Ю_ШУТОВА
Я – Демон

Я – Демон

Pre Scriptum

Все события и персонажи здесь подлинные. Любое несовпадение с реальностью случайно или на совести Автора. Копирование и распространение текста в любом виде, на электронных носителях, бумаге, заборах, глиняных табличках – незаконно. Использование текста любым лицом, кроме Автора, в письменном, устном или мысленном виде является нарушением авторского права. Но Автору все равно.

Я – демон. Я привязан к своей вещи. Моя вещь большая и красивая, она хорошо работает. Я несу ее. В ней сидят человечки, много. Они смотрят в окошечки, маленькие круглые окошечки, но неба они не видят, только свои отражения в маленьких круглых черных зеркалах. Ночь. Они думают, что самолет летит. Это не правда. Самолет несу я. Он – моя вещь.

Я похож на нарисованного ангела. Как рисуют дети: схематичные рыжие кудри, прямой длинный нос, лицо едва намечено, ночная рубашка, тонкие руки торчат из широких рукавов, босые ноги. Крыльев у меня нет, не захотелось. Я большой, прозрачный, человечки меня не видят. Я лечу, раскинув свои нарисованные руки, самолетик у меня в груди как сердце. Сегодня мне захотелось быть таким бумажным ангелом.

Вещь работает. Мне хорошо.

0

Я – ДЕМОН. Есть только Я и моя ВЕЩЬ. ВЕЩЬ работает, она крутится в Пустоте. Пустота не пустая, она заполнена другими ВЕЩАМИ, они притягиваются и отталкиваются, иногда сшибаются. Они работают. Моя ВЕЩЬ вращается вокруг другой ВЕЩИ, горячей, огромной. Моя ВЕЩЬ намного меньше, но она – моя. У нее есть только Я. Я – сознание ВЕЩИ. Это хорошо.

Моя ВЕЩЬ породила другие вещи, они бегают, плавают, летают, пожирают друг друга, размножаются. Они работают. Я размножился, теперь МЕНЯ много, каждая вещь имеет свое сознание, но все сознания вместе – это по-прежнему только Я. Это хорошо.

Появились новые вещи, другие. Они стали давать вещам имена: «Это лягушка, это топор, я – человек, мы – люди». Они стали придумывать истории. Они стали придумывать себя. Они считают, что внутри у них душа, а снаружи – аура. Они ошибаются, ничего этого нет. Есть только мы, демоны. Они – наши вещи, у каждого человека – свой демон. Один человек – один демон.

Так бывает всегда. Почти всегда.

Демоны, владеющие людьми, очень слабы и очень заняты. Человек функционирует все время, пока не умирает, он не выключается, даже когда спит, все время приходится поддерживать его в рабочем состоянии. Поэтому демоны, связанные с людьми, не видят, не чувствуют, не знают ничего, кроме своих человечков. Да им ничего больше и не надо.

Люди стали придумывать нас. Они рассказывали о джиннах и пери, призраках и духах, эльфах и феях, бесах и ангелах. Они ошибаются, никого из них нет. Есть только мы, демоны. Я превратился в мы, люди дали нам множественность и индивидуальность. Они научились врать, обманывать и воевать – мы получили воображение. Вещей становилось все больше, нас тоже – мы научились общаться.

Я – демон, я привязан к своей вещи. Мы все привязаны к вещам. Мы существуем, пока вещи работают. Возникает вещь, возникает и демон. Вещь умирает, и демон расточается. Расточается на частицы, которым люди еще не придумали названия.

Так бывает всегда. Почти всегда.

1

Моя вещь называется «Boeing 777-200ER». Мы летим из Куала-Лумпура в Пекин. По этому маршруту моя вещь летала уже много раз. Вернее, по этому маршруту я носил свою вещь уже много раз. И по другим маршрутам тоже. Мы прожили в небе уже почти двенадцать лет, мы взлетали и садились более семи с половиной тысяч раз.

В аэропорту Куала-Лумпура полно демонов. Они тащат свои самолеты на взлетную полосу или приземляются. Вид у них самый разнообразный, один в виде классического сказочного колдуна в колпаке и развевающемся плаще снижается, зажав свой самолет подмышкой. Другой орлом точно в размер аэробуса бежит по полосе, подскок, взмах крыльев, он взлетел вместе со своей вещью. Это красиво. Иногда мы приветствуем друг друга. Иногда даже разговариваем, но это редко, не о чем, каждый из нас знает то, что знают другие. Мы знаем все.

Так бывает всегда. Почти всегда.

Моя вещь изменила маршрут. Это не беспокоит меня, она работает хорошо, а куда лететь не имеет значения. Почему-то отключились транспондеры, я проверил, они были в порядке, просто выключены. Значит, пусть так и будет. Я лечу, внизу только океан, он темно-темно-синий, почти черный, но я вижу не так, как человечки, я вижу океан на всю его глубину, это красиво. Хорошо, что моя вещь должна летать, летать приятно, я люблю летать. Мы летим на юг, скорее, на юго-запад, это совсем не то направление, которое должно быть. Почему? Я сгущаюсь, я внутри самолета. Все спят, спят пассажиры, спят бортпроводники, спит второй пилот в туалете, сидя на толчке и положив голову на рукомойник, спит весь экипаж. Не спит только один человек в кабине, он держит руками штурвал, на голове его противогаз.

– Здорово, правда?

Здесь есть еще один демон, он управляет тем человечком, что управляет моей вещью. То есть у человечка два демона, один его собственный, он там внутри, справляется с человеческими приборчиками, печенью, сердцем, этого демона не видать и не слыхать. Но есть еще один.

– Что ты делаешь? – это спрашиваю я.

– Развлекаюсь. Смотри, этот малыш угнал твой самолет.

– Что значит «угнал»?

Он смеется. Я никогда не слышал, как смеется демон. Демоны НЕ смеются. Я удивлен.

– Это значит, что он летит, куда хочет.

– А куда он хочет лететь?

Я удивлен. Зачем лететь куда-то еще, зачем хотеть лететь куда-то еще, есть маршрут, лететь по маршруту приятно.

– Дружок, наш первый пилот Захария украл твой самолетик и летит на юг, там он посадит его на воду для неких людей, которые пообещали ему денежки, много денежек, и даже кое-что уже дали ему в рученьки.

Как он странно говорит, этот демон, видно он давно болтается среди человечков. Только теперь я понял: это свободный. Быть свободным ужасно. Это случается редко; вещь умирает, а демон не расточается. Тогда он становится свободным. Демон без вещи. Изгой. Ненужный. Свободные цепляются за чужие вещи. Проще всего за человека, его собственный демон возможно и не заметит, что подсел кто-то еще, а даже если заметит, что он может сделать, чуть отвлекся от всяких там селезенок, и человечку – все, капут. Он и не отвлекается, и тогда свободный порабощает волю человека, начинает управлять им. Человек становится ненормальным. Ненормальный человек – ненормальный демон. Это плохо.

– Он не испортит мою вещь?

– Не испортит. Он будет очень стараться не испортить.

Свободный демон снова смеется. Это меня не касается. Моя вещь работает. Я доволен.

10

Он снизился, выключил моторы и начал планирование, я говорю про человечка в кабине. Океан все ближе, мы с моей вещью снижаемся, я во всех ее механизмах, во всех схемах, я слежу, чтобы все было в порядке, в соответствии, скорость снижения, угол… Впереди остров, около острова в воде лодки, много лодок и еще какие-то вещи, они больше, чем лодки. Намного больше. И еще, некоторые из этих вещей с высокими кранами(?), мачтами(?), я не знаю. Я бы спросил свободного, может, он знает, но мне некогда, мы садимся на воду, я и моя вещь, а это не просто.

Мы сели, моя вещь лежит на воде. Со всех сторон к моей вещи, к самолету, спешат лодки, в них люди, они кричат, видно, что они торопятся… Лодки подходят к борту, кто-то открывает аварийный выход, люди лезут в самолет… крики… наружу выскакивают надувные трапы, потом по ним спускают пассажиров. Пассажиры кричат. Они думают, что их спасают. Это не так. Их сгоняют в лодки и везут к берегу. «Быстрей, быстрей!», – так кричат люди в лодках, они толкают пассажиров прикладами автоматов, теперь пассажиры не думают, что их спасают. Им страшно. Одновременно к самолету подплывают другие вещи, теперь я понимаю, что это. Под фюзеляж заводят понтоны, быстрей-быстрей, пока не набралось воды, пока самолет не стал тонуть. Это хорошо, моя вещь не погибла. Мне даже интересно, что с ней будут делать человечки. Я поднимаюсь вверх, над океаном, над островом.

Уже рассветает, розовый солнечный флер ползет по макушкам пальм, весь остров покрыт пальмами, сверху ничего больше не видно. Но я знаю, не все пальмы выросли здесь сами, многие из них ненастоящие. Под ними по всему острову, твердому, белому коралловому острову, на три с половиной километра протянута взлетная полоса, настоящая. Но какая-то не совсем настоящая, не надежная, одноразовая что ли, не знаю.

Спускаюсь, сгущаюсь, я на крыле самолета, смотрю, как оттуда вытаскивают последних пассажиров. Вот все в лодках. Теперь в проеме люка показывается командир, он ждал, запершись в кабине, пока всех снимут с борта, пока утихнут крики. Теперь он вышел, он в белой форменной рубашке, он улыбается, думает, что он молодец, мастер, ловко посадил самолет на воду, теперь он получит много денег, он доволен. Он съезжает по трапу в лодку. Какой-то человек говорит ему что-то, командир отвечает, кивая головой. Он продолжает улыбаться. Тот человек бьет его прикладом автомата в висок. Тело в белой рубашке падает в воду, красные разводы, тело тонет.

– Э-э! Так не честно, я еще не наигрался! – это свободный, он сгущается рядом со мной.

Он обращается ко мне:

– Как твое имя?

– У меня нет имени. У демонов нет имен.

Свободный усмехается:

– Ну и глупо. Зови меня Захария, мне нравится это имя. Давай посмотрим, что здесь интересного.

– Я уже посмотрел. Здесь есть взлетная полоса, моя вещь сможет взлететь, когда просохнет. Нужен небольшой ремонт, но мы справимся. Нужен экипаж, но они, наверняка, найдут, если им нужен самолет. Я доволен.

Захария поднимается вверх, он парит надо мной, он принял форму того человечка, что привел мою вещь сюда, он в белой рубашке, на груди галстук, брюки со стрелками, но почему-то он босой, интересничает, наверное. Я поднимаюсь к нему.

Лодки плывут к берегу, пассажиров выгоняют на белый песочный пляж, потом вереницей ведут вглубь острова под пальмы, там есть большой эллинг – это для самолета, и ангар из гофрированной жести – это для пассажиров. Дверь ангара открыта настежь, люди с автоматами загоняют пассажиров внутрь. Это не интересно. Я уже собирался вернуться к самолету, но тут девушка, она шла в самом конце колонны этих несчастных, я узнал ее – одна из стюардесс – бросилась бежать в сторону. Она бежала очень быстро, хотя была босой. Один из охранников рванул с плеча автомат, он хотел застрелить девчонку, но она скрылась между стволами деревьев, пропала из виду. Тогда он, крикнув что-то остальным, бросился за ней.

– Ух-ху! – завопил Захария, – начинается потеха! Я возьму ее, она моя! А ты останови этого!

Захария умчался вслед за беглянкой. Что значит «останови»? Я никогда не имел дела с людьми. Я полетел за тем типом с автоматом. Он еле двигался, спотыкаясь на песочных кочках, отставал. Девушка теперь не неслась, как раньше, не разбирая дороги, ведомая только страхом за собственную жизнь. Теперь она бежала целенаправленно, вдоль взлетной полосы. Дальше, примерно в километре был лагерь этих с оружием, сколоченные из досок хижины, кухня, склад провианта и склад горючего. Сейчас в лагере не было никого. Девушка этого не знала, она не знала, куда бежит. Ее вел Захария.

Охранник уже хотел повернуть назад к своим; не догнал, ну и черт с ней, с этой дурой, куда она с острова денется, не сегодня, завтра объявится. Но тут он увидел мальчика. Мальчик играл на морчанге. Такой маленький музыкальный инструмент, крохотная металлическая загогулина, ее нужно прижать к зубам – на нем играли все народы на заре своей юности: комус, варган, морчанг. Мальчик лет тринадцати сидел на поваленном стволе, на нем были только белые штаны, торс голый, под левой ключицей маленький круглый шрам, длинные черные волосы падали на лицо. Именно таким был Иша, брат человека с автоматом, когда тот видел его последний раз восемь лет назад в своей родной деревне Чем-Чем далеко, очень далеко от забытого богом и незнаемого людьми острова. Мальчик пропал в джунглях. Считалось, что его съел тигр. Все это я взял из памяти бандита. Я впервые увидел человеческую память изнутри, меня поразило как мало люди знают, и с каким трудом получают эти знания. Они умеют узнавать новое только друг от друга, только рассказывая друг другу истории. Но как много лишнего, ненужного и ложного хранят они в своих воспоминаниях. Их память похожа на спутанный клубок разноцветных оборванных ниток.

– Иша?! – человек с автоматом остановился перед мальчиком.

Мальчик продолжал наигрывать бесконечную заунывную мелодию на одной ноте.

– Иша, это я, Сумати, твой брат.

Мальчик сидел неподвижно, только указательный палец левой руки ударял и ударял по язычку морчанга. Черные волосы заслоняли его лицо, они чуть шевелились от дувшего с берега ветерка.

– Посмотри на меня, Иша! – человек перекинул свой автомат в левую руку, а правой взял мальчика за плечо.

Мальчик опустил свой морчанг и левой ладонью откинул волосы со лба, Сумати прекрасно помнил этот жест, малец постоянно так делал. Снизу вверх он посмотрел прямо в лицо старшему брату. У него были оранжевые круглые глаза с вертикальными кошачьими зрачками. А потом он улыбнулся, и Сумати увидел белые острые тигриные клыки.

Мальчик протянул ему свой морчанг.

И тогда человек закричал. Закричал от ужаса, непередаваемого, дикого первобытного ужаса – ужаса встречи с другой, чужой и враждебной сущностью. Отшатнувшись, он ударил прикладом мальчика в голову, тот упал навзничь на песок. Сумати наклонился над телом. Мальчик был мертв. Кровь стекала тонким ручейком со лба через висок, растеклась глянцевой лужицей. Но песок быстро и жадно поглощал ее. Глаза ребенка были открыты, простые темно-карие человечьи глаза. И это точно был Иша, его брат. Сумати подобрал морчанг, выпавший их детской ладони, и сунул его в карман. А потом он закинул автомат на плечо и пошел назад к берегу. Его качало. Он уходил, не оборачиваясь, он не видел, что тело его брата исчезло, растворилось в воздухе, не осталось даже багровых пятен на песке. Песок снова был чистым и белым, сквозь него пробивались мелкие розовые цветочки.

Ветер с берега щекотал их, и они смеялись.

Я полетел к Захарии. Он позаботился о своей новой игрушке, девчонка посетила лагерь бандитов, прибрала к рукам пару ножей, топорик, спички, консервы, бутылки воды, канистру бензина, и даже какие-то штаны и ботинки, в общем, массу нужных для своей непрочной жизни вещей. А потом он отвел ее к побережью в самом конце взлетной полосы. Там среди пальм прятался небольшой грот с ручейком внутри, этот ручей и проел здесь коралловую твердь. Конечно, девчонка не могла об этом знать, мы знали.

11

Уже три дня прошло. Три раза солнце выныривало из океана, раскаленным белым шаром повисало в пустом безоблачном небе. Три раза оно, разбрызгивая капли жара, багровой тушей валилось обратно в океан. Дела шли. Мою вещь бережно поместили в эллинг, на катере привезли инженера и рабочих, они занялись ремонтом. Моя вещь функционировала, она была жива.

Три дня я играл с человечками. Оказалось, это весело. Я смеялся. В первую ночь я играл с Сумати.

После ужина он выносил ведро с помоями. На улице в темноте, когда он уже вернулся к дверям кухни, сзади к нему подошел Иша:

– Отдай мой морчанг, Сумати.

Тот аж подпрыгнул на месте и уронил ведро. Обернувшись он замахал руками, будто хотел отогнать морок, лицо его побледнело и стало каким-то серым, пыльным, линялым. Он пытался сказать что-то, но не мог выговорить ничего членораздельного и лишь открывал, и закрывал рот, искривив губы. Иша протянул к нему руку:

– Отдай мой морчанг. Почему ты убил меня, Сумати? Разве я плохой?

Глаза мальчика, разделенные вертикальными полосками зрачков, светились оранжевым светом. Сумати бросился к двери хижины и начал толкать ее, стучать, колотиться в эту дверь. Он забыл, что она открывается наружу. Дверь распахнулась, оттуда вывалило четверо бандитов, они заорали:

– Что тут у тебя, чего колотишь, уррака перебрал?

Никого, кроме Сумати, на улице нет.

100

Утром пришел черед Ду Гоуданя, маленького тощего китайца из провинции Фуцзянь. Дома он входил в одну из банд «Змеиных голов», переправлял морем незаконных эмигрантов за родные рубежи. У него была молодая красивая жена, Сюин, он очень ее любил. Сюин думала, ее муж рыбак. Соседи нашептывали Ду Гоуданю, что жена ему изменяет. Может, они врали, а может, им так казалось; она улыбается хозяину утиной лавки, а продавец пирожков шаобин всегда дает ей один лишний, это все неспроста. Он бесился, изводил жену подозрениями, порой бил. А однажды он вернулся с моря и зарезал ее. Он бежал, бежал из Китая, бежал от себя. Но от себя убежать труднее, чем от полиции. Ду Гоудань не мог забыть свою Сюин.

Солнце только высунуло нос из-за резных верхушек пальм, китаец вышел из хижины, был его черед охранять пленников, а заодно принести им воды. Сдохнут, не дай бог, а люди – это деньги, девок можно продать в бордели, мужиков, что покрепче – в рабы, кого-то – на органы, люди – дорогой товар. Если товар пропадет, от босса достанется всем, церемонится он не будет, может и самого тебя продать, чтоб покрыть убыток. Он взял на складе две огромных бутыли воды, одну взвалил себе на спину, придерживая левой рукой, в правую попытался взять одновременно автомат за ремень и вторую бутыль. Не получилось. Бросил автомат на песок, стал двумя руками спускать с плеча тяжелую пластиковую баклагу.

– Тебе помочь? – за спиной прозвучал женский голос.

Ду Гоудань резко выпрямился, бутыль сорвалась со спины.

– Давай, ты возьмешь одну бутылку, а вторую мы понесем вместе.

Это была она, Сюин, в легком шелковом халатике, серебристом с большими красными розами, перетянутом узким пояском. Ее черные длинные волосы рассыпались по плечам. Она шла к нему босиком, песок поскрипывал под ногами. Она улыбалась. При каждом шаге халатик слегка распахивался, обнажая круглые коленки. В этом халатике, новом, купленном специально для него, она встретила его последний раз. Она ждала его, а он убил ее, наслушавшись змеиного шепота этих чертовых соседей, лучше бы он зарезал их. Ду Гоудань попятился, споткнулся о бутылку, рухнул на задницу и продолжал пятиться на четвереньках.

– Куда ты, Гоудань?

Как он любил слушать ее голос, звонкий как колокольчик, звенящий в праздник Чуньцзе. Но сейчас от этих звуков все внутри у него схлопывалось, сворачивалось в тугой узел, и развернуть, развязать его он был не в силах. Женщина наклонилась и подняла автомат:

– Возьми, Гоудань, это твое. Или тебе нужно это?

Она вытащила откуда-то, казалось, просто из воздуха нож гудао, кухонный топорик для рубки мяса, стальное широкое лезвие, деревянная рифленая ручка. Тот самый… Которым он убил ее. Лезвие было покрыто грязно-коричневыми пятнами. Запекшаяся кровь? Или ржавчина? Вдруг она швырнула и автомат, и нож к его ногам. Лицо ее исказилось, вытянулось лисьей мордой, она оскалила мелкие белые зубы.

– Хули цзин, ведьма! Сдохни! – закричал Ду Гоудань, в груди его лопнул горячий тугой узел.

Вскочив, он схватил автомат и длинной очередью практически перерезал пополам кинувшуюся на него женщину (?), лисицу (?). Тело упало, и его тут же поглотил песок, засосал, как трясина.

– Желтомордый, чего палишь? – к нему бежали с автоматами наперевес трое его товарищей.

Не узнавая, не видя никого, Ду Гоудань стрелял и кричал, кричал и стрелял, поливая очередями пустоту перед собой. Первый бегущий к нему, высокий немец, весь покрытый татуировками, споткнулся, напоровшись животом на пулю, и тогда двое остальных в упор расстреляли маленького китайца.

Легким облачком я завис в воздухе. Мне было весело. Игра получилась даже интереснее, чем я рассчитывал.

101

Забавно, человечки так боятся мертвых. Тех, кого любили, боятся. Может быть, это потому, что они встречали их один на один? А если человечков будет несколько, и к ним навстречу выйдут их покойники, они испугаются? Я посмотрю.

Двое тащили тело бедолаги Ду Гоуданя за руки по песку. Сбросить его в море, пусть им займутся акулы, мурены или крабы. За ними тянулся извилистый широкий след, будто ползла толстая сытая змея.

– Нет! Я не пойду туда! Отпусти меня, глупая бабка, – звонкий мальчишеский возглас заставил их обернуться.

Позади, пересекая прочерченную трупом борозду, шли держась за руки старуха и ребенок лет шести. Вернее, старуха тащила мальчонку за собой, а он упирался, старался вырвать свою руку из бабкиной сжатой ладони, но не мог, она держала его крепко. Да и как бы она могла его отпустить, если и старуха, и мальчик были единым целым, единым фантомом, они оба – я.

– Эй, отпусти его, старая ведьма, – один из бандитов двинулся в их сторону, бросив правую руку мертвеца, за которую только что волок его.

Он уже потянул свой автомат с плеча. Он действовал быстро. Он всегда быстро принимал решения, зачастую даже начинал действовать раньше, чем продумывал смысл и результат этих действий. Если бы в тот день Эльмаз Челим сначала подумал, может быть сегодня его бы здесь не было.

Жаркий полдень, улицы Ларнаки плавятся и текут под колеса его новенького ниссана, они едут на пляж, он и его сынишка Дениз Джемаль. Мальчик сидит рядом на пассажирском сиденье, он так просился ехать рядом, а не сзади, втиснутым в детское креслице, что отец не смог ему отказать: «Ладно, садись, пока мама не видит».

Дениз Джемаль – бойкий мальчишка, ни секунды не может высидеть неподвижно, вертится как юла, заглядывая то в одно окно автомобиля, то в другое: «Это что? А это что там, папа? А ты ласты мне взял? А где они?» Он пытается, встав на коленки, заглянуть на заднее сидение. Эльмаз вытягивает руку назад, нащупывает там мешок с пляжными причиндалами, тащит его на себя, мешок цепляется за что-то. В этот момент, когда он держит руль только одной правой рукой, а левая застряла между сидениями, сжимая чертов мешок, именно в этот растреклятый момент откуда-то слева из-за припаркованного фургона выскакивает на дорогу велосипедист, худенький подросток в пестрой, расстегнутой во все пузо рубашке. И сразу – под колеса, велик хрустнул, пацан – на капот. Рефлекторно крутнув руль вправо, Челим вывалил на встречку, а там, прямо как подготовил кто, морда большого междугороднего автобуса, и тело сползло с капота прямо туда, под эту огромную, надвигающуюся с воем морду, и она налетела, сминая мягкий как пластилин металл ниссана, вдавливая левый бок внутрь салона. И кричал, страшно кричал сын.

Челима посадили, жена ушла, сынок умер в больнице. Или не умер? Вот же он, и какая-то омерзительная старуха в черном платье, худая, седые космы – сама смерть – тащит его за руку. Может быть, они были среди пассажиров этого чертового самолета? Некогда думать об этом, надо спасать сына, отобрать его у чертовой ведьмы. Подскочив к старухе, он слегка толкнул ее прикладом в живот. Ну правда, слегка так, не ударил, нет, только двинул чуть-чуть, а она рухнула на колени, согнулась головой к земле. Но руку мальчишки не выпустила, потянула за собой.

– Отпусти его, гадина, – Челим дернул сына за другую руку.

Но тут кто-то с силой хлестнул его по затылку. Обернувшись, он уставился в узкие бешеные глаза своего напарника. Тот, вскинув автомат, передернул затвор. Он явно не шутил.

– Э, ты что спятил?

– Не тронь ее, гнида, пристрелю, – прохрипел парень, целясь Челиму в живот.

И пристрелил бы, не раздумывая. Ведь это была Бабаня, его бабка, его единственная родня на всем холодном негостеприимном свете, на котором он и появился-то случайно, по всем правилам его и быть здесь не должно. Так и считали все окружающие. Но только не Бабаня, она-то знала, что он, ее мальчик, ее Жука, очень даже имеет право на существование. Когда-то бабка его была Оперной Певицей, именно так с заглавной буквы, подняв вверх указательный палец, она всегда говорила. Как и почему с Большой земли перебралась она на Сахалин, он никогда не узнал. Не узнал он, и почему мать его еще семнадцатилетней сопливой девчонкой, едва окончив поселковую школу, ушла из дома и пропала навсегда. Лишь один раз вернулась, чтобы оставить его, нагулянного неизвестно где и с кем, годовалого мальчонку, темного, с узкими азиатскими глазами и черными, гладкими, прямо-таки лоснящимися, волосами. Может за эти волосы, а может потому, что маленьким он не плакал, а скорее недовольно гудел на низкой ноте, бабка звала его Жукой, говорила ему ласково: «Жучок ты мелкий, Жука».

Когда ему исполнилось восемнадцать, он оказался не в армии, а в тюряге. Подломили ларек, не столько ради выручки, сколько ради того, что б пожрать, да еще сигарет надыбать. По дури в общем. Остальные малолетки легко отделались, а ему по-взрослому дали, повесив на него и 161-ую, и 35-ую статьи, грабеж, групповуха, и руководство этой самой преступной группой. Три года. Пока он сидел, Бабаню выселили из их комнаты в халупе барачного типа, отправили в дом престарелых.

Она писала ему письма, что у нее все хорошо, под окном прекрасный парк, небольшой, но с аллеями и клумбами, что кормят очень вкусно, и все очень заботливые, и у нее есть две подруги, и они занимаются в кружке вязания крючком, это очень полезно, потому что мелкая моторика, а в субботу они устраивают концерты, и она даже поет под аккордеон, а на аккордеоне играет Алексей Прокофьевич, и он прекрасный человек, очень галантный кавалер. Жука плакал, читая ее письма, он знал, что ничего этого нет, а есть только жалкая убогая богадельня, грубые, затурканные тяжелой работой и постоянным безденежьем медсестры и врачихи, срывающие зло на безответных, выживающих из ума стариках. Есть только сиротские холодные одеялки, пустая остывшая баланда в обед, серая пустота за окном и безысходное ожидание своего собственного конца.

Потом письма перестали приходить, и он уже не плакал. Никогда. Выйдя на волю, он устроился на контейнеровоз, ходивший из Корсакова чартером вдоль побережья Японии. В первом же японском порту он сошел на берег, и больше на борту его не видели.

И вот сейчас на этом дурацком острове перед ним была его Бабаня, значит она не умерла в этой своей богадельне, значит она была в этом дурацком самолете, а он не заметил, не узнал ее, когда сгонял пассажиров в этот дурацкий ангар. И этот придурочный турок ударил ее.

– Пристрелю как собаку, отойди!

Бабаня подняла голову:

– Жука, помоги мне, не могу встать.

Он бросился к ней, подставив турку спину, и тот сразу ударил его прикладом в поясницу, и споткнувшись, он упал на одно колено, автомат выпал из рук. Выдернув левой рукой нож из висевшего на поясе чехла, Жука бросился на Челима. Сцепились, покатились по песку. Два мужика были поглощены дракой, каждый старался достать противника первым, ударить, всадить нож, задушить… Они не видели, как старуха с мальчиком спокойно уходят. Уходят, не оглядываясь. Турок на мгновение ослабил хватку, и Жуке удалось высвободить зажатую руку с ножом и ударить снизу вверх, под правое ребро. Но в тот же момент, почему он и приотпустил его, Челим вытащил откуда-то, чуть ли не из подмышки крохотный пистолетик, смешной, помещавшийся целиком в его ладони, беретту нано. Сейчас он оказался очень к месту, уже почувствовав, как лезвие входит в его тело, он выстрелил в упор, пробив своему противнику горло.

Я завис в воздухе над печальной, но полной скрытого очарования, картиной. Вспаханный в пылу борьбы, покрытый бурыми пятнами песок, два тела, обнявшиеся не в любовном пылу, а в ненависти, и остывший труп маленького китайца в стороне. Как у Басё:

Цветок вьюночка,

Пусть нарисован невзрачно,

А как прекрасен!

111

На следующую ночь с проклятого острова ушли две моторки. Десяток бандитов, наслушавшись рассказок Сумати про его брата-призрака или оборотня, он сам толком не мог объяснить, насмотревшись на спятивших и поубивавших друг друга товарищей (а что? четыре трупа, как с куста, это что от солнечного перегрева что ли?), свалили от греха подальше. Кабы не стать следующими в очереди на тот свет. Ярился, собрав оставшихся по утру, босс, орал, распахнув полную прекрасных фарфоровых зубов пасть, брызгал слюной. Елозил по толстому брюху калашников, оставлял масляные пятна на белоснежной отглаженной (где? кем? на этом убогом куске коралла) рубашке, хотел выслать за ними погоню, после раздумал, кто знает, в какую сторону их понесло, да и черт с ними: гады, трусы, предатели… Велел выводить из ангара девок, везти их прочь отсюда, есть покупатель.

Завтра моя вещь будет готова, я знал. Завтра мы можем лететь. Это хорошо. Но сегодняшней ночью еще можно поиграть с людьми. Я хотел заняться боссом, но Лайонел Блейк, хитрый и злобный (помесь хорька и гиены) толстяк по кличке Тутси, оказался не интересен. Да, его память была напичкана разными людьми, но в воспоминаниях не было ничего светлого, ни одной привязанности, ни одного сожаления. Он несся по жизни как выпущенная стрела, мчался к своей цели, какой бы она не была, а достигнув, мчался к следующей, из одной цели вырастала другая, как ветки из дерева. И он никогда никого не жалел, не любил. С таким не поиграешь. Тогда я снова выпустил в жизнь малыша Ишу. Братец его свалил с острова, но про пацана с тигриными глазами слышали уже все.

Лишь только зарумянился, как щечка юной пейзанки, закат, в легких сиреневых сумерках по лагерю стал бродить полуголый мальчишка, приставать к каждому встречному и поперечному, выспрашивать, где брат его Сумати, и требовать, чтобы вернули ему, уже наконец, его морчанг. Раз пять его пристрелили, пару раз зарезали и один раз кто-то задушил бедолагу, но он все не мог уняться, возникал снова и снова, просил, ныл, канючил или требовал, ощерив клыки. Лес был наполнен криками, топотом и выстрелами. И напрасно, босс, а Тутси Блейк никого не боялся, тем более какого-то призрачного мальчишки-перевертыша, напрасно он орал, хватал за руки своих спятивших со страху подручных, стрелял в воздух, пытаясь их образумить, вся команда его впала в буйное помешательство. И кто-то уже спускал на воду лодки.

Возле ангара, в котором были заперты оставшиеся пассажиры злосчастного рейса 370, стоял один охранник, совсем еще молодой парнишка-араб, убежденный последователь Всемирного халифата. Ему давно уже казалось, что в лагере творится что-то не то, но что, понять он не мог, все-таки от его поста до хижин, где они жили, было около километра, но выстрелы он слышал хорошо. Ему было не по себе. Тут в сумраке возникла какая-то человеческая фигура, толком разглядеть ее было трудно.

– Эй! Что там происходит?

– Ничего. Не бойся, Тыфль, – ответил Иша, выходя под свет единственного тусклого фонаря, укрепленного над воротами ангара.

Иша улыбался, и клыки его были прекрасно видны. Он протянул руку:

– Дай мне свой автомат, Тыфль, он тебе больше не нужен.

Охранник попятился, палец его вдавил спусковой крючок, очередь грохочущим горохом ударила по воротам. Иша засмеялся. Парень бросил автомат наземь и, не оглядываясь, бросился бежать в сторону лагеря. Иша хохотал ему вслед.

Пуля пробила замок, запиравший ангар. Минуты через три ворота со скрипом приоткрылись, оттуда выглянул человек, это был старший бортпроводник. Выглянул, подождал, ничего не произошло. Тогда он вышел наружу, слегка пригнувшись, крадучись стал двигаться прочь, споткнулся об автомат, валявшийся в глубокой тени под кустом бугенвиллии, поднял его и быстро, теперь уже не скрываясь, побежал к лесу.

– Развлекаешься?

Я, развоплотившись, висел в воздухе над кустом с фиолетовыми цветами. Рядом со мной оказался Захария. Я принял форму этих прекрасных, сумрачных соцветий:

– Бугенвиллия цветет – сок заката,

Бугенвиллией моей ночь объята…

Как тебе стишки?

– Ты слишком много возился с людьми, начинаешь думать, как они.

– Не тебе учить меня, свободный. Это ты играешь с человечками. Вон, кстати, еще один сбежал. Не хочешь присоединить его к своей девчонке? Тогда у тебя будет коллекция. А мы завтра улетим, я и моя вещь. Все готово.

Захария рассмеялся:

– Ты прав, пожалуй, этого я тоже возьму. Улетишь, говоришь. Ну-ну.

И он покинул меня, повел сбежавшего лесом на другой конец острова. Играть больше не хотелось, наскучило. Выстрелы в лагере затихли, наверное, Тутси Блейк унял свою команду, а может они все же рванули в океан. Надо вернуться к самолету, демон не должен надолго покидать свою вещь. Хотя почему? Странно, что я задаюсь таким вопросом, демоны не задают себе вопросов.

1000

Утром следующего дня, моего последнего дня на этой коралловой плошке, заросшей пальмами, к берегу причалил катерок, главарь бандитов лично встречал его. На борту было человек шесть, они начали выгружать на берег какой-то большой контейнер. Для этого подогнали туда джип с прицепом, зацепили ящик гидравлическим краном, человечки называли его «гусек», по-моему, смешно. Работали они аккуратно, будто боялись ненароком свалить ящик наземь. Только один прибывший этим не занимался, он сразу выпрыгнул на песок, и Тутси Блейк обнялся с ним. Я ковырнул сознание нового члена команды, это оказался летчик. Вот кого мы ждали! Теперь мы можем лететь! Я доволен.

Звали его Джаляль Аль-Гави, и был он совершенно пуст, такой же пустой как Тутси, не поиграешь. Ни привязанности, ни страсти, ни любви, ни ненависти ни к кому. Только цель. Она была не совсем понятна мне, человеку она виделась неким слепящим огненным шаром, заполняющим весь мир. И это была его конечная цель, за ней для него не было ничего, и его самого не было. Я не очень понял, но мне было все равно, играть с ним я не собирался. Он был важен для меня, он поможет моей вещи снова взлететь.

Этого достаточно.

Целый день все были заняты самолетом, его выкатили их эллинга, заправляли горючим, со взлетной полосы убирали фальшивые пальмы. Потом в него загрузили тот контейнер, что пришел на катере вместе с пилотом Джалялем.

Захария крутится вокруг:

– Мне нравится этот человечек. Хочу забрать его.

– Нет, Захария, летчика не трогай, мне не нужен сумасшедший пилот, у меня такой уже был.

– А ты сможешь помешать мне? Может поборемся?

– Демоны не бьются друг с другом, это удел людей. Но зачем тебе Джаляль, у тебя и так уже двое.

Невидимые для людей, мы в самолете, я занят своей вещью, проникаю во все ее механизмы, все укромные закутки, все электронные схемы, а Захария вьется вокруг контейнера, который рабочие устанавливают в салоне, все кресла отсюда убраны, и человечки старательно крепят этот металлический ящик к полу.

– Ты знаешь, что это такое? – спрашивает.

– Нет!

– А хочешь узнать?

– Нет!

– Ну как знаешь, – он исчезает.

1001

Наконец-то! Разбегаюсь по взлетной полосе, мне захотелось, как тот демон, что я видел в Куала-Лумпуре в последний свой вылет, орлом. Призрачный, невидимый для людей, огромный, больше самолета, степной орел, практически весь черный. Три шага-прыжка, подскок, взмах темных как буря крыльев, взлет в фиолетовое вечереющее небо.

Летим.

– Ты бы все-таки поинтересовался, что везешь, – Захария опять рядом.

Никак от него не отвязаться. Ладно, я сгустился, втянулся внутрь салона. В кабине лишь один пилот, Джаляль Аль-Гави, в салоне лишь один контейнер. Нет, здесь есть еще один демон. Демон той вещи, что скрыта в ящике. Теперь нас трое, я, Захария и этот. Нам не надо спрашивать друг друга: «Кто ты? Что твоя вещь?» Достаточно захотеть узнать, и ты знаешь, демонам доступна вся информация.

Перед нами был демон бомбы. Грязной бомбы. Небольшой термоядерный заряд, такие обычно используют при испытательных или промышленных подземных взрывах, и оболочка, – до хрена кобальта.

– Куда я лечу? – глупо, конечно, задавать риторические вопросы, я, видимо, действительно заигрался с человечками.

Джаляль Аль-Гави, доблестный рыцарь халифата, вел мою вещь на северо-восток, в Пекин. Мы вернулись на свой маршрут. Но теперь мы везли не пассажиров, а бомбу.

Супер! Круто! Молодцы!

Нет, правда, если бы это касалось не меня, я бы поаплодировал. Гениальное решение: угнать самолет, забубенить в него грязную бомбу и пустить по прежнему маршруту спустя три дня. Летим так, и разговариваем: «Алё, это рейс МН370, прошу посадки», и пока они там соображают, где этот рейс пропадал три дня, инопланетяне его украли, или он выпал в параллельную реальность, а они, человечки, постоянно об этом думают, они помешались на реальностях и инопланетянах, мы, значит, куда-нибудь долетаем, не до Пекина, так до Баодина или, хоть, до Ухани. Да, какая разница, большой город, населенная провинция, бомба наша – бздынь, взрывается, и не важно, мы сами ее взорвем, или нас ВВС собьют, – бздынь, и всех накрывает радиоактивное облако. Кобальт-60. Веселуха.

Моя вещь погибает, – я расточаюсь. Ну и до беса человечков загибаются от радиационного заражения. Ха-ха-ха!

– Захария! Ты знал!

– А ты не слушал!

Пререкаться бессмысленно, Захария ни за что не отвечает, а этот, в бомбе, он не будет ни разговаривать, ни торговаться, его вещь работает, она заточена на одно действие, она движется к своему финишу, часики тикают. Еще семь-восемь часов, и моя вещь погибнет – я расточусь.

Как ни крути, что ни придумывай, конец один – моя вещь погибнет – я расточусь.

Нет, я не дам ему достигнуть своей цели. Мне плевать на человечков, сколько их там загнется в радиационном аду, но, чтобы какой-то мелкий червяк, какой-то Тутси Блейк переиграл меня, демона, да ни за что. Злость и страх, вот что я испытал в этот момент. Злость на этого никчемного пустого человечка, который так ловко манипулировал мной, и страх смерти, окончательного конца моего собственного существования.

Злость победила.

Я выключил все двигатели боинга и направил его вниз. В полной тишине мы падали вертикально, черный орел, сложивший крылья, полупрозрачный, невидимый в чернильном ночном небе, и самолет внутри орла. Напрасно бедняга Джаляль Аль-Гави нажимал на кнопки, дергал рычаги, тянул штурвал на себя, все было бесполезно, самолет падал с высоты девять тысяч метров. Жаль, никто не мог этого видеть со стороны, это было красиво.

– Ух ты, – это завопил Захария, он быстро сообразил, что я сделал, – угробиться решил?

– Да!

Мы валились с дикой скоростью, скоро мы ударимся о воду, мой самолет разлетится на кусочки – я расточусь.

– Йя-ха! – Захария вопил, как ковбой на родео.

Ему что, он прокатится на мне и, когда уже не будет ни меня, ни демона бомбы, Захария останется и будет выискивать себе новые игрушки. Ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить.

Удар! Самолет рухнул в воду, крылья оторвались, во все стороны разлетелись детали оперения, мне казалось, я почувствовал боль, как будто это я разрываюсь на куски, но я не расточился. Фюзеляж погружался в воду, вертикально, он стрелой летел, я летел вниз сквозь толщу океана, до дна здесь было более пяти километров. От возрастающего давления тело боинга словно плавилось, рассыпалось на мелкие фракции, таяло. И тут бомба взорвалась. Она взорвалась внутри меня, и я принял на себя всю ее высвободившуюся энергию, всю энергию ядерного взрыва, энергию каждого образовавшегося атома кобальта-60, я наполнился всей этой мощью, и я не расточился. Я остался жив. А демона бомбы я сожрал, сожрал за мгновение до того, как он должен был расточиться, рассыпаться на элементы. Да, Захарию я тоже сожрал. Я сожрал все. Я распух от сожранного количества энергии.

Я доволен.

Когда я пробил поверхность океана и на огромной скорости ввинтился в небо, во все стороны пошла волна. От точки моего вылета – волна, мощная, по окружности, во все стороны, по нарастающей, всё сметающая волна, цунами.

Но я не смотрел, мне было все равно.

1011

Мое имя – Иша.

Я – Демон.

Я – свободен.

Орбит без сахара

– Пора просыпаться, Юмико, – зазвучал в ушах нежный женский голос.

«Да, мамочка, сейчас я встану», – мысленно ответила Юмико, не открывая глаз. Но тут же очнулась: мамочка далеко, слишком далеко. Ее будит автоматика. А голос продолжал:

– Доброе утро, Юмико. Сегодня пятница, четвертое февраля, – голос дрогнул, засипел неразборчиво и, хрюкнув, смолк.

Юмико продолжала лежать с закрытыми глазами: «Нынче Риссюн[1], а заснула я третьего августа. Полгода в анабиозе, и не чувствуется, будто одну ночь проспала. Пора вставать. Начинается новый рабочий цикл. Еще на полгода». Она вылезла из раскрывшейся анабиозной камеры. Огляделась. Длинный зал, заворачивался кишкой, заполненной белыми коконами, похожими на яйца. Этот отсек так и назвали, инкубатором. Когда Юмико укладывалась спать, зал был не виден, небольшое пространство вокруг ее камеры было окружено виртуальными стенами. Но никого кроме нее сейчас здесь нет. Ни одного человека. Значит, и стесняться некого.

Она подошла к зеркальной стене, оглядела свое тело, с удовольствием огладила ладонями плоский живот и маленькие острые грудки, вывернувшись, полюбовалась круглыми, как дыньки, ягодицами. «Твое тело – твоя визитная карточка», – говорил папа. «Папа, мама, как вы там без меня?» – Она ничего не знала о них. Это было условием контракта с «Маск Орбит Инкорпорейтед» – не поддерживать связь ни с кем на Земле. Прощаясь с ней, родители знали, что расстаются навсегда. И были готовы к этому. Они всю жизнь положили на то, чтобы отправить ее сюда, на Илонию.

Сколько лет крутилась в сети реклама: «Илония – райский остров в чистом океане Космоса! Корпорация «Маск Орбит» подарит Вам сладкий вкус свободы!» Соседки Юмико по общежитскому сектору, массажистки, официантки, такие же, как она, инструкторы по фитнесу, шутили: «Мы получили свой орбит без сахара». Шесть месяцев ежедневной, без выходных, работы, минимальная зарплата, за такую на Земле и с кровати не встанешь, да и здесь на нее можно только кофейку хлебнуть в Городе, сходить в кино или зоопарк. Зато бесплатный пансион, соцпакет и гарантированное право на создание семьи и рождение ребенка после десяти рабочих циклов. И свобода – ходить по Городу, пусть искусственному, с фальшивым небом над головой и синтезированной травой под ногами, но чистому и безопасному. Разве этого мало? Разве это было доступно там, внизу, на планете, загнанной в тупик бесконечными эпидемиями, раздавленной локдаунами и экономическими кризисами, запуганной бесконечными бунтами и революциями, утратившими все цвета кроме единственного, кровавого? И пусть ей достался орбит без сахара. Главное – он ей достался.

Ложилась спать с короткой разлохмаченной стрижечкой цвета фуксии, а сейчас волосы вернулись к природной лаковой черноте. Может выкраситься в синий? Или лимонный? Или не краситься? Сделать гладкую прическу. И курс бронзажа не проходить. Кожа белая как молоко, чуть светящаяся. Слегка присев, она подняла ладони к лицу, будто закрыла его веером на мгновенье, вытянула руки, уронив невидимое опахало, шагнула вперед. Мама учила ее искусству танца. Конечно, это не школа нихон-буё[2], до совершенства далеко, но все же красиво. Настоящая японская красота.

Юмико наклонилась к зеркалу, придирчиво разглядывая лицо: нахмурилась, удивленно подняла брови, широко улыбнулась, сжала губы куриной гузкой. Не обманули – действительно регенерация. Исчезли мелкие морщинки у глаз и в уголках рта. На свои двадцать пять она не выглядела, от силы на восемнадцать. Тоже бонус.

Из стены выдвинулся, как из комода, ящичек. Вытащила свой рабочий комбез, ярко-голубой, как положено персоналу второго уровня, и полупустой рюкзачок, хранилище всех ее личных пожитков: косметички, браслета-уникома и черной футболки с пандой. Косметичку и уником ей выдали, а вот футболку она сама купила в Городе на первую зарплату. Хотелось чего-то своего, не казенного, чтобы после ужина в переполненной столовой, заняв свою капсулу, два с половиной кубометра личного пространства, почувствовать себя хоть немного дома. Она включала в «окошке», найденную в сети фотку: сквозь частокол коленчатых зеленых стволов за рекой можно было разглядеть красную черепичную крышу, и убеждала себя, что это их дом. Даже добавила немного анимации, чтобы бамбук качался под ветром.

Оделась и пошла в медблок – антропометрия, анализы, то-се. Инструкцию, что делать после пробуждения из анабиоза, как и все остальные инструкции она знала наизусть, это вбивалось в мозг при подготовке.

У двери медблока на выдвинутом из стены стульчике сидел мужчина в синем комбезе. Третий уровень, на ступень выше Юмико. Оперся локтями на колени, сжав ладонями рыжую, коротко стриженную голову. Не видно имени и специальности, написанных на лычке у него на груди.

– Доброе утро. Вы в медблок? – чуть поклонившись и сложив руки перед грудью, спросила Юмико.

Не поднимая лица, мужчина помотал головой.

– Я могу пройти?

Он разжал ладони, посмотрел на девушку:

– Куда? В медблок? Да, можете, попробовать. Да.

Лицо у него было несколько размазанное. Вот надо срочно разобраться с проблемой, принять решение, а в мозгах – каша, и на лице – тоже каша эмоций, мыслей. Весь в веснушках, нос, щеки, даже ладони с тыльной стороны, глаза голубыми лужицами. Лет двадцать пять на вид. Высокий, но рыхлый. Некрасивый. Но все же его немного жаль. Наверно, медосмотр не прошел. Тогда хреново, держать не будут. Для кого-то освободится вакансия. Как для нее освободилась.

Юмико родилась в год, когда Корпорация объявила о проекте «Остров» – строительстве орбитальной станции «Илония». Город, рассчитанный на пятьдесят тысяч жителей: проспекты с электромобильчиками, трехэтажные дома из цветного карбопласта, кольца парков вокруг кварталов, речки и озерца, окруженные миниатюрными рощицами зеленого бамбука. Юмико пошла в школу, когда Корпорация заложила «первый кирпич» на орбите, и заканчивала учебу, когда объявили набор персонала. Пришлось ждать пять лет, пока не появилась вакансия фитнес-инструктора. Ждать и готовиться.

Отец начал тренировать девчушку, едва той исполнилось три года. Они с мамой решили сделать все, чтобы их единственная дочь попала на Илонию.

– Девочке нужна какая-нибудь утраченная профессия, из тех, что были при нормальной жизни.

– Она может стать воспитательницей в детском саду. Там ведь будут рождаться дети, – мама искала самый легкий путь.

Но отец возразил:

– Таких найдется воз и маленькая тележка. Она может не пройти отбор. Юмико будет фитнес-коучем.

Мама всплеснула руками:

– Что ты! На земле давно нет никакого фитнеса. И тренеров настоящих нет. Только записи в сети, сплошная анимация. Школ подготовки нет. Спортивных центров нет.

– Вот именно! – папа поднял указательный палец. – А там, в Городе непременно появятся. И инструкторы понадобятся. У нашей Юмико не будет конкурентов.

Конкуренты были. На одну заявку высыпалось восемьсот шестьдесят семь резюме. Через первичный отбор прошло только пятьдесят восемь человек, генетический анализ отмел еще тридцать. Экзамен по физподготовке прошли девять. Последнее испытание – личное собеседование. В режиме конференции, само собой. С экрана на Юмико смотрели четверо. Задавали вопросы. Полтора часа изматывающих вопросов. Под конец лицо пожилой жабы из левого верхнего угла монитора спросило:

– Какую школу спортивной подготовки вы заканчивали? Какой у вас диплом.

Юмико покачала головой:

– У меня нет диплома. Я нигде не училась. Теперь негде учиться.

– Кто вас готовил? – не унималась жаба.

– Мой отец.

Юмико так и не узнала, что именно последний ответ решил ее участь. Другие претенденты представляли дипломы школ и академий, найденных в сети. Тех самых, где преподавали не люди, а анимированная графика. Она еще не знала одного из главных требований Корпорации: работник не имеет права лгать или фальсифицировать данные – просто ответила честно. И выиграла.

* * *

Юмико толкнула дверь в медблок – почти мгновенно включился свет.

Пусто.

Стол с монитором, приборы, с которыми уже встречалась при первом обследовании, составлении генетической карты и чипировании, другие штуки – не в раз и догадаешься, для чего.

И никого.

Юмико вернулась в коридор. Теперь этот в синем сидел, сложив руки на коленях. Уперся взглядом ей в глаза. Напряженный весь. Лицо замороженное – одни углы. Она прочла надпись на лычке: «Бирн О’Брэди. Врач».

– Вы врач? – с ударением на «вы». – Почему вы здесь?

Не успела закончить фразу, как уже поняла: это врач из Города.

Те, что здесь, должны быть в черной форме. Все, кто обслуживает сложное хозяйство Илонии, ее мозг, алгоритм, управляющий Городом, ее легкие, глаза, уши, все ее системы, и в том числе живую систему персонала, все эти люди носили черные комбезы. Они были вне иерархии, не имели уровня. Они были выше. Или ниже?

– Где врач? Где все остальные? Мы с вами первые? Или последние? – вопросы посыпались горохом, но он не ответил ни на один.

Наоборот, спросил сам:

– Вы никого больше не видели?

На слове «больше» его голос треснул сухой веткой, «не видели» едва прозвучало. Она покачала головой:

– Нет.

Он кивнул, и лицо его отмякло, углы сгладились. Будто смирился с чем-то, чего до сей поры не хотел принимать.

– Никого нет. Нигде. Я тут уже три часа. Один.

– А почему не идете в Город?

– Уником не выпускает. Я же не прошел обследование, вот и не выпускает. А может он сломался? Может, вы попробуете… – он скользнул взглядом по ее груди и добавил, – Юмико? Попробуйте, Юмико. Может у вас сработает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Риссюн – лунный новый год (яп.)

Вернуться

2

Нихон-буё – традиционный японский танец.

Вернуться