Татьяна Маркова
Когда ангелы плачут…

От автора

Прежде чем кого-то осудить, надень его обувь,

пройди его путь, споткнись о каждый камень,

который лежал на его дороге, прочувствуй его боль,

попробуй его слезы…

И только после этого говори, как нужно жить!

Я глубоко убеждена, что не бывает плохих детей. Они все приходят в этот мир чистыми и невинными. Совершенный белый лист, на котором словно кистью художника-абстракциониста пишутся узоры жизни. У одних людей преобладают прекрасные, чистые цвета, у других – сплошной мрак. Кто же художник этих картин? Значит ли это то, что картину нельзя переписать?

Часто люди спешат делать выводы, основываясь на первом впечатлении. Узкие рамки стереотипов не позволяют шире взглянуть на ситуацию. Мы можем каждый день видеть соседа, приятеля, друга или собственного сына и не подозревать, что у него на душе. Мы можем видеть красивую картинку, за фасадом которой скрываются разложение и боль. Мы быстро ставим штамп, что человек плохой, потому что видим лишь то, что нам позволено увидеть. Нас не заботят причины. Мы не хотим понимать. Мы судим за поступки.

Но всегда ли ситуация однозначна?

Я хочу верить, что данная книга поможет детям и их родителям, педагогам, одноклассникам протянуть руку помощи друг другу.

Я создала мир, населенный обыкновенными людьми. Это не герои, у них нет суперспособностей, но в чем их сила? У каждого за спиной стоит ангел. Почему же он плачет? Почему ангелы, наделенные божественной силой, не помогают людям? Они оставили их? Потеряли надежду?

Пять судеб. Пять историй. Пять ангелов.

История первая. Катя

День первый

«Дорогой дневник! Сегодня понедельник. Всего лишь понедельник. Еще целых пять дней ада, для того чтобы передохнуть и снова броситься в огонь. У нас было шесть уроков. Надо мной снова смеялся весь класс. Всё из-за моих дурацких ботинок. Ненавижу их! Они слишком большого размера, «на вырост». Ребятам смешно видеть, как они смотрятся на тонких щиколотках тщедушной дылды. Я пыталась незаметно сесть за парту и спрятать ноги под столом. Как назло, учитель вызвал меня к доске, и мне пришлось выйти под улюлюканье и всеобщие смешки. Каждый шаг отдавался жаром горячих углей у меня под ногами. Меня называли клоуном. В спину мне летели шарики из бумаги. А Сергей бросил в меня жвачкой. Она до сих пор висит у меня на челке. Придется состригать и тогда будет торчать чуб. Это точно будет новым поводом для насмешек. Я ненавижу эти ботинки. Я ненавижу себя. Ненавижу ходить в школу. Не хочу завтра просыпаться».

Катя тщательно, букву за буквой, записала свои мысли в потрепанный дневник. Вздохнула. Завернула его в покрытую катышками старую кофту и спрятала под матрас.

В комнате со старыми желтыми обоями на стене висели яркие постеры популярных певиц. Они зазывно смотрели с плакатов. Такие красивые. Такие счастливые. Одежда на них сидела как вторая кожа, а на ножках красовались красные, лакированные сапожки.

Катя с досадой посмотрела на свои коричневые, огромные, грубые ботинки. Она всем сердцем их ненавидела. Как бы ей хотелось прийти в школу в новеньких, блестящих, обтягивающих сапожках. Тогда бы ей не летели в спину бумажки, с ней все дружили, и Сережка не плевал бы в нее жвачкой, а приглашал на свидание, как Машу.

Эта обувь ей перешла по наследству от старшей сестры. Ей вообще всё переходило от нее: одежда, обувь, сумки, книги, игрушки. Родители Кати были очень экономны. Они жили не очень богато и считали лишним покупать то, что уже есть дома. Старшая сестра росла быстро. Она была крупной, крепко сбитой девочкой, а Катя, наоборот, была чересчур хрупкой и маленькой для своего возраста.

В этом году Катя попросила родителей купить ей новые ботинки. Прошлые сапожки уже порядком износились. Катя специально стучала ненавистными носками ботинок по камням и ледяным сугробам. Втайне она надеялась, что теперь у нее будет долгожданная обновка, но мама достала с антресолей очередные старые ботинки сестры. На пару размеров больше. На протесты о том, что Кате они велики, родители ответили, что можно будет подложить стельку. Да и вообще: «Зимой на теплый носок будут впору. Еще и вырастешь. Зачем брать то, что дома лежит в хорошем состоянии? Сестре вот надо в этом году куртку покупать. Это тебе хорошо, всё для тебя есть».

Так ей пришлось ходить в школу в этих уродливых, огромных, скрипучих ботинках. Каждый шаг доставлял ей почти физическую боль, отчего походка у нее была семенящей и неуклюжей.

День второй

«Сегодня мне очень не хотелось идти в школу. Мама разбудила меня, а я притворилась больной. Я как представлю, что придется снова терпеть эту боль, то сразу всё сжимается. Я хочу сжаться до размера маленькой птички и улететь. Далеко. Подальше от пренебрежительных взглядов одноклассниц, откровенного смеха мальчишек, раздражительности учителей. Я вижу, что тоже не нравлюсь им. Правда, не знаю почему… Допишу позже. Пора выходить в школу. Нинка сдала меня, сказав маме, что я притворяюсь больной. Она видела, как я натираю градусник меховой игрушкой. Пока, дорогой дневник».

< неразборчиво> (следы слез)

Дорогой дневник. Привет, снова. Я думала, хуже дня не будет, но сегодня мне просто хотелось провалиться сквозь землю. За что мне всё это? Почему я родилась такой? Я не хочу жить…(слезы)».

Катя долго прокручивала в голове сегодняшнее происшествие. Она прокручивала варианты, как ей следовало бы поступить, как попробовать дать отпор. Но даже в своем воображении она всё так же жалко краснела, мечтая провалиться под землю.

В их класс пришла директриса и когда все встали ее поприветствовать, она сообщила, что в школу приедет комиссия из района. Всем обязательно необходимо будет прийти в выглаженных, белых рубашках, начищенных ботинках и с убранными волосами. Ученики – это лицо школы.

– И никакой косметики! Мария Семенова, вас касается! – строго сказала директриса.

Машка Семенова кокетливо поправила локон и ответила:

– Всё натуральное, Ирина Викторовна. Всё свое.

Ирина Викторовна рассмеялась, и игриво погрозила девочке пальцем, затем ее внимание переместилось на Катю. Теплая улыбка сменилась холодным, стальным взглядом. Ирина Викторовна сама не понимала, почему ей так не нравится эта тщедушная девчушка. Всё в ней как-то раздражало. Этот покорный, туповатый взгляд. Эти сутулые плечи. Эта неряшливая, с чужого плеча одежда…

Взгляд директрисы скользнул, царапнув, на ноги Кати. Помимо уродливых ботинок, на них красовались потертые, выцветшие колготки с гармошкой у щиколоток.

– Это еще что такое? Как можно быть настолько неряшливой, Екатерина! Что за колготки на тебе? Надеюсь, ты не собираешься прийти завтра в школу в таком виде? Ученик – лицо школы. Что подумает комиссия, когда увидит такого ученика? Чтобы завтра пришла в нормальных колготках, ты поняла, Екатерина? Какой позор!

Катя стояла перед десятками пар любопытных глаз. Голубые, зеленые, карие, серые глаза смотрели на нее с насмешкой и превосходством. Щеки Кати, казалось, вот-вот взорвутся от количества прилившей крови. Если бы земля разверзлась перед ней в этот момент, она бы не глядя прыгнула в кипящую лаву. Ибо лава скрыла бы ее позор. Но ей пришлось стоять, как на паперти, и слушать смешки, гадкий шепоток, и чувствовать, как липкий холодок пробирается по ее спине прямо к сердцу.

– Только не заплакать! Только не заплакать… Нельзя плакать, – говорила себе Катя. Нос предательски щипало, глаза туманились. Но ни одна слезинка не выпала из ее глаз. Слезы – на потом. Их осушит ее дневник. Там. Дома.

История вторая. Маша

День второй

Маша всегда просыпалась позже всех. Ей хотелось максимально долго не просыпаться в этот мир. Как только она открывала глаза, боль возвращалась в ее сердце, словно кто-то поворачивал в нем горячий, ржавый гвоздь. Гвоздь опалял края раны, и она никогда не затягивалась, причиняя мучительные страдания.

Когда прозвенел будильник, Маша долго не открывала глаза. Она лежала неподвижно в кровати и слушала, как просыпается девятиэтажный жилой дом. Словно большой муравейник, в котором суетились люди. С неимоверным грохотом вверх-вниз сновал лифт, и хлопали входные, обитые железом, двери.

Когда дольше лежать было уже невозможно, она встала и прошлепала в ванную. На кухне, как обычно, лежала записка от мамы, что она убежала на работу и не нужно ждать ее вечером. У нее много дел.

Мама Маши много и тяжело работала. У нее была отличная работа и успешная карьера, которой приходилось отдавать всё свободное время. Деньги, конечно, тоже водились неплохие. Мама хорошо зарабатывала и компенсировала недостаток внимания и чувство вины перед дочерью, которую она почти забросила, дорогой одеждой, самыми современными гаджетами и баснословными карманными деньгами.

Жаловаться Маше было не на что. Так считали все. Маша была всегда модно и со вкусом одета. Шкаф ломился от обилия новой одежды и обуви. У нее был свой колорист, косметолог и маникюрша. У Маши всегда была люксовая косметика, порой стоившая как средняя зарплата разнорабочего.

Маша очень популярна. У нее много подруг, друзей. Сережа, самый красивый мальчик класса, влюблен в нее по уши, а остальные просто мечтают проводить ее хотя бы раз до дома. Разве можно жаловаться Маше?

Никто из них не знал, что Маша живет в медленной, мучительной агонии, заставляя себя вставать по утрам и медленно сгорать, день за днем сгорать, чтобы с утра вновь возродиться из пепла. Она любила ночь. Ночью можно было не носить эту маску, тихо воя в дорогую шелковую подушку.

Вот и в то утро, Маша смотрела на свое отражение в зеркале, заставляя себя легко и непринужденно улыбнуться. Репетиция перед школой была обязательной программой подготовки к новому дню. Затем Маша завила свои пепельные волосы со слегка выцветшими прядями, нарисовала изящную стрелочку, нанесла немного дорогого крема, расчесала брови, добавила розового блеска для губ, надушилась селективными, безумно дорогими духами ее мамы и улыбнулась, вспомнив, что директриса просила приходить без косметики.

В школе она быстро влилась в круговорот социальных связей. Здесь, чтобы жить, а не существовать, важно было соблюдать все негласные правила. Каждый ребенок знал их на интуитивном уровне. Эти знаки считывались с человека и мгновенно придавали ему статус или, наоборот, лишали заработанных очков. За какое-то мгновение человек мог потерять уважение и перейти в касту «неудачников» поэтому, Маша жила, следуя этим принципам, играя роль непринужденной, шутливой кокетки. Она дружила с теми, с кем следовало дружить, смеялась над отверженными неудачниками, принимала ухаживания популярных парней и пренебрежительно смотрела на всех, с кем общалась. С учителями она предпочитала не конфликтовать, переводя всё в шутку. Милое личико с по-детски распахнутыми глазами в обрамлении густых, изогнутых ресниц и невинный взгляд всегда действовали на преподавателей должным образом. Ей прощалось всё: и опоздания на уроки, и яркий макияж, и неподобающая одежда.

Учиться она не особо старалась. Она без зазрения совести крутила ботаниками класса, которые, чтобы заработать одобрение и погреться в лучах ее популярности, безропотно давали списывать уроки и контрольные. Сережа тоже был очень умен и помогал своей подружке. В этом мальчике удивительно сочетались ум, красота и популярность. Несмотря на то что он был отличником, он был очень авторитетен в классе. Неудивительно, что их притягивало друг к другу.

Дома Маша с удовольствием читала научно-популярные статьи и смотрела видеоролики разных именитых историков. История человечества занимала ее. Маше нравилось ощущать дух ушедших времен. То, что люди могут приобщиться к тайнам прошлого, заставляло ее испытывать неимоверный восторг. Прошлое манило. Ведь когда-то давно она была счастлива. У нее был папа, и веселая мама. В прошлом она была веселой, беззаботной девчушкой. Она ловила бабочек в парке. Мама с папой ели мороженое. А потом она кружилась в осенних, багряных листьях. Кружилась, и кружилась, пока не падала на землю в изнеможении от смеха… В прошлом определенно лучше.

Тяга к истории заставляла ее много читать научной литературы, и раньше она с удовольствием делала уроки по этому предмету. Она хотела участвовать в семинарах и олимпиадах. Она хотела, чтобы ее признали, но один случай в школе, заставил ее пересмотреть свое отношение к учебе. После этого она хранила историю, как свою маленькую тайну.

А произошло вот что. В школе надо было подготовить эссе на тему истории древнего Рима, и она написала свои мысли по этой теме. Эссе вышло замечательным. Ее подруга, отличница класса, не успела подготовить задание и попросила почитать Машино эссе, клятвенно обещая не переписывать слово в слово. В итоге она списала всё почти один в один. Когда учительница раздавала листки с отметками, ее подруга получила красивую пятерку и приглашение на олимпиаду, а Маше досталась невзрачная четверка и выговор о том, что списывать нехорошо, с предупреждением, что в следующий раз в дневнике будет красоваться двойка. Маша пыталась объяснить, что дело было совсем не так. Ее не стали слушать, аргументируя тем, что отличнице нет резона списывать у другой ученицы. Снисходительно улыбаясь, растягивая тонкие красные губы с порослью черных усиков, учительница качала головой: «Я всё понимаю. И у кого какие способности я всегда вижу. Я двадцать лет работаю! Так что сядь, Семенова, и радуйся синице в руках».

Маша села, отчаянно борясь с желанием расплакаться. Нет, это будет слишком унизительно, поэтому она расправила плечи и лучезарно улыбнулась: «Конечно, Маргарита Семеновна, без проблем. Кстати, вам очень идет новая помада». И добавила тише, так, чтобы слышал только класс: «Отлично оттеняет ваши усы». Класс прыснул, а Маргарита Семеновна недоуменно уставилась на учеников, пожав плечами.

После такой несправедливой оценки ее способностей Маша совершенно перестала стремиться их показать. Зачем? Ей было очень обидно, что учительская предвзятость разрушила ее мечту стать кем-то большим. Она твердо решила больше не разочаровываться и ничего не ждать, поэтому девочка стала без зазрения совести списывать у одноклассников.

«Теперь я оправдываю ваши ожидания»?

В школе эта странная Катька снова пришла в своих ужасных ботинках. Маша страдальчески закатила глаза. Ее подруги весело рассмеялись.

– Ну, у нее сегодня хотя бы колготки нормальные. Видели, в чем она вчера была?

– По-моему, я видела, как она отбирала эту тряпку у бомжей рядом с мусорным баком. Как не стыдно! Эти люди не виноваты в том, что у них нет дома и одежды, – довольная своей шуткой Маша расхохоталась, откинув назад своих пепельные локоны, окрашенные в модном стиле «омбре».

День прошел незаметно. В суете школьной жизни, среди приятелей, в окружении обожателей Маша чувствовала себя почти счастливой, у нее не было времени думать о своей боли. Она выплескивала ее без остатка на несчастных аутсайдеров. Словно причиняя боль им, девочка могла излечиться сама.

Но, день заканчивался, и приходилось идти домой в пустую, темную квартиру. Она видела черные глазницы окон ее дома издалека. В других квартирах горел теплый, уютный свет. Люди в окнах смотрели телевизор всей семьей, ужинали на кухне или готовили ужин. Машу дома ждал ужин из доставки и воспоминания того дня.

Девушка зашла домой, бросила ключи на изящный туалетный столик, скинула с себя туфли на высоком каблуке, взяла из холодильника йогурт и уселась за письменный стол. Она достала из ящика стола красивую записную книжку с изящными золотыми вензелями, обитую бархатом изнутри. В книжке были авторские листы и атласная закладка. Ее дневник был прекрасен. Красивый снаружи, на листах с позолотой он хранил всю боль хозяйки. Он молчаливо слушал, как она изливает душу, задается вопросами и не находит ответов. Сколько слез он осушил! Сколько раз он спасал хозяйку от непреодолимого одиночества, но он не мог дать ей покоя, которого она так желала.

«Дорогой дневник!

Сегодня я снова не хотела вставать. Как только я подумала, что придется идти и играть роль красивой куклы, мне стало тошно. Катька сегодня опять пришла в ужасных ботинках. Если честно, мне ее даже жаль. У меня часто возникали мысли подарить ей свою старую обувь. Некоторые сапожки я надевала всего один раз. Я не могу позволить себе дать слабину! Я боюсь, что меня не поймут. Если вдобавок ко всему прочему я стану лузером класса, я просто сломаюсь и не вынесу всего это.

Мамы снова нет дома. Она выбрала работу вместо меня. Я думаю, что каждый день мама остается на переработки в офисе, потому что не хочет меня видеть. Она не знает, о чем со мной говорить. Я напоминаю ей отца. После того как он ушел, мама стала всё реже и реже проводить со мной время. Она дает мне денег. Просто кидает на карту, а потом рассказывает, как тяжело они ей достаются. Я бы хотела, чтобы мы с ней были близки. Может быть, она помогла бы мне. Я так зла на нее! Мне иногда кажется, что я ее даже ненавижу. И отца. Если бы она не работала так много, если бы папа не бросил маму… Всего этого бы не было! Я была бы другая. Я всех их ненавижу! И себя тоже. Я такая жалкая…

Папа завел другую семью. Ему не до меня. Он присылает алименты маме, я знаю. Их достаточно. Мама их даже не трогает. Она слишком гордая. На моем счету скопилась приличная сумма. Мне кажется, я самая богатая неудачница в мире.

Сережка сегодня позвал меня после школы в кино. На задний ряд, разумеется. Я изо всех сил делала вид, что мне приятно. Когда он поцеловал меня во время сеанса, мне захотелось стошнить. Как я вытерпела, не знаю. Это был бы позор. Только это понимание держало меня на грани самообладания. Я постоянно вспоминала другие руки… Эти руки… Я не смогу забыть их никогда»!

Маша дрожащей рукой перелистнула дневник в самое начало. Туда, где стояла дата. 12 декабря.

История третья. Сережа

День второй

Этим утром Сергей, хотя все его звали – Сережа, снова проснулся от грозного возгласа своей матери. Зычное: «Сере-е-е-ожа!» эхом прокатилось по всей квартире. У его мамы был очень грубый и громкий голос. Казалось, он способен дробить камень. От вибраций в барабанных перепонках людям приходилось открывать рот, чтобы снизить давление в ушах, когда рядом находилась и о чем-то разглагольствовала эта удивительная женщина.

Сергей поежился от ненавистного имени. Так его стали называть все друзья и взрослые еще с детского сада. Мало кто не слышал громкие вопли его матери, с неизменным возгласом: «Сережа»! Этот вариант имени приклеился к нему, как оказалось, прочно и безвозвратно.

Сергей не помнил, когда в последний раз ему предоставлялось право выбора. С самых малых лет его мама решала, какую одежду ему носить, на какие занятия ходить, с кем он будет дружить, и что есть на ужин. У него не было права даже на выбор варианта имени.

Один раз он робко сообщил маме, что он теперь большой, и ему бы хотелось называться просто «Сергей». Ему казалось, что так он сможет избавиться от постоянного контроля своей жизни. Мама закатила сильный скандал и выдала длинную тираду о том, что, она его рожала в муках и давала имя не для того, чтобы неблагодарный мальчишка оспаривал ее выбор. «Вот дорастешь до восемнадцати и будешь решать, что делать и как называться. Называйся хоть Папой Римским»!

В этом плане мать Сергея лукавила. Не для того она растила единственного сына одна, чтобы он пустил свою жизнь под откос. У нее всё было спланировано наперед.

Он ненавидел эту одежду, прическу, ненавидел кружки, в которые его заставляла ходить мать. Ненавидел брокколи и крольчатину, которые неизменно присутствовали в его рационе. Безвкусная зеленая масса отвратительно воняла, а синюшные тушки кроликов были похожи на ощипанных котов. От этого мутило.

Каждая минута юноши была строго расписана. В унылой комнате Сергея, обставленной, естественно, по вкусу его мамы, висел большой плакат с подробным распорядком на неделю. Там было всё: когда подъем, сколько времени быть в ванной, как долго он должен завтракать, занятия в школе, занятия после школы, часовая прогулка перед уроками, уроки, ужин, приготовления ко сну, сон.

Вся жизнь Сережи была спланирована. Мама уже знала, куда он должен поступить, где работать, когда завести семью. Тяжелый груз ответственности висел над Сережей как дамоклов меч, заставляя его ощущать свою никчемность. Он боялся мамы, боялся ей перечить, боялся этого громкого голоса. Дома Сережа был бледной тенью, послушным сыном и примерным образцом для подражания сыновьям маминых подруг.

В школе же Сергей сбрасывал с себя тяжелые оковы сурового воспитания и выходил из тени матери. Там он мог дышать полной грудью. Из костюма робкого Сережи выбирался совсем другой человек. Он шутил, улыбался, веселился. Сергей упивался славой. Он доминировал в классе. Он подавлял.

Всем, кому не повезло обратить на себя внимание Сережи, доставалась своя порция сарказма, глумления и даже садизма. Да, Сергей определенно получал от этого удовольствие. Видеть боль в глазах поверженного противника, что может быть лучше? Он находил привлекательным, что у него есть такая власть. Особенно доставалось Кате. В этой робкой, забитой девчонке он видел себя дома. Он ненавидел себя таким слабым. Слабых нужно и можно подавлять.

После учебы в школе и прогулки с Машей, Сережа пришел домой. День в стенах школы пролетел на одном дыхании, но дома он знал, минуты будут тянуться как часы, а часы как дни.

Едва Сергей успел войти, как из кухни раздался привычный резкий крик: «Се-ре-е-е-ежа»! Юноша содрогнулся, но тут же нацепил на лицо натянутую улыбку. Мать не любит, когда он стоит с «постной миной».

– Как дела в школе, Сережа? – зычно спросила мама, строго глядя из-под лохматых бровей.

Мать у Сергея была высокой, крупной женщиной. Она воспитывала сына одна. Отца он никогда не знал. Ему было известно о нем лишь то, что он «негодяй и подлец», «бесполезная особь мужского пола» и «бесхребетная амеба». Такими эпитетами мать часто награждала и Сережу за любую провинность и отступление от правил.

– Всё хорошо, мам, – коротко бросил Сережа, стараясь не смотреть ей в глаза. Она хорошо умела считывать ложь, и Сергею не хотелось признаваться, что он ходил в кино с Машей. Маша не нравилась его маме. Она называла ее «вертихвосткой» Ее умному мальчику не по пути с такой легкомысленной особой.

– Снова встречался с Машей? – испытующе посмотрела на Сережу мама.

Язык Сергея прилип к небу и стал совершенно сухим и жарким. Он знал, что если соврет, то мать всё равно найдет доказательства и улики. В этих вопросах она разбиралась как полицейская ищейка.

– Ты видел, как она одевается? Она слишком избалована и расхлябана. Какое будущее ее ждет? Сложит ручки, сядет на шею, и будешь ты, милый, всю жизнь пахать, пока она будет ходить по салонам и магазинам. Знаем мы таких особ! И не думай! Девочки потом. Как там пелось? «Первым делом, первым делом самолеты. Ну а девочки? А девочки – потом»! И не зря такие песни раньше пели! У моей подруги подрастает дочь, твоя ровесница. Когда вы закончите учебу, устроитесь на работу, мы вас познакомим. А там, глядишь, через два года свадьбу сыграем. Совершенно интеллигентная семья. Чтобы я больше, не слышала о твоей девице, иначе, ты знаешь, разговор будет совершенно другой!

Сергей снова кивнул, понуро опуская плечи.

– Мне думается, у тебя много свободного времени, раз ты тратишь его на легкомысленные прогулки. Я планирую записать тебя на фортепиано.

– Фортепиано?! – у Сергея округлились глаза от ужаса. Он совершенно не хотел заниматься музыкой. Мало того что он ходил в бесчисленное количество кружков и секций, посещал репетиторов, так еще теперь заниматься позорным фортепиано?

Сергею требовалось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы соответствовать ожиданиям матери и не терять лицо в классе. Одежду, которую давала ему мама, он снимал за поворотом, у мусорных баков. Там он переодевался в другие вещи, которые с таким трудом умудрялся доставать. Пакет со старой одеждой он прятал там же, за баками. Черный, неприметный пакет обычно не вызывал ни у кого интереса. Район был благополучный, и бродяг обычно не наблюдалось.

Карманных денег у мальчика было не так много. Мама вела строгий учет по тратам, требуя предоставлять чеки на покупки, поэтому он тряс параллельные и младшие классы, но делал это аккуратно, и никогда не перегибал палку в количестве отобранных денег. Малыши обычно боялись рассказывать взрослым и послушно отдавали свои карманные деньги. Этого хватало. Лучше синица в руке. Еще он мог занять денег у Машки, у нее всегда кошелек ломился от налички. Вот уж кому повезло, так повезло. Маша никогда не требовала денег обратно, поэтому Сережа мог себе позволить покупать одежду по вкусу. Этот факт приходилось тщательно скрывать. Но не ходить же в школу в той убогой одежде, которую предлагала его мать.

А теперь фортепиано! Его засмеют, когда увидят с этими неудачниками в одном классе. Сергей с трудом сумел сохранить авторитет, когда класс узнал, что он ходит на шахматы. Он вдохновлено рассказывал, что все великие владельцы корпораций заработали свои миллиарды как раз благодаря игре в шахматы. Думать наперед – это про успешных людей, а не то, что какие-то неудачники пиликают на фортепиано! Так он тогда сказал и посмотрел на одноклассника-музыканта. Класс засмеялся. Сережа вышел победителем.

Фортепиано! После того как он сам высмеял его! И как теперь выкручиваться?

Сергей зашел в комнату, закрыл дверь, достал дневник из-под матраса и начал зло и с нажимом писать:

«Я чувствую, что моя жизнь мне не принадлежит. Я не ощущаю себя целым человеком. С утра я встаю ничтожным жуком. Когда я слышу ее голос, я снова чувствую себя тем малышом, который бился в истерике в темной комнате. «Мама, мама, выпусти меня! Мне страшно»! И этот голос за запертой дверью: «Ты должен меня слушаться! Ты никто! Бездарь! Плохой мальчик! Плохие мальчики сидят в темной комнате». Тонкая щелочка света разрезает темноту. «Ты будешь слушаться»? – спрашивает мать. Я киваю и выхожу к свету.

Я всегда ее слушаюсь. Плохие мальчики сидят в темной комнате.

Но когда я выбираюсь в школу, где у нее нет власти надо мной, туда, где нет темной комнаты, я чувствую себя свободным человеком. Мне никто не говорит, что я ничтожество. Никто не командует. Наоборот, все слушают меня. Самая красивая девочка класса – моя девушка. Я могу решать, кто сегодня в опале. Я вершу судьбы в этом маленьком мирке. Мне это нравится!

Я не люблю неудачников и аутсайдеров. Они мне напоминают меня. Эта же Катька… Я вижу в ней себя. Возможно, она неплохая девчонка, как и все остальные, кому достается от меня… Но ведь и я был не плохой! Почему мне досталось всё это? Мне остается только одно – показывать силу, чтобы мир не проглотил меня. Такова жизнь.

Когда я прихожу домой, едва я сменю свой школьный наряд на скучную одежду хорошего мальчика, которую выбирает мне мать, я снова превращаюсь в сгорбленного правильного Сережу. Как я ненавижу это имя! Так меня называют все! Даже в школе.

Я чувствую такую злобу! Иногда я пугаюсь своих мыслей.

Почему я не могу дать ей отпор? Постоять за себя так, как я это делаю в школе. Я не знаю. Мне иногда кажется, что я жалкий червяк, который ползет в полной темноте, натыкаясь лишь на грязь и черноту. У меня нет глаз, но я живуч. Меня разрубили надвое. И я стал двумя людьми одновременно».

История четвертая. Ирина Викторовна

День первый

Ирина Викторовна, она же Ира, встала рано утром. Надо было успеть приготовить завтрак для Саши, погладить рубашку, приготовить ланч-бокс на работу.

Тихонько, на цыпочках, она вышла из комнаты, где, издавая звук ракетного двигателя, храпел ее муж.

По скрипучему паркету, нащупав тапочки в темноте, Ира на ощупь шла к кухне. Вдруг половица предательски скрипнула, и Ира зажмурилась в ужасе, но муж лишь перевернулся на другой бок.

Она облегченно вздохнула. Ведь иначе пришлось бы выслушивать претензии, что она не дала законно поспать человеку, который так устает на работе, корова она этакая.

Сашка имел удивительную способность заводиться по пустякам. Его глаза мгновенно наливались кровью. Взгляд становился безумным и пугающим. Если Ира не соглашалась с ним, а еще хуже, начинала перечить, то в стену летели стулья, телефоны, тарелки. Да и не только в стену. В такие моменты Саша не чувствовал реальность и мог легко приложить саму Ирину. В такие дни она не выходила на работу, сославшись на ужасную мигрень или давление. В конце концов, она была директором и могла себе позволить такие вольности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.