Сергей Мельников, Татьяна Мельникова
Хроники Финского спецпереселенца

ОТЧИЙ КРАЙ

По разным районам вокруг Ленинграда небольшими островками, по несколько десятков деревень, подобно архипелагу, были расположены Финские деревни, недалеко друг от друга, порой всего несколько километров, по всей длине Финской границы. В некоторых местах они вплотную были расположены к пограничной полосе. Скотина иногда переходила границу, не признавая никакие законы и запреты. По берегу Ладожского озера так же проживали Финны, о которых в дальнейшем и пойдет повествование. Провинциальная деревня Хандрово (есть озеро Хандрово, 20км на северо-восток от Мга) жила на протяжении многих столетий своими, нравами и законами. Сосед соседа знал за несколько поколении, между собой у них всегда был мир и согласие, жили дружно, как будто одна семья. Не была случая, чтобы кто-нибудь отказал в помощи односельчанину в случае надобности. Здесь все жили на виду друг у друга, в деревне ничего нет пройдет незамеченным. Так что любой житель мог дать довольно точную характеристику односельчанину. Если кто увлекался спиртным, так это всем было известно или трезвенника тоже знали не хуже.

Особым авторитетом пользовались те семьи, где не злоупотребляли спиртным. Случаи пьянки были так редки, что даже вспомнить трудно о них. Народ здесь жил трудолюбивый, ибо Северная земля не баловала их. Все поля были покрыты валунами ледникового происхождения, так что хлеб насущный добывался в поте лица. До коллективизации каждый имел частный надел земли. Поэтому не разгибая спины, каждая семья приложила не мало трудов, чтобы обработать свой клочок земли как можно лучше. Камни нужно было убрать в сторону, а затем только приступать к её обработке. Только благодаря трудолюбию людей, каждая семья была обеспечена всем необходимым круглый год. Если среди односельчан был мир и согласие, то между отдельными деревнями шла бесконечная вражда. Мурманская железная дорога отделяла нашу деревню от другой финской деревни «Марково», расстояние между крайними домами был не более пятисот метров. Но эти метры, подобно границе, отделяли их друг от друга.

Уже никто не помнит откуда эта вражда зародилась, враждовали наши деды и отцы, так что злые корни идут в далекое прошлое. Из одной деревни в другую ходить в одиночку было небезопасно. Если кто-нибудь из ребят с соседней деревни пришел по какому-то делу, то мгновенно по всей деревне уже было известно, что-такой-то пожаловал к нам. Вывод один – надо проучить. Такая обстановка на протяжении многих лет явилось препятствием для сближения молодежи из соседних деревень. Но какие бы не были дикие нравы и законы, жизнь остановить нельзя! Начиная с 3 по 7 класс учиться нам приходилось в одной школе. 3 и 4 классы были в селе Марково, а с 5 по 7 класс на станции Назия. Так что для любви преград не бывает. Еще в школьные годы, многие начали дружить с девчатами из соседней деревни. Это была настоящая любовь, ибо она прошла через все трудности и выдержала испытания временем. Каждый раз нужно было тайком, когда уже совсем стемнеет, идти до своей возлюбленной. Иначе заметят и тогда будут применены эти дикие законы. Могут избить тебя до полусмерти. Чтобы там не было драки всевозможные, поножовщины и так далее. Не было случая, чтобы кто-нибудь обратился за помощью к властям. Ответ был стандартный – подождем, вот только; заживет немного и тогда своим судом расплатимся. Одним из характерных особенностей у Финнов – эта гордость. Свое "Я" всегда было первом плане. Все это не особенно касалось нас, пока мы были несовершеннолетними. Родители воспитывали нас на принципах справедливости откровенности, они были на хорошем счету среди односельчан.

Отца своего я никогда не видел пьяного, и вся деревня была такого мнения, что Иван Кириллович относится к тем людям, на кого можно положиться в любую минуту. Был трудолюбив, характер прямой, не любил хвастовства и вранья, порой чересчур горячий. Однако всё это рассматривалось с положительной стороны. Продолжительное время его младший брат Александр вёл холостяцкий образ жизни и никак не мог подобрать себе спутницу жизни. Два брата жили вместе на протяжении многих лет. Наконец дядя Саша женился на одной легкомысленной девице, она ещё была совсем юная и со стороны порой выглядела, как будто дитя. Она была лет на десять моложе дяди. На основании старых традиций, старший брат должен уходить из отцовского дома, а младший остается там, так у них и произошло. Наш отец Иван Кириллович построил себе пятистенный дом на окраине деревни, которая прилегала к железной дороге.

Деревня наша имела такое расположение: состояла она из четырех улиц и эти улицы были расположены, одна по отношению к другой под вид креста. На середине деревни был вырыт глубокий колодец и построен пожарный сарай, где разместилось пожарное оборудование: насос, шланги и прочие ручного действия.

Подошло время, когда я перешагнул порог первого класса. В нашей деревне школа была двухлетняя, то есть 1 и 2 классы. Она помещалась в одном из свободных домов. Вела преподавание на родном языке София Павловна, которая была довольно своенравная женщина. Муж ее работал в Ленинграде, только по выходным дням и по праздникам приезжал домой. Методика преподавания ее сводилась к тому, что задает нам какое-нибудь задание на целый час, а сама куда-то удаляется на довольно продолжительное время. Это были времена НЭПА, когда разрешалось некоторое оживления буржуазии, чтобы быстрее залечить раны, нанесенные революцией и гражданской войной.

Что толку, если золото у кого-то будет лежать в кубышке, пусть пойдет в оборот и поправит экономику молодой республики. Появились частные магазины, где конкурировали купцы местного значения друг с другом, так было и в нашей деревне. Самый первый открыл свой магазин Сиркунен Егор Иванович, а затем Метсо Павел Семенович. Они жили на одной улице, друг против друга на расстояние не более 200м. Жажда к наживе была очень велика, они следили друг за другом беспрерывно. Каждый хотел, чтобы в его магазине был товар лучше, чем у соперника. Если кто-нибудь зашел сперва в магазин Егора Ивановича и не нашел там что нужно было, а затем к Павлу Семеновичу, несмотря на то, что у него такой товар был – он в продаже отказывал. Почему ты сперва зашел к Егору Ивановичу, а не к нему? Такая конкуренция продолжалась долгое время.

Мы мальчишки из любопытства часто заглядывали в эти магазины, а иногда родители посылали за какой-нибудь мелочью. Егор Иванович был человек солидного телосложения, как говорят простонародно, имел уже брюшко. Его жена Лиза была небольшая ростом, детей у них не было. Поэтому Егор Иванович постоянно переживал, на его лице всегда была грусть, вид скучный и безрадостный, что нет наследников, а богатство у него было огромное. Среди народа шли слухи, что они однажды ограбили золото у одной богатой вдовы. Насколько это было достоверно, заверять не могу. Только из Ленинграда он доставил товаров всевозможных огромное множество воз за возом. Чего там только не было, одного птичьего молока разве. Иногда отец меня посылал в магазин к Егору Ивановичу, наш отец всегда все товары брал только у него, но я туда идти боялся, так как Егор Иванович все время уговаривал меня стать его сыном, может быть шутя, но я тогда этого не понимал. Он держал у себя работника, которого все звали за глаза "Рачкала” его настоящего имени я теперь не помню. Идя в магазин – я в первую очередь смотрел – если Рачкала там, тогда я не боялся, так как он жил почти напротив нас и частенько, заходил к нам вечером, пили с отцом чай и обсуждали про дела житейские.

Семьи у него не было, так что скука порой преодолевала его. Частенько в дневное время, когда все взрослое население были на работе, в магазине не было покупателей, Егор Иванович скучал, тогда он выходил на улицу, созывал вокруг себя деревенских мальчишек и придумывал какие-нибудь развлечения. Обычно он организовывал борьбу между нами. Достает кусок сахара, величиной с кулак и говорит: «Вот вам приз, кто кого поборет, тот получит кусок сахара». Мальчишки барахтались в грязи в поте лица, а Егор Иванович от удовольствия со смеху закатывался. Но победитель всегда получал свою награду сполна.

Особых знаний наша учительница София Павловна не старалась нам передать, у нее в уме совсем другие думы были. Как только задание нам даст и удалится куда-то, мы стали замечать, что она ходит к Егору Ивановичу. При том не всегда, а когда на ограде висит какой-нибудь условный знак решето, глиняные горшки и так далее. Это значит, что его жены Лизы дома нет, можно смело заходить и решить ряд несущих вопросов. На время ее отсутствия обычно за дисциплиной следила купеческая дочь Елена. Она ходила по классу с деревянной увесистой линейкой метровой длины. Стоило ком-нибудь повернуть голову назад, как последовал мощный резкий удар по голове этой линейкой, так что искры из глаз посыпались. Таким образом мы делали шаги к знаниям. Все два года методика преподавания была одинаковая. Вот конец учебы в своей деревне и теперь на будущий год переходим в другую деревню Марково, тоже на два года.

Жена Егора Ивановича – Лиза завела дружбу с одной одинокой женщиной в нашей деревне, которая жила беднее всех. Многие удивлялись, что у них общего может быть. Но другие рассуждали иначе, кому какое дело, кому с кем дружить, очевидно у них одинаковые взгляды на жизнь. Эту женщину звали Мария Ивановна, она жила напротив нас, когда мы переехали на новое место.

Через некоторое время все острее и острее стали сказываться противоречия между частной торговлей и государством. Это стало заметно, когда на них стали накладывать твердое задание, то есть налоги с дохода, при том довольно высокие. На первых порах наши купцы не придавали этому особого значения, подумали уплатим и дело конец, будем опять целый год свободные. Не успели уплатить налог, как через неделю принесли новый, притом раза в три больше первоначального. Знакомые Егора Ивановича стали ему говорить: «Не слишком ли много приходится платить?» Он на это отвечал: «Если я отдам сто рублей, то это равносильно тому, что потеряю пуговицу с пальто». Но этим налогам не было конца, их все носили один за другим.

Павел Семенович – это понял раньше. Товар больше не стал завозить в магазин, какой был распродал, и в один из прекрасных дней уехал. Куда, никто не знает, дом и хозяйство оставил и поминайте как звали.

Егор Иванович старался удержаться в родной деревне, но под конец и он отказался платить налоги, тогда его хозяйство, одежда и обувь были распроданы на открытых торгах. Аукцион посреди деревни, у пожарного сарая собрался весь народ. Представитель района руководил этими товарами. Все дорогие вещи его и ее были здесь. Торг начался так: Один из активистов взял в руки шубу Егор Ивановича, поднял ее над головой, показывая товар и объявляет: Шуба мужская на медвежьем меху, стоит сто рублей, кто больше? Кто-нибудь из толпы откликнулся.

– Я сто десять рублей даю. Первый раз сто десять рублей

– Кто больше? Второй раз сто десять рублей, кто больше?

– Третий раз сто десять рублей, кто больше? Забирайте шубу за сто десять рублей.

Цена всегда объявлялась до трех раз, если никто больше не добавлял, то вещь переходит тому, кто последний давал самую высокую цену.

У Егора Ивановича были некоторые вещи любимые, с которыми он не желал расставаться. Тогда он заранее подговорил надежного человека, чтобы тот купил эти вещи на торгах, сколько бы за них не приходилось платить.

Как только все имущество Егор Ивановича была распродана на торгах, их самих погрузили в товарные вагоны, где были люди с других деревень, подобно им, и отправили на Урал. Это стало известно через некоторое время из писем Лизы к своей подруги Марии Ивановне. Недалеко от города Соликамска, среди тайги, на необжитом месте им сказали: «Вот здесь будете жить. Вырубайте лес, раскорчевывайте себе место под усадьбу и стройте дома». Через несколько месяцев к Марии Ивановне пожаловала в гости Лиза, Егора Ивановича жена. Пожила несколько дней и уехала. Никто этому визиту не придал никакого значения, так как одной ей было скучно дома, Мария Ивановна стала приходить к нам сидеть со своей самопряхой.

Однажды она и говорит нашей матери: «Чего же ты, Вера Матвеевна, не спрашиваешь зачем Лиза приезжала?» Но так как мать наша не была любопытная, она ответила: «Если находишь нужным, сама расскажешь, а если нет, и не надо». Всякую тайну хранить продолжительное время, оно станет тяжестью для человека, словно камень давит на его. Стоит этот секрет рассказать, как сразу же на душе станет легко, вся тяжесть мгновенно отпадет, порой это бывает довольно рискованно, но так уж устроена жизнь. Хотя и говорится: «Бойся тех, кого считаешь преданным тебе и будешь в безопасности». Мария Ивановна по великому секрету рассказала, что все золото Егора Ивановича было спрятано у нее. И никогда бы в жизнь не догадались, где оно было. В непромокаемом резиновом мешочке на медной проволоке было погружено в туалете в жижу. Теперь им не почем было, тайга и Уральская глухомань. В те годы на золото можно было что угодно купить в Ленинграде в специальных магазинах. Здесь была одежда и обувь, и продукты самого высокого качества. На эти золотые монеты люди раскорчевали им тайгу и построили дом. Так что зря говорят: «Деньги – это зло", однако с ними нигде не пропадешь.

Прошло лето и настала осень, перед нами была особая забота. В школу надо ходить в деревню Марково (Тихвинский район, река Сясь по окраине). Каждое утро все ребята ждали друг друга и после того, когда все были в сборе, каждый должен был показать, чем он вооружен. Резиновой плеткой, которую наматывали вокруг себя под пальто, на одном конце которой медной или алюминиевой проволокой была прикручена довольно увесистая гайка, а на другом конце была приделана ручка. Свинцовая перчатка особой конструкции – пластина, на середине которой было четыре отверстия для пальцев и четыре передних зуба и один боковой. Медная остроточка, Финский нож и т. д. Как видно из приведенных примеров, личная безопасность была на первом месте, а учеба потом. После этого все двинулись за знаниями в школу.

Учебник какой-нибудь взять с собой иногда забывали, а оружие не в коем случае. Такая процедура продолжалась из года в год. Придя в школу, где мы вместе учились с Марковскими ребятами, на переменах уже выясняли взаимоотношения, дрались и так далее.

Однажды преподаватели решили сделать у нас обыск в классе. Им стало известно, что мы носим с собой холодное оружие. Пригласили представителя из сельсовета и начали нас по одному вызывать перед классом.

Мы передали свои свинцовые перчатки, ножи и так далее девчатам. Кто-то заметил и наше оружие было передано в сельсовет, куда потом вызывали наших родителей. Самой большой ошибкой в нашей учебе было то, что уроки русского языка мы просили заменить чем-нибудь другим предметом на родном языке. Потом в дальнейшем пришлось расплачиваться самим.

Однажды отец меня позвал и сказал: «Тебе надо сходить в деревню Марково и сдать в ремонт мои сапоги» – «Хорошо», – ответил я. У нас не принято было возражать родителям, все их указания выполнялись безукоризненно. Это было весной, поля только растаяли от снега, а земля по вдоль железной дороги полотна, между нашими деревнями, состояло из жидкой и вязкой глины. Я взял отцовские сапоги и по задворкам деревни Марково дошел до сапожника, старался идти так, чтобы быть незамеченным. Все мои старания были напрасными, ведь я явился к ним среди белого дня. Вскоре слух прошел по деревне, что-такой-то пошел к сапожнику. В это время к моему счастью взрослых ребят, более именитых драчунов, не было дома, кроме одного, которого мы все звали "Понтю". Это был здоровый парень, но довольно неуклюжий. Он собрал несовершеннолетних ребят человек пятнадцать и занял засаду у железнодорожного полотна. Идя домой мимо Сельсовета, я заметил, что тала во дворе стоят два брата из нашей деревни Илмар и Ялмар, их отец работал в Сельсовете секретарем. Вот с ними я и отправился домой, по насыпи железной дороги Пройдя некоторое расстояние, мы заметили, что нас ожидают Марковские ребята. Мы подумали, если сейчас повернуть напрямую по талым полям, то для нас это будет крах, ноги завязнут в глине и не вытянешь их. Эти ребята нас догонят и изобьют до смерти. Выбор был один – идти прямо вдоль насыпи железной дороги, навстречу опасности – третьего не дано. К великому сожалению, у нас никакого оружия с собой не было, а ребята, ожидавшие нас, были вооружены кольями двухметровой длины. Расстояние между нами быстро сокращалось. Я шел впереди, а братья за мной. Мне уже нагибаться нельзя было, так как все мы были на виду у них. Тогда я сказал братьям: «Подберите для меня камень весом примерно 500г гладкий, положите мне в руку, которую я протянул назад». Слышу, камень уже лежит в моей ладони. Расстояние между нами сократилось до минимума и здесь они упустили время и сделали крупнейшую ошибку – дали нам возможность подойти вплотную к ним. Я опередил их и со всей силой ударил ихнего атамана Понтю камнем по ребрам. Он согнулся и схватился руками за бок. В это время получилась заминка, несовершеннолетние ребята растерялись и немного отступили. И вдруг кто-то из них хотел меня ударить колом по голове, но я успел нагнуться и кол упал мне под ноги. Я мгновенно схватил его и со всей силы ударил Понтю по лицу, он все еще находился в прежней позе – согнувшись недалеко от меня. Еще не разобравшись сгоряча что случилось, смотрю вся шпана в рассыпную бросилась бежать. Повернувшись в сторону Понтю, вижу, он держится обеими руками за лицо и кровь ручьем течет между пальцами. Придя домой, доложил отцу, что сапоги сдал в ремонт и через пару дней можно забрать, ну и хорошо, ответил отец. Я отправился на улицу и совсем уже перестал думать по это ЧП, так как нам приходилось в школе чуть ли не каждый день иметь трение с ними, иногда попадало и нам.

У нашего отца был заведен такой порядок, чтобы обедать и ужинать по возможности всем вместе, чтобы несколько раз подряд стол не накрывать. Время двигалось к вечеру, я отправился домой, так-как скоро ужин. Как только переступил через порог – смотрю у нас тетя Соня, это отца сестра родная, старше его. Она была замужем в деревне Марково, куда я только-что ходил к сапожнику. Она специально пришла, чтобы сообщить отцу о случившемся. При мне она еще раз рассказала, что у Понтю ваш Витя выбил глаз, на том месте, где был глаз, теперь синяя шишка поднялась с величиной куриного яйца. «Ну что скажешь на это?» – спросил отец. Я стоял как немой, не знал сказать что-нибудь или лучше молчать. Зная крутой нрав отца, ждал самого худшего. «В тюрьму захотел?» – сказал отец! Тут я решил, надо промолвить чего-нибудь, а там будь что будет. «Вы прекрасно знали, – сказал я, – что мне одному в деревню Марково идти нельзя, а все-таки послали». Он ничего мне не ответил и на этом разговор был окончен.

Летом у нас бывает белые ночи. Темно становится часов в 12 ночи, а в 2 часа утра опять светло. В это время всю ночь напролет ребята не спят, ходят и придумывают какие-нибудь приключения. В эти годы еще жили единолично. У каждого хозяина была своя лошадь, коровы, овцы, свинья и так далее. Основное занятие – это сельское хозяйство, у каждого двора были свои покосы, отведенная земля, в зависимости от количества семьи. Так как в деревне особых заработок не было, а деньги все-таки нужны были, то приходилось возить в город излишки всевозможные продавать. Мужчины на своих лошадях возили в город сено, где было специально отведенное место – конный базар. Здесь продавали: коней, сено, дрова, елки под новый год и т.д. Значительную часть грузов по Ленинграду доставляли при помощи конной тяги, это были специальные ломовые кони, которые на рессорной телеге везли до трех тонн. Поэтому сено всегда был дефицитом в городе, там все покупали, что в деревне медного гроша не стоило.

Женщины в свою очередь тоже не остались в стороне. Они возили в город: молоко, творог, грибы и ягоды и т.д. С молоком ехали в 6 часов утра первым пассажирским поездом, с таким расчетом, чтобы в 8 часов начинать торговлю. В это время горожане обычно спешили на рынок, чтобы купить свежих продуктов на завтрак. Каждая женщина везла по 20 литров молока, но такого количества ни одна дойная корова за вечерний надой не давала, а молоко требовалось только свежее. Поэтому приходилось брать в займы друг у друга, а потом расплачиваться, когда им понадобилось. Это молоко на ночь опускали в колодец, чтобы не скисло. Ребята, склоняясь от излишка молодой энергии, каждый вечер решали свои задачи, кому сегодня ночью напакостить. Им уже было известно, кто завтра собирается в город с молоком. Дождавшись этого времени, когда наступит темно, крадучись подходили к колодцу и извлекали оттуда бидоны с молоком, а хозяева в это время после трудового дня уже видели сны. Содержимое выпьют, а бидоны повесят на самую верхушку березы посреди улицы. Утром то в одном конце деревни, то в другом, можно было слышать шум и нецензурную брань. Люди, которые собирались в город, поездку откладывали, так как ехать было не с чем, бидонов то не оказалось на месте, а теперь еще за чужое молоко расплачивайся. Это совсем несправедливо. Взяли молоко чужое и на время, а теперь отдавать свое и навсегда. В адрес ребят гремели гром и молния, но никто вора за руку не поймал, достоверных доказательств не было, хотя подозрения были на некоторых, но это еще не все. Некоторые люди стали бояться на ночь молоко опускать в колодец и стали в сенках ставить кадку с водой и туда спускали бидоны, которые накрывали марлей, чтобы прохладный воздух был более доступен, а плотно закрытая крышка могла способствовать быстрой порче молока.

Однажды одна женщина с нашей деревни, продавая молоко на Мальцевском рынке (это прям в Ленинграде), стала опрокидывать свой десятилитровый бидон и выливать оттуда содержимое в литровую кружку. Сегодня только она поставила свой бидон после анализа на жирность, которая проводилась регулярно, у нее жирность была более четырех процентов. Люди, ознакомившись с результатами анализа, сразу образовалась очередь. Она только успевала отмерять кому сколько и получать деньги. И вот последние капли, она уже мысленно мечтала какие необходимо сделать покупки, чтобы дневным поездом вернуться домой. Вдруг что-то твердое грохнуло в литровую кружку, это была огромная серая дохлая крыса, которая занимала по объему целую кружку, еще хвост оставался снаружи. Люди, увидев такое, подняли шум: «В милицию её!» Вскоре на месте происшествия оказался и блюститель порядка, и теперь ей предстояло давать объяснения в отделении милиции. Те люди, которые купили молоко первыми из этого бидона, уже наверняка полным ходом пили его и безусловно хвалили: деревенское, оно и есть деревенское, не то, что у нас здесь возьмёшь в магазине – синее как вода, сто раз разбавленное. Здесь чувствуется свежесть продукта, жирность отменная и вкусовые качества отличные.

В каждом доме был сад, так что яблок осенью до ста ведер насобирывалось. Это равносильно тому, как в Сибири картошки. Хранили их на потолке дома в соломе или в сене. Каждый день, идя в школу, мы по полсумки яблок накладывали с собой. Несмотря на то, что у каждого были свои яблоки – чужие всегда вкуснее.

На хуторах жили эстонцы, вот туда иногда делали налеты. У них были крупные сорта яблок и довольно вкусные. Под яблонями в саду были установлены пчелиные улья. а собачья конура была в точь-в-точь как улья. Не зная точно, где собачья конура, можно было прямо ей в зубы попасть. Тогда, как правило, эстонец выскочит с ружьем и начинает палить с него.

Иногда ночью у какого-нибудь мужика уведут коня с конюшни. Приведут его к пожарному сараю, что посреди улицы и начнут наряжать: наденут на передние и задние ноги штаны, а на голову напялят старую шляпу и привяжут в сарай. Утром хозяин поднимает шум, что украли коня, а потом выясняется вот такая история. Мне тоже охота было подольше гулять на улице, но отец мне сказал: «Можешь гулять до тех пор, пока я не сплю, если я лягу спать – прошу не стучать, открывать не приду». На улице всегда было весело, время шло незаметно и когда надо было домой возвращаться, то свет в окнах давно погас, тогда приходилось думать, как попасть домой, чтобы отец не проснулся. Первое время это мне удавалось, оставлял окно не запертым на крючок и залезал ночью в окно. Утром слышу разговор между отцом и матерью: «Это ты опять открыла двери ночью ему? – мать отрицала. А однажды после моего ухода отец сам проверил и закрыл на крючки все окна, возвращаясь ночью домой, прошел подряд все окна – бесполезно, все закрыты. В это время мать тихонечко встала и открыла мне окно, я залез в избу – свет не стал зажигать. В спальню побоялся идти спать, думал, как бы отец не проснулся, а залез на русскую печку. В это время там лежал мешок пшеницы, чтобы зерно просохло, я лег на этот мешок и крепко уснул. Ночью во сне покатился с этого мешка и упал вниз головою на пол – это 1.7 метра высота свободного падения. Среди ночи от моего падения получился резкий стук – отец проснулся сразу. Он ещё не знал подробностей, думая, что я стучусь в двери, зажег керосиновую лампу и бормочет себе под нос – сейчас я тебе покажу. Огляделся и видит, что я лежу на полу и кровь течет у меня с пазух носа. Что случилось, спрашивает он? Вставай, чего лежишь, а я вывихнул шейные позвонки и не могу поднять головы. Он помог мне подняться и уложил на кровать спать. Утром рано запряг коня и повез меня к врачу за 12км от нас, в село Путилово. Наложили гипс, провалялся месяц в постели и все прошло.

ПАРКАЛА

В нашу деревню пасти овец каждое лето нанимался все один и тот же человек, звали его Павел Иванович. Он был одинокий и легкомышленный. В голове у него очевидно не было извилин, кроме того хромой. Порядок в деревне был заведен такой: сколько овец у какого хозяина, столько дней Павла Ивановича обязан кормить, давать чистое нижнее белье и снабдить его продуктами на целый день. Утром рано позавтракает и пошел по деревне женщин будить. Кроме кнута у него было пустое старое ведро и колотушка, которой ударяя по ведру, мог хоть мертвого поднять. Пас он овец обычно 1км от деревни, в специально отведенном месте. Пригнав свое стадо до места назначения, сам занимал свое любимое место -залазит на огромный валун и начинает сортировать содержимое в сумке, а продукты он сам себе накладывал, сколько хотел. Каждое утро ему пекли свежие пироги. Плотно поест и спускается вниз с этого валуна. Достает пирог круглого диаметра и начинает его катать как колесо по земле. На эти его чудачества никто не обращал серьезного внимания, все знали об этом, что у него ветер гуляет в мозгах. Вечером, пригнав овец домой, садится ужинать, а после ужина подавай ему чай, на что он был большой любитель. Самовары у нас по всей деревне были, медные, емкостью 10 литров. Перед тем, как приступить чаевничать – первым долгом спрашивал: Сегодня заварка с какого чая сделана? Но так как все давно знали, что он пьет только малиновый чаи, то несмотря на то, с какого бы чая заварка не была, говорили всегда говорили, что с малинового. И тогда он расстёгивал на рубашке все пуговицы и пока не осушит все содержимое из самовара, со стола не вставал. Пацаны его дразнили «Паркала». Эта кличка прилипла к нему следующим образом: будучи ещё несовершеннолетним – отец взял его с собой в Ленинград. Вдруг он захотел пить – отец дал ему копейки на квас, а сам в это время начал торговаться, хотел себе купить сапоги с рук. Это было на Мальцевском рынке. Когда отец купил себе сапоги, то Павла нигде не видно было. Он десятки раз прошел вдоль и поперек все торговые ряди, но сын как сквозь землю провалился.

Каким-то чудом он оказался за городом в селе Паркалово. Вот с тех пор ему на всю жизнь присвоили это прозвище. Порой его до того донимали, просто невыносимо. Пацаны целой оравой станут от него метров 30 и хором кричат: «Паркала».

Терпение его наконец лопнет и тогда только успевай скрыться – иначе плохо тому, кого он достанет своим отменным кожаным кнутом.

Посреди деревни, крайний дом от пожарного колодца, жил Дядя Саша. У него было четыре сына: Иван, Осип, Петр, Павел. Каждый год Дядя Саша со своими сыновьями нанимался плотничать. Кому дом новый срубят, кому сарай или баню. Обычай у них такой был – если ты нанял, то поставь магарыч, начин надо обмыть. Однажды наш отец нанял их сарай рубить, но как положено по закону поставил магарыч. Когда глава семьи был уже во хмелю, он начал излагать, как он воспитывает своих сыновей. Сколько трудов я приложил, чтобы достичь желаемого, а сыновья тоже навеселе и слушают, что батя про них расскажет, излагаю все как оно было. «Смотри, Иван Кириллович, какие молодцы у меня сыновья, все как один спиртное принимают отменно – здесь только моя заслуга!» Сперва, когда я начал вместе с ними пить, то не мало мук перенес. Осип и Иван, эти как-то сразу пили не плохо, а Петр не дай господь никому, только выпьет – тут же его вырвет. Потом я научил его делать так: как только его начинает рвать – подставляю стакан, иногда просто чистая водка льется и заставляю пить это повторно. С Павлом, тоже пришлось мучиться, но намного меньше, чем с Петром. А теперь они уже в норму вошли, ведь от родительских обязанностей нас никто не освободил. Вот послушайте по этому поводу четверостишие:

Хотите, друзья, не хотите ли,

А дело, товарищи, в том,

Что прежде всего мы родители,

А все остальное потом.

«Ну как?» – спросил Дядя Саша. Все согласились с ним, что это верно, как никогда. Он заулыбался и в душе остался доволен, что сумел доказать все по уму.

Иногда к нам в деревню заезжали цыгане и всегда останавливались у Дяди Саши, душа у него была простая и открытая, он никому не отказывал в ночлеге, всегда от всей души принимал. Как-то весной, опять приехали к нам знакомые цыгане. Кони на этот раз у них выглядели неважно. Шерсть на них была длинная и по бокам резко выступали ребра. Мы, ребятишки, тут-как-тут, окружили цыганских коней и стали их гладить, как своих. Они были привязаны к березе, а цыгане грелись со своими детьми у железной печи. Дядя Саша расспрашивал старого цыгана: «Откуда путь держите и куда?» – «Вот, батюшка, едем от Иванова и до вас, нигде даже греться не пустили, народ пошел на дай Бог. Я это им так не оставлю», – сказал Ян, – «Погоды будут теплые, заеду как-нибудь и сведу с ними счеты» – «Дядя Ян, а почему нынче кони у тебя такие худые?» – «Я только их на той неделе променял. Помнишь у меня, был гнедой конь, он уже сильно состарился, так что с него толку мало было. Вот за него я этих двух молоденьких взял, правда они сильно худые, но ничего, летом поправятся». Один, из наших ребят подошел, сзаду к цыганским коням, их было двое и оба одинаковой масти. Мы не заметили, только услышали крик Осипа Метсо, его лягнула цыганская лошадь. В это время к нам подходил его отец, услышав крик своего сына, который валялся на земле. Поднял сына, тот все еще продолжал плакать, спросил: «Что случилось?» – «Цыганская лошадь меня лягнула» – «Которая? – спросил отец. Осип не помнил которая! Тогда Иван Иванович, так звали его отца, схватил обеих коней за хвосты и резко дернул, они мигом оказались на боку. Это был мужчина высокого роста и огромной физической силы. Вот такие представления иногда приходилось наблюдать. Цыган Ян, увидев в окно, что обе рыжухи валяются на боку, схватил бич и выбежал на улицу. Однако, схватиться с Иван Ивановичем не набрал смелости, плевался и ругался по-своему, на том и разошлись.

Вот и настало время, когда мы в соседней деревне Марково окончили четырехлетнюю школу, теперь дальнейшая наша учеба продолжилась на станции Назия. Здесь была неполная средняя школа с 5-ого по 7 класс. Она была помещена в 2-х этажном здании одного эстонца – это называлось "Колин дворец". Их было три брата эстонца и все они когда-то жили очень богато, у каждого брата свой дворец. Расположены они были друг от друга на расстоянии от одного до 2км. Поместье другого брата была открыта автошкола – это называлось "Ванин дворец", а поместье третьего брата называлось "Карла дворец”, здесь находилась школа-интернат. Достоверно теперь не могу сказать – куда эти эстонцы уехали или их раскулачили во время коллективизации.

Преподавание велось на родном (финском) языке. Учителя были высокообразованные и всесторонне развитые люди. Это директор школы тов. Оллыкайнен, Физика/математика Лейно. историк Виролайнен и т.д. Теперь нам приходилось каждый день преодолевать расстояние 4км до школы и 4км обратно. Маршрут у нас был вдоль по насыпи железной дороги. В этом месте по железной дороге, был большой подъём. Товарные поезда шли тихо, с трудом тащили составы вагонов в гору. Мы этим воспользовались и цеплялись на ходу за трапы товарных вагонов и поднимались на дамбур. Проедем 3км и немного не доезжая до станции, выпрыгивали на ходу. Кондуктора, находящиеся через несколько вагонов от нас, грозили кулаком, а мы на это мало обращали внимание. Эта была своего рода болезнь, мы ежедневно цеплялись за эти. товарные поезда, пока однажды один из ребят сорвался и ему отрезало ногу.

Учеба по всем предметам у нас шла успешно, за исключением русского языка письменно. Этот предмет мы не любили и когда один раз в неделю подойдет урок русского языка, мы всегда просили учителя заменить его чем-нибудь другим, как правило просьбу нашу всегда удовлетворяли. Никто не думал о будущем, все жили сегодняшним днем.

В неполной средней школе требования к русскому языку резко возросли, стали по всем правилам требовать определенное количество знаний. Однажды во время диктанта, который мы писали, один из наших ребят умудрился сделать три ошибки в слове "когда", только "о" и "а" написал правильно, так как их заменить было нечем. Прошло немного времени и преподавание во всех школах было переведено на русский язык полностью по всем предметам, то есть на республиканский язык. Здесь трудности для нас были обоюдные, как для учеников, так и для учителей. Всё преодолевали сообща. Но вот подошел какой-нибудь божественный праздник и никому в школу идти не охота, стали искать пути, чтобы получить оправдательный документ, то есть освобождение от занятий. Теперь уже трудно вспомнить кому первому пришла мысль в голову – идти к железнодорожному врачу на прием. Таким образом нас пять человек оказались на приеме и у каждого был один и тот же диагноз – горло болит. Врач заставил открывать рот, прижимал язык маленькой ложечкой и заставлял сказать: «А» и после этого выписывал лекарства и выдал больничный листы. Нам такая процедура понравилась. Идя домой по насыпи железной дороги настроение у нас было приподнятое, в один голос все рассуждали, что на следующий праздник обязательно опять сделаем визит к этому врачу. Человек он с большой буквы, таких немного земля на себе носит. По адресу врача были самые высокие похвалы.

Однажды весной перед пасхой наши ребята решили опять испытанным путем достать освобождение от занятий, отправились к тому же железнодорожному врачу. Меня с ними на этот раз не было, я взял освобождение в селе Поречье, там тоже занимался врач – это 3км от нашей деревни. Придя на прием пришли вчетвером, опять, у них оказался один и тот же диагноз – горло болит. Врач их узнал, но не подал виду. Проверив у них горло и не находя там ничего подозрительного, намазал им всем горло креолином, но освобождения выдал. Как они только вышли на улицу их начало рвать и так до самого дома. С тех пор он нас сразу вылечил от скарлатины и после этого не одного визита к нему не делали.

На железной дороге в основном работали татары, они приехали в наши края по вербовке на заработки. Многие татары теперь жили в нашей деревне с семьями. Носили они лапти на ногах, что было в диковинку, так как подобной обуви никто до этого не видел. Даже шли разговоры, что у них было взято с собой по нескольку пар на каждого. Один из татар с первой получки купил себе сапоги, а свои новые лапти забросил на телеграфные провода, думал таким путем их отправить домой. По нашим понятиям татарки одевались странным образом – носили длинные белые мужские гальцоны и по сравнению с нашими людьми были нечистоплотные. Мужчины работали путёвыми рабочими и обходчиками. Мы, идя ежедневно шли в школу до станции Назия по насыпи железной дороги, искали себе новые приключения. Откуда-то мы узнали, что татарам по мусульманской вере и обычаям запрещается есть свинину так как якобы по ихнему преданию свинья своим поганым рылом разрыл могилу ихней муллы.

Этого было достаточно, чтобы начинать новые развлечения. Следуя в школу прежним маршрутом, всей оравой ребята решили проверить путевого обходчика татарина, какая у него получится реакция, если мы заговорим о свинине. Он своим ключом подкручивал и подтягивал гайки, работал усердно на своем объекте. Мы отошли 20 метров от него, собрали в обе руки полы пальто и этим самым, изобразили свиные уши. Начали по свинячьи хрюкать "хрю-хрю" да так сильно, хором, что вывели из терпения татарина. Тот бросился бежать за нами и кинул своим гаечным ключом, мы еле убежали от него. Теперь мы его дразнили с более далекого расстояния, принимали меры предосторожности, чтобы он нас не настиг. Как уже мною выше было сказано – по нашим меркам народ этот был довольно грязный и результаты скоро стали сказываться. Среди них возникла эпидемия болезни Дизентерия. Это было летом, и она стала быстро распространяться по всей деревне. Теперь каждый день кого-нибудь хоронили, уже 40 человек унесла это болезнь, за короткий период. Но благодаря строгости нашего отца, у нас никто не заболел. Он, уходя на работу, мне строго наказывал, чтобы мы не смели появляться на улице, так я со своими сестрами только выглядывали в окна целыми днями.

КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ

На основных хлеб добывающих районах страны коллективизация началась в 1929 году. Этот год назывался "Год великого перелома". В нашей местности под Ленинградом она началось на год позже. Добровольное вступление в колхоз, как-было задумано, не получило поддержки со стороны сельского труженика. Тогда по отношению к ним были приняты более жесткие меры – кто не с нами, тот против нас. Местами это мероприятие было встречено враждебно. Сельский труженик хотел сам быть хозяином на земле. Посевная компания могла быть, сорвана, тогда страна осталась бы без хлеба.

Вождь сделал ход конем, написал статью, которая называлась "Головокружение от успехов» – народ поверил Отцу и всю вину свалили на местную власть. Многие семьи ушли с колхоза – посевная была успешно завершена. Рано поверил труженик ему – уже в сентябре он наметил завершить сплошную коллективизацию.

У нас в деревне уже второй год шла "коллективизация. Каждую неделю собирали собрания, где выступали активисты из района. К нам был прикреплен тов. Дементьев. Там происходили горячие дебаты, споры и опасения. Все боялись – как там будет? Будет ли толк или нет? Один хозяин имел крепкое хозяйство, а у некоторых не было ничего. Теперь надо было всё сдать в колхоз. Тот, кто ничего не сдал, будет таким же хозяином, как все остальные. Вот эта социальная несправедливость многих смущала и не давала покоя даже ночью. Жалко было расставаться с тем, что было потом нажито. Убеждали, уговаривали, а иногда даже намекали, давали знать, что могут принять регрессионные меры. Порой уполномоченный тов. Дементьев не мог овладеть своими нервами, вёл разговор на высоких тонах, даже стучал кулаком по столу. Многие хозяева после собрания до глубокой ночи со своей семьей обсуждали: «Как жить дальше? Что нас ожидает впереди? Если не вступить в колхоз, то отправят туда, где Макар телят не пас». Вот такие времена переживала провинциальная деревня. Многие продали своих отменных лошадей, над которыми души своей не чаяли, и купили за жалкие гроши какую-нибудь клячу, а потом вступали в колхоз. Их упрекали: «Зачем вы так сделали?» – «А почему тех не спрашиваете, у которых совсем не было коней». Первыми вступили в колхоз те, у кого ничего не было – с такими кадрами дело двигалось туговато. Кто покрепче стоял на ногах всё старался остаться единоличником Многие рассуждали так: Кто никогда не был порядочным хозяином – он такой же будет в колхозе. Запряжёт чужого коня, целый день будет работать на нем, а покормит или нет? – это неизвестно.

Директивы шли сверху одна строже другой, с районного начальства требовали, чтобы быстрее закончить сплошную коллективизацию. Наконец уговорам пришёл конец – начали раскулачивать. 20 миллионов сельских жителей были согнаны с насыщенных мест. Это называлось ликвидация «кулачества" как класса, и переселены в необжитые края Урала и Сибири. Скотные дворы не были- подготовлены, начался массовый падеж скота. Страна потеряла более 26 миллионов голов крупного рогатого скота, которое было восстановлено только к 1959 году. Общий уровень сельского хозяйства в годы коллективизации стал на четверть ниже уровня 1928 года. Сколько слез пролили, когда колхозы строили. Наконец пришлось и нашему отцу сделать решительный шаг – вступить в колхоз. Все свое хозяйство сдал и сам с головой окунулся в колхозные дела. Мужик он был хоть куда, любая работа у него в руках кипела. Наступила сенокосная пора. Косить у нас идут в 3 часа ночи и косят до тех пор, пока роса не высохнет. Первое время косари нового колхоза выстроились в шеренгу друг за другом, и прокос за прокосом шли за ведущим. После некоторого времени отец с матерью вечером разговаривают о делах колхозных. Отец говорит: «Мог бы пройти лишние прокосы по сравнению с другими, но куда денешься – все идут друг за другом. Как один встал, так и все». Через несколько дней он договорился с правлением колхоза и взял для своей семьи отдельный покос, где за каждый гектар убранного сена ему начисляли определенное количество трудодней. Я еще в те годы был несовершеннолетний и то все лето ходил на покос, как на свой собственный.

Сколько потребовалось лет проводить разные эксперименты, чтобы спустя полвека прийти к такому выводу, что это выгоднее. Теперь это называется «Семейный подряд». Малограмотные мужики подобное предвидели с первых дней коллективизации. Через два года вступления в колхоз нашего отца назначили кладовщиком. Он отказывался, имея ввиду своей малограмотности, окончил он всего четыре класса. Его и слушать не хотели, все члены правления говорили: «Мы тебе верим, как самому себе, на водку ты не жадный и честности тебе не занимать» Пришлось принять кладовые, которые состояли из множества амбаров, где хранилось зерно, фураж, продукты для колхозной столовой. С работой он справлялся нормально, хорошо разбирался в весах.

Настал 1939 год и вдруг началась Финская война. Это было так неожиданно, что трудно было поверить. Флотилия Ладожского озера вела такой сильный артиллерийский огонь, что по всей деревне стекла дрожали. Затем гул канонады стал утихать, по мере того, как фронт отходил все дальше. Тут же объявили мобилизацию в армию. Молодые годы были призваны сразу первые дни войны, а наш отец еще некоторое время оставался дома. Потом пришла повестка и ему. На сборы давали всего один день, а для того чтобы сдать свои дела ему понадобилось бы целая неделя. Сдавать кладовые не пришлось, он оставил целую связку ключей и велел их отдать председателю. На другой день я отнес ключи по назначению, но председатель сказал: «Теперь, пока отец не вернется с войны, кладовщиком будешь ты». Я отказывался, мне в ту пору было 17 лет. Он мне и говорит: «Грамота у тебя есть, вот и поработаешь за отца». Так я стал кладовщиком. Теперь я целями днями занимался этими делами, то с одного амбара отпущу овёс колхозным коням, то продукты для колхозной столовой или комбикорм для скота. Как ни говори, а годы были молодые, только придешь с работы, умоешься, поешь и бегом в клуб на танцы. Вдруг кому-нибудь срочно понадобилось что-то взять с кладовой в неурочное время – прибегают к нам домой, дома не застали, приходят в клуб. Приходилось все веселье оставить и отправляться по делам. Время подошло к осени, началась молотьба нового урожая и тут только успевай разворачивайся, воз за возом поступало зерно. Через недели две были заполнены все амбары зерном и вот приехал отец, его демобилизовали. Сколько было радости, теперь все заботы опять лягут на него и жизнь пойдет опять по-прежнему. Он подробно расспрашивал мать: Как вы здесь жили, чего нового в деревне? Мать и говорит: «Теперь наш Витя работает за место тебя кладовщиком» – «Как так?» Я ему все подробно изложил. «Я у тебя кладовые принимать не буду, так как у тебя нет никакого опыта, за тебя я в тюрьму не собираюсь садиться». Я выложил ключи на стол и до свиданья, пошел гулять. После этого у них меж собой был крупный разговор – его наконец убедили, что все мелкие неурядицы уладим. Тогда он снова приступил к своим обязанностям. Однако до самой весны его не покидало сомнение и только после ревизии успокоился, когда все оказалось нормально.

После окончания неполной средней школы, я учиться больше не желал, а начал дома строгать стружку. Это занятие увеличивало материальный доход семьи. Таким ремеслом занимались многие, но некоторые члены колхоза не имели такой возможности, так как после трудового дня надо было отдохнуть. По деревне многие стали выявлять недовольство. Почему у кладовщика и у некоторых других членов колхоза взрослые дети не ходят на колхозную работу, а занялись дома стружкой. Дело приняло скандальных характер. Многие ребята уехали в другие районы и там занимались этим ремеслом.

Однажды отец после колхозного собрания пришел домой и говорит мне: «Давай, будем решать, как быть с тобой, или ты будешь работать в колхозе или ищи себе занятие где-нибудь на стороне». На домашнем совете было решено, что на Васильковский МТС набирали курсы трактористов, вот туда я и поехал. Со мной также был двоюродный брат Осип. Это находилось от нашей деревни на расстоянии 20км. Жили мы на частной квартире и один раз в неделю ездили домой за продуктами. На курсах преподавателем был у нас один из опытнейших механиков – это был специалист высокого класса. Он мог закрытыми глазами разобрать и собрать любой узел трактора. Были у нашего преподавателя и своего рода странности или, как теперь принято говорить, хобби. В любую зимнюю стужу или буран он ездил все время на велосипеде. Иногда иронию пускал в свой адрес, смеясь говорил: «Есть еще в наше время такие чудаки, которые всю зиму не слезают с велосипеда». Курсы мы окончили весной – экзамены выдерживали хорошо.

Теперь охота было как можно скорее сесть за руль и испытать свои способности. Пахали мы землю в своем колхозе на тракторе ХТЗ. Моим напарником был Павел Мустонен. У него был уже некоторый опыт работы, так как он эти курсы окончил на год раньше меня. Это был исключительный товарищ, про него можно искренно сказать – настоящий друг у человека бывает раз в жизни. Близких, почти что родных людей, он может подарить несколько, но друга только одного, как старую верную жену. Моложе, красивее найдешь, вернее никогда.

Трактор наш был изношенный, видавший виды. Спашешь гектаров 20-25, уже начинают стучать шатунные подшипники и приходится пол дня лежать под трактором и делать перетяжку. По окончании работ в своей деревне, нас отправляли на помощь в другие колхозы: Вороново, Тортоево и так далее. После работы, как бы тщательно ты не умылся горячей водой, переоденешься, пойдешь в клуб – девчата обычно говорили, от тебя пахнет керосином.

В летнее время по традиции девчата спали на чердаках или в амбарах. Это были хорошо прибранные комнаты – вымытые и выскобленные до блеска полы. Там стояли кровать, стол, керосиновая лампа, пара стульев и т.д. На полу были настелены половики домотканые. После кино или танцев ребята обычно провожали девчат до дому, с кем дружили. Еще в школьные годы дружил с одной девушкой, звали ее Люба. Она была очень скромная, морально выдержанная, вела себя исключительно, на людях и со мной. В деревне ничего не скроешь, все знали кто с кем дружит. Так что наши родители давно знали наши дела не хуже нас. В каждое лето у Любы была оборудована комната на чердаке у дедушки и бабушки. Их дом стоял посреди деревни и сними давно уже никто не жил. Так что здесь ей было удобнее принимать кавалера, чем дома. Семья у них была большая, три сестры и два брата. Люба была старше всех. Мы с Любой дружили уже более двух лет, когда началась война. Эта дружба была настолько чистая, ничем не запятнанная, здесь было столько нежных чувств, что теперь, спустя столько лет порой вспоминаю это. Такое же никогда не повторится вновь. Это была единственная, которой мною были отданы самые нежные чувства. Теперь нам обоим уже не доставало друг друга каждый день, все время хотелось быть вместе. От воскресенья до воскресенья время длилось очень долго. И, если ты надумал идти к ней посреди недели, то делал это при помощи условного знака, чтобы дед с бабкой не слышали. Набираешь на ладонь песок и эти самым целишься по окнам чердака. Удары песчинок издают нежное музыкальное звучание. Она уже знала, что это такое. Но для достоверности раздвигает занавеску на окне и, убедившись кто это, спускается вниз и тихо открывает двери. Несмотря на то, что я всегда ходил ночью и тайком, но, однако, дед с бабкой были в курсе дела. А назад нужно было всегда вернуться, пока женщины в деревне не проснулись, иначе утром, провожая коров в стадо, будет новая сплетня.

Вскоре после войны в магазинах были разные продукты: мясо, колбаса, черная икра и т.д. Вождь никому ничего не дарил даром. В этом он был прав, ежегодно проводил снижение цен на продукты питания и на товары первой необходимости. После его смерти многие плакали, как мы теперь будем жить без него. Про эти дела, что в наше время пишут и говорят, никто ничего не знал. Под его именем тысячи людей ежедневно на фронте поднимались в атаку ”3а Сталина – За Родину” Никто не знал репрессионных лагерей подобно «КАРЛАГ» в Казахстане, площадь которой была равна – площади всей Франции. Еще в первые годы правления Н.С. Хрущева в магазинах всё было, пока он не приступил к своим перестройкам. Кто-то ему подсказал, что надо скот ликвидировать в городах. Кто в этих вопросах был его правой рукой, тот решил развалить наше общество руками самого Никиты.

Это было в летнюю жару, когда люди резали скот, некуда было девать мясо. На базаре всё было завалено им – осталось одно, солить его. Если выразить языком профессионального бокса – это был смертельный нокаут для всей страны, от которого трудно поправить и опытному лекарю.

Наш город, как много было описано выше, имеет всего одну единственную центральную улицу между гор. В основном население в своих собственных домах по склонам гор, численность которого 100 тысяч человек. Крупного рогатого скота держали 30 тысяч голов, молока всем хватало, и скотина на базаре продавалась в живом виде на мясо по доступным ценам. После этого (мудрого) решения осталось всего две тысячи голов и год за годом все уменьшается, скоро ни одного не будет. Конечно на Красной площади в Москве неразумно держать скот, а в наших Сибирских поселках и рудниках городского типа это надо было приветствовать. Развалить налаженное хозяйство – ума много не надо, а потом настроить его вновь порой не получается. Ударили труженика по рукам, которого он не скоро забудет. Теперь многие возмущаются, что в магазинах ничего нет. Драматург В.Розов выразил так: «У некоторых руководителей больной мозг, поэтому весь организм болеет».

После того, как Н.С.Хрущев ушел с политической арены, Л.И.Брежнев пытался поправить дела в аграрном секторе страны. Были приняты разные меры воздействия на продовольственную программу страны, чтобы улучшить снабжение продуктами питания, но всё безрезультатно. Затем поступила директива, чтобы за это дело взяться всем миром. Каждое крупное предприятие должно иметь у себя подсобное хозяйство, чтобы обеспечить своих рабочих продуктами питания. За это дело руководители брались с большой неохотой. Находили целый ряд причин, и всё откладывали строительство скотных дворов. Но на этот раз Леня шутить не собирался, если желаешь занимать руководящий пост – выполняй указания, если нет, то выложи партбилет и освободи место! На твою должность мы другого товарища подберём. После таких крупных мер, дело двинулось с места. Некоторые предприятия построили коровники, закупили коров, кто свиноферму завел – были и такие, что завели овец, кроликов даже пасеки появились. Всё пришло в движение, были настроены оптимистически – ожидали скорой отдачи. Как говорится цыплят по осени считают, так поступили и у нас. По результатам года, по подсчету экономистов, все эти подсобные хозяйства были убыточными, за исключением некоторых. Дешевле обошлось бы закупить в Австралии баранину, чем самим её производить. Некоторые товарищи не соглашались с такой постановкой вопроса, а говорили – это ведь свое, а не купленное. Эти два нокаута: коллективизация и ликвидация скота в городах и рабочих поселках, поставили страну в такое трудное положение, что до сих пор не можем справиться с продовольственной программой. Будем надеяться, что перестройка решит эти проблемы – даст право сельскому труженику, чтобы он стал настоящим хозяином земли.

После окончания весенне-полевых работ, каждый год добывали, строительный камень для собственных нужд, а теперь для нужд колхоза. За деревней, возле реки Назия был каменный карьер, еще во время НЭПА купцы некоторые вели там разработку. Верхний слой земли и глины были сняты, обнажён камень, довольно добротный, применяли для возведения фундаментов под строительство домов, ступеньки для крыльца также строились из этого камня. Первый день приходилось очищать наносы, которые каждый год попадали в карьер после проливных осенних дождей глина, мелкий камень и т.д. Эта работа была довольно трудоемкая. После окончания очистки, мужики обычно обмывали начин. Это мероприятие проходило тут же, недалеко от карьера, на лоне природы. Чокались, поздравляли друг друга и пропустили по чарке. Некоторые сельчане после выпитой чарки, сразу стали собираться домой, не смотря ни на какие уговоры, чтобы посидеть за компанию. Находили столь веские причины, что им поверили и не стали задерживать. Но были среди односельчан и такие, которые без всяких уговоров, ни одной стопки не пропускали и сидели до последнего.

Одним из таких компанейских мужиков Кузьма Петрович. Он жил напротив дяди Саши. Пил он за всех, никого не хотел обидеть, за здравие и упокой. Наконец отключился, как сидел под кустом, тут и растянулся спать. Настало время расходиться по домам. Водка была вся выпита и дело двигалось к вечеру. «А что будем делать с Кузьма Петровичем?» – спросил кто-то. Тот продолжал спать, издавая пьяные храпы, и чего-то во сне ругался. Все хором ответили -выспится и сам придет. Погода была теплая, да плюс к тому пары алкоголя подогревали его, так и решили. Все пошли домой, а двое из парней незаметно вернулись и решили устроить шутку над Кузьма Петровичем. Подошли к нему, спустили штаны и большую полную лопату жидкой желтой глины наложили в гальцоны и застегнули снова ремнем. Кузьма Петрович спал сном Александра Македонского, издавал храпы, как будто кто-то катил телегу, изредка чмокал губами, очевидно с кем-то разговаривал. Весь интерес в этой затее теперь заключался в том, чтобы проследить как он на это будет реагировать, когда проснется. Надо было подобрать более удобное место и наблюдать за финишем, не выдавая себя. Берега реки Назия были резко противоположными, правый был пологий, а левый крутой. В зимнее время все деревенские ребятишки приезжали сюда кататься на лыжах, с этого крутого берега, под которым находился карьер. Отошли метров на 200 и залегли под кустами, откуда было хорошо видно. Время тянулось медленно, а объект всё спал. Вдруг он зашевелился, встал на ноги, огляделся вокруг – нет никого, выходит оставили меня здесь. Почувствовал неладное, стал с наружной стороны щупать свои штаны, очевидно почувствовал тяжесть. Он еще раз проверил вокруг кустов, может быть еще кто-нибудь спит здесь? Убедившись, что никого нет, расстегнул ремень. Долго и пристально смотрел себе в штаны в полупьяном состоянии. Сам стал удивляться и мотать головой во все стороны. У него такие вещи случались частенько, когда перепьет, но тут он не поверил своим глазам. Подозрительно много было содержимого в штанах, сколько он жил, не мог припомнить, чтобы за один раз столько наворотить. По цвету вполне подходило, но количество вызывало сомнение. И Кузьма Петрович решил сделать анализ на нюх. Зацепил указательным пальнем из штанов, поднес к носу – не пахнет. Диким голосом закричит на всю глотку, так что лес эхом отдавало его слова: Убью, убью, мать-перемать, как только узнаю – чья эта работа.

ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ

Для безопасности города Ленинграда, после 30-х годов правительство решило укрепить границы. Чтобы перестроить оборонные сооружения, необходимо было переселить все ближайшие деревни с пограничных районов. Таким образом, в нашу деревню переселилось несколько десятков финских семей и все эти люди были трудолюбивые, честные и быстро влились полноправными членами нашего колхоза. Молодые парни также хорошо подружились с нами, и мы нисколько не стали их отделять от наших односельчан. Они знали на финском языке множество частушек всевозможных, порой довольно шершавых. Теперь ночами, гуляя по деревне, хором их исполняли. Женщины нас проклинали за это. Многие семьи из нашей деревни жили на хуторах на берегу реки Назия. Это было вызвано тем, что в летнее время колодцы высыхали до дна и воду приходилось возить за целый километр. На хуторе жизнь была вольная, рядом с домом пахали себе землю сколько душа желает. Здесь все было под руками: посевы, сады росли, и занимались пчеловодством. Скотина паслась на воле, кроме наших сельчан – жили эстонцы. После того, как в нашу деревню приехали переселенцы с финской границы, прошли слухи, что хутора будут переселять в деревню. Это было связано с тем, что переходить границу до 30х годов не составляло большого труда, она проходила местами по лесистой местности и слабо охранялась. Те, кто приходил к нам из-за кордона, конечно в первую очередь искали себе убежище где-нибудь на одиноком хуторе, чтобы отдохнуть и следовать и дальше. Зайти в деревню было куда сложнее, там всё на виду. Вскоре эти слухи подтвердились.

Хутора государство за свой счет перевозила в деревню, построило за свой счет их на новом месте. Кроме вышеперечисленных. мероприятий в те годы переселения пограничных деревень и хуторов появились наблюдательные вышки, где круглосуточно дежурили военные, они следили за воздухом – какой самолет пролетал, с какими опознавательными знаками и какое направление полета. Далее сообщали по инстанциям, согласно инструкции. Для этих военных был выделен специальный крайний дом в деревне.

Однажды осенью один из солдат, свободный от дежурства, отправился за грибами. Лес у нас подходил вплотную к деревне. Мы мальчишки каждое утро бегали за грибами, так как знали где следует их искать. В это утро был сильный туман, видимость не более 10м. Солдат, ничего не подозревая, мурлыкал какую-то любимую песню и тщательно смотрел себе под ноги, чтобы не наступить на гриб. Вдруг, по направлении его раздался выстрел, он поднял голову и от неожиданности, вздрогнул. На земле догорал костер и трое неизвестных вскочили на ноги и побежали дальше по лесу. Солдат прибежал в казарму и доложил командиру. Через некоторое время из районного центра станции Мга приехали целый взвод солдат с собакой. У костра нашли записку "Мы держим путь туда, куда договорились». Целый день прочесывали лес, стога с сеном штыками прокалывали, в сараях искали – как сквозь землю провалились. Даже собака след не брала, очевидно был применен какой-нибудь препарат против этого.

ФИНСКАЯ СВАДЬБА

У нас свадьбы обычно справляли зимой, реже в другие времена года, так-как к этому времени все полевые работы были закончены и теперь наступила пора сватовства. Если сваты договорились во всем, тогда вся деревня знала на какой день назначены эти торжества. Кони к тому времени уже отдохнули, теперь их не надо было подгонять кнутом, смотри лишь бы сам усидел в легких санях, когда они вихрем помчатся. Кучер упирался ногами в передок саней и со всей силы старался удерживать коней. «Поберегитесь, иначе задавлю», – кричал он. На таких лошадях, слегка под градусом, огромное удовольствие помчаться, наблюдая как снег по обе стороны саней вьется вихрем, словно какая-то центробежная сила вращала его.

Встречать жениха готовились заранее. По традиции он обязан был платить выкуп за невесту, то есть поставить угощение ребятам, при условии, если те сумеют остановить его коней. Минимальная плата была четверть водки, т.е. 3 литра. Для этого ребята строили оградительный заслон на дороге, под вид баррикады – готовились к этой схватке. Жениха родня старалась на своих отменных конях проскочить через этот заслон. Это была гордость жениха, тем самым показывал – вот мы какие, не лыком сшиты, куда вам до нас. С обеих сторон дороги возле заслона вставали самые смелые ребята. На полном скаку хватали коней за узды и останавливали их. Это были единичные случаи, когда удавалось проскочить без выкупа. Обычно расплачивался жених, согласно установленного предела. Затем всей компанией заходили к кому-нибудь в дом и оприходовали заработанное. Жениху не жалко было этой водки, но, однако, национальные традиции нарушать не положено было. После того, как люди сели за столами, родители молодых благословляли их и желали жили в мире и дружбе, чтобы в ихней жизни не было конца, как у обручального кольца. Это был случай, когда вся родня могла собраться вместе. Среди домашней суеты при том жили в разных деревнях, встречаться приходилось довольно редко, только по праздникам. У каждого был полный двор скота – забот хватало, хоть отбавляй. Теперь можно было наговориться обо всем, узнать все новости и ждать другого подходящего случая. Водку к столам подносили на специальных подносах. Мужчины, только где появлялась пустая стопка, тут же наполняли ее. Немного разогревшись, гости стали требовать свое – по традициям кричали "Горько-горько", заставляли целоваться молодых. Так продолжалось в течении некоторого времени, пока люди не оказались во хмелю. А мы ребятишки сидели на русской печи, чтобы не мешать взрослым, и оттуда выглядывали и на ус наматывали.

Затем объявили блины – здесь следует особенно остановиться, так как подобного мне не приходилось видеть больше нигде, хотя добрую половину страны объехал. У нас никто не ходил вокруг столов и не подносил блины, и не ждал, чтобы ты обязательно чего-нибудь подарил молодым, а это мероприятие проходило так. Люди вышли из-за столов и разделились на две партии: с одной стороны, встали родственники жениха, а с другой стороны родственники невесты. Здесь образовался свободный проход – коридор между этими двумя противоборствующими сторонами. Жених с невестой стояли за столом, напротив этого свободного прохода, у них был запас выпивки и закуски, за этим следили специальные люди. Перед молодыми, на отдельном столе было установлено пустое решето, чем обычно просеивают муку, сюда кидали деньги, на блины. Это мероприятие начиналось так. Один из самых близких родственников жениха подходил первым к этому решету и бросал туда довольно крупную купюру денег и во весь голос объявил: Жениха родня держит первенство, с другой стороны подходил тоже один из самых близких родственников невесты и бросал не менее крупную купюру и объявлял: Невесты родня держит верх! И тогда началось: жених и невеста, все время предлагали каждому выпить, кто подходил к решету. Но до выпивки тянулись только изредка, здесь страсти разгорались довольно горячие, мигом решето было заполнено деньгами. Взамен тут же подавали пустое решето, а с деньгами убирали подальше. Многие гости с той и с другой стороны без конца вытаскивали свои бумажники и доставали деньги, по несколько десятков раз иные подходили к решету, а страсти все больше и больше накалялись. То невестина родня оказалась впереди этого соревнования, то жениха. Ну вот настал такой период, когда бумажные деньги, как с одной, так и с другой стороны кончились – в ход пошла мелочь. Мелочь бросали в решето с такой силой, что один звон стоял в ушах и до тех пор, пока у всех оказались карманы пустые, то мероприятие кончалось. Теперь опять свадьба продолжалась. Мужчины разволнованные, после таких горячих схваток, теперь смеялись, сидя за столом и делали анализ, как все это происходило, и кто сегодня особенно отличился.

На второй день подсчитывали, сколько денег накидали. Когда бумажные деньги были подсчитаны, приступали к мелочи. К великому удивлению, среди серебра и меди, было не мало железных пуговиц. Очевидно деньги кончились и под шум великих страстей и пуговицы пошли в ход, лишь бы брякнуло в решете. Вокруг решета подогревали свои страсти только мужчины, а женщины дарили свои подарки специально для невесты. Это было: отрез на платье или пальто, одеяло, подушки, полотенце с вышивкой, платки, рубашки и т.д. Невесте дарили одежды столько, что этого хватало на несколько десятков лет. После свадьбы молодые могли сразу завести свое хозяйство, кроме денег и одежды, дарили лошадь и корову.

ЦЕРКОВНЫЕ ПРАЗДНИКИ

Хорошо помнятся те детские годы, когда настал какой-нибудь божественный праздник – Рождество, Пасха и т.д. Отец запрягает коня, наденет на него самую лучшую сбрую и нас ребятишек посадит в сани и повезет в церковь, где по всему залу были установлены скамейки, на которых во время службы все верующие сидели. Поп прочитает очередную молитву, предназначенную в честь этого праздника. Затем пели церковные песни, а дьячок ходил между рядами и собирал деньги. У него в руках была длинная палка, в конце которой был прикреплен матерчатый мешочек, куда верующие клали деньги. После окончания церковной службы, по приезду домой, у нас собиралась вся родня отцовская. Было у него пять сестер и три брата, когда они все вместе съедутся со своими ребятишками, так весь дом ходуном ходил. Отцовские сестры были замужем в разных деревнях: Марково, новая деревня «Дальняя поляна», старая мельница и Гайталово. Их тянуло в родные стены, где они родились и откуда в люди вышли, проще сказать домой. Порядок был такой – взрослые сидели в одной комнате, а ребятишки в другой, так как взрослые в честь праздника рюмки по две выпивали водки, а ребятишкам это не положено было видеть, а после этого пили чай с пирогами, начиненными различными ягодами.

После 30-х годов у нас закрыли все церкви, в нашей деревне была деревянная церковь, Католическая, а в деревне Марково – Лютеранская. Большинство народа всех окружающих Финских деревень ходили в Лютеранскую церковь. После закрытия церквей, в нашей деревне из церкви сделали клуб. Теперь каждое воскресенье возили на лошади киноаппаратуру и киноленты. Билеты были недорогие, но денег особых в деревнях не водилось. Если кто хотел посмотреть кино бесплатно, то он обязан был одну часть крутить вручную динамо-машину. Кинокартины были немыми и состояли из шести частей, каждый раз набирали шесть человек, добровольцев крутить динамик, а остальные пять частей тогда ты мог смотреть как обыкновенный зритель. Охотников всегда было достаточно, хотя это не совсем легко было в наши годы. После окончания кинокартины, начинались танцы, порой до первых петухов. Многие верующие ругались на нас, называли нас антихристами: «Вот увидите, когда-нибудь, в один прекрасных моментов, пол в церкви провалится, и вы все окажитесь в аду».

Через некоторое время киномеханик пришел к нашей соседке, на квартиру. Здесь жила Маша Пирхонен со своими детьми, муж её помер от чахотки. После смерти мужа она пристрастилась к спиртному – начала по маленькой, дошла до большого. У нее была взрослая дочь Эльвира, неплохая из себя, но по деревенским меркам. Дети страдали из-за родителей. Все говорили: «Она из неблагополучной семьи», – поэтому на неё смотрели, как на человека второго сорта. А на самом деле – при чем здесь она, если у неё мать была не путная. Вот теперь, пройдя огромный жизненный путь, мы смотрим на это другими глазами. Сама она была симпатичная, фигура стройная, походка плавная, высоко поднятой головой, груди упругие, как у годовалой телки, только что проросшие рога подпирали платье, придавая ей женственность. В праздничные дни она выглядела, как полевой цветок. Когда я строгал стружку, она ходила к нам её складывать. Мы с ней целыми днями находились вдвоем. А какими глазами она смотрела всегда на меня – они были ясные, прозрачные, кристально-чистые, свет из них излучался из самой глубины души. Они просто говорили или задавали немой вопрос мне ежедневно: «Что же ты молчишь?» Я безусловно разговаривал с ней, но далеко не тех слов, которые она ожидала услышать от меня. Я это прекрасно понимал, в моих словах не было душевной теплоты, которой ей так не хватало. Всему причиной были вышеуказанные старые предрассудки, но былого не вернешь. «Имеем – не ценим, потеряем – плачем».

Киномеханик сразу же нашел общий язык с нашей соседкой, так как стал её постоянно угощать спиртным. Деньги у него всегда были, продаст какие-нибудь старые входные билеты, а выручку клал себе в карман. Покойный муж её был намного старше, и последние годы он с трудом передвигался, лицо было желтого цвета. Однажды она своих детей оставила ему, а сама вышла замуж за одного старого холостяка, но в семье нового супруга такую невестку не приняли и скоро ей пришлось вернуться назад. После его смерти для нее настала вольготная жизнь, никто не мешал. Она заглядывала со стороны на многих мужчин и завидовала, что какая-то незавидная замухрышка имеет порядочной мужа, а она – полнокровная женщина, должна жить одна.

После очередного киносеанса, киномеханик и хозяйка дома опять сели за стол и начали прикладываться по маленькой, а дочь Эльвира осталась на танцах в клубе. Пока дочери не было дома, мать с квартирантом договорились, что она отдаст свою дочь замуж на него. Вдруг кто-то в дверь постучался – она вышла открывать, а тут – как тут стоял за порогом один из её любовников, который изредка делал визиты. Заходи, дорогой, чего стоишь на улице, мы как раз сидим за столом с нашим квартирантом и скучаем оба. Теперь разговоры потекли веселее. Она полезла в подпол и из своей заначки достала ещё одну бутылочку. Скоро вернулась и дочь с танцев, её тоже посадили за стол. Налили и ей, но она категорически отказалась, ей по горло надоело, что мать так часто прикладывается. Так незаметно просидели до 12 часов ночи. Хозяйка дома постелила себе с любовником и дочери с квартирантом, потушила керосиновую лампу и залезла под одеяло. Она со своим уже устроилась нормально, а дочь с квартирантом все чего-то доказывали друг другу. Мать внимательно слушала и в конце концов поняла, что дочь отказывается ложиться с ним в постель. Она немного поднялась и своим властным голосом сказала: «Немедленно ложись, и чтобы мне больше не приходилось предупреждать тебя». Так одним махом мать погубила жизнь дочери. Сама она теперь каждый день была пьяная. Покойный муж её поставил вплотную к старому дому новый сруб. Хотел пожить ещё в новом доме, но ему не пришлось – Бог прибрал его.

В один из прекрасных дней, к дому нашей соседки пришли незнакомые люди и начали разбирать этот новый сруб, оказалось, что она его продала. Люди качали головами и охали, что только делается на белом свете, что она думает, ведь у неё кроме дочери еще двое сыновей малолетних. Теперь у. неё деньги были, и она их ежедневно оприходовала. Однажды напилась до потери сознания и развалилась спать посреди деревенской улицы, юбка была задрана доверху и голые ляжки были на виду. Люди, проходя мимо, отворачивались и плевались. Один из мужчин в нетрезвом состоянии подошел к ней, предварительно взял на дороге длинную и толстую соломинку и сказал: «Сейчас смеряем у неё температуру». Воткнул соломинку между ног и удалился. Так она и лежала до самого вечера. Малолетние сыновья её систематически ходили голодные, так как заботиться них некому было.

Однажды один из сыновей, это было осенью, сорвал с грядки огурец, раз куснул и тут же уснул с огурцом во рту. Вот такая участь досталась её детям. В ту пору, когда она. насильно заставляла свою дочь ложиться с квартирантом в постель, той ещё не было и 17 лет. Но это никого из посторонних не волновало.

Предыдущие годы, когда тетя Маша ещё немного держала себя в руках – в рамках приличия, иногда у них вечерами собиралась молодежь на посиделки. Девчата вязали, а ребята занимались чем попало. Иногда даже кадриль танцевали – это был старинный танец 12 колен (фигур), который был в моде ещё при наших предках. При каждом удобном случае соседка множество раз предлагала мне жениться на её дочери Эльвире, но ответа так и не дождалась. Несмотря на то, что я с ней не дружил, но мне её жалко до настоящего времени, что так жестоко с ней судьба распорядилась. Жизни у них никакой не вышло, квартирант уехал и на этом разошлись у них пути. А могло быть всё иначе.

В нашей деревне было развито одно ремесло, которое приносило доход – строгали стружку для искусственных цветов. Исходным материалом служила осина, она легче всех других сортов деревьев подвергалась обработке, особенно в мерзлом виде. Каждая стружка представляла из себя: Ширина 8-9см и длина 75-80см, а толщина её была как папиросная бумага. Эта работа была многоступенчатая – с ней было занята вся семья. Сперва её складывали по 100 штук вместе, затем красили в разные цвета и сушили, в конечном итоге пересортировывали по 1000 вместе. Получалась пачка, чуть больше размером, чем одна булка хлеба 1кг. Когда было готово нужное количество, то наполняли этими пачками мешки и возили в Ленинград.

В городе из этих стружек делали цветы – этим делом занимались евреи. Они уже знали на каком вокзале надо встречать нас. По приезду в Ленинград, мы шли мы шли в общей толпе и некоторых евреев знали, где они принимают её. Так что не обращали никакого внимания ни на кого, а следовали намеченным курсом. Среди евреев была тоже конкуренция, кто больше сумеет сделать себе запас товара. Поэтому они встречали нас по прибытии поезда в город. У них глаза были зоркие, как у кошек ночью, они сразу замечали нас, когда мы шли со стружкой. Тут же останавливали и спрашивали: «Узи, стружка» – да, стружка – «Узи, стой здесь, никуда не уходи». Они каждого человека рассматривали и, собрав всех нас вместе, сколько человек приехало, еврей шел впереди, а мы следовали за ним. Он обычно приводил нас в какое-нибудь подвальное помещение, где у него находилась мастерская. Каждый из нас выкладывал свой товар на показ перед ним, он внимательно осматривал и давал свою цену. Конечно всегда старался, как можно по дешевле купить, если это у него не удавалось, то соглашался с нами. Никогда, ни одного человека со стружкой от себя не отпускал. Тут же, не отходя, платил деньги. Потом они делали из этих стружек цветы и продавали втридорога. На базаре в каждом павильоне торговали евреи, не один из них не выполнял тяжелой физической работы.

Это занятие – строгать стружку, получило развитие только по финским деревням, да с таким размахом, что чуть не в каждом доме стружку строгали или делали рубанки, которыми строгали. Эти рубанки изготовляли из швеллерного железа, подошва делалась строго по линейке, тогда ей только можно было работать, в противном случае она рвала стружку. Через несколько лет вокруг наших деревень почти полностью были выведены на нет осиновые леса. Для этой цели были испробованы другие сорта деревьев: Липа, Береза, Ольха и т.д. Но ни один из вышеназванных сортов деревьев не мог заменить осину. Люди из наших мест начали разъезжаться в другие районы и области, где осиновых лесов было достаточно. Открывали мастерские уже Государственного значения и продолжали это производство, соответственно обучая новому ремеслу перспективную молодежь.

ИВАН ПАВЛОВИЧ

Грамотных людей в деревне в те годы было мало. Одним из немногих был Иван Павлович. Он работал сменным мастером на Волховской электростанции. Работа у него была высокооплачиваемая, по понятиям односельчан, так как у него всегда водились деньги, которых у многих не было. Жил он на самом краю деревни на одной из улиц. С работой своей он справлялся нормально, хотя частенько в свободное время от работы, был навеселе. Вёл он со своей женой небольшое домашнее хозяйство, так как в деревнях это всюду было принято, чтобы обеспечить свою семью всем необходимым. Материально они жили намного лучше других. Характер у него был прямой и откровенный, порой даже вспыльчивый. В это время вся страна готовилась к выборам Верховный Совет СССР. По нашему избирательному округу баллотировался кандидатом в депутаты один из рабочих Ленинградских заводов. Настал день выборов, Иван Павлович голосовать не пошел. Накрыл стол и справлял свой выходной день по своему усмотрению. Когда стали проверять списки избирателей, то комиссия обнаружила, что не все еще прошли голосование. Пошли по домам – выяснять причины и обстоятельства. Дошла очередь и до Ивана Павловича. В это время хозяин дома был уже навеселе и продолжал застолье. В дверь постучали. «Кого там еще несет в такое время?» На улице уже было темно. «Заходите, кому я понадобился?» – спросил хозяин. Услышав причину визита к нему членов комиссии, он на мгновение замолк, а потом промолвил: «Знаете что? Я на работе занимаю должность выше вашего депутата, так что извините меня, я не нахожу нужным идти на ваши выборы». Комиссия вышла по воле хозяина, а на другой день Иван Павлович был арестован. Срок ему определили довольно солидный, судила тройка. Жена его Соня многие годы ни имела никаких вестей от мужа, вела себя честно и достойно, работала день и ночь, не покладая рук и воспитывала детей. На вопросы односельчан: «Что с Иваном?», – ничего не могла ответить, так как сама ничего не знала.

Однажды летом, когда у нас бывают белые ночи, Соня заметила, что вокруг дома кто-то ходит. Не зажигая света, она стала наблюдать – оказалось, несколько сотрудников НКВД тайно ночами следят за их домом, чего раньше она не замечала. Ничего об этом никому не сказала, даже детям. Теперь каждую ночь она их видала, осада дома продолжалась. Они обычно дежурили в темное время суток от 12 часов ночи до 2 часов утра, а как только станет рассветать – удалялись. Такая странная картина морально действовала на её нервную систему, она потеряла сон, еда на ум не шла, день и ночь думала – что-то с Иваном не ладно.

1937 год

На долю нашего народа каких только испытаний не выпало, но одним из самых тяжелых был 1937 год. Это были времена, когда свои люди, своими собственными руками, внутри своей страны уничтожали тысячи честных и прославленных сынов и дочерей своей Родины. В числе тех, кто попал под репрессии, были абсолютно безвинные, темные, неграмотные люди -деревенские мужики, шахтёры, рабочие городов и рабочих поселков, интеллигенция, а также прославленные военачальники, овеянные славой на фронтах гражданской войны, проливая кровь за советскую власть. Это все называлось одним словом «Вредители» или «враги народа»

В своей книге писатель Стельмах «Кровь людская не водица» – описывая события гражданской войны, довольно ярко охарактеризовал события тех времен, теорию одного из самых ярых контрразведчиков – «Барабула». Суть его заключается в том – «Если мы не сумели путем вооруженной интервенции уничтожить советскую власть, то теперь мы сделаем так, что они сами своими руками будут уничтожать друг друга». Теперь, оглядываясь назад на пройденный путь, можно сделать вывод – насколько эти слова были правдивы и дальновидны. Эти времена мне хорошо запомнились, в ту пору мне уже было 15 лет. Деревня наша жила всё той же тихой, мирной, провинциальной жизнью. На страницах газет стали появляться очерки о готовившихся покушениях на тех или иных видных государственных деятелей. Убили Кирова в Смольном, писали о Рыкове, Каменеве и Зиновьеве. Простой народ на это не обращал особого внимания. Говорили, что без нас там разберутся. События 1937 года и нашу деревню не обошли стороной. Стали к нам наведываться моряки береговой охраны Ладожского озера. Они шли в бескозырках, с винтовками, оснащённые австрийскими штыками – в виде кинжала. Путь следования у них всегда был один и тот же, до депутата сельсовета Марии Павловны. Придя до места назначения, моряки изложили ей суть дела – сколько человек вредителей им надо. Здесь у нее средь белого дня мгновенно занавешивали окна, чтобы никто из посторонних не видел – кто там заседает и не слышал, о чем идет разговор. Теперь ее слово было решающим, как представителя власти на месте – кого запишет на сегодня, тот и пошагал последний раз по родной деревне. Спустя некоторое время, когда нужное количество кандидатов было подобрано, эти моряки вместе с Марией Павловной отправлялись по нужным адресам. Придя в дом какого-нибудь темного мужика, ему предъявляли ордер на арест и велели по-быстрому собираться. Тут же производили обыск, переворачивали жалкие тряпки и пожитки вверх ногами. Чего-то искали у вредителя. Жена и дети ревом ревели, на них никто не обращал внимание. Эти визиты теперь стали обычными, никто не был уверен, что его сегодня не арестуют. Однажды пришли моряки к нашему соседу, а он успел скрыться и ушел куда-то, так и остался на свободе. Если не поймали того, за кем пришли, то взамен забирали другого, надо было определенное количество.

В это трудное время многие наши односельчане, в том числе и наш отец, после своего трудового дня не имели возможности спокойно отдыхать дома, а вынуждены были уходить спать куда-нибудь за деревню: в сарай, гумно, и т.д. Характерно, что все люди, которые были арестованы по линии НКВД, как в воду канули – никаких вестей от них больше не было. Среди наших людей в основном были темные деревенские мужики, которые в политике ничего не понимали, совсем безграмотные. Так спустя 20 лет мне случайно пришлось встретить человека, который в те годы отбывал срок. Они строили железную дорогу и целый ряд объектов на севере – это был Ульян Сорокин. По его рассказам, это железная дорога построена вся на человеческих костях. Каждую утро из лагеря вывозили десятки трупов, могил которых никто из родственников никогда не узнает.

У нас в деревне в это трудное время председателем колхоза был один из приезжих наших земляков, которых переселили к нам из пограничной полосы, по фамилии Каулио. Человек он был крутого нрава, самоуверенный и вспыльчивый. Как на кого разозлится, то сразу начинает словами: Я тебя отправлю туда, где Макар телят не пас. Не прошло и несколько месяцев, как его самого арестовали, и больше никто про него ничего не слышал. После этого председателем колхоза был избран наш деревенский Иван Сиркунен.

Прошли эти кошмарные времена 1937 года, забрали сотни тысяч ни в чем неповинных людей – дармовой рабочей силы, которых держали в впроголодь и заставляли работать до последнего. Жизнь, какая бы она не была, на месте не стоит, постепенно залечивали раны, растили детей, на которых смотрели, как на детей врагов народа. Затем постепенно люди начали получать бумаги, что-такой-то был не виновен и амнистирован посмертно. Как это не тяжело было для родственников, но все же легче становилось семье тем, что не считали отца или брата врагом народа.

ИВАН ПАВЛОВИЧ. ПОБЕГ

Иван Павлович отбывал срок на лесоразработках у города Лодейное поле. Нормы выработки были большие, а питание неважное. Постепенно силы стали покидать его, он похудел, ноги стали опухать, дело двигалось к финишу. В это время уже наступила весна. Снег растаял, солнце с каждым днем все сильнее грело окружающий мир, появилась на полянах свежая трава, распустились колокольчики. Конвоир, который охранял их на лесоповале уже привык к своим подопечным, побегов не было. Каждого почти он знал по имени, так как работали совместно уже несколько лет. Однажды после ужина Иван Павлович, лежа на нарах, вспоминал свою прошлую жизнь. Начиная с детства – как рос, как бегал по деревне босиком, кусок теплого ржаного хлеба, только что вынутый матерью из русской печи, школьные годы, жену Соню и детей. Стало до сердца обидно, что так жестоко судьба с ним сыграла, а теперь он уже чувствовал, что долго ему не протянуть. Что делать? Как быть дальше? Некоторое время тому назад он не мог найти ответы на эти вопросы, теперь мозг его работал здраво и ясно – завтра совершу побег. Будь, что будет, пока совсем не ослаб, а то будет поздно, и никто не узнает, где безымянная могила моя. В эту ночь он совсем не спал, всё это свойственно людям, только под самое утро уснул.

Проснулся рано, еще не было подъема в лагере. Еще раз все детально продумал – что и как осуществить. Вещей у него никаких не было, приготовил самое необходимое: два напильника, две пачки махорки, спички и булку хлеба. Через несколько минут объявили подъем, умылся, повели на завтрак и этапом погнали на лесоповал. Теперь он следил за каждым движением конвоира, но пока подходящего момента для побега не представлялось, тот вроде чувствовал, все время находился недалеко от него. От бессонной ночи и множества дум, голова Ивана Павловича была как чугунная, словно обручами давила со всех сторон, всё это от напряжения. Напарник его по работе, глядя на него, спрашивал: Что с тобой сегодня, Ваня. Заболел еще с вечера, отвечал. Надо было в санчасть сходить, но сам знаешь, как там на нас смотрят, всё время думают, что мы работать не хотим. Все работали без всякой суеты, каждый занимался своим делом. Конвоир, видя, что всё идет нормально, разжег костер. Это он делал каждый день, так у него было заведено. Сел у костра, вынул затвор с винтовки, разобрал и стал протирать тряпкой. Иван Павлович, видя все это, решил – настал мой черед, если не сейчас, то, когда же ещё? Бросил пилу, которую держал в руках и рванулся бежать, сколько было сил. Бежать надо было 200м лесом, а затем была поляна, где не было ни одного кустика, метров 500. Это был самый опасный участок пути, здесь, на этой поляне решится судьба моя, если не убьют, то возможно спасусь, далее начинался смешанный лес.

Как только он побежал, через некоторое время услышал крик конвоира: Стой, стрелять буду! Но он прекрасно знал, что тот ещё не успел собрать затвор. Пробежал еще немного, по нему был дан залп первого выстрела, но Иван Павлович бежал безостановочно, был ли этот выстрел предупредительный или нет, во всяком случае свист пули он не слышал. Через считанные секунды раздался второй выстрел, также мимо. Теперь мозг работал довольно четко, куда-то делась и усталость, не было и следа от бессонной ночи, цель была ясна. Скорее, скорее проскочить эту проклятую поляну и углубиться в лес. До леса оставалось не более 100м, как по нему был произведен третий выстрел. Пуля летела так близко от правого уха, что он отчетливо слышал её свист. Жив. Значит не судьба. Теперь уже углубился в лес, тут более-менее безопасней, но погоня за ним еще не кончилась. Скоро были подняты дополнительные силы, которые стали преследовать его с собакой. Как-то зимним вечером, когда ночи бывают длинными, сосед по нарам в зоне рассказывал ребятам о своих похождениях и побегах, которых у него было несколько. Если верить его словам, то однажды его спасла пачка махорки, иначе побег не удался бы – когда за ним по следу пустили собаку, он разорвал пачку и натер махоркой подошвы сапог, дальше собака след не брала. Вот теперь, в этот критический момент, когда минуты могли решить его судьбу, он вспомнил этот услышанный эпизод и решил его немедленно использовать. Достал махорку, натер подошвы сапог и побежал дальше. Результат был изумительный – собака след потеряла и вскоре погони не стало. Он шел и шел без остановки, всё дальше углублялся в лес, не заходя ни в какие населенные пункты, только одного ориентира старался придерживаться, чтобы его путь был направлен вдоль железной дороги, которая шла к Ленинграду.

За целый день у него во рту не было даже крошки хлеба, а день уже приближался к вечеру, теперь можно было сделать небольшую передышку и решить, как поступать дальше. Достал свою булку хлеба, отложил небольшой кусочек, остальное убрал в мешок, так как отчетливо представлял, что этого хлеба ему должно хватить на всю дорогу. Запасов продуктов пополнить не представлялось возможным. Идти куда-нибудь на станцию – там наверняка уже знают о побеге и тогда все пропало. Нет, и еще раз нет, такой вариант неразумный. А путь предстоял неблизкий, несколько сот километров.

Отдохнув немного, решил продолжить путь дальше. Пройдя километра четыре, на его пути встретилась река, довольно широкая. Как переправиться через нее? Осторожно пройдя вдоль берега, заметил лодки, прикрепленные к берегу железными цепями и закрыты на замок. От лодок до крайнего дома было недалеко. Теперь надо дождаться ночи, чтобы достать лодку. Отойдя от берега реки на некоторое расстояние, собрав сухих сучьев себе для постели, Иван Павлович лег отдыхать. Теперь он только почувствовал смертельную усталость. Лежа на боку, вспоминал он сегодняшний день, начиная с самого утра и до настоящего момента. Никак не верилось, что это свобода, что никто из конвоиров на тебя не покрикивает – задний фланг, подтянись. Последнее время, когда у него стали опухать ноги, он всегда становился в строй самым последним, чтобы не мешать другим. Идя в строю на работу или с работы, он старался не отставать от других, но из этого ничего не получалось, все время его подгоняли. Стоило ему принять горизонтальное положение, как он мгновенно заснул. Сколько он спал, неизвестно, проснулся от холода, кругом была темная ночь. Такая тишина, словно на фронте после боя. Даже звери залезли в свои норы и отдыхают, а человеку бывает порой хуже их. Отдых придется отложить на потом, а темная ночь – верный союзник в такой обстановке. Встал, размялся, растер руки и ноги, немного потоптался на месте и решил идти к лодкам. Подойдя к берегу, он нащупал руками цепь крайней лодки, если камнем разбить замок, собаки могут поднять лай, только напильником и больше ничем. Пропилив цепь, он освободил лодку и поплыл. Таким путем ему удалось еще до наступления рассвета переправиться на другой берег. Прикрепив лодку за рябиновый куст, он продолжил свой путь дальше. Иван Павлович, двигаясь по кустам и кочкам, первые километры пути после отдыха было идти легко, только одна мысль поднимала настроение – это свобода. В такое даже не верилось несколько дней назад. Она придавала силы, стремление к подвигу, бодрость духа. Словно спортсмен на длинной дистанции – вперед, и только вперед, навстречу намеченному финишу.

Так он преодолевал разные преграды на своем пути, несколько раз приходилось преодолевать водные рубежи, к этим препятствиям он теперь привык. Рацион питания был строго лимитирован -100гр хлеба на день и ни грамма больше. Иногда встречались болота, где сохранилась прошлогодняя клюква и морошка, тогда он позволял себе наесться досыта, но задерживаться ради этого не имел права, а придерживался примерно так – 30км в день. Спал он в стогах прошлогоднего сена, а чаще всего под открытым небом, обычно под елками. Собрав для постели сухой хворост, сверху стелил свежие ветки хвои. Стоило только ложиться, как мгновенно засыпал, словно на операционном столе под наркозом. Одежда на нем совсем изорвалась, ботинки еле-еле держались, того и смотри, чтоб подошвы не отлетели, пришлось сверху их подвязать проволокой. Продолжительное время не бритый и не мытый, внешний вид его напоминал дикаря. Теперь он стал бояться сам себя, а людей тем более.

Однажды ночью ему снился сон, тот самый момент его жизни, когда он сделал побег, как будто наяву слышал, как третья пуля просвистела мимо его правого уха. В этот момент он проснулся, было светло, от него до дороги было не более 100м. По ней шли люди заготавливать дрова себе на зиму. Услышав какие-то странные выкрики останавливались, смотрели вокруг, ничего не обнаружив, продолжали свой путь дальше. Он уже потерял счет дням. Сколько дней он был в пути, точно сказать не мог, примерно девять или десять. Это он, предполагал по тому, что булка хлеба уже была на исходе. Он рассуждал так, 100г хлеба в день, должно быть я десять суток в пути. За сегодняшний день он преодолел не более 15км, ноги совсем опухли, даже опухать начали руки и лицо. Нужно было выбрать удобное место для отдыха и сделать передышку. Еще было светло, но сил больше не было. Первый раз за все эти дни он решил снять рубашку так как чувствовал, что там теперь кошма кипит вшей. В лагере он каждый день боролся с ними после ужина сидя на нарах при свете лучинки. Швы в рубашках абсолютно не были видны, в них в ёлочку два ряда симметрично по обеим сторонам в плот зерна пшеницы. Бить их было бесполезно так как такое множество ликвидировать отняло бы несколько часов отдыха. Он взял еловую палочку, отошел на несколько метров от ночлега и стал ковырять их на землю. Очистил рубашку, снова одел и прилег. Теперь надо было решить окончательно куда держать путь. Иван Павлович рассуждал так, нужно найти более безопасное место, а домой идти опасно. Лучше всего надо держать путь к деревне «Замостье» – это 20км от нашей деревни, там жила родная сестра отца – тетя Нюра. Женщина она одинокая, так что там мне будет удобнее всего. Для того, чтобы иметь хоть какое-нибудь представление, где я нахожусь – нужно сегодня ночью сделать разведку и узнать, какая станция здесь поблизости, но в первую очередь надо отдохнуть. На ужин у него еще сохранилось грамм пятьдесят хлеба, доел его и сразу уснул. Проснулся ночью, почувствовал себя немного свежее, чем вечером, решил направиться ближе к железной дороге. Двигаясь по кустам недалеко от железнодорожного полотна, впереди показались огни. Теперь он шел особенно осторожно, стараясь, чтобы ни одна ветка сухая не треснула под ногами. Подошел он к станции с противоположной стороны так, что еще с далека видно было название станции, но пока неразборчиво. Теперь он двигался ползком по-пластунски, чтобы не выдавать себя. Остановился, поднял голову и прочитал – станция «Жихарево» (ЖИхарево – поселок в Назиевском городском поселении), повернулся в сторону леса и глубоко вздохнул – слава Богу, скоро мои муки кончатся, теперь уже рядом. За оставшуюся часть ночи он подошел вплотную к деревне “Замостье” (вроде до него 128км) Кругом уже стало светать. В такое время к тёте идти нельзя было. Он выбрал себе безопасное место в кустах и только хотел положиться на бок, как почувствовал, что левая нога совсем босая, оглянулся и увидел – подошва от ботинка валялась тут-же рядом. Бог с нами подумал Иван Павлович, теперь я и босой доберусь как-нибудь до тёти Нюры, дождаться бы только темноты. Проспал пол дня, дальше спать уже не хотелось. Теперь только он почувствовал насколько он голоден, но доставать что-нибудь съедобное было исключено. Ему хорошо была видна деревенская улица, люди занимались своими делами – шла посевная, чувствовался запах земли. Гнали стадо коров домой, значит уже вечер так как по солнцу время определить нельзя было, погода была пасмурная, по небу двигались серо-свинцового цвета облака, и дул холодный ветер с Падуги. Иван Павлович, лежа в кустах размышлял: как мало времени прошло с того момента, как я вырвался на свободу, а сколько пережил и еще неизвестно, что впереди будет, кто много пережил сам, тот остро чувствует чужую боль, а своя ноет под ложечкой так остро, что силою терплю. Через некоторое время стало темнеть, в домах зажгли керосиновые лампы, но движение еще по деревне не прекратилось. Проехал трактор-универсал с сеялкой. Наверное, на этом поле посевную закончили, иначе оставили бы сеялку на прежнем месте, кто-то проехал на паре лошадей, все были заняты своими заботами, а у Ивана Павловича было тоже немало забот. Возможно тетя Нюра за эти годы померла, пока он отбывал срок, ведь он ни одного письма не получал ни от кого. Скорее бы все потушили свет и легли спать, тогда только можно отправиться к тётиному дому. Наконец Иван Павлович дождался, когда по всей деревне потухли огни. Он отправился по задворкам до тётиного дома. Залез через забор в сад и оттуда перебрался во двор. Теперь он передвигался очень осторожно так как не знал есть ли во дворе собака или нет. Лая не последовало, все было тихо, постучал в спальное окно, сам спрятался за угол дома. Через некоторое время, он отчетливо услышал – Кто там? Это был тёти Нюры голос, он сразу узнал её. Откройте, это племянник Иван, Сонин муж, теперь тетя Нюра в упор рассматривала племянника, через окно, с ног до головы. Под конец, убедившись, что это он, пошла открывать двери. Сколько тут было слёз, когда она увидела его внешний вид: весь оборванный, одна нога босая, лицо опухшее, весь грязный и не бритый.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.