газета? Умножить число республик – это, конечно, сказано сильно.

Но ведь и поляки хороши!

4

Над Берлином царил холод. Даже подогрев не спасал, черное небо казалось ледяной глыбой, в которую вмерзли бессильные бледные звезды. Мороз добрался до пальцев, пополз выше по руке, дышалось тяжело, воздух застревал в горле. Слишком высоко, три с половиной километра. Ниже нельзя – сплошные тучи. Столица Рейха утонула в дожде.

Надо снижаться, но Соль не торопилась, терпела. Полет в тучах опасен, инструкция рекомендует всячески его избегать, в крайнем же случае лететь строго по прямой, экономя секунды. Значит, вертикальный спуск. Из туч аппарат вынырнет почти у самой земли, над городскими крышами. А дальше? Экран честно пытался помочь, высветив план города, но сейчас поздний вечер, она увидит не улицы и площади, а темное поле, рассеченное тысячами огней. Радиомаяк мог бы выручить, но его сначала требуется установить.

Четвертый день миссии. Уже на подлете к Берлину, когда пришлось резко набирать высоту, Соль даже не поняла, прочувствовала, что «Сфера» – только приложение к ней самой, хитрое устройство, позволяющее подняться ввысь. Но двигателя нет, двигатель – она сама, ее силы, энергия и нервы. Небесный велосипед, как говорит папа. Теперь все на исходе, каждая сотня метров дается с трудом, пространство пружинит, отталкивает, а если пытаешься набрать скорость, аппарат попросту вязнет, словно муха в меду.

От «Хранилища» до Берлина чуть более 700 километров. Вчера было легче, погода позволяла лететь на штатной высоте. И с ночевкой повезло – спустилась над лесом и уже через несколько минут нашла большую поляну, посреди которой возвышались два стога сена. Спалось хорошо, но проснулась уже под дождем. Тучи пришли с запада. Пришлось завтракать на скорую руку и стартовать, уходя сквозь сизую пелену к чистому утреннему небу. Высота чуть не втрое выше рекомендованной, значит, и скорость ниже, и сил уходит больше.

Седьмой час полета. Не так и много, а ее едва хватит на спуск. А еще придется лететь над крышами и улицами, постоянно сверяясь с картой. Проще просто приземлиться, выключить аппарат и пройти к ближайшей автобусной остановке или взять такси. Если бы не приметный комбинезон с черным «блином» на груди!..

Соль пошевелила пальцами, разгоняя кровь, скользнула взглядом по равнодушным звездам. На войне легко не бывает, солдат!

– Я «Сфера-1». Спуск!

* * *

Крыша была холодной и очень мокрой, но Соль, не удержавшись, легла на спину, подставляя лицо дождю. Стекла очков тут же покрылись водой, капли дождя барабанили по железу, а она ничего не чувствовала, только усталость.

Аппарат пришлось отключить полчаса назад на такой же мокрой крыше. Дома, темные корабли с огнями-иллюминаторами, ночью похожи, словно близнецы. Трептов, жилой комплекс Фалькенберг, непопулярный ныне в Рейхе стиль Баухауз, очень похожий на тот, где когда-то жила она сама. Отец рассказывал, что какой-то Корбюзье хотел снести центр Парижа, застроив его такими же коробками-кораблями, только повыше. Не разрешили, и Соль даже огорчилась. Жаль! Нынешние французы лучшего не заслужили. И вообще, Нотр-Дам надо разобрать по кирпичику и перенести на Клеменцию, в Новый Монсальват.

…Химеры оставить Парижу, не было на соборе химер!

Отдохнула? Соль, привстав, попыталась протереть стекла очков. Не отдохнула, но лететь пора. Время позднее, а заходить через подъезд слишком опасно. Значит, снова воздушный цирк. Если на балкон, придется выдавливать стекло. Не хотелось бы, она здесь гостья…

Четвертый этаж, почти все окна темны. Нужное – начиная с четвертого от края. Оно, кстати, светится…

Соль подобралась к самым стеклам, но прежде чем постучать, оглянулась. Пустой двор, мокрый автомобиль, а напротив почти такой же дом, только на этаж выше.

Представила, что сейчас увидят те, кто за стеклом. Лётный шлем, стеклянные стрекозьи глаза, тяжелая перчатка… Пугало марсианское.

А теперь вспомним азбуку Морзе.

– Тут! Тук-тук! Тук-тук! Тук!..

Знакомое лицо появилось в окне в середине первой фразы. «Добрый вечер, госпожа…»

Рама приоткрылась, пахнуло теплом.

– И кто здесь такой вежливый?

Голос тоже знакомый, и Соль облегчено перевела дух.

– Добрый вечер! Я Соланж, дочь приора Жеана. Мы познакомились у вашего дяди, барона фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау. Я была с отцом…

– Погодите, открою окно.

Соль решила, что лучше снять очки, но не успела.

– Очень оригинально, фройляйн. Ну, заходите, раз прилетели. Сейчас кастрюлю с подоконника сниму…

Прошлый раз пришлось заходить в чужую квартиру с балкона, на этот раз с кухни. Газовая печка на три конфорки, столик, два стула, посуда на полках… Не разбить бы чего!

Разбить не разбила, зато натекло с комбинезона изрядно. Ботинки шлепнулись в лужу.

– Эффектно! – невозмутимо констатировала баронесса Ингрид фон Ашберг. – Приор Жеан, надеюсь, осведомлен о ваших занятиях небесной акробатикой?

– Нет, – выдохнула Соль. – Но… Пароль: три кольца…

– Сначала снимите свой водолазный скафандр и умойтесь. О шпионских делах поговорим после ужина.

Она покорно кивнула и вдруг поняла, что того и гляди упадет прямо на мокрый линолеум. Вот прямо сейчас… Уже падает…

* * *

В маленькой комнате, так похожей на ее прежнюю, парижскую, темно и тихо. Но тишина не мертвая, как в «Хранилище», живая, наполненная еле различимыми, на грани слышимости, отзвуками. Тиканье часов, шум воды в трубах, гудки авто за влажным оконным стеклом. Непрочный уют, маленький островок, око тайфуна. Между Вчера и Сегодня, между одним боем и неизбежным следующим.

Лицо мокрое, словно стекла под весенним дождем, но Соль уже не плакала. Даже на это не осталось сил. Призраки-тени убитых и навеки сгинувших отступили, оставив ее одну. Никто не виноват, и она не виновата. Просто каждому положен свой предел. Она исчерпалась, выпив саму себя глоток за глотком.

Соль было искренне жаль себя-прежнюю, девочку, убитую на крыше дома, что на улице Шоффай. Но ей уже не помочь. Пилота «Сферы» никто жалеть не станет, и прежде всего она сама. Кто бежал – бежал, кто убит – убит.

Она жива!

На смутно различимом циферблате стенных часов две минуты второго. До утра еще далеко, можно много успеть.

Соль встала, накинув висевший на спинке стула халат прямо на голое тело. Волосы еще не успели высохнуть до конца. Свет лучше не включать и в зеркало не смотреться. В шлеме и лётных очках – это еще не пугало, а вот сейчас…

Нащупала ногами домашние тапочки, завязала поясок халата. Как шутил папа: «Форма номер восемь – что украли, то и носим».

Ингрид, баронесса фон Ашберг-Лаутеншлагер, сказала, что будет или у себя, в большой комнате, или на кухне. Уже открывая дверь, она явственно различила бодрящий запах кофе. Значит, на кухне. Зеркало висело на стене напротив, но Соль отвернулась. Потом, сначала кофе! Если, конечно, угостят.

* * *

– А я такой уже пила, – удивилась она, ставя невесомую фарфоровую чашку на блюдце. – Или очень-очень похожий…

Прикусила язык, чтобы не поминать Герду, новую подругу, однако баронесса, кажется, даже не обратила внимания. Взяла с подоконника пачку сигарет «Ramses», покосилась на гостью.

– Не возражаете? Мне так лучше думается.

Соль покачала головой. Негромкий щелчок зажигалки.

– В дальнейшем, пожалуйста, без «баронессы». Ваш отец называет меня по имени, будем считать это наследственной привилегией. Врача к вам приведу завтра, и не вздумайте возражать. Наркотики не принимали?

Соль сглотнула.

– Н-нет… Нет! У меня есть первитин, но я не стала…

– Правильно. Из группы «марсиан», которые служат в Люфтваффе, двое погибли из-за таблеток. Я еще на Эйгере поняла, какая это гадость…

Знакомое слово заставило вздрогнуть. Эйгер – гора в Швейцарии, на которой гибнут альпинисты. Их-то баронесса и имела в виду. Но Эйгер еще и фамилия. Вальтер Эйгер, руководитель Германского сопротивления! Ингрид наверняка его знает!..

– Не представляю, что за технику на вас испытывали, но марсианскими ранцами детям и подросткам пользоваться строжайше запрещено. Угробить себя хотите? Пользуясь своими полномочиями исполняющей должность магистра Ордена Рыболовов, запрещаю вам, дева Соланж, выходить из квартиры в течение минимум трех дней. Спать, читать детективы, пить чай с медом и немного красного вина. Это приказ.

Баронесса не шутила, и Соль послушно склонила голову.

– Повинуюсь, рыцарственная дама.

– От следственных действий я вас избавлю. То, что случилось во Франции и у нас в Рейхе, имеет самое простое объяснение. Миссию Клеменции терпели бы и дальше, но вмешалась новая сила – Великое княжество Тауред…

Руки сами собой сжались в кулаки. «Нечистые»! Проклятые предатели!

– Говорим «Тауред», подразумеваем «Британия». Правительство Франции любыми силами пытается добиться от Соединенного Королевства согласия на участие в будущей войне. Англичане вроде бы не возражают, но от высадки на континенте отказываются, в крайнем случае обещают две дивизии и то через полгода. Ваша миссия – всего лишь маленькая гирька на весах.

Соль прикусила язык, чтобы не напомнить о погибшем Транспорте-2. Будь он на орбите, британцы бы не посмели.

– А Рейх просто испугался. Тауред предъявил ультиматум: или разрыв всех связей с вашей планетой, или они сами в этом помогут. Если вспомнить, что за последние два года на фюрера было уже несколько покушений, угрозу восприняли очень серьезно. Что случилось с вашими соотечественниками, я попытаюсь узнать.

– Спасибо!

Баронесса Ингрид затушила сигарету.

– Пока не за что. Отвечаю на следующий вопрос. Поможет ли вам «Общество немецкого Средневековья»? Лично вам, Соланж, поможет. Деньги, документы, конспиративная квартира… Клеменции – нет. Германские рыцари не выступят против Рейха. А вот следующий вопрос задам я… Кто угощал вас очень-очень похожим кофе? Марек Шадов?

Имя показалось знакомым. Кажется, это боевик из Германского сопротивления, тот, что стрелял в Геббельса…

– Нет, меня одна девочка… То есть девушка угостила.

Баронесса улыбнулась, тонкие брови взлетели вверх.

– Не может быть! Герда? И что она велела передать?

Все оказалось проще, чем думалось. Соль облегченно вздохнула.

– Вам – большой привет, и от себя, и от Крабата. А Харальду Пейперу – письмо.

Ингрид взглянула удивленно.

– Харальд Пейпер – это кто?

Теперь уже улыбнулась Соль.

– Ее дядя. Колдун.

5

На этот раз «обер» был в комнате один. Ни русскоязычного лейтенанта, ни стенографиста, ни кофе. Александру даже не предложили сесть. Тем не менее, офицер улыбался.

– У меня для вас две новости, господин Белов, причем обе очень хорошие…

Улыбка сразу же не понравилась. И вообще, откуда хорошие новости у фашиста?

– Прежде всего, вас не выдадут Польше. Общение с майором Орловским откладывается, хотя он, представьте, лично приезжал…

Довольно потер руки, и внезапно спохватился.

– А чего вы стоите? Ах, да, совсем забыл. Садитесь, господин Белов, садитесь!

Сам же встал, подошел ближе.

– И похвалиться не перед кем, разве что перед вами. Вы, надеюсь, оцените. Знаете, что той ночью произошло на пограничном посту?

Замполитрука честно напряг воображение. Неисправные тормоза – уже было, марсиан к делу не пришьешь…

– Нападение американских гангстеров, промышлявших до этого в Варшаве?

Немец взглянул с интересом.

– Думаете в правильном направлении, но все равно не угадали. Все куда проще. Поляки предприняли вооруженную провокацию против миролюбивой соседки-Германии.

– Машина со служебными номерами! – осенило Белова. – Они наверняка военные!..

– …И еще стрельба прямо по нашим пограничникам, которые проявили невиданную выдержку и даже героизм. А вас, господин Белов, в том «форде» не было и быть не могло. Водитель неизвестной национальности тяжело ранен, показаний давать не может, по его личности проводится тщательное и полное расследование. А если поляки продолжат настаивать, им ответим уже не мы, а Министерство иностранных дел. С учетом того, что завтра Юзеф Бек приезжает в Берлин, подобное не слишком вероятно.

Александр задумался, поглядел на серые тучи за окном.

– Меня, значит, в машине не было. А где же я?

«Обер» развел руками.

– Ищут! Советы выкатили целую ноту по поводу трех приграничных инцидентов. Там сказано, что без вести пропали несколько военнослужащих РККА. Естественно, требуют их немедленно вернуть. Но пусть поляки беспокоятся, мы здесь, естественно, не при чем.

– И на вашем пограничном посту меня никто не видел, – понял Александр. – И вы меня не видели.

Офицер согласно кивнул.

– Не видел. Но протоколы оформил и отослал, вдруг пригодятся? Но это уже не моя забота… Вторая новость, господин Белов! Наша служба работу завершила, отныне вашим делом займется кто-то другой. Кто именно, не скажу, не знаю. Будь вы обычным нарушителем, то прокуратура. Но вдруг вы, извините, шпион?

Александр вспомнил детского поэта Сергея Михалкова. У того была поэма про отважного пионера, попавшего в плен к японцам. В свое время Белов только посмеялся. И в самом деле, зачем японской разведке отважный пионер? А отважный комсомолец? Фашисты даже не спросили, желает ли он вернуться в СССР. Ни банки варенья, ни корзины печенья…

А может, именно так вербуют агентуру?

– Поскольку меня здесь нет, господин обер-лейтенант, отвечать на этот и все прочие вопросы не считаю возможным.

Тот взглянул равнодушно.

– И не надо. Разве что… Человек, который вам известен как Фридрих, успел назвать одно имя. Нестор! Вам оно ни чем не говорит?

Александр вспомнил о хитрой науке идеомоторике. И этот, выходит, с подходцем?

– Нестор из «Илиады» Гомера. Нестор Каландарашвили, сибирский партизан. А еще Нестор Иванович Махно.

Не зря, не зря ему «Дума про Опанаса» вспоминалась! Там тоже про комиссара.

Хуторские псы, пляшите
На гремучей стали:
Словно перепела в жите,
Когана поймали.

Не повезло товарищу Когану. Сперва поймали, как и его самого, замполитрука Белова, а потом…

Повели его дорогой
Сизою, степною, —
Встретился Иосиф Коган
С Нестором Махною.

* * *

– Какие-нибудь пожелания будут, господин Белов? Много не обещаю, но… Если нам удастся поймать майора Орловского, могу передать ему от вас привет. Или, если нам очень повезет, госпоже Волосевич.

– Ему не надо, обойдется. А ей… Передайте привет от Мэкки Мессера.

* * *

Три подвала, два самолета… Этот он узнал, Ю-52, точно такой, как на фотографиях. Польского явно побольше и, конечно, удобней. Не трясет – и целая лавка под спиной. Повезли его, как был, в костюме с чужого плеча, зато оделили наручниками, причем не на цепочке, а хитрыми, вроде толстой стальной пластины с прорезями для рук. Конвоиры с карабинами, гул моторов, вечерний сумрак за иллюминатором.

Перед посадкой старшой конвоя предупредил: стрелять будут сразу на поражение, никаких тебе «Стой!» и «Назад!» Чего стесняться? Его в Рейхе, считай, и нет. Какой-то подпоручик Киже, только наоборот.

А тебе дорога вышла
Бедовать со мною.
Повернешь обратно дышло —
Пулей рот закрою!

И все-таки в этой ситуации было и что-то хорошее. Маленький просвет в обступившей со всех сторон тьме.

Его везут не в СССР.

* * *

Когда однокурсники не без зависти спрашивали у Белова, откуда он так хорошо знает немецкий, тот обычно отшучивался. Учиться, мол, лучше надо! Что интересно, завидовал ему и самый настоящий немец, Володя Берг из Саратова. Для того язык был родным, даже думал на нем, но вот произношение! Как он сам признавался, говорит, словно русскоязычный тунгус, хоть и правильно, но шибко-шибко странно, однако. Александр же щеголяет хохдойчем, а в хорошем настроении переходит на Berlinerisch.

Сам Белов не обольщался. Язык он действительно знал прилично, но только на разговорном уровне. О физике и уж тем более о философии беседовать бы не решился. С чтением тоже имелись проблемы, столь необходимый по работе готический шрифт он разбирал примерно как церковнославянский, медленно, не слишком уверенно и с ошибками. А вот произносил правильно и диалекты ловил с ходу. Причина проста – абсолютный музыкальный слух. Потому и запоминалась «мелодия» чужой речи. На хохдойче изъяснялся школьный учитель, проживший в Германии полжизни, а берлинский диалект выучился сам собой, при общении с приятелями-немцами в интернате. Оба из Берлина, дети эмигрантов, причем мать одного родом из бывшего Позена, второй же по отцу баварец.

– Без моего немецкого ты бы с голоду умер, – не раз говорила мама. – Учи, обязательно пригодится!

Пригодилось. На отделение романо-германского языкознания Александр поступил легко, желающих оказалось не так и много. А когда им, первокурсникам, раздали машинописные листы с темами курсовых работ, Александр почти инстинктивно стал искать то, что подальше от опасной и непредсказуемой современности. XVI век? Годится! А еще прельстило незнакомое словечко «гробианизм». Тут же вспомнился пушкинский «Гробовщик». Веселая была у немцев жизнь!

С «Гробовщиком» вышла промашка, но в целом Белов не ошибся. В Прошлом оказалось куда уютней, чем в продуваемой всеми ветрами текущей реальности. Маркса и, конечно же, очередной съезд ВКП(б) приходилось регулярно поминать, но чисто в ритуальном контексте. Даже в зубастой комсомольской организации на него махнули рукой. Утонул парень в древности, что с такого взять? С докладами о международном положении выступает – и ладно.

В ИФЛИ царили молодые поэты, народ неадекватный, нервный и очень обидчивый. Время от времени Александру приходилось по долгу студенческой службы знакомиться с плодами их творческих мук. Наследники Пушкина все как один мечтали умереть в боях будущей Мировой революции, причем желательно на реке Ганг, в флибустьерском дальнем синем море и прочих экзотических местах. Белов пожимал плечами и возвращался к Гансу Саксу.

Все шло хорошо до третьего курса. А потом Александр Белов понял, что даже в XVI веке ему не отсидеться.

* * *

– Выходи, выходи! Не задерживай!..

Замполитрука невольно удивился. Вроде бы только-только сели в крытый кузов серого грузовика, который старшой конвоя отчего-то посчитал зеленым да еще обозвал женским именем. Аэродром, где приземлился Ю-52, рядом, гул моторов слышно. А они, выходит, уже приехали?

Что за город? У конвоя не спросишь. Или все-таки попробовать?

– Камрады! Куда вы меня привезли? Хоть намекните, если говорить нельзя.

– Ма-а-алчать! – с явным удовольствием рявкнул старшой в серой, в цвет грузовика, форме. Подумал немного, оглянулся и уже шепотом:

– Не повезло тебе, парень. В «Колумбию». Выходи, сам увидишь.

В первый миг представилось невозможное. Ю-52 за час пересек океан, и они сейчас где-то чуть севернее экватора. Быстро понял, что ошибся, однако название все равно казалось знакомым. Слышал, слышал, причем не так и давно.

«Колумбия» – и аэродром рядом. Было, было!

Вспомнил, когда сползал вниз по железной лесенке на мокрый асфальт. Наручники сильно мешали, он едва не упал…

«Колумбия»! Нет, не слышал – читал, причем совсем недавно и на немецком. Курт Биллингер, писатель-антифашист, книга «Заключенный 880». Там «Колумбия», не страна, конечно, а следственная тюрьма, описана во всех подробностях, со знанием дела. Значит, прилетели они в Темпельгоф, который даже не аэродром, а целый аэропорт.

Берлин! Рабоче-Крестьянская Красная армия в его лице – в логове фашистского зверя.

– Пошел!

Асфальт в лужах после недавнего дождя, слева и справа – бетонные стены с «колючкой» наверху, впереди широкая спина старшого конвоя. Курт Биллингер попал сюда в 1933-м, почти сразу же после поджога Рейхстага. Если ему верить, «Колумбия» – настоящий ад, такой, что и не выжить. Написано ярко, только вот автор не просто уцелел, но и через полгода очутился на свободе. А между тем, он коммунист, то есть политический. В отчестве мирового пролетариата за «политику» по статье 58 дают минимум «червонец», и то если очень повезет. Значит, пропаганда? Хоть и не хочется, а придется проверить…

– Стой-стой! Уже пришли.

6

Ей снилась родная планета. Далекая, недостижимая, никогда не виденная, но все равно самая лучшая из всех. «Боже великий, Боже единый, храни Клеменцию, землю праведных!», – повторяла она каждый вечер перед сном. Может, именно потому Клеменция снилась ей очень часто, похожая, однако, не на учебные фильмы и фотографии, а на знакомую с детства Германию. В последний год, уже во Франции, родная планета представала перед ней уже иной, сумрачной, тревожной, даже чужой. Ей приходилось скрываться, бегать по незнакомым адресам, прятать оружие. Во сне она даже удивлялась. Почему? Ведь это не Париж, это Новый Монсальват, там можно не бояться французской контрразведки! Сны не давали ответа, но становились все тяжелее и безысходнее.

На этот раз все было иначе. Родную планету Соль увидела из космоса, точно такую, как в кино, только без белой пелены облаков. Темная синь океанов – Южного, покрытого тысячами островов, и Северного, где вечно бушуют шторма. И зелень континентов, неровной полосой протянувшихся вдоль экватора. Предки назвали их Европой и Африкой в память о Старой Земле, но эти имена остались только в академических атласах. Клементийцы, новый народ, почти сразу переименовали их в Старый, где были построены первые города, и Новый, который еще предстояло освоить. Так и называли впредь.

Соль знала, что спит, и радовалась хорошему сну. Прошлой ночью она видела черную тьму над улицей Шоффай, желтые вспышки выстрелов и ступени деревянной лестницы, на которых лежала она сама. Надо было встать, подняться на крышу, но Соль понимала, что не сможет. Мертва… Она даже успела пожалеть о том, что никогда не увидит свою планету. Раньше, до гибели Транспорта-2, ее бы отозвали домой после совершеннолетия, чтобы дать возможность самой выбрать профессию и судьбу. Теперь этому не быть. Девочка, жалевшая об оставленном в пустой квартире плюшевом медвежонке, прикована к чужой и жестокой Земле.

Но в эту ночь, в этом сне можно без всякой опаски парить над родной планетой, жалея лишь о том, что нельзя спуститься вниз. Космопорт не дает посадки. Соль не обижалась. Рано! Слишком много дел осталось на Земле.

Горы, леса, извилистые русла рек, синие пятнышки озер… Все это так близко – и так невероятно далеко!

Соль подумала о том, что надо все же запросить посадку, но вдруг поняла, что во сне она уже не одна. Кто-то совсем рядом, незнакомый, чужой, опасный…

Синий океан исчез в желтом электрическом огне.

– Господи! Да они ребенка прислали!

Знакомая комната, стены в линкрусте, неяркий свет лампы на столе, книжные полки. И темный резкий силуэт, словно вырезанный из жести. Широкие плечи, острый подбородок, резкие складки у губ, короткая стрижка. Глаза не увидеть, только черные пятна.

За окном ночь, уже третья в квартире рыцарственной дамы Ингрид. Все верно, баронесса предупредила, что гость придет очень поздно, может, даже под утро.

– Я не ребенок, – не думая, возразила она. – Я уже в седьмом классе.

Тонкие губы дрогнули.

– Моя дочь – в четвертом. Я тебя разбудил, извини, но времени мало. Ингрид спит, поговорим на кухне. Одевайся, умывайся, а я пока кофе заварю. Тебе много времени нужно?

«Бьет барабан, красотки смотрят вслед». Маленький солдат улыбнулся.

– Сорок секунд. Засекайте время!

* * *

– Семейный рецепт, – не без гордости сообщил Харальд Пейпер, наливая кофе из джезвы. – В концлагере пригодилось, охранники по настоящему кофе соскучились. Порадовал их… напоследок.

Пахло восхитительно, но Соль даже не чувствовала вкуса. В концлагере… Начальник штаба Германского сопротивления бежал сам и помог спастись десяткам обреченных. Если и бывают на свете герои, то вот он, в недорогом костюме, крепкий, спортивный, коротко стриженный, с еле заметной сединой на висках. Неуловимый, всезнающий, бесстрашный. Французские газеты (что с лягушатников взять?) называли его провокатором и шпионом, но отец считал иначе. «Этот парень переиграл самого Гиммлера, – как-то обмолвился приор Жеан. – Такого бы нам союзника!»

Германское сопротивление отказывалось иметь дело с предателями из Тауреда, но и с Клеменцией в контакты не вступало. Странный, но по-своему логичный нейтралитет. Германию освободят сами немцы.

Пейпер, отхлебнув из своей чашки, покосился на лежавшую на кухонном столе пачку сигарет «Ramses».

– Курите, господин Пейпер, – вздохнула Соль. – Баронесса Ингрид считает, что так лучше думается. Может, и правда?

Гость взял сигареты, повертел пачку в крепких длинных пальцах.

– Слушай, давно хотел узнать… У вас на Клеменции это в самом деле серьезно? Рыцари, бароны, аристократия, феодальные порядки?

Соль усмехнулась.

– В самом ли деле мы живем в Средневековье? Господин Пейпер! Мои предки покинули Землю, чтобы остаться свободными. У нас никогда не было ни рабства, ни крепостного права. «Аристократия» по-гречески – «власть лучших». Они, самые лучшие, и правят.

Харальд Пейпер задумался на миг, затем резко мотнул головой.

– Не верю! Так не бывает.

– У нас – бывает, – твердо, без улыбки, ответила дева Соланж. – Хотите, расскажу?

* * *

– Папа, смотри, что здесь написано! «Видимый мир – это Ад, и он будет непременно уничтожен. Но все души человеческие окажутся тогда в раю, и в небесах будет столько же счастья для одной души, сколько и для другой; все будут спасены, и каждая душа будет любить другую». Значит, мир должен погибнуть, иначе не настанет Рай?

– Это сказал великий учитель Пейре Отье шесть веков назад[41]. Многие соблазнились, посчитали нас, «чистых», самоубийцами. Они ошибались, Рай – не смерть, а бессмертие в бесконечном просторе Вселенной. Сейчас наши ученые знают, как такого достичь. Кое-кто предлагает поделиться этой великой тайной с землянами, но, думаю, еще рано. Они испугаются.

* * *

Ингрид они все-таки разбудили, хотя оба старались говорить как можно тише, а Пейпер под конец вообще перешел на шепот. Не помогло. Сначала послышался шум воды в ванной, а потом баронесса возникла в дверях. Синий китайский халат, полотенце на плече. Харальд резко вскочил, и Соль сообразила, что стульев в маленькой кухоньке всего два. Хотела встать, но Ингрид, заметив, только рукой махнула.

– Постою! Где мои сигареты?

Щелкнула зажигалкой, затянулась.

– И кто кого завербовал?

– Мы не вербовались! – возмутилась Соль. – Я господину Пейперу про Клеменцию рассказывала. Но вы, господин Пейпер, кажется, мне не верите.

Начальник штаба Германского сопротивления пожал плечами.

– Отчего же? Тебе так объяснили, а ты попыталась объяснить мне. Сказать, на что это очень похоже? Или лучше я кофе еще заварю?

– Кофе завари, – поморщилась баронесса, – А говорить ничего не надо, девочку обидишь.

Соль вспомнила много раз слышанную притчу. «Вышел сеятель сеять; и когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали…»

– Говорите, господин Пейпер!

Тот тоже взял сигарету, взглянул неуверенно.

– Я мог тебя, конечно, неправильно понять… Но то, что ты рассказала, очень похоже на Рейх. Только не настоящий, а тот, о котором любил распространяться покойный доктор Геббельс. Все как в фильмах Лени Рифеншталь – солнце, ясное небо, стройные колонны, белозубые улыбки. Только вместо евреев у вас «нечистые». А поскольку на Земле народ не знает, в чем его счастье, вы посылаете сюда агентуру и оружие.

Она хотела возмутиться, но вспомнила о «Хранилище». Нет, лучше не спорить. Земляне, даже самые умные, меряют мир по себе.

– Хватит! – отрезала баронесса. – Давайте о наших делах. Соланж хочет узнать, что случилось с ее соотечественниками в Рейхе. Ей сказали, что они арестованы. Если это так, то почему? По какому обвинению?

Харальд Пейпер кивнул.

– Постараюсь. Проблема в том, что сегодняшняя Германия очень похожа на ту, что была тысячу лет назад. Император, герцоги, распри между ними. За сотрудничество с Клеменцией всегда выступал Геринг, а вот Гиммлер был против. Два года назад моего бывшего шефа крепко прижали, однако он справился. Эти аресты – удар не по инопланетянам, а по Борову и тем, кто его поддерживает. Вы думаете, ультиматум Тауреда появился на свет случайно? А насчет того, что Гитлер испугался… Фюрер, конечно, человек – пугается, закатывает истерики, грызет ковры. Но все это делает очень и очень вовремя и к месту. Потому он и фюрер.

– Есть еще одна причина, – негромко проговорила Ингрид. – Не исключено, что в ближайшее время начнется большая война. Сначала Россия и Польша, а затем, возможно, и Рейх. Карты уже сброшены, и в этом раскладе Клеменция лишняя.

– Погодите! – взмолилась Соль. – Ничего не понимаю, ничего! Война, Геринг, Гиммлер… Мы-то тут причем? Мы только исследователи…

Не договорила, вновь вспомнив «Хранилище» и то, что спрятано на нижнем ярусе. Встала, провела ладонью по лицу. Начальник штаба Германского сопротивления прав. Сюда прислали ребенка. Ребенок сейчас расплачется от обиды и бессилия.

«Бьет барабан, красотки смотрят вслед, в душе весна, солдату двадцать лет. Позвякивает фляжка на боку, и весело шагается полку…»

Да, прислали ребенка, девочку, которая еще не закончила седьмой класс. Почему? Потому что она дочь приора Жеана и знает то, что не положено знать остальным – тем, кто остался на улице Шоффай. У каждого свой приказ, маленький солдат!

– Я не смогу сделать много, – тихо проговорила она. – Но то, что мне поручили, сделаю. А потом сюда прилетят взрослые и все объяснят. И вам, и мне.

7

Стальное перо на миг зависло над желтоватым листом бумаги.

– Белов или Белофф? – равнодушным голосом уточнил восседавший за столом чин.

– Белов. Через «в».

Перо принялось за работу. Чин работал без всякой спешки, тщательно выводя букву за буквой, словно заводной механизм. Серая форма, но не виденная уже, армейская, а иная, незнакомая. На столе чернильница, груда папок в дальнем углу и еще одна, пустая. В эту будут упаковывать его, новичка.

Пока что происходящее ничем не напоминало книгу антифашиста Биллингера. На ее страницах орали, топали ногами и лупили дубинками по поводу и без. И тюрьма была переполнена, в канцелярию, что на втором этаже, стояла немалая очередь. Этаж оказался действительно вторым, но вокруг – пусто-пустынно. А еще в книге имелись страшные эсэсовцы в черной форме, чуть ли не целый батальон. А здесь мундиры серые, и лица серые, и голоса пустые. И никаких дубинок. Один чин, годами постарше, за столом, другой, моложе и много габаритней, сзади, в затылок дышит.

– Имя?

Перо еле слышно скрипело по бумаге, механизм работал. Место рождения никакого впечатления не произвело, Москва так Москва.

– Воинское звание?

– Замполитрука.

Может, хоть это прошибет?

Перо и вправду замерло. Чин неспешно поднял взгляд.

– Чему данное звание соответствует в Вермахте?

– Фельдфебель. Политический состав.

Чин покачал головой.

– Не политический, а унтер-офицерский. Это военное учреждение, господин… э-э-э… Белов. В дальнейшем при рапорте звание упоминать обязательно. Не знаю, как там у вас, в Москве, а нас тут полный порядок…

Задумался, пошевелил губами.

– По крайней мере, с августа прошлого года.

Если верить книге, в «Колумбии» всем распоряжалось СС, но автора арестовали в 1933-м, с тех пор много воды утекло. Значит, в августе 1938-го тюрьму передали армии. Кажется, Биллингер писал о том, что и прежде тут держали дезертиров и прочих нарушителей устава. Значит, не передали, а вернули.

– Причина задержания?

Не он удивил, его удивили. Еще и на такое отвечать?

– Шлагбаум повредил. Врезался на авто.

Механизм скрипнул. Чин поджал серые губы.

– Железнодорожный?

Белов обреченно вздохнул. Да чего скрывать? Все равно докопаются.

– Пограничный.

На этот раз чин задумался надолго. Перечитал уже написанное, раз, другой…

– Место рождения – Москва… Это в России? Шлагбаум, говорите? Нет, это незаконный переход государственной границы Рейха. Так в дальнейшем и рапортуйте.

– На третий его? – дохнул в затылок тот, что сзади.

Чин извлек из-под пустой папки какую-то бумажку, поднес к глазам.

– Нет, на четвертый. В одиночку.

Сзади зашевелились.

– Так ведь там, на четвертом…

– Отставить! – поморщился чин. – На четвертом этаже никаких нарушений не происходит. Как и на всех прочих этажах… А вы, господин Белов, сейчас будете ознакомлены с правилами внутреннего распорядка. Извольте их соблюдать, в противном случае последует наказание согласно существующим предписаниям. Отныне вы – Номер 412. Запомните и не путайте.

Вот и номерком оделили, словно в гардеробе. Александр вдруг подумал, что ведет себя как-то неправильно. Настоящий комиссар должен на его месте… Что? Спеть «Интернационал»? Воззвать к трудящимся всего мира? Потребовать освободить Эрнста Тельмана?

– Вы не записали, что я гражданин СССР.

Чин поводил пальцем по бумаге и внезапно усмехнулся, жестко и зло.

– А некуда, боль-ше-ви-чок!

* * *

В семье саму возможность эмиграции отвергали с порога. Когда уехал сосед по лестничной площадке, профессор-химик, отец объяснил на пальцах. Беглецы из СССР никому не нужны, кроме как спецслужбам. Работу хорошему специалисту, допустим, химику найти можно, если знаешь язык, но при первом же кризисе эмигранта первым и уволят. Общаться не с кем, для белогвардейцев они так и останутся чужими. А лет через десять, когда Красная армия дойдет до Бискайского залива, с каждого персонально спросят, причем очень жестко. Мама, став очень серьезной, возразила, напомнив, что спросить могут и здесь, причем не через десять лет, а значительно раньше. Отец лишь пожал плечами. Потом, подумав, рассудил, что проще затеряться в СССР. По линии ВСНХ ему постоянно приходится ездить в командировки, причем в такие места, что иногда и возвращаться не хочется. В Якутии, к примеру, достаточно отъехать полсотни километров от города – и никакой тебе советской власти. На бумаге вроде есть, а на практике ни райкомов, ни даже ОГПУ. А на Чукотке только ленивый не ездит регулярно в Северо-Американские Соединенные Штаты. Граница, конечно, на замке, но забор построить не успели.

Маленький Саша этот разговор запомнил. Уже в институте студент отделения романо-германского языкознания тщательно изучил висевшую на стене в комнате общежития географическую карту СССР, прикидывая, куда лучше попроситься при распределении. Места в столице наперечет, а в какой-нибудь Улан-Удэ отпустят без разговоров. Но и там задерживаться не стоит. Как верно заметил осужденный за формализм поэт Василий Луговской: «Широки просторы. Луна. Синь». Есть, есть места, где только Месяц комиссарит, обходя посты. С Месяцем Месяцовичем и поладить можно.

В Минске, в штабе Белорусского военного округа, он сразу же попросился в часть, куда-нибудь подальше. Получилось же не «подальше», а совсем далеко. Но все равно – тюрьма.

Не ушел, комиссар, не ушел!

* * *

Теперь хлоркой несло не только от костюма, но и от него самого. Тюремный душ оказался химическим. Как только выжил? Шнурки от ботинок, выданных на заставе вместо форменных сапог, исчезли в глубине бумажного пакета, куда следовало сложить все лишние вещи. Таковых, кроме шнурков, не нашлось. Карманы вывернули и, ничего не обнаружив, отправили дальше по вечному тюремному конвейеру. А вот арестантской робой не наделили, не положено подследственному. И волосы, и без того коротко стриженные, не стали изводить под ноль, потому как арестанту еще суд положен. Не пугать же почтенную публику!

«Руки назад! Пошел!» И – вверх по гулким железным ступеням, при двух надзирателях. В интернате видавшие виды одноклассники титуловали таких «два сбоку». Александр механически перевел на немецкий, но рассудил, что в здешних краях свое тюремное арго. Значит, эти в сером с блестящими пуговицами зовутся не «zwei seite», а как-то позаковыристей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Текст танго написан Олегом Ладыженским, за что автор ему чрезвычайно признателен.

Вернуться

2

 Хельтофф – Холтофф + Гельтофф. Юлиан Семенов, цикл книг о Штирлице.

Вернуться

3

 Время действия книги – весна 1939 года. «Аргентина» – произведение фантастическое, реальность, в нем описываемая, лишь отчасти совпадает с нам привычной. Автор сознательно и по собственному усмотрению меняет календарь, географию, судьбы людей, а также физические и прочие законы. Исследование носит художественный, а не исторический характер.

Вернуться

4

 БУС – большие учебные сборы.

Вернуться

5

 Все упоминаемые в тексте автомобили, мотоциклы, самолеты, бытовые приборы и образцы оружия не более чем авторский вымысел.

Вернуться

6

 Младший командный состав. И комиссар к тому же. Бери! (польск.)

Вернуться

7

 Deuxième Bureau de l’État-major général – орган военной разведки ВС Франции в 1871–1940 гг.

Вернуться

8

 Об этом в третьей книге цикла «Аргентина» – «Кейдж».

Вернуться

9

 Орден Топора, женский рыцарский орден.

Вернуться

10

 Здесь и далее. В некоторых случаях обращения «мадемуазель», «мадам», «пан» «пани», «герр», «фройляйн», «фрау», «камрад» оставлены без перевода.

Вернуться

11

 Очнулся, комиссар? (польск.)

Вернуться

12

 Говоришь по-польски? Говоришь? Не молчи, отвечай! (польск.)

Вернуться

13

 Не понимаю, фройляйн (нем.)

Вернуться

14

 Здесь и далее. Баллада о Мэкки-Ноже из «Трехгрошовой оперы» Бертольда Брехта и Курта Вайля. Перевод С. Апта, Ю. Михайлова и Ю. Кима.

Вернуться

15

 Тащите его к нам! (польск.)

Вернуться

16

 Эдвард Рыдз-Смиглы – в 1939 году генеральный инспектор вооруженных сил, маршал.

Вернуться

17

 Приятного аппетита (польск.).

Вернуться

18

 Иди, комиссар (польск.).

Вернуться

19

 Прибыли (польск.).

Вернуться

20

 Быстро, быстро! (польск.)

Вернуться

21

 Казимир, у нашего гостя плохая память (польск.).

Вернуться

22

 «Чума на оба ваши дома!» В. Шекспир «Ромео и Джульетта».

Вернуться

23

 Московский институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского.

Вернуться

24

 Здесь и далее персонажи будут использовать выражения из обсценной лексики, переводить которые автор не считает возможным.

Вернуться

25

 Тем, кто родился после 1991 года. Стихи Александра Сергеевича Пушкина.

Вернуться

26

 Здесь и далее. Благодарственная молитва братьев-бернардинцев. Читалась перед трапезой.

Вернуться

27

 Здесь и далее стихи Ганса Сакса приводятся в переводе В. Микушевича.

Вернуться

28

 Рядовой (польск.).

Вернуться

29

 Эй, шваб! На допрос! (польск.).

Вернуться

30

 Шваб, курва! Шевелись! (польск.)

Вернуться

31

 Не могу, болен. Мне нужно к врачу (польск.).

Вернуться

32

 На месте! (польск.)

Вернуться

33

 Быстро! Быстро! (польск.)

Вернуться

34

 А ты отойди! (польск.)

Вернуться

35

 Пожар! Сгорим! (польск.)

Вернуться

36

 В нашей реальности автором песни считается Франсис Лемарк. Впервые исполнена в 1952 году. Перевод Давида Самойлова.

Вернуться

37

 Доколе же, наконец, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением? До каких пор твое бешенство будет ускользать от нас? (лат.)

Вернуться

38

 О времена, о нравы! (лат.)

Вернуться

39

 Сколько раз уже вырывали кинжал у тебя из рук! Сколько раз он случайно выскальзывал у тебя из рук и падал на землю! (лат.)

Вернуться

40

 Здесь и далее – «Einheitsfrontlied» («Песня Единого фронта»), музыка Ганса Эйслера, слова Бертольда Брехта. Перевод С. Болотина и Т. Сикорской.

Вернуться

41

 В нашей реальности Пейре Отье, глава Церкви Добрых Людей, был последним великим учителем катаров. Сожжен на костре в Тулузе 10 апреля 1310 года.

Вернуться