Ирина Якубова
Ангел поневоле

" Невеликое чудо – увидеть ангелов, великое чудо – увидеть

собственные грехи "

Антоний Великий

Часть первая

Глава первая

Алина Неверова стала БОМЖом. Странно, конечно. В СССР, считалось, нет бездомных, но теперь девушка поняла, что это не так. Буквально три месяца назад, в июле 1981-го она и представить себе не могла такого. А теперь это стало страшной реальностью, к которой приходилось привыкать. Для того чтоб просто выжить. Хотя зачем? Чтоб сдохнуть в подворотне от голода или замёрзнуть зимой в какой-нибудь канаве? Где-то на задворках сознания у бедной женщины ещё жила зыбкая надежда на чудо, на то, что что-нибудь произойдёт невероятное, и кончатся её мытарства. Сидя на мокром от ночного дождя бетонном бордюре перед входом в железнодорожный вокзал (тут сегодня дежурил добрый милиционер, поэтому можно было переночевать в зале ожидания до семи утра), Алина в который раз вспоминала своё недавнее прошлое и отчаянно себя жалела.

Сначала жизнь её складывалась нормально, как у всех. Несмотря на то, что рано умер папа, матери Алины удавалось неплохо зарабатывать на птицефабрике, где она была старшим технологом производства. Конечно, в их деревне жизнь в первое десятилетие после войны была "не сахар". Жили все, как один, бедно. Вот и Алинка стремилась в город, поближе к цивилизации. Мама, красивая русская женщина, что называется "кровь с молоком", регулярно заводила романы. Встречаться с мужчинами в ветхой деревянной хате, оставшейся ещё от бабки с дедом, тридцатого года постройки, где была одна комнатка с сенями, при наличии повзрослевшей дочери было неудобно. Поэтому, когда Алина засобиралась в город поступать в институт, мать не возражала. Сорокалетней женщине "в соку" необходимо было устроить свою личную жизнь.

И Алина, на радость маме и самой себе поступила с первого раза в педагогический. И стала жить самостоятельно, в общежитии. С мамой она почти не общалась, в деревню ездила редко. Тогда ведь, в 1972-м можно было и на Алинину повышенную стипендию прожить. Не мудрено, что с мамой, которая телеграммой сообщила Алине, что вышла замуж за иностранца и уезжает в Америку, девушка прощаться не поехала. Вроде бы уже год мать не видела, и не скучала особо… Да и маме она не сильно нужна была, та всё своё счастье устраивала. А про деревню и убогий покосившийся свой домик вообще вспоминать не хотелось.

Выучилась девушка на учителя русского языка и литературы и сразу устроилась в среднюю школу. Преподавать ей нравилось, дети уважали молодую учительницу. Как же горда была Алина, когда через два года в школе, в 1979-м ей доверили класс! Пятый "А". Она стала классным руководителем. Это такая ответственность, и такая интересная работа. Достойная! К этому времени она уже год как была замужем за инженером Володей, с которым они жили в квартире его родителей. Свекровь недолюбливала Алину. Считала, что сын взял её с "голой ж....". Алина особо внимания на это не обращала, так как витала в облаках от любви и от своего счастья: муж, квартира, любимая работа – всё есть! Да и не понятно было: сами-то, семья Володи, не шибко богатыми были, такой же средний класс, как сама Алина. Свекровь – обычный кадровик на предприятии лёгкой промышленности, муж – инженер на заводе, свёкор – военный пенсионер, ветеран. Чем они лучше Алины? Подумаешь, происхождение её им не нравилось! Будто если из деревни – то человек второго сорта.

Как-то Алина обмолвилась мужу о ребёнке:

– Вова, я мечтаю о ребёнке, – сказала она прямо.

Вова без восторга воспринял этот разговор:

– Дорогая, рано нам об этом пока думать. Давай "на ноги сперва встанем".

– Мне уже двадцать пять. Что значит "на ноги встанем?" Мы уже давно самостоятельные люди. Работаем. Жить есть где.

– Ну как это есть? – завёлся Володя. – Не с мамой и папой же жить, когда родится ребёнок!

– А что такого, мы же одна семья! У нас две комнаты, – недоумевала Алина.

– Алин, ты итак с мамой не ладишь, а что потом будет?

– Это не я с ней не лажу, а она ко мне придирается. Да мне всё равно! Хочу иметь ребёнка, ты понимаешь? Имею право. Я бы давно забеременела, но ты так редко со мной… Бываешь.

– Потому и редко, что не готов стать пока отцом!

– Это из-за мамы, да?

– Отчасти. Мама считает, что нам сначала надо обзавестись своим жильём. И я с ней согласен.

– Знаю, но твоя очередь на квартиру от завода подойдёт, дай бог, через пятнадцать лет!

– Не выдумывай, очередь движется быстро. Мы – молодая семья. Максимум через 5-6 лет дадут.

– В тридцать что ли рожать? Я старухой стану, Вов! Может родим ребёночка, тогда и, глядишь, быстрее процесс пойдёт. С очередью, а?

– Ты что! Скажи спасибо, что меня вообще в эту очередь поставили. У нас на четверых итак больше девяти метров площади приходится на человека. Не положено, но учитывая, что я ценный специалист…

На этом и заканчивались все разговоры о ребёнке. Алине, как любой нормальной женщине, требовалось реализовать свой материнский инстинкт. Мечта родить превратилась в навязчивую идею. И помехой всему было отсутствие пресловутых собственных квадратных метров. Ну как быть? Хорошо, что у одного из учеников Алины Дмитриевны папа был членом горисполкома. Алина обратилась к этому добропорядочному человеку за советом. Мужчина пообещал помочь Алине, уважаемой учительнице, классному руководителю своего чада, встать в очередь на квартиру в новосторое, который будет сдан уже через месяц. Примерно через три её молодая семья получит ключи от трёхкомнатной квартиры. Не просто так, конечно, помочь. После этого обнадёживающего разговора Алина летела домой, как на крыльях.

– Говорю же Вам, Софья Фёдоровна, – убеждала она свекровь, – всё получится. Все так делают умные люди. У нас будет трёшка. Скоро. Места всем хватит.

– Ты с ума сошла! Дать взятку должностному лицу!

– Это будет не взятка, а благодарность за содействие. Чувствуете разницу? Он так и сказал. Александр Матвеевич – уважаемый человек. Деньги будут переданы председателю горисполкома. Он говорил, что это – обычная практика. Нам же итак положено, как молодой семье. Просто ждать десять лет не придётся.

– Алина, – увещевала свекровь возбуждённую невестку с раскрасневшимися щеками, – это ведь преступление.

– Нет!

– Да какая разница, – скептически заметил муж Владимир. – У нас и денег-то таких нет. Взятка или благодарность – всё равно…

Алина уже продумала и это:

– Мы можем продать эту двушку, а вырученные деньги отдадим Александру Матвеевичу. Решайтесь, Софья Фёдоровна.

– Ты ополоумела, девочка моя! Квартира – кооперативная, она принадлежит нашему ЖСК, а не лично мне или отцу.

– А Вы вспомните про Корнеевых с первого подъезда, многодетная семья. Они в очереди на улучшение жилищных условий стоят. На прошлом собрании жильцов председатель ЖСК о них упоминал. Им и достанется наша квартира, а Вам, Софья Фёдоровна, вернут Ваш пай.

– Не, на такое я пойти не могу.

– Мам, – неуверенно промычал Володя, – может Алинка права?

– Вова, ты-то хоть не начинай. Да и отец не согласится.

– Софья Фёдоровна, – не уступала Алина, – Иван Григорьевич как Вы решите, так и сделает.

Свекровь была непреклонна:

– Это рискованно. Да и где мы будем жить до тех пор, пока вам с Вовой не дадут эту новую трёшку. Ты говоришь, три месяца?

– Да, Александр Матвеевич обещал три месяца подождать. Поживём у Марины, моей подруги по институту. Её мужа в командировку отправили на Кубу до сентября. Она мне ключи оставила, за цветами следить. Там и поживём пока.

– Уж больно просто всё получается, Алин. Да и боюсь я. Никогда взяткодателем не была. Как представлю…

– Я сама деньги передам, не бойтесь. Александр Матвеевич, сами понимаете, уважаемый человек, партийный. И он благодарен мне за сына! Я его в отличники за год вывела по русскому-литературе, а там он и алгебру подтянул. Ну соглашайтесь же, Софья Фёдоровна! Это же ради нашего с Вовой счастья!

Сам Вова молча слушал. Видно было, что он не разделяет энтузиазма жены. Менять привычный образ жизни он не торопился. Ребёнок – да. Он не против был бы стать отцом, но ведь это дополнительные траты… Они итак, в целом, не богаты. Сыты, одеты, но не более того. На курорте, например, ни разу не были. А ему хотелось отдохнуть. От нудной работы с девяти до шести плюс иногда с выходными… А тут ещё Алина родит и не будет работать. Накладно. Квартира, конечно, станет больше, но, опять же с родителями…

Три дня шли дебаты в семье Неверовых. Свекровь была против Алининого плана, свёкор – ни да, ни нет, Володя то склонялся на сторону жены, то на сторону матери. Но Алина была упряма и настойчива. В итоге Софья Фёдоровна сделала то, за что потом неоднократно себя корила и казнила: продала свою кооперативную квартиру. Вернее, сдала обратно в собственность ЖСК, получив свой первоначальный пай, составлявший с учётом износа жилья тысячу двести советских рублей. В течение недели Неверовы выселились и переехали на квартиру Марины в микрорайоне на окраине города, а счастливые Корнеевы в числе двоих взрослых и четверых детей заселились в их бывшую двушку, а в своей однушке оставили бабку с дедом. Уверенная в себе Алина уговорила свекровь продать этим добрым людям и свою мебель, мотивируя это тем, что денег на благодарность для Александра Матвеевича немного не хватало, а у Марины поставить диван, две кровати, стол, стулья и финский гарнитур было негде.

И вот, настал день "икс", когда Алина с чувством выполненного долга отнесла кругленькую сумму, обёрнутую в газету и аккуратно упакованную в непрозрачный целофановый пакет своему благодетелю, с которым в разгар летних каникул у неё была назначена встреча в городском парке в кафе "Мороженное". Александр Матвеевич угостил учительницу пломбиром в железной вазочке, и сам съел такое же. Взял деньги. Не пересчитывая убрал пакет с купюрами в красивый кожаный дипломат. На прощанье мужчина широко улыбнулся Алине и велел ждать звонка от него через неделю, когда формальности будут улажены и председатель горисполкома, его начальник, получит деньги. Тогда Алине надо будет расписаться в документах на получение жилплощади.

Всё было как в сказке. Александр Матвеевич даже показал Алине чертежи её нового дома, план трёхкомнатной квартиры с большой девятиметровой лоджией. После встречи с ним Алина села на автобус и помчалась по указанному адресу. Своими глазами она увидела свой новый дом. Он был девятиэтажным, и уже казался жилым, несмотря на то, что в окна ещё не были вставлены рамы. На территорию почти оконченной стройки её не пустил сторож, но это было не важно. От радостного предвкушения внутри у девушки всё затрепетало. Завтра она привезёт сюда свою несговорчивую свекровь и любимого Володю. Вот теперь-то Софья Фёдоровна её зауважает! И Вова будет спокоен, что их будущий ребёнок будет расти в нормальных условиях, а не в тесноте. Как здорово!

Прошло две недели, а Александр Матвеевич так и не позвонил. Алина часами просиживала возле телефона. В душу девушке закралась неприятная тревога. Свекровь тоже ходила чернее тучи. Володя внешне казался спокойным, но это потому, что он сильно уставал на работе, вечером с ног валился, и было ему не до эмоций. Вскоре свёкор со свекровью начали, что называется, "метать икру":

– Позвони ему сама! – настаивала Софья Фёдоровна.

– Да, пора бы уже, – поддерживал её Иван Григорьевич.

– Я звонила… Телефон не отвечает, – оправдывалась измученная от волнения Алина.

– Ни черта себе, не отвечает! – вступал в разговор Володя. – Не мог же он забыть, денежки-то были немалые. Уже три недели ни слуха, ни духа от твоего Александра Матвеевича!

– Ты должна поехать к нему домой, – сказала Софья Фёдоровна строго, – не нравится мне всё это. Пахнет афёрой… И зачем я тебя послушала!

Алина снова звонила и звонила, но ответа не было. И вот, двадцать пятого августа, как все учителя, Алина вышла на работу. Предстояло подготовить класс на первое сентября. Сразу же она была вызвана к директору, который сообщил Алине, что её ученик Чернышов Сёма, сын Александра Матвеевича, переехал летом в другой район, и переведен в другую школу. Директору показалось странным, что от этой новости у Алины Неверовой слёзы брызнули из глаз. По какому адресу теперь живёт её "спаситель", Алине не сказали. Директор не знал. Тогда она отпросилась домой, сославшись на сильную головную боль, и поехала на такси прям к зданию горисполкома. Хорошо, что оно было в центре города. Алина села на скамеечке напротив входа и приготовилась ждать. Через час примерно, из дверей вышел Александр Матвеевич с каким-то мужчиной. Они направились к белой "Волге" на стоянке возле входа. Алина кинулась наперерез им, задыхаясь от возмущения и стресса:

– Здравствуйте, Александр Матвеевич! – крикнула она, подбежав вплотную. – Я – Неверова Алина Дмитриевна.

Мужчины остановились.

– Да-да, день добрый, – поздоровался Александр Матвеевич, прервав разговор со своим собеседником, который тоже кивнул Алине в знак приветствия.

– Давайте, отойдём, – предложила Алина, взглянув на другого мужчину, – я Вашего звонка ждала, по поводу…

Как ни странно, Александр Матвеевич не поспешил отвести её в сторонку, а прямо и открыто смотрел на Алину, даже немного недоумённо. Он ответил:

– А, Вы о Сёме? Вас должен был директор школы предупредить, что мы поменяли место жительства и, соответственно, школу. Вы извините, я спешу.

Александр Матвеевич вновь обратился к своему попутчику, повернувшись к Алине спиной:

– Ну, идёмте, Василий Петрович, машина ждёт. Так на чём мы остановились…

У Алины мурашки побежали по телу. Ей уже стало наплевать на какого-то другого мужчину, и она понеслась вслед быстро удаляющейся паре:

– Постойте! Причём здесь Ваш сын? Я о деньгах, о квартире. Вы что?!

– Это Вы – что? – Александр Матвеевич удивлённо вскинул брови. Он открыл переднюю дверцу Волги, а тот мужчина уже сел за руль.

Алина осмелилась схватить за рукав пиджака Александра Чернышова. Мужчина, кстати, был высоким и крупного телосложения. Раньше Алина как-то не обращала внимания на его внешность, но теперь заметила, какой неприятно-обрюзгшей была фигура этого человека: мясистая шея плавно перетекала в грудь, а сверху почти сливалась с круглым подбородком в мелких красных прыщиках. Жирный живот нависал широкой складкой над ремнём засаленных серых брюк, едва прикрытый снизу трещащей по швам рубахой. На блестящих глубоких залысинах выступили капельки пота (конец августа выдался жарким). Круглые очки в пластмассовой оправе неуклюже примостились на переносице, от чего глаз, как таковых, было не видно, и за их выражением проследить было невозможно. Александр Матвеевич с силой вырвал руку, от чего боль пронзила пальцы правой руки девушки. Он резко открыл дверцу пассажирского сиденья автомобиля, быстро сел и захлопнул её. В открытое окно Алина стала кричать, заикаясь и запинаясь от нахлынувшего на неё возмущения и страха:

– Да-а чт-т-то Вы себ-б-бе позволяет-т-те?! Вы должны мн-н-не! Вернит-т-те деньги! Или я… Я с Вам-м-ми р-р-разберусь! Вы пожал-л-леете!

Александр Матвеевич быстро стал закрывать окно машины, что-то объясняя мужчине за рулём, который уже нажал на педаль газа. "Волга" медленно стала набирать скорость, и Алина побежала за ней, продолжая сыпать проклятиями в адрес Александра Матвеевича. Она видела через заднее стекло, как Александр Матвеевич, разговаривая с водителем, покрутил пальцем у виска, кивая в сторону бегущей Алины. Потом он приоткрыл окошко, и, оглянувшись назад, прикрикнул несчастной женщине:

– Дамочка, Вы бы успокоились, а не то придётся милицию вызвать! Будете меня преследовать, заявление на Вас напишу!

Алина остановилась, как вкопанная. Она чётко осознала, что её провели. Что теперь будет? Бежать. Скорее бежать к своим, упасть в ноги Софье Фёдоровне, и будь, что будет. Она мудрая женщина, что-нибудь придумает. Как же она в глаза посмотрит семье, мужу? О, ужас! Лучше сквозь землю провалиться.

Придя домой, Алина бросилась на кровать лицом вниз и принялась рыдать пуще прежнего. Володя был на работе. Свёкор стал успокаивать Алину, отпаивать холодной водой. Свекровь же стояла спиной у окна, теребя пальцами веточку алоэ на Маринином окне. Сколько бы Алина не билась в истерике, а объясняться с родственниками всё равно придётся. И она, хлюпая и глотая сопли рассказала им как на духу о своей встрече с Чернышовым. Свекор схватился за голову, а Софья Фёдоровна процедила сквозь зубы:

– Ах ты, гадина подколодная. Что ты наделала!

Алина зарыдала ещё громче, а свекровь сделала непроницаемое лицо и сказала:

– Завтра пойду к председателю горисполкома.

Вернувшийся вечером муж, уже узнавший по телефону от матери про события сегодняшнего дня, не стал жалеть Алину.

– Что ты натворила! Эх ты… – сказал он удручённо, плюхаясь в чужое кресло и обхватив голову руками в области лба. – Подумать только. У нас ведь ничего теперь нет. Даже собственного стула! Я ещё, дурак, от своей очереди на жильё отказался на заводе. А может ты денежки сама прикарманила, а?

Алина оторопела. Горечь обиды поглотила её целиком, слёзы вновь подступили к горлу:

– Что ты такое говоришь, милый? И куда же я их, по-твоему, дела? Как ты мог подумать такое?

– Хватит уже милым меня называть! Когда ты это всё придумывала и нас уговаривала, ты думала только о себе! Разве не так?

– Нет! Я думала о нас всех. Откуда я могла знать?

– А ведь мама предупреждала!

Алина не выдержала и вышла на балкон. Там она закрылась на щеколду и не выходила до утра. Она то плакала, то беспокойно дремала, свернувшись калачиком на циновке. А утром с опухшим лицом поплелась на работу, не сказав домочадцам ни слова. Она чувствовала себя настолько подавленной, что сил даже в глаза посмотреть родным не было.

Глава вторая

Поток воспоминаний БОМЖихи Алины прервал гудок прибывающей электрички. Она встала и поплелась к уличному привокзальному кафе. Три минуты назад она заметила, что от крайнего столика отошла молодая пара, которая перекусывала слойками с кофе. На столе они оставили кусок недоеденной булочки и один из стаканчиков, наполненный кофе на треть. Девушка подошла, воровато оглянулась и быстрым движением руки смахнула лакомство себе в кошёлку, а кофе допила прям там. Есть отходы из мусорок она ещё не научилась, так как БОМЖом была ещё не долго, всего три месяца, и воспоминания о том, что она была обычным интеллигентным человеком, ещё были свежи. Ей претило рыться в мусорных баках, но она прекрасно понимала, что это – пока. Всё ещё будет, впереди зима. Алина переместилась на автобусную остановку под козырёк. Народу ранним утром не было, поэтому можно было спокойно полежать на сухой деревянной скамейке. Правда рядом отирался мальчишка-подросток. Вечно взъерошенный, он звонким голосом предлагал каждому встречному взять у него бесплатную газету объявлений, стопку которых он носил в потёртой дермантиновой сумке через плечо. Алина часто видела его на вокзале и терпеть не могла, так как своими криками мешал спать. Ну что ж поделать, такова она, уличная жизнь… Девушка съела кусок слойки, которая, к счастью, оказалась с мясом. И снова всплыли воспоминания трёхмесячной давности:

Придя в тот день из школы, в которой, слава богу, пока не было учеников, а только коллеги, которые странно посматривали весь день на отёкшее от вчерашней истерики лицо Алины, она застала странную картину: свёкор со свекровью собирали чемоданы, а Володя сидел в кресле и молча курил. В груди защемило, но Алина решила взять себя в руки и обратилась сразу к Софье Фёдоровне:

– Вы обещали сходить к председателю горисполкома.

– Ну,

– Так сходили? Рассказали ему всё об Александре Матвеевиче?

– Да, мне удалось попасть на приём. И разговаривали мы не только с ним вдвоём, Александр Матвеевич тоже присутствовал.

Свекровь говорила вроде бы спокойно, но Алина заметила, как ритмично подёргивается веко её правого глаза.

– Ты знаешь, – продолжала Софья Фёдоровна, – мне столько хочется тебе высказать, всё, что я о тебе думаю, но не буду. Жизнь сама накажет тебя за то, что ты сделала. А я уже наказана. За своё легкомыслие.

– Софья Фёдоровна, простите меня, пожалуйста!

– Простить?! Да такого позора, как сегодня утром, я за свои пятьдесят шесть лет не испытывала ни разу! Естественно, эти уважаемые чиновники в голос твердили мне, что никакой взятки им не давали, а Александр Матвеевич вообще говорил, что ты раньше казалась ему хорошей уважаемой женщиной, грамотным педагогом, и надо же! Как он ошибся в тебе, узнав что ты аферистка и взбалмошная дура. Придумать такое! В общем, они меня на смех подняли и посоветовали разобраться в инциденте самим, в кругу семьи. Иначе, хуже будет. Вот так!

– И Вы думаете, что это я? Вы им поверили? – голос Алины дрожал.

– А что, ты можешь доказать обратное? – съязвил Володя, прикуривая вторую подряд сигаретку.

– Да уж, натворила ты делов, девочка, – вставил свёкор свои "пять копеек".

– Нет, я им не поверила, – ответила свекровь, – но это не меняет дела. Мы уезжаем.

– Куда? – спросила Алина с надеждой в голосе. Ей показалось на миг, что Софья Фёдоровна уже не так зла на неё и приняла решение о том, как им выкарабкаться из этой плачевной ситуации.

– Под Николаев. На Украину. Это единственное место, где на хуторе у нас осталась дальняя родня. Что ещё делать? Ты оставила нас на улице.

Свекровь застегнула молнию на чемодане и устало села на ковёр рядом с ним. Она тихо заплакала, от чего у Алины сжалось сердце. Она терпеть не могла Софью Фёдоровну, но теперь готова была ползать у неё в ногах, вымаливая прощение. Володя подошёл к матери, обнял её за плечи.

– Мамочка, не надо. Прошу. Всё образуется.

– Боже, как я могла? Как могла так глупо профукать своё жильё? Как могла пойти на поводу у неё?.. Господи-и-и – причитала всхлипывая женщина.

Алина подошла к шкафу, где висели её вещи. Она вытащила дорожную сумку и стала быстро складывать свои платья, повернувшись спиной ко всем. Вдруг она почувствовала толчок в бок. Это был муж. Он оттолкнул её от шкафа и выхватил сумку из рук, бросил на пол. Столько ярости было в его глазах! Алина испугалась.

– Что ты делаешь, мне больно! – вскрикнула она

– Шла бы ты отсюда. Иди, погуляй где-нибудь до вечера. У нас поезд в шесть тридцать. Ключи будут у соседки. Век бы тебя не видеть!

– В смысле? – пролепетала обескураженная Алина. – Я – твоя жена! Или… Вы хотите без меня уехать? Как?

– После того, что ты сделала, – прошипела Софья Фёдоровна, – скажи спасибо, что я тебя не придушила голыми руками! Ты разрушила всё, что у нас было! Ты – мерзавка! Убирайся, ненавижу тебя!

– Да как вы все так можете? Вова! Да, я оступилась, но ведь я хотела как лучше!

Но разговаривать с ней больше никто из Неверовых был не намерен. Володя резким движением вытолкнул Алину за дверь. В подъезде было тихо, и кричать тут Алина постеснялась. Сдерживая рыдания она выскочила на улицу и пошла в сторону городского парка, где ходила-бродила до семи часов вечера, выжидая, когда её муж с родителями покинут квартиру Марины, которая, к слову, возвращалась из командировки через неделю.

Ни адреса, ни телефона. Ничего не оставили ей родственники. Даже не верится, что так быстро разрушилась её семья, рухнули планы, надежды на счастье. Оставаться в квартире подруги больше не было смысла. Им втроём с ребёнком Алина будет в тягость. Да и стыдно рассказывать кому-то о том, как она опозорилась, как её все бросили. Алина собрала свои вещи, поместившиеся в большую сумку, взвалила её на плечо и, написав короткую записку с благодарностью Марине, ушла. Ключи отдала соседке. Оставалось одно: вернуться в деревню. Там, решила Алина, она передохнёт, оправится немного от стресса и вернётся в город. К своим ученикам. Она зашла в школу, написала заявление об увольнении, забрала трудовую книжку. Даже отрабатывать не заставили, так как на её место уже была претендентка, и для неё было бы лучше начать знакомство с новым классом прям с первого сентября.

Девушка села в электричку до конечной остановки: деревни Балагурово, где родилась и выросла. Через пять часов показались первые покосившиеся домишки её маленькой деревеньки. Всего восемьдесят восемь домов, практически все жители которых были работниками птицефабрики. Алина вышла, размяла ноги. Направилась к дому по широкой просёлочной дороге, с трудом волоча тяжёлую суму. Изредка ей встречались знакомые лица, она здоровалась, но не останавливалась. Каково же было её удивление, когда свернув на свою улицу, она увидела нечто странное: за сельским клубом, куда по субботам девчонкой она бегала на танцы с подружками, стоял вовсе не её родной старенький домик, а солидный двухэтажный терем, обнесённый высоким дощатым забором. Справа и слева от него тоже были какие-то незнакомые дома, но поменьше, одноэтажные. Алина поспешила в терем. Постучала. Ворота открыла, слава богу, знакомая тётя Тамара, бывшая соседка. Раньше они жили рядом через дом, она дружила с Алининой мамой и работала тоже на птицефабрике. Тамара, сорокапятилетняя пышная женщина в цветастом платке в накинутой на плечи фуфайке и в калошах на босу ногу, увидев Алину, заговорила быстро и каким-то извиняющимся тоном:

– Алиночка, детка, здравствуй, родная! Ой, сейчас я выйду, – засуетилась она, выходя наружу и прикрывая за собой калитку. – Ты прости, пригласить тебя не могу.

– Здравствуйте, тётя Тамара. А почему Вы здесь? Где мой дом?

– Я сейчас всё объясню, миленькая. Этот дом начальник птицефабрики нашей построил, Ефимов. И переехал сюда с семьёй из города. Год назад. Ты ж не приезжала… А я у них садовником устроилась подрабатывать, понимаешь?

– Чё-то не поняла, – еле выдавила Алина, – а мой дом снесли что ли?

– Ну что ты, нет! Пожар здесь был большой. Почти три года назад, как мать твоя съехала. Четыре дома дотла сгорели. Вот и отстроили новые. А на этом участке Ефимов построился.

– Да как же так? Я же тут прописана! Была…

– Ну не знаю, не знаю… Ты больше четырёх лет не появлялась. Ты же замужем, живёшь в городе с семьёй, работаешь. Да и адреса твоего мать не оставила. Кстати, так ждала тебя Елена, думала попрощаться приедешь с ней перед её отъездом.

– Тёть Тамар! Нужна я ей сто лет! Она только о своей Америке и думала, когда мужа заграничного нашла. Как ещё умудрилась, в нашем захолустье.

– Не в Америку, а в Австралию мамка твоя укатила. А мужик хороший ей попался, хоть и по-русски не бельмеса. Он фермер, в Россию с делегацией по обмену опытом прилетал. Здесь на птицефабрике и встретил нашу Ленку-красавицу! Ты бы видела, как глаза у него блестели, когда свадьбу их играли, на мать твою, как на богиню смотрел.

– Меня больше интересует, как мне быть теперь?

– Ты о чём, Алин? На кой чёрт тебе сдалась развалюха твоя старая. Кстати, можешь у меня остановиться, сейчас ключи дам. Помнишь, где я живу? Ты расскажи хоть, как семейная жизнь?

Алина буркнула, что семейная жизнь у неё нормальная, как у всех. Взяла ключи и отправилась домой к тёте Тамаре отдыхать с дороги. Завтра она уедет отсюда. Нет у неё и здесь дома теперь. И мать её за тридевять земель, за океаном.

Вечер у Тамары был проведён в тёплой дружественной обстановке. По мнению Тамары. Она донимала бедную девушку вопросами о муже, о её городской квартире, о работе учителем и тому подобном. Алина нехотя отвечала, врала как могла. Наутро, нагруженная корзиной с печёными пирожками и банкой деревенской сметаны в довесок к итак нелёгкой сумке, она уехала обратно в город. К двум часам дня она уже стояла перед кабинетом директора своей школы, который, несмотря на первое сентября и только что отгремевшую линейку для второй смены, всё же нашёл время для разговора с Алиной. Девушка рассказала своему бывшему начальнику, которому всегда импонировала, заранее придуманную историю о том, что к ним переехали жить старенькие бабушка с дедом её мужа, и теперь им мало места вшестером в двухкомнатной квартире. И попросила узнать, не найдётся ли им комнатка в студенческом общежитии педагогического института хоть на время. Директор сказал, что он не решает такие вопросы, но обещал задействовать свои связи и что-нибудь придумать для хороших людей. Ночь Алина впервые провела на улице, укрывшись от посторонних глаз в парке на детской площадке в маленьком деревянном домике. Утром, немного "помятая" после такой ночёвки, снова пришла к директору за ответом. Оказалось, в общежитии нет свободных мест. Вот если бы для одного человека, то ещё ладно. А для двоих – нет. Сказал, придти через месяц, возможно, ситуация поменяется, а он будет иметь её в виду. Спросил, где она теперь работает. Алине ничего не оставалось, как выдумать очередную ложь о том, что у неё нашли серьёзное заболевание, и она несколько месяцев будет лечиться, прежде, чем сможет приступить к работе.

В общем, теперь Алине надо было продержаться месяц, и потом снова идти к директору школы в надежде, что ситуация изменится. Начались трудные времена для девушки. Пока было тепло ночевала на скамейке в парке. Алина панически боялась двух вещей: что её увидит кто-то из бывших учеников или их родителей и что она может попасться в лапы какого-нибудь сутенёра и стать проституткой. Да, это было по-настоящему страшно. Она видела уличных девушек "по вызову" несколько раз, и обходила стороной. Вернее даже оббегала. И боялась она не напрасно: Алина ведь была очень хорошенькой: среднего роста, стройная, с упругой пышной грудью, густыми каштановыми волосами до плеч и большими зелёными глазами, которыми "заколдовала" когда-то своего Володю, как он сам сказал. Чтоб избежать подобной участи, девушка на последние деньги купила в магазине парик и носила его вместо шапки, сдвинув на лоб так, чтобы пряди прикрывали глаза и щёки. Ещё она напялила на себя сразу трое брюк, два платья, три свитера и осенний плащ. Во всём этом одеянии она ходила медленно и сгорбившись, изображая старуху. И на всякий случай отправилась бомжевать в другой район города. Так она была в безопасности.

В октябре стали лить дожди, и Алина впервые спустилась в подвал. Тут её, слава богу, встретили нормально такие же, как она бездомные. Такие же оборванные, голодные, да ещё и пьяные люди без определённого возраста. Чтоб сделаться для них своей, и чтоб не прогнали, Алина садилась с ними за распитие спиртного и делала вид, что пьёт. Пить эти непонятно откуда взявшиеся напитки она, конечно же, не могла, поэтому незаметно выливала под стол на земляной пол. Этим людям Алине пришлось отдать часть своих вещей, в том числе шубу из искусственного меха, подаренную к свадьбе. Теперь на ней спала какая-то баба, видимо, главная в подвале. А днём она же в этой шубе ходила по помойкам. Слёз у Алины уже не было, и через месяц к директору школы она не пошла. Потому что вид был у неё – ещё тот: немытая, нечёсаная, грязная… Да и надежд она особо не питала уже.

Слоняясь по улицам уже более двух месяцев в поисках пропитания, Алина не знала, чем занять свой мозг. Даже стихи начала сочинять о своей несчастливой доле. Однажды она сидела в тёплом здании вокзала в зале ожидания (в очередное дежурство доброго милиционера, который не выгонял бездомных в холода) и не спускала глаз со столика закусочной, за которым трапезничала семья из трёх человек. Буквально из ниоткуда родился такой стих:

Растаяли как дым мечты о браке,

О крепкой и большой семье счастливой.

И вот, бреду одна в осеннем мраке,

Роняя слёзы горечи тоскливо.

Тебя стараясь окружить заботой,

Себя я потеряла незаметно.

Оставила друзей, дела, работу

Чтоб быть твоей всецело, беззаветно!

Но преданность моя щенячья вскоре

Тебе наскучила. Ты охладел и предал.

Пусть не было измен, но были ссоры.

На встречу мне ни шага ты не сделал.

Молчал, когда свекровь меня терзала

Упрёками беспочвенными нудно,

В упор не замечал, как я рыдала

В подушку от обиды беспробудно.

Была женой. Стать мамой собиралась.

И море планов строила когда-то…

Мы развелись. Лишь боль потерь осталась.

Скажи, мой бывший, в чём я виновата?!

Вопрос в прохладном воздухе повиснет,

И усмехнётся надо мной ноябрь-старец.

Страдая жить не вижу больше смысла,

Окончен бал, последний белый танец.

Глава третья

В середине ноября 1981-го начались метели. Алина выходила из подвала один раз в день чтоб найти еду и выпивку (что вменялось ей в обязанность). В переходе метро Алина стояла на морозе около двух часов с протянутой рукой. Денег давали мало, но чтоб не умереть с голоду – хватало. Алина сильно исхудала и постоянно кашляла. Вещи, которые были на ней, частично продырявились и почернели от грязи. Волосы она не мыла месяц, и голова жутко чесалась. Вчера она даже с горя и от отчаяния впервые хлебнула спирту из общей алюминиевой чашки со своими теперь уже друзьями подвальными. Сегодня, стоя в переходе и низко опустив голову в парике, прося милостыню, девушка обратила внимание на свои пальцы: они были отёчными и красными, покрытые цыпками. Ногти были все обломаны, слоились. Они стали сине-чёрными не то от въевшейся грязи, не то от грибка. Пальцы не шевелились, задеревенели от мороза. Уходя с перехода к вечеру, Алина случайно заглянула в витрину магазина и увидела в отражении своё лицо: оно было реально старушечье. Морщинистое, одутловатое, землистого цвета. И тут её повело… Голова закружилась, в глазах всё завертелось, и сознание покинуло её измученное тело. Но не навсегда.

Вернулось оно поздним вечером, когда чьи-то руки в резиновых перчатках хлопали её по щекам. Она ощутила, что лежит на кровати под одеялом. Первым делом в нос ударил ядовитый запах, исходивший от её мокрых волос. "Надо же, волосы кто-то помыл. Какой-то гадостью", – первое, что подумала Алина. Открыв глаза, она увидела склонившиеся над собой лица. Это были врач, медсестра и санитарка. Точно. Она в больнице. В коридоре лежит, на кушетке. Она раздета и, как минимум, умыта. Поодаль, метрах в трёх на стульях (это она заметила чуть позже) сидели женщины-больные и, вытаращив глаза, смотрели в её сторону.

– Эй, женщина, просыпаемся, – скомандовал врач, мужчина лет пятидесяти. – Имя и фамилию назови свои. Документы есть?

– Есть паспорт…

– Где? Кто-нибудь может привезти? Вещи твои на обработку отдали, там его не было.

– Он в подвале. Никто не может, – пролепетала Алина.

– Уф, ладно. Спи пока, завтра поговорим, – сказал врач.

Он велел сестре поставить Алине капельницу с глюкозой и поставить стакан воды на тумбочку.

– Где я?

– В больнице на Пушкинской. Первая Городская, – пояснила санитарка, девчонка лет двадцати. – В гинекологии.

– Почему в гинекологии?

– Потому что ты беременная.

– А… – проговорила Алина, не особо вникая в услышанное. Сейчас главное, что ей разрешили поспать. Здесь, в тепле и на мягкой коечке. Пусть она голая, в коридоре, и все глазеют на неё. Плевать. Она вырубилась моментально, едва ощутив укол иголкой в вену на правой руке.

Проснувшись утром, Алина первым делом, не обращая внимания на снующих мимо её лежбища врачей и пациентов, принялась жадно есть хлеб, булку и яблоко, кем-то оставленные на её тумбочке. После трапезы она облачилась в полосатый больничный халат, висевший в изголовье кушетки не вылезая, естественно, из-под одеяла. Встала и пошла в ординаторскую, провожаемая несколькими парами глаз женщин, соседок по отделению.

– Здравствуйте, – сказала она войдя внутрь, – Я вчера поступила, в коридоре лежу.

За рабочими столами сидели врачи, трое женщин и двое мужчин в белых халатах. Все уставились на неё, а один из них, тот, что будил её вчера пощёчинами, произнёс как-то с издёвкой:

– А, проснулась? Ну входи. И как же ты, милая барышня, до жизни такой докатилась? Ох уж мне эти бездомные… Спасибо, что люди добрые "скорую" вовремя вызвали, а то бы не спасли.

– Вы меня спасли, чтоб нравоучать и издеваться? – ответила Алина.

Услышав такое, все доктора уставились на неё внимательно.

– Смотри-ка, какие мы гордые! – продолжал тот врач. – Как зовут Вас, барышня? Я при поступлении Вас осмотрел – алкоголизмом не страдаете, вроде бы. Что же Вас заставило пойти бродяжничать?

Алина заметила, как доктор внезапно перешёл на "Вы", и это придало ей уверенности. Она ответила:

– Меня зовут Неверова Алина Дмитриевна. Мне двадцать пять. Я лишилась дома в деревне. Из-за пожара. Мои родственники все за границей. Мне некуда было деться. Вот и пришлось…

– А что же Вы не с ними за границей?

– Связь утеряна… Так получилась. Я долго в городе жила, потом с мужем развелась, он квартиру продал и уехал на Украину.

– Ладно, не моё это дело. Сейчас пойдём в смотровой кабинет, возьмите простынку с кровати и подходите к тридцать второму кабинету.

Алина вошла в кабинет, в течение десяти минут её осматривали два гинеколога: этот, принявший её вечером врач и женщина, зав отделением. Наконец, она услышала свой диагноз: беременность одиннадцать недель.

– Душечка, обратился к ней врач, – не знаю, будет ли радостной для тебя новость, но ты беременна, на третьем месяце.

Алина закрыла глаза руками и тихо заплакала. Врач-женщина подошла к ней и, видимо, хотела сказать что-то ободряющее, но у неё не очень-то получилась:

– Не плачьте, Алина. Аборт можно делать до двенадцати недель. Сейчас нельзя, Вы ослаблены, могут быть осложнения. Полечим Вас недельку и сделаем.

От этих слов девушке стало ещё горше и она зарыдала навзрыд:

– Я так хотела ребёнка-а-а, а муж не хоте-е-ел… Теперь мне идти некуда.

– Ничего, всё образуется. Забудешь, как страшный сон. Не ты первая, не ты последняя. Я бы не советовал рожать никому в твоём положении, – заключил врач.

Алина вышла из смотрового кабинета, шатаясь дошла до своей кушетки и легла под одеяло с головой. Боже, какая злая у неё судьба! Она вспомнила, что тогда, в августе, после первой обнадёживающей встречи с Александром Матвеевичем, когда она парила в небесах от счастья, будучи уверенной, что скоро станет обладательницей заветной трёшки, она провела бурную ночку с Володей. Они тогда ещё отметили событие бутылочкой ликёра, которую распили вместе со свекровью, которую она на радостях даже один раз назвала мамой. Потом, бродя по улицам, Алина и не замечала, что в организме что-то не так. Да, тошнило слегка, но это понятно от чего: от несвежей и нечистой еды. Любого затошнит, если есть отходы. Насчёт других физиологических явлений тоже всё было понятно Алине: нет женских "праздников", и хорошо: меньше неудобств. А не было их от сильного стресса, от потери веса, голодания… Так это расценивала Алина. Теперь всё встало на свои места. Мечта о долгожданной беременности осуществилась слишком поздно: теперь ей не нужен ребёнок, а ему не нужна такая мать. Если и родит, всё равно его заберут в дом малютки. Но как же не хочется на аборт!

Через час к девушке подошла санитарка и сказала, что её переводят в палату. Видно, врачи пожалели несчастную и решили, пусть поживёт в нормальных условиях хоть немного.

В палате было светло и тепло. Алина здесь была одна, от пола и тумбочек пахло хлоркой. Видимо, недавно выписали пациенток и обработали мебель и полы дезинфицирующим средством. Принесли её одежду, чистую, но заношенную до дыр. Надевать её не хотелось, и Алина предпочла остаться в больничном халате. Молчаливая медсестра положила на тумбочку горсть таблеток и пояснила как их принимать. Потом уколола укол и поставила внутривенную систему. Лёжа под капельницей Алина впервые задумалась о суициде. "Как прекрасно было бы умереть", – решила вдруг она. Да! Сейчас это – самое то! Разом избавиться от всех проблем. У Алины дико болела душа. Вдумываться в то, что внутри неё развивается новая жизнь, что у её ребёнка, как объяснили врачи, уже бьётся сердце и шевелятся ручки с ножками, её не хотелось. Было страшно от осознания того, что это существо скоро умрёт. Её выпотрошат, как свежую рыбу. Поэтому, правильнее будет умереть им вместе. Но как? Самое лучшее, это сброситься с высоты. Убежать из больницы, найти любой дом повыше и выпрыгнуть из подъездного окна. С десятого этажа, к примеру.

Итак, способ самоубийства был придуман. Она не сдрейфит. Она сделает это. Боли Алина не боялась, по крайней мере физической. Боль души гораздо сильнее, она невыносима. За последние два часа Алина уже раз сто проиграла в уме всё действо. Вот она поднимается на верхний этаж какого-нибудь дома, отворяет окно подъезда, вылезает на карниз и … Прыг! Секунда страха, секунда боли. И всё кончено.

А что дальше-то? Ничего не будет? Пустота? Её окровавленное тело закопают по скорому на безымянном кладбище для бродяг, на могилке поставят табличку с номером. И вот её нет. Алина призадумалась. Ну да, тело схоронят, а душа? Есть ли у неё она, и что она из себя представляет? Ответа не было. Алина так глубоко погрузилась в размышления, что даже не заметила, как наступил полдень, и позвали на обед. Есть хотелось сильно, но в столовую Алина не пошла, рассудив, что человеку, собравшемуся на тот свет, это не обязательно. Однако же, санитарка принесла ей тарелку с супчиком, компот и яйцо вкрутую прямо в палату. Запах от горохового супа ударил в ноздри, и девушка не смогла сопротивляться. Душа – душою, а желудок свою песню поёт. Алина поела, и от обеда ей потеплело. Почему-то как раз на душе.

Думать на эту тему оказалось интересно. И почему она раньше не пыталась узнать ничего о своём устройстве? Вот есть её тело: кости, кожа, органы… А есть мысли, эмоции, мечты, характер. Это ведь не составляющие тела. Тогда душа ли это? Нет, не может это быть душою. Ведь вроде бы душа должна быть вечной, цельной. Что ж, после смерти тела, весь этот набор качеств будет существовать сам по себе, в воздухе витать? Без формы, неорганизованно? И кому потом её особый характер, тем более мысли и эмоции, противоречивые под час, нужны? Без точки приложения, без тела? Куда они деваются после смерти человека? Они же нематериальны, поэтому умереть не могут. Наверное, рассеются они, как дым. Тогда что же останется? Душа, или дух? Тогда это что-то большее, чем просто мысли и эмоции. Но что? Да и почему, собственно, она думает, что непременно что-то должно остаться?

Алина пожалела, что ей не у кого об этом спросить. Наверное, надо было в церковь хоть раз сходить. Но в какую? В городе была одна церковь, но вряд ли она работала. Старинная церковь стала просто памятником архитектуры после прихода Советской Власти, году в 1918-м. Может раньше. В соседней деревне была церквушка, но Алинины родители считали религию ересью. И Алину учили с детства, что бога нет. Что есть только земная жизнь, её законы, есть труд, есть Родина, родители, которых надо чтить. Это мировоззрение девушка и впитала. Как многие в СССР. А теперь вот, оказавшись на краю пропасти, Алина, или её бедная душа, не знала, что её ждёт. После смерти. А вдруг, всё не так? Вдруг, её там встретят ангелы и отведут в рай. Конечно же! Она настрадалась на Земле, и после смерти она заслуживает покоя и благости. В это так хотелось верить! Но не получалось. Корни воинствующего атеизма проросли Алинино нутро насквозь за долгие годы. К ней снова вернулась тоска, и она отбросила эти бесплотные мечты. Завтра она незаметно уйдёт отсюда. Хотя зачем ждать? Сегодня ночью. Решено.

Алина не заметила как задремала. Проснулась она через три часа, когда за окнами уже стемнело. Разбудил её грохот железной каталки, которую две санитарки не слишком аккуратно вкатили в палату. Кряхтя, на раз-два-три перекинули полусонную пациентку на соседнюю с Алиной кровать и удалились, даже не накрыв женщину одеялом. Алина встала и сделала это сама. Ради интереса заглянула в лицо женщине, оно было неподвижным, лишь глазные яблоки заметно двигались под сомкнутыми веками. Пациентка часто дышала. Алина поняла, что её соседка ещё под наркозом, скорее всего ей только что сделали операцию или аборт. Алина приоткрыла окно. Палату наполнил свежий осенний воздух, и вскоре женщина открыла глаза, придя в себя. Едва это произошло, она заплакала. Отвернулась лицом к стене, даже не обратив внимания на Алину Неверову, и долго ещё тихо плакала и шмыгала носом, изредка вытирая слёзы казённым полотенцем. Потом она всё же успокоилась и легла на спину. Теперь она стала глядеть не моргая в одну точку на потолке, лицо её было красным и опухшим от слёз. Весь вид этой женщины был настолько страдальческим, что Алина подумала: " Неужели есть кто-то несчастнее меня? Что же могло у неё случиться, раз так убивается?"

В эту ночь Алина Неверова не стала убегать из больницы, так как ей было ужасно жалко женщину-соседку, и она хотела как-то помочь: стакан воды подать, помочь подняться с кровати, да и просто утешить. Оказалось, ей действительно сделали операцию, так как днём в палату заходила медсестра и делала женщине перевязку. Тогда Алина увидела большой некрасивый рубец на её животе с множеством торчащих ниточек-швов. Алина и на следующую ночь не сбежала, так как теперь ей стало интересно, что же произошло с её соседкой по палате. Через три дня женщина начала потихоньку ходить и более или менее нормально есть. Тогда они с Алиной и познакомились.

Её звали Ксения. Поздним осенним вечером за чашечкой чая в палате гинекологического отделения Алина впервые кому-то поведала свою печальную историю. Ксения была неразговорчива, она не улыбалась. Не то от слабости, не то от горя. Она часто пила обезболивающее, так как беспокоила послеоперационная рана. Тем не менее она внимательно выслушала Алину, которая так прониклась к ней.

– … А теперь мне хотят сделать аборт, и отпустить на все четыре стороны. Это для того, чтоб я не родила БОМЖонка, – закончила Алина свой рассказ. И прибавила: – Но этому не бывать! Не дам я им себя распотрошить.

– Ты оставишь ребёнка? – молвила Ксюша еле слышно.

Алина вздохнула, поставила чашку на тумбочку и залезла под одеяло.

– Давай спать, – ответила она. – Моя жизнь кончена. И его, ребёнка, тоже.

– Ты что надумала? – заволновалась Ксения.

– Жить не хочу, понимаешь?

Минуту женщины молчали. Вдруг Ксения резко встала, охнув и схватившись за живот. Она пересела на Алинину кровать и взяла её за руку. Она заговорила быстро и сбивчиво, чувствовалось, что едва сдерживает слёзы:

– Алиночка, миленькая! Не делай этого, прошу! Не убивай ребёночка. У тебя вся жизнь впереди! Это же дар божий!

Глаза у Алины тоже увлажнились. И она ответила, высвободив руку:

– Впереди? Ты не знаешь, что говоришь. У меня ничего нет…

– Роди для меня ребёночка, а? Мне он нужен, как воздух! Умоляю!

Алина удивилась:

– Как такое возможно?

– Возможно. Всё у тебя будет. Ты сможешь начать жизнь заново. Пока беременная ходишь, мы с мужем тебя всем обеспечим, а родишь, передашь мне малыша, никто и не узнает ничего.

– Но почему ты сама не родишь?

– Не смогла и не смогу уже никогда. Мне тридцать два…

– Ну не сорок же.

– Ты не дослушала. У меня уже семь раз выкидыши были. За десять лет брака. Всему виной миома, опухоль матки. Но мы с мужем надежды не теряли. Каждый раз, так радовались, когда получалось забеременеть! Я сразу работу бросала, чтоб не перетруждаться. Муж дома ничего делать не давал. Сам и в магазин, и уборкой-стиркой занимался, пылинки с меня сдувал! Но не проходило и двух-трёх месяцев, как начиналось кровотечение, и ребёночка я теряла… Потому что из-за опухоли ему в матке места не хватало, чтоб расти.

– Так тебе же сделали операцию.

– Глупая ты. Я и в этот раз беременная была, и снова с кровотечением сюда попала. Надеялась на врачей. Но на всё воля божья! Ребёночек мой умер в утробе ещё, а мне матку удалили, так как кровотечение остановить не могли. Доктора сказали, что четыре часа за мою жизнь боролись. Спасибо им. Но вот матерью мне больше никогда не стать…

– Но можно же усыновить ребёнка, – не сдавалась Алина. Ей почему-то ужасно хотелось найти для Ксении какой-то выход. Рожать для неё как-то не хотелось. Самоубийство для Алины казалось лучшим выходом. А вот так вот родить, потом отдать… Как то не очень…

– Нельзя. Не дадут нам приёмного дитя.

– Почему? Детские дома переполнены. А вы – семья.

– Потому, что судимость у мужа есть. Он, мой Петя, замечательный человек. Лучше всех на свете. Работает директором магазина. Может знаешь, универсам на проспекте Зои Космодемьянской? Центральный универсам?

– Нет, я в другом районе жила.

– Ну так вот. Пётр директор там. Давно уже. У него зарплата хорошая. Мы тебя пропишем в бабушкиной квартире однокомнатной. Правда, это на окраине. Бабушка старая, ей не долго осталось. А тебе эта квартирка навсегда останется. Ну ты подумай, Алин. У тебя другая жизнь начнётся. Ты молодая, потом замуж выйдешь и родишь. Ты же здоровая! Не то, что я.

– Так погоди, – начала вникать Алина в суть услышанного, – а что твой муж скажет? Он что, преступник? Извини, конечно. Мне не хотелось бы связаться…

– Да нет! Он просто в шестнадцать лет в колонию загремел по глупости. С мальчишками ограбили вино- водочный магазинчик в селе. Так бывает, знаешь, с подростками на Новый год пьяненькими были и не понимали, что делают. Год отсидел всего-то. Все уже давно и забыли об этом. А вот судимость осталась… Говорю же, муж порядочный человек! Кого попало, сама знаешь, директором не поставят. Он трудяга у меня, и зарабатывает хорошо. Ну а я в магазине бухгалтер.

Ксения ещё сидела на краешке кровати Алины и уговаривала, расписывая ей все прелести, которые её ждут впереди, если она согласится на эту сделку. Она была возбуждена, щёки её пылали, волнистые русые волосы растрепались, а на лбу и носу выступили капельки пота. Наконец, Ксения замолчала и сказала:

– Алиночка, ты подумай, ладно? А я пойду до медсестры дойду, а то у меня, кажется, температура поднялась.

Через пять минут Ксения вернулась, держась за ягодицу и немного прихрамывая. Видимо, сделали укол. Алина это увидела через щёлочку глаза, так как решила притвориться спящей. Она и вправду устала, и слушать далее соседку не хотелось, а хотелось отдохнуть. Ксюша, увидев это, тоже легла, погасив свет.

Но сон к Алине Неверовой не шёл. Она стала интенсивно обдумывать предложение Ксении, и чем больше она размышляла, тем теплее становилось у неё на душе. А что? Если она обзаведётся жильём (а это, как теперь уже знала Алина, самое главное в жизни человека), то зачем ей кончать собой? У неё есть профессия, будет работать. Заниматься любимым делом. Но как отдать своего ребёнка чужим людям? Её ребёнка! Но, в принципе, если она себя настроит, то будет с самого начала относиться к этому ребёнку, как не к своему. Будто бы, она не беременна, а просто временно чем-то заболела. Роды станут избавлением от этой, якобы, болезни. И она начнёт тогда жизнь заново. Да, она приучит себя не любить своего ребёнка. И всё. В конце концов, она ещё не старая, лет в 27-28 может выйти замуж и снова забеременеть. И родить уже для себя. Поздновато, но не критично. Зато она будет обеспечена жильём. Этого уже будет не отнять. Под утро Алина уснула с ощущением того, что тяжёлый груз свалился с её хрупких плеч, и чудо свершилось. Ей снова захотелось жить. Она согласится. Она поможет и несчастной семейной паре, и себе. Сделает счастливыми сразу троих человек. Даже четверых, включая своего не рождённого ребёнка. Ведь у него будут богатенькие родители, да и Ксения будет хорошей матерью, значит и ему Алина сделает добро.

Утром Алина проснулась в хорошем настроении. После обхода врачей и капельниц, которые поставили и ей и Ксении, женщины смогли поговорить. Ксения виновато взглянула на Алину. "Не передумала ли она?" – заволновалась девушка. Но нет. Ксюша сама боялась, что та не согласится. На секунду Алина почувствовала свою власть над Ксенией. Ведь всё сейчас в её, Алининых руках. И не просто всё, а судьба. Судьба другого человека! Это чувство показалось приятным Алине. Ведь она так привыкла быть униженной и оскорблённой, а тут такое!

– Я согласна, – объявила она.

– Спасибо! – чуть ли не вскрикнула Ксения. Она подошла и обняла Алину. – Сегодня муж придёт на свидание, я ему всё расскажу. Он согласится непременно. Петя так мечтает стать отцом. Спасибо!

– А как же я скажу врачам, что передумала делать аборт?

– Да не волнуйся ты об этом! Петя сам с ними поговорит. Нас же тут как облупленных знают. Я здесь в который раз.

Ксения засмеялась. Ей это невероятно шло. Теперь Алина заметила, что она выглядит вовсе не на тридцать два года, а гораздо моложе самой Алины. Понятно, в роскоши, наверное, живёт. Не то что она, бродяжка…

С мужем Ксения разговаривала в коридоре. Вскоре он, Петр, симпатичный статный мужчина, чем-то похожий отдалённо на её бывшего мужа, вошёл в палату. Он пожал Алине руку, но обсуждать детали предстоящей сделки не захотел. Он лишь сказал, что если жена так решила, то он противиться не будет. "Надо же, какие некоторым достаются мужья", – подумала Алина, – "Даже на такую афёру готов ради жены пойти. И даже квартиру отписать. Да и взяток потом придётся, наверное, кучу давать акушерам, чтоб у меня роды приняли и ребёнка Ксюше передали. Неужели, такая сильная любовь? Или такая жажда отцовства?" Когда Пётр ушёл, женщины стали обсуждать что да как им теперь делать, при этом обе буквально летали в небесах от счастья, ожидающего каждую из них.

Через неделю обеих одновременно выписали. Гинеколог, который принимал тогда БОМЖиху Алину Неверову, сам занёс ей в палату выписку и сказал:

– Ну что ж, удачи Вам, Алина. Простите, если что не так. Вот Вам пакет с новыми вещами, возьмите. Это муж Ксении Виноградовой предал. Спускайтесь, Вас там эта уважаемая семейная пара уже ждёт. На машине.

– Спасибо. Я на Вас не в обиде, доктор. Всего хорошего.

Глава четвертая

Из стационара беременная Алина Неверова переехала сразу в свою собственную квартиру. Однокомнатную, на четвёртом этаже. Дом был новый, девятиэтажный. Кухня всего пять квадратных метров, зато комната – целых двадцать шесть! Ещё имелась большая лоджия на шесть метров! И всё это теперь принадлежало Алине. Не беда, что здесь проживала старушка, мама Петра. Она была почти совсем слепая, но обслуживала себя сама. Бабушка даже не знала, что Алина беременная, её сказали, будто она – подруга семьи и поживёт здесь временно. Бабушка была наполовину в маразме, поэтому не особенно вникала в то, что происходит. Самое главное для Алины было то, что от бабули не пахло. Как это часто бывает, когда от пожилых пахнет старым телом, специфический такой запах. Тут этого не было, слава богу. За Алининым паспортом съездил сам Пётр, Алина подробно объяснила ему где находится тот подвал, в котором она жила. Сразу же Алина купила себе новые вещи, заполнила холодильник. И стала потихоньку забывать о той своей жизни бездомной.

Беременность протекала легко. Алина набрала вес, к ней вновь вернулась былая красота. Ежедневно к ней заезжали то Ксения, то Пётр, то оба вместе. Привозили готовую еду бабушке, деньги для Алины. Часто на машине вывозили её за город на свежий воздух. За эти шесть с половиной месяцев Алина с Ксенией стали подругами. Они много болтали и, казалось, понимали друг друга с полуслова. С соседями Алина старалась не общаться, об этом её попросили Виноградовы. Раз в две недели Алину отвозили на осмотр к врачам и на анализы, но не в гинекологию, где они лежали с Ксенией, а прямо в родильный дом №5, где Алине предстояло рожать. Там с ней занимался известный и опытный акушер-гинеколог, профессор. Он и должен будет принять у неё роды и забрать ребёнка… "Наверное, ему уже взяточку- то дали", – думала про себя Алина.

Когда девушка была на шестом месяце, подруга Ксюша стала носить накладной живот. Это было так смешно, но Алина сдерживалась и никак не показывала своей иронии. Вся ситуация больше и больше напоминала фарс, но она пошла на это сознательно. С усердием Алина ежедневно повторяла себе, как мантру, установку: "Я абсолютно здорова. У меня нет ребёнка. Я больна и скоро выздоровлю. У меня есть квартира, и я счастлива!" Но как назло, несмотря на усилия, в голову постоянно лезли мысли о ребёнке. Кто там, интересно? Мальчик или девочка? На кого похож малыш? Особенно, когда ребёночек пинался в животике у мамы, Алина принималась ласковым голоском его успокаивать, называя своим родненьким малышом, и гладить живот. Но быстро осекалась. Нельзя! Ребёнок ей не принадлежит. Она его… Продала? О боже, нет! Просто у неё не было выхода.

И вот настал час икс. Двенадцатого мая 1982-го Алина Неверова, находясь на пикнике в лесу с четой Виноградовых, почувствовала первые схватки. Муж с женой засуетились, усадили роженицу на заднее сиденье своих "жигулей" и рванули в город. Приехали в роддом через полтора часа. Алине запомнилось, кроме боли, как Ксения всю дорогу причитала, что, мол, зря Алину в роддом заранее не положили. Профессор-гинеколог осмотрел беременную и сказал, что родит она не раньше, чем через часа три, поэтому можно спокойно отправиться в палату и ждать. Алину, разумеется, положили в отдельную палату, а супругов Виноградовых препроводили куда-то в другое место. Ксения очень просилась побыть рядом с подругой, но доктор запретил. Сказал, что ситуация не рядовая, деликатная, и поэтому, лучше им быть отдельно. Мужу вообще лучше отправиться домой, а вот Ксении надо будет провести неделю в роддоме с малышом.

Вскоре, когда схватки стали нестерпимыми, Алину отвезли на каталке в род. зал. Здесь, в одном помещении, кроме Алины рожали ещё три женщины. Её это очень удивило: не думала она, что рожать можно прилюдно. Женщины стонали, а врачи и акушеры поочерёдно подходили то к одной, то к другой, осматривая и приговаривая: "Та- а- к, Иванова, терпим, терпим, раскрытие ещё семь сантиметров"; "Петрова! А тебе вообще должно быть стыдно! Третьего рожаешь. А ну, успокоилась!" и тому подобное. К Алине, которая старалась терпеть молча, тоже периодически подходили и говорили, что ещё рано. Акушерка посоветовала Алине петь. Так легче переносятся схватки. Когда стало совсем тяжко, Алина закричала, и к ней тут же подошли. Профессор, тот, что вёл её беременность сказал, что теперь пора. У специальной родильной кровати опустили низ, ноги Алины развели максимально и поместили в специальные поручни для ног, типа того. В этой позе рожать было жутко неудобно, но так положено. По команде "тужься" Алина тужилась, но акушерка ругалась, что слабо. "Тужься через боль!" – приговаривала она, – "Не жалей себя, девочка!" Мысли все у Алины куда-то исчезли, была одна задача: сделать это! И ничего вокруг не существовало! Слёзы радости брызнули из её глаз, когда на высоте очередной потуги, этой адской боли, она вдруг услышала крик. Её малыша. И боль отпустила – она родила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.