Александра Шалашова
Выключить моё видео

Издание осуществлено при поддержке Автономной некоммерческой организации «Центр развития культурных инициатив»

© Шалашова А.Е.

© ООО «Издательство АСТ»

В нашей стране есть много возможностей для творческой самореализации. Как в хорошем книжном магазине: нужно только поискать – и обязательно найдёшь что-то подходящее именно для себя.

Один из примеров – издательская программа арт-кластера «Таврида» для молодых писателей. Мы поддерживаем талантливых авторов, ценим разно- образие жанров и тем, поднимаемых в художественных произведениях. Для нас очень важно, чтобы у начинающих поэтов и прозаиков был шанс заявить о себе, даже если их мнение не всегда совпадает с нашим.

Сергей Першин,

руководитель арт-кластера «Таврида»

Перед вами – роман победительницы издательской программы арт-кластера «Таврида» Александры Шалашовой «Выключить моё видео».

Саша родом из Череповца, живёт и работает в Самаре. Выпускница Литературного института (семинар Александра Рекемчука). После окончания учёбы работала в школе – сначала учителем начальных классов, потом – русского и литературы. Создала рок-группу «МореЖдёт», в которой поёт до сих пор. Саша пишет с тринадцати лет, стала лауреатом премии «Лицей» в номинации «Поэзия» в 2019 и 2020 годах.

Хотя этикет и негласные правила приличия требуют беспристрастности, всё же не могу не сказать, что книга Саши – нечто выдающееся, ни на что не похожее и настоящее. В 2020 году мне пришлось столкнуться с большим количеством текстов про пандемию и самоизоляцию, но в подавляющем большинстве они были натужные и позёрские, если не сказать жёстче: пустые. Авторам не хватало сил и желания посмотреть на происходящее непредвзято, со стороны; всё было поверхностным. Поэтому, когда ко мне попала рукопись Саши, я была уверена, что это очередной хайп на короновирусе, такой мейнстрим, где все успели отметиться. Каково же было моё удивление, когда…

«Выключить моё видео» – роман про нас, про тёмную часть, которая сидит в глубине каждого – и внезапно выбралась на поверхность во время вынужденной изоляции, а что с ней делать – непонятно. Эта история не про школьников во время пандемии, она – про неумение и нежелание слушать и слышать; про истинное одиночество.

У Саши потрясающий слог: лёгкий, но при этом обволакивающий. Есть в нём что-то гипнотическое и глубокое. Уверена, у неё большое литературное будущее.

Алёна Ракитина,

эксперт по направлению «литература»

арт-кластера «Таврида»

Вера

Под моим балконом растёт берёза.

Берёза/берёста.

Так учат ударение запоминать, хотя не знаю, кто говорит берёста. Береста, блин. Кора берёзовая, бело-коричневая, тёплая, что-то делали с папой, не помню, что. Вспомнила: кораблики, лёгкие кораблики, чтобы ручьи проходили, на камешках подпрыгивали, уносились.

С папой говорила привычно, по-старому. В школе переучили, но с ним всегда к старому возвращаюсь.

Я не заметила, как в мае появились прозрачно-зелёные листья, как выпрямилась берёзка, расшелестелась, разошлась. Если сидеть на бабушкином сундуке, десять лет назад поставленном на балкон, то можно следить за солнцем, медленно-медленно теряющимся в листьях. Дальше резко становится холодно. И никогда не замечаешь, как день прошёл – от той самой секунды, когда просыпаешься, но вроде и нет, лежишь щекой в подушку, чувствуя, как затекли за ночь руки, но уже свет на лице, можно вставать. Даже если не нужно никуда. И конца дня не замечаешь, а только идёшь за одеялом или джинсовкой, чтобы не мёрзнуть на балконе.

А пальцы холодные останутся, даже если что-то на плечи накинешь.

Сама чувствую, никто не скажет – «оденься, холодно».

Никто.

важное объявление

завтра алгебры не будет

вместо неё поставили русский

потом литературу

или наоборот

это уже София Александровна решит

Я закрываю «WhatsApp», но он никак не хочет успокоиться, загорается уведомлениями беспрестанно. Это мама Яны пишет, никому не нужно, а она пишет. Сама сидит до ночи на работе, и не в курсе, что Яна спрашивала меня – зализаться ли ей с тем пацаном или нет. Я и не знала, с кем, но всё равно написала – давай, а что нет-то. Если не противно – она мне скидывала фотку, так он какой-то страшненький, с влажными губами, будто намазанными чем-то. Герпес, понимаешь. Корочки, а туда же – с девчонкой целоваться. Так потом и будете вдвоём ходить с корочками, и будет понятно про вас – и родителям, и учителям, и всем.

Так я тогда написала Яне – давай, потому что утром она бы всё равно сказала, что зализалась. Ещё таинственно так, чтобы гадали, перебирали пацанов, думали, с кем же всё-таки. А Яна ещё добавит – он не из нашей школы. Тогда девочки брезгливо-завистливо смотреть будут.

Потому что из нашей – с кем? Смешно думать даже.

Мама Яны в родительском комитете. Решает, сколько на окна сдаём, на стулья, на компьютеры, на дурацкие невкусные конфеты учителям. Я бы на месте учителей «Ассорти» со сливочной и разными начинками вообще не стала есть, а оставила в школе – мелкоте, младшеклассникам, берите, мол. Эти маленькие вообще всё в рот тянут, даже слоёные пирожки с подкрашенным малиновым вареньем в столовке. И я раньше ела – как могла только. Мерзость.

Ну и хорошо, что зализалась, короче, что тут скажешь. Развлеклась, а сейчас трудно это – не с кем и вообще.

Я-то ничего такого о себе, захочу – и буду. Не боюсь. Пальцем поманю – прибегут.

Кто-нибудь прибежит.

Обязательно.

Я не помню, прислала ли вчера сочинение. Писала, сначала на балконе, потом на диване в темноте. Но кажется, что всё-таки перечитала, подумала – и не отправила. Физику сделала, и астрономию, и ещё что-то – а вот самое нужное, самое важное решила оставить. Потому что хочется, чтобы София похвалила, а за работу среднюю, не очаровательную – как она говорит – не похвалит, даже если всё на пять и хорошо. Такая она. Но хватит думать, потому что урок начинается, пора.

Подключиться к конференции Zoom

Идентификатор конференции: 797 2542 5497

Пароль: 1KdcqM

Народ переговаривается.

А Софии нет.

Почему не она создаёт конфу, а твоя мама, Ян?

Она попросила маму, не знаю, почему.

София Александровна немного задержится, вы пока повторяйте, что нужно было.

А ничего не нужно.

Это тебе никогда ничего не нужно, придурок.

Эй, прекратите. Я сейчас микрофоны всем отключу.

Ну и отключайте, София придёт – включит.

А на собрании говорили, что один фиг будем все с выключенными сидеть, чтобы не мешать учителям. Так что выключайте хоть сейчас, правда!

А София не отключает. Она любит, чтобы вопросы задавали. Вообще говорила, что неправильно, когда всех молчать заставляют. Что нехорошо рты затыкать.

Тебя и не заткнёшь.

Нет, правда – вдруг вопрос?

Вот ей и задашь.

(Мама Яны огрызается сразу, выходит из себя. Фаина быстро бы всех заткнула, да и София как-нибудь постаралась. А она не может.)

Ты так говоришь, потому что твоё поступление накрылось. Куда там собиралась?

Уже неважно.

Нет, почему, ты скажи. А мы все послушаем, в Англию, да? Да мы помним, как ты английский знаешь. Вот из ёр нэйм, что ли? Так ты и это сказать не можешь.

Ты просто завидуешь, что у твоих родителей нет денег на обучение за рубежом. Так и останешься здесь. Будешь кассиршей работать. А что, и они нужны. Мой папа говорит, что кассиру тоже учиться нужно, быть – как это сказать – психологически устойчивым. Вот и учись быть устойчивой. Прямо сейчас. А по английскому я на курсы хожу, не с вами же учить в группе, в которой…

Девочки, прекратите. Сейчас София Александровна придёт.

Да она забыла.

Нет, она красится. Помните ту помаду? Как она размазалась, а парни заметили? А она сказала…

А она сказала, что пойдёт поправить, а чтобы мы пока прочитали… Вера, ты не помнишь, что она просила прочитать? Такую ещё вроде бы грустную историю про учительницу и пацана, который, ну, бедный ещё был, голодный, а она ему помогла… Вер, помнишь? Ты же больше всех помнишь.

Нет, не помню.

Я помню. Мы тогда читали «Уроки французского». Мне кажется, что он был не просто бедный – тогда ведь все бедные были, но какой-то особенно неприспособленный, гордый. И его малокровие – наверное, поэтому был тоненький как тростиночка, бледный. Он, конечно, маленький ещё, одиннадцатилетний, но и взрослым наверняка бы не стал так про Софию говорить, помаду вспоминать. Ну размазалась, что такого – у девчонок, которые красятся, часто размазывается, но всем ничего. Мальчик покупал на рубль молока, но мы не знали, дорого ли это. София говорила, что вообще-то нет, но для деревенского бедного парня – да. Что всё относительно, как и теперь. А что теперь, мы спрашивали. Но про «теперь» София говорить не хотела, не терпела актуальности никакой.

Только очарования и ждала.

Сейчас в холодильнике пакет открытый стоит, а я и не пью, не хочется. Это потому, что у меня нет малокровия. И, если честно, ни у кого в классе нет – вон какие в окошках «Zoom» лица, с толстыми щеками, намазанными пудрой (у девчонок, конечно; у парней некрасивые по-другому). Мы читали, что для видеозвонков нужно пудриться, а то лицо выйдет блестящее и некрасивое. Я не пудрюсь, но смотрю, пытаюсь получиться красиво.

Софии ещё нет, но включаю камеру и микрофон.

Снова голоса.

А вон и Верочка добавилась.

Ты что, с выключенным сидела? Подслушивала, да?

Смотрю на себя в экране.

У меня хороший компьютер, папа полгода назад купил – только мне. Поэтому на рабочем столе стоит заставка из «Блича», и никто не скажет – мультяшек, мол, убери.

А это бабы или мужики вообще?

Никто не спросит.

Раньше, когда тётя с дядей приходили, вечно спрашивали, будто специально забывая то, что я рассказывала в прошлый раз. И бабушка спрашивала. И родителям говорила – почему у взрослой девушки одни мультики в голове, лучше бы алгебра, с тройки на двойку, как так можно, вы что, вообще её учёбой не интересуетесь, Верка так школы у вас не кончит. Но Тамара Алексеевна такая нудная, половину урока на головную боль жалуется, как её довели и достали. Потом урок медленно-медленно разгорался, скучно, тоскливо. Иногда она принималась вспоминать прошлые школы, прошлых детей, которые, наверное, уже успели состариться и умереть.

Но ведь бабушке не объяснишь.

Тогда папа купил мне ноутбук, а на своём стационарном поставил зелёный фон. И дядя с тётей видели зелёный фон и радовались, и бабушка с дедушкой видели, больше не спрашивали. А мой ноутбук не видели совсем, потому что из комнаты не выносила.

А я какая на экране, с каким лицом выйду? Лучше бы у меня было малокровие.

А Петя Агафонов ради прикола медицинскую маску по самые брови натянул, кривляется, но мама Яны ему микрофон выключила. А можно бы и видео. Сколько раз говорили – что нет ничего смешного, что нечего ржать. А Петя всё равно. Но он бы в классе того мальчика из «Уроков французского» считался бы дурачком. Хотя по предметам вроде нормально, а всё равно дурачок. Я помню его лицо. Снимет маску, окажется, что у него реденькие рыжие усы и пушок на щеках, который года полтора назад вдруг стал появляться у всех мальчишек.

Софии нет.

Может быть, все-таки стоило накрасить глаза?

Лицо у меня широковатое, нос большой, разлапистый. Если бы можно было что-то придумать – а что придумаешь, живи, смотри в камеру. На папином компьютере она изображение тёмное, зернистое давала, впору вовсе не смотреть, какой страшной казалась. А здесь – ничего. Я сажусь немного подальше, перекидываю волосы вперёд. Успела вымыть голову, так что волосы светлые и пушистые. Кажется, что на волосы смотрят немного больше, чем на лицо.

И хорошо. Не хочу, чтобы смотрели.

Есть пять минут кофе налить?

В квадратах «Zoom» у некоторых пустые окошки.

Я останавливаю видео, иду на кухню за кофе. Пусть на фотографию теперь глядят – ведь не появится же София вот прямо сию секунду. Вообще-то она не сильно опаздывает, просто мать Яны пишет всем за пятнадцать минут до урока – мол, шевелитесь, подключайтесь. Кто-то и впрямь подключается, я, например.

Теперь приходится ждать Софию и думать про сочинение, которое не сдала. Наверное, можно будет ещё сегодня прислать – прямо во время урока. Ой, извините, скажу, только сейчас вспомнила, что не отправила.

Она скажет – ничего страшного, главное, чтобы вышло очаровательно. То самое слово. Она в меня верит. Но очаровательно не получается никогда.

На кухне папа.

– Не началось ещё?

– Нет. Учительницы нет.

– А куда она делась?

– Не знаю. Просто нет пока.

– Но ей хотя бы написали?

Подумала – правда, ведь наверняка никто. И я не буду.

– Да ещё только пять минут прошло. Или меньше. Бывает, что опаздывают.

– Всё равно странно. Идти не надо до школы, собираться… Встал, умылся наскоро – и включай себе. Что опаздывать-то. Странная учительница. Я стараюсь на лекции всегда вовремя, а то и раньше.

Может быть, тебя ждать не будут, чуть не сказала я. Не сказала. Потому что его, конечно, подождали бы, может, ещё и дольше. Потому что – студенты, разумные, взрослые. Он работает в пединституте двадцать лет. То есть это он так до сих пор говорит – пединститут, а вообще-то название другое. Я, наверное, тоже поступлю – и тогда узнаю настоящее название.

Папу любят.

Но будь я его студенткой, то посидела бы пять минут и отключилась.

Хотя я тоже люблю его, и всё такое. Он никогда не пил, не кричал на маму, а меня шлёпнул – только один раз. Он думает, что я не помню.

Но нет.

Это он не помнит и хочет, чтобы я забыла.

Я тогда неплотно закрыла дверцу холодильника, и из морозилки натекло в тарелку, где лежала копчёная колбаса. Папа захотел сделать бутерброд, достал тарелку – а там вода, густая такая, черноватая. Не орал, ничего такого, а так, шлёпнул в сердцах. Мне лет семь было, и болело потом, саднило, хотя шлёпнул несильно и сам стыдился, заговаривал первым, а на следующий день шоколадку принёс. Шоколадку невкусную, горькую, съела две дольки, а четыре родителям оставила. Простила – вернее, сделала вид, что не обижалась.

Но потом всплывает в памяти, и как-то даже неприятно на него смотреть – кажется, что папа вот-вот отведёт глаза виновато, но так и не сможет по-настоящему извиниться.

У папы первая лекция в час, поэтому он сидит на кухне.

Я насыпаю в турку выветрившийся кофе «Жокей», другой не купили пока. Папа пойдёт в магазин в пятницу, утром. И купит, если напомнить.

Я бы тоже пошла, но сказали – нечего. И в школе сказали – нечего. Не потому что жалеют – а просто вроде как подростки неаккуратные, не смотрят, всё берут руками без перчаток, могут домой заразу принести. А родители сами за собой следят, потому что так с советского времени привыкли.

Папа смотрит. Смотрит внимательно, как бы чего лишнего не коснуться. И руки моет две минуты, тщательно, между пальцами.

Это вы сунули под воду, поболтали, вытащили, полотенцем вытерли – вот и всё мытьё. Так классная говорит.

А мы уже в десятом классе, нам такое стыдно слушать. Хотя мальчики наверняка не очень тщательно моют – а я, почему я? Но смирилась, села дома, на улицу по разрешению выхожу. То есть не выхожу.

Кофе закипает в турке, поднимается шапкой – быстро выключаю газ, успеваю, а то придётся плиту оттирать, пока мама не встала, – и тогда не успею вообще никуда, даже на следующий урок. Интересно, София уже говорит?

Я возвращаюсь в комнату с кофе и включаю видео.

София Александровна на главном экране.

Мне вчера сочинение десять человек прислали. Девочки, я, конечно, всё понимаю, но так нельзя.

Девочки, ха.

Петя, но ты же прислал. Поэтому я к тебе и не обращаюсь.

София Александровна, кажется, что все, кто на уроке сейчас, прислали.

А остальные где?

Где-то. Маша Синицына на дачу уехала с родителями, там интернет плохой, они не могут по видео заниматься. Вчера позвонила.

Про Машу знаю. А остальные? Остальные где гуляют?

Мы не знаем. София Александровна, какие нам оценки за сочинения? Остальные пришлют. Просто не все ещё привыкли к удалёнке, сложно.

Я тоже ещё не привыкла. Никак зайти не могла, потому и опоздала, но уже извинилась.

Да-да, мы слышали. Ничего.

Опаздывайте почаще.

Петя, зато ты не опоздал, чему я очень рада.

Так какие нам оценки?

Проверила только три работы. Это неплохо. Это хорошо. Четвёрки.

А кому?

Проверю остальные и скажу. Сейчас немножко нечестно будет, потому что оставшиеся уже на выходных проверять буду, раз прислали не все. Чтобы разом. Только скажите ребятам своим, ладно? Что я ещё сегодня вечером жду, пускай не стесняются присылать. Только не содранные с сайтов, потому что… Да, вы знаете, хорошо. Не будем.

Нам с вами ещё про «Собачье сердце» разговаривать сегодня. Ну, кто прочитал?

Кто?

У Софии Александровны длинные светлые волосы. Она заправляет их за уши, поэтому лоб и щёки хорошо видны. Они чистые, хотя на её старых фотографиях можно заметить и красное, и неровности. Наверное, ходила к косметологу, пользовалась дорогим кремом. Я бы тоже хотела сходить к косметологу, но мама сказала, что пока не стоит. Прыщей нет, хотя некоторые девчонки даже сейчас в какой-то мази белой под косметикой сидят, потому что дома, вроде как кто увидит, а другие сильно намазались тональником, потому что на уроке. Кто как думает.

Я считаю, что скорее дома.

Петя Агафонов снял маску и стал разглядывать девчонок – даже видно, как он щёлкает, приближает изображение. Из мальчишек ещё Всеволод здесь и Илюша. Илюша такой себе, тихий, на последней парте сидел, так его и здесь не видно, нужно окошечки переключать почти до самого конца, чтобы его лицо появилось. Он хмурый, и изображение тёмное – наверное, в комнате с задёрнутыми шторами сидит. А качество хорошее, он с «Мака» сидит – говорят, у его родителей бизнес такой, что кризис нипочём.

А хмурится Илья потому, что на том уроке при всех сказал, что не будет эту галиматью про собаку читать, потому что автор, наверное, и сам не знал, какую бы ещё хрень написать. А София Александровна сказала – да, конечно, можешь не читать. Я лично даю тебе такое персональное разрешение. Не читай, но на уроке присутствовать обязан. Но, поскольку ты ничего не прочитал, то и говорить незачем. Вот и молчи.

Без микрофона.

Так и висит себе, маячит. И молчит.

Илюша из этих, из читающих. И если не хочет читать – это значит, что ему на самом деле не нравится, а не потому что лень или ещё что-то. И никто не переубедит. И только София Александровна воюет, злится.

И Илюша будет слушать, не отключится первый, хотя я на его месте просто нажала бы на «выйти из конференции». В классе можно дверью хлопнуть, а тут и не заметно особо.

Ну же, Илья, выходи из конференции.

Но София Александровна знает, что ты не выйдешь.

Так и будете друг на друга смотреть весь урок, пока я рассказываю о повести «Собачье сердце» – новая Россия, старая Россия, антитеза, всё такое. И не сама придумала, из «Википедии» взяла. Сама могу сказать только – что понравилось, и написано интересно, и всё такое.

Я вообще иногда думаю, что ничего моего нет во мне, только вычитанное, подслушанное. София не перебивает, не комментирует, волосы поправляет. Они как у меня, только лучше, длиннее, я-то крашу три года.

Спасибо, Вера. Сразу видно внимательное и непредвзятое чтение.

Какое?

Непредвзятое. Это значит, что ты не составляла никакого мнения о произведении перед тем, как начать читать. Это хорошо.

Неправда. Я знала. Я знала, что не хрень и не про собачку.

Илья улыбнулся, поднял глаза – это для него. Потом покачал головой – конечно, он не так говорил, но запомнилось. А Всеволод давно вышел из конференции. Вроде как он здесь, потому что горит окошечко «Vsevolod Romanenko», но на самом деле он вышел – отключил звук и видео, пошёл заниматься своими делами. Может, и не пошёл никуда, а с того же компьютера делает что-то своё, интересное. Думаю, что он и футболом занялся для того, чтобы делать интересное без нас, чтобы все спрашивали – ну как, что? Часто уезжает на сборы – или как это называется. Обычно спортсмены какие-то слишком расслабленные в школе, будто скучно им с нами, но вроде Всеволод ничего, нормальный.

Только я никогда бы в жизни в спорт не пошла.

Уж лучше Булгаков. Прочитала прошлым летом, когда делать на даче было нечего. А про другое можно было из учебника взять, но никто не читает учебник, даже София.

Вон он на столе лежит. Лень тянуться, да больше и не спросит.

Остальным придётся выкручиваться самим.

У Софии Александровны сегодня ни карандаша на глазах, ни туши.

Интересно, сколько ей лет. Пишу Алёнке от скуки, она тоже здесь давно – и видео не включает.

От меня (Алёна Макшанская): думаешь, сколько ей лет

?

Алёна Макшанская (мне): лет тридцать пожалуй

или двадцать семь

но думаю что точно под тридцать

ты серьезно прочитала эту книжку?

От меня (Алёна Макшанская): нет, я давным-давно читала

просто помню

но вообще-то мне такие книги нравятся

Алёна Макшанская (мне): урок через восемь минут закончится

скорее бы уже

хочу пожрать пойти а то утром не успела

отчим на кухне расселся

От меня (Алёна Макшанская): ну и что

чем он тебе помешал

Алёна Макшанская (мне): говорит у тебя и так жопа толстая а ты ещё жрёшь

куда влезает только

не такая уж и толстая но есть при нём вот вообще не хочется

От меня (Алёна Макшанская): он совсем уже что ли

какая у тебя толстая

если у тебя толстая то у меня вообще гигантская

он бы посмотрел

Алёна Макшанская (мне): ты вот смеёшься

а он бы с удовольствием посмотрел

ещё тот извращенец

вечно спрашивает – а есть ли у тебя в классе красивые девочки

я всегда говорю – что ты спрашиваешь, открой ВК и смотри

все у меня в друзьях есть

если не боишься звиздюлей от родителей девчонок отхватить

да и от пацанов

От меня (Алёна Макшанская): пацанам вообще пофигу

это не пионеры тебе

или как их там

ты так говоришь потому он тебе не родной

Алёна Макшанская (мне): так он и на самом деле не родной

а ведёт себя кринжовей любого родного

вот и теперь например когда все дома сидят

куда от него денешься

погоди, кажется софия урок заканчивает

Давайте тогда к следующему уроку вы разобьётесь на группы и подготовите проекты по ранним рассказам Булгакова. Их без труда можно найти. Найдёте?

Да найдём, найдём, быстрее вас.

Быстрее точно нет, потому что у меня они в книжке. Может, у кого-то и книжки есть?

Это она иронично, потому что думает, что книжек давно не осталось ни у кого. А куда делись, интересно? Не жгли, не выкидывали.

Есть. У Илюши точно есть. Или были, я не помню… Он вроде бы говорил.

Илья, правда?

А он не может ответить, вы ему микрофон выключили.

Илья, включи микрофон. Я разрешаю.

Он не будет.

Почему не будет?

От гордости.

Ну и хорошо. Мне не мешает. Но разве это не обидно – просто так сидеть, когда все разговаривают?

София Александровна, так ведь обычно все молча и сидят, когда учитель говорит. Не только он. А он даже может и что-то сказать, когда все молчат.

Хорошо-хорошо. Сможете сами разбиться на группы или по алфавиту разбить?

Мы сами.

Нет, мы сами! Девчонки, кто со мной хочет?

Это, я думаю, вы решите без меня. Тогда заканчиваем?

Да, я сейчас попрошу маму завершить конференцию.

Спасибо.

И всё заканчивается.

Я одна в комнате, и камера выключена, и на рабочем столе картинка из «Блича». Я хочу позвонить Алёне и спросить, какой следующий урок, но пробую кофе – остыл, нужно приготовить новый. Папа, наверное, ещё и с кухни не ушёл.

Погодите, у нас же следующим русич должен быть. А куда София понеслась?

Это Алёнка, в чат пишет первая. Внимательная какая. Всем вроде как и пофиг всю дорогу на русич было, а ей вот нет.

никуда она не понеслась

понеслась

слово какое

сейчас придёт никуда не денется

можешь идти тетрадочку доставать

или листочек только она за листочек заругает

а потом тебе папочка всыплет

)

Это Всеволод. Сам вообще не подключался, зато теперь.

Они вроде как гуляют с Алёнкой. Уж она-то точно давно с ним зализалась, но мне, в отличие от Яны, не сказала.

заткнись

иди дальше дрочи

ты совсем обалдела? В этом чатике мама Яны

выясняйте отношения в личке

удали сообщение

не буду удалять

пусть все знают

и мама Яны

а что такого?

Я понимаю, что всё-таки нужно ей позвонить. Алёнка берёт трубку только с шестого или седьмого гудка, отвечает хрипло, заспанно.

– Алён, ты чего? Правда же все читают, расскажут потом Фаине, что ты озабоченная… Вы что, поссорились?

– Не ссорились, просто достал вчера. Приезжай да приезжай. Бери такси, говорит.

– А ты?

– А что я? Будто ты не знаешь отчима. Он всё новости смотрит, говорит – ездить никуда не дам, с нами бабушка старенькая живёт, больная.

– А при чём тут бабушка? Она, что ли, поедет?

– Не в том дело. Вроде как я могу её заразить, и она помрёт. Или как-то так. Но если она даже помрёт, то кому грустно будет? И без того уже два года ей памперсы для взрослых покупают.

– Ну Алён. Она же не виновата.

– Понятно, что не виновата. Но только не ты же их выбрасываешь потом в мусоропровод, меняешь… Задолбалась уже.

Я пью холодный кофе. Нужно пойти и сварить новый, пока русский не начался – если он будет вообще, конечно. Они и сами разобраться не могут, так и бродим по расписанию, которое знает только мама Яны. Она глава родительского комитета или как-то так. Ей папа сказал – мол, не лезьте не в своё дело, когда та позвонила выяснить, почему я на труды не хожу, хотя уже двойка светит. Не лезьте не в своё. Мог бы ещё грубее, слышала раньше. Не любит, когда спрашивают, советуют, отвлекают. Мы и сами справимся. Мы справляемся.

С того звонка не разговаривали.

– Слушай, там, наверное, уже русич начался, – говорю, потому что не знаю, что про бабушку.

– Да похрен на него вообще. София опять опоздает, потом десять минут будет болтать ни о чём, с Ильёй спорить. Мне уже так и хочется им сказать – может, вы как-то без нас всё перетрёте, вдвоём?

Вроде и не болтает. Мы с ней пробный ЕГЭ писали, у меня семьдесят пять, хотя в целом не очень. Потому разве болтает? Не помню, что у Алёнки там вышло. Шестьдесят пять или больше, хотя Алёнка не любительница за учебниками сидеть. Как вышло? Просто София старалась, говорила – чтобы мы в одиннадцатом не дураками оказались. По алгебре не то – там окажемся в любом случае, но алгебра мне не нужна при поступлении. Так что лишь бы написать. Тамара Алексеевна, кажется, так до конца и не привыкла – вспоминает всё время, как круто без ЕГЭ было. Господи, какая же она старая.

– Да ну ладно, почему вдвоём. Он ей нарочно на нервы действует, выпендривается. Она не виновата.

– Конечно. Она ещё сопливая, ей самой учиться надо.

– В тридцать-то лет? Да ты гонишь.

– Слушай, может, ей и не тридцать. Может, двадцать три. Не знаю.

Помолчали.

– Так ты не сказала – вы что, расстались c Севой?

– Как расстались… Мы и не встречались, а просто… – слышу шум, будто она в ванную вошла и воду включила.

– Эй, ты чего, в душе? А подключаться? Янина мама опять начнёт, что мы нихрена не делаем, что школа всё устроила, а мы забили… Что в следующем году ничего…

– Хватит. Ты что, училка? – Обрывает грубовато; но не обидно: просто она такая. Многие даже не общаются с ней поэтому – вроде как из деревни приехала, говорит странно. Но мне ничего. – Мы не расстались, но я к нему не поехала. Да и денег на такси нет.

– А Сева что?

– А Сева сказал, что любовь ничего не боится. Где только откопал, что за фигня такая? Чего любви бояться? Это нам надо. И отчима, папани хренова – прикинь, он вообще в школу мог прийти, папой назваться, а сам на задницу мою смотрит вечерами, сечёшь? – и вообще. Хотя бы год скорее закончился, достало всё. Этот микрофон включить не может, этот на дачу смылся, там у него роутер, видите ли, плохо работает. Хрен у него плохо работает. Да и голова не очень.

Алёнка идёт в душ, а мне некуда.

Мама, наверное, ещё не встала. Вчера ворочалась от бессонница, от телевизора, который они перестали выключать днём, потому что каждую минуту могут сказать что-то важное.

Но и утром могут сказать, но мама не услышит, потому что спит. И мы ходим на цыпочках мимо большой комнаты.

«Большая» – потому что родительская, а моя – «маленькая», хотя на самом деле не сильно меньше. Есть письменный стол, полки, старенькая бабушкина циновка с китайским драконом на стене. Они хотели выкинуть, не дала. Пусть живёт, дышит. У дракона язык был оранжевый, но выцвел в белёсо-желтоватый, потому что солнце падает на него от окна. Надо бы перевесить, наверное, но привыкла к нему именно здесь.

После всех уроков можно будет выйти на балкон смотреть, как разрослась за день крона большой берёзы. Кажется, что с каждым часом становится гуще, зеленее, ярче.

Чудный май, желанный май.

В песне поётся.

Не помню дальше.

Чудный май, желанный май,
Ты отраду сердцу дай…

Старая песня, а пристала – в шестом классе на музыке учили. Эту, а ещё военные – чтобы каждый год на День Победы петь. И пели, выходили под пыльный плюш занавеса актового зала, на отремонтированную сцену, под взгляды тех, кто не пел. Голосистых отобрали, остальных оставили глазеть, трепаться, пальцем у виска крутить.

В девятом стали, конечно, внимательнее слушать, перестали передразнивать и приниматься петь издевательски на любых переменах, поняли.

Вот только мы стали петь хуже, и никогда наш школьный ансамбль не брал призовых мест на городских конкурсах.

А в десятом и я потеряла интерес.

Чудный май, желанный май,
Ты отраду сердцу дай.
Голубеющий простор
Ароматом напоён…

Велели петь, отчётливо выговаривая «о» – «арОматом», хотя звучит по-идиотски. Ясно, почему смеялись, не выговаривали. Слава богу, что в этом году петь не заставят – никто не празднует, даже не говорят. А школа закрыта, и на бордовый тяжёлый занавес легла пыль.

Да, Алёнка поёт вроде как, я однажды слышала. Тогда ребята стали её всё в караоке звать, прикалываться – а Макшанская, когда пришла в класс только, нихрена не понимала, что они смеются, смущалась, отказывалась, потом грубила. А им что, только веселее было.

Наверное, русич начался, нужно сходить за кофе.

– Неужели не начали до сих пор, что ты там делаешь тогда? – спрашивает папа. Он тихонечко курит в форточку, привстав на цыпочки, чтобы точно дотягиваться сигаретой: мама раскричится, если увидит, но спит, поэтому можно. А я не чувствую, мне всё равно, пусть хоть в комнате курит. Один раз сидели с ребятами, и все дымили, не проветривали, наутро голова была тяжёлой и мутной, похмельной. Ничего не чувствовала, не замечала, не отличала яблочного «Kiss» от ментолового «Vogue», синего «Winston» от «LD». А они старались, покупали, на что хватало. У меня хватало на любые, потому что курила редко, избирательно, по настроению и компании.

Но не отличала.

Папины тоже не чувствую.

– Начали, а как же. Вроде как перемена.

– И ты за кофе сразу? – смеётся, не осуждает. Тут мы сообщники.

– Да, после разговоров с Алёной только он и спасает.

– Это с Алёной Макшанской, глазастенькой такой? А что не так?

Алёнка нравится папе как-то даже по-родственному.

– Ей трудно.

Верю, что и вправду. Не хочу ничего папе пересказывать – ни про отчима её, ни про Всеволода. Но только думаю, что если бы меня парень попросил приехать – нашла бы как-то денег на такси.

Но у Всеволода длинные тёмные волосы, вечно словно бы грязноватые, путающиеся, поэтому не хочется представлять себя на месте Алёнки. Илюша и то симпатичнее, хотя и маленького роста. Может, вырос за полтора месяца.

– Почему трудно? По учёбе?

– Нет, по учёбе хорошо.

То есть плохо, конечно. Может, по литературе что-то и скажет. По другим никогда не писала и не станет, сейчас тем более никто не заставит. Кажется, Макшанская просто не верит, что будет ЕГЭ, что он когда-нибудь будет иметь к ней отношение; только не к ней.

А Яна и тот парень из другой школы вечерами гуляют.

Видела сама, когда в подъезд выходила – сама не знаю зачем выходила, просто захотелось позавчера себя куда-то деть, в подъезд хотя бы. Так вот посмотрела в окно – сидят на лавочках, а в руках банки. Они пиво любят, вишнёвое.

Вкусное?

Надо будет у Алёнки спросить.

Но она в душе, ей не до меня.

И ясно, что на русиче не появится.

Может, потом на алгебру, потому что иначе Тамара всем пистонов вставит.

Блин, алгебры же не будет, точно. Интересно, с чего бы это, когда Тамара всегда первой орала, что самое важное у нас – с ней? Говорила – раз годовую контрольную никто не отменял, то напишем «по интернету». Так и говорит – «по интернету». Но никто не смеётся, потому что и верно контрольная будет, и не решит никто, кроме Илюши и ещё парочки умников, и Тамара будет звонить родителям. Всем. Даже маме Яны.

И никто не боится, конечно, всем всё равно.

Но смеяться не будут.

Мама Яны ходит на работу.

Моя мама в отпуске, поэтому спит.

О родителях Всеволода ничего не знаю, родителей Ани отправили в отпуск за свой счёт, родителям Аси не продлили договор, отец Илюши – дизайнер, на себя работает, а мать – не знаю кто. У нас пока всё хорошо. Университет отцу деньги платит. А у Алёнки трындец, но так всегда было.

Получается, что моей маме тоже не продлили договор, потому что отпуска в мае не бывает.

Но она об этом думает сама с собой, а на папу только из-за сигарет кричит, а на меня – ну, если Тамара будет звонить, то закричит точно. А потом ляжет на кровать и скажет, как устала от всего, что сколько можно сидеть в квартире, что как мы выйдем потом, какими бледными будем, какими растерянными, как от солнца отвыкнем.

– Мама, выходи на мой балкон. Я не против.

– Нет, в твою комнату больше не захожу.

– Потому что ты тогда не постучалась. А если стучишься – то пожалуйста, заходи, только рада буду.

– Нет уж. Больше ни ногой.

(Я и вправду тогда накричала, что нечего. Но стояла голая по пояс, а гости были (до всего) – и чего она дверь распахивает во всю ширь? Вот и накричала.)

И мне жалко, когда у мамы голова болит. Поэтому не хочу, чтобы Тамара звонила.

– Ну, говорят, что контрольная по алгебре всё-таки будет. Готовимся и всё такое.

– Готовься.

Папа словно осип немного, но не обращаем внимания.

Было уже – однажды мама встала утром и сказала: заболела, кажется. Сказала брать такси и уезжать к бабушке, чтобы и нам не подхватить.

Ты чего, сказал папа, вот мы вирус твоим родителям и привезём. Не выдумывай.

Втроём будем болеть.

Ещё и ребёнка своей паникой заразишь.

(Я не боюсь.)

Останемся втроём, запрёмся, переболеем, сказал папа.

Но мы не заболели.

Мама полоскала горло содой, прислушивалась к себе, но ничего не было.

Кажется, опять опоздаю. Снимаю турку с огня, выливаю в чашку, размешиваю сахар, поднимая со дна кофейную гущу, что потом будет неприятно щекотать горло. Хорошо, что на русском можно всем молчать, как Илюша.

Подключиться к конференции Zoom

Идентификатор конференции: 725 5319 8208

Пароль: 2k3naB

По комнате летает оса.

София Александровна начинает урок.

Оса запуталась в тонком плетении тюля, зажужжала громче и назойливее, заметалась, пытаясь освободиться, пока никто не спохватился, не подошёл со свёрнутой газетой.

В моей комнате газет нет. Рекламные из почтового ящика не забираем, а обычные папа больше не читает. И на кухне сидел с книжкой, не с газетой, с маленькой книжкой в жёлтой обложке серии «Альтернатива».

Кстати, а где Илья? Я почему-то его не вижу. Если так пойдёт, то я останусь тут одна.

София Александровна, он теперь не придёт, раз вы ему сказали. Такое раньше, с прежней учительницей было.

Он знаете какой гордый.

Смеются.

И вправду гордый.

У неё растерянное лицо, светлые глаза.

София Александровна исчезает с экрана. Просто загорается на секунду надпись: Sophia Alexandrovna – посередине экрана на чёрном фоне, а потом пропадает, как не было её.

Что случилось? Чего это она?

Может быть, со связью что-то. Сейчас перезагрузит и зайдёт обратно.

Я листаю окошки одноклассников. Нет Илюши, нет Всеволода, нет Алёнки.

София Александровна не возвращается.

Тогда становится грустно, что я всё ещё здесь.

Здравствуй, Вера! Знаю, что это выглядит немного странно, но мне больше некого попросить. Вся эта ситуация с Ильёй меня очень беспокоит. Потому что все на это отвлекаются, и не получается толком уроков – ни вам, ни мне. Я не знаю, как ты с ним общаешься, но ты есть у него в друзьях. Одна из немногих, кстати. Я бы с удовольствием вступила с ним в диалог, если только согласится.

Можешь спросить?

Жалко, что сразу сообщение открыла – София увидит, что прочитала, будет ждать ответа. А что ответить? У кого бы спросить…

А почему урок закончился внезапно? И на самом ли деле из-за технических проблем? Но не вернулась, не написала ничего. И мы ждали-ждали, пока мама Яна напишет о следующем уроке.

А следующего урока нет, потому что физичка не знает, как установить «Zoom».

Видимо, к ней домой устанавливать поедут. Хотя домой сейчас нельзя.

Значит, по телефону станут объяснять.

А мы подождём, подождём, и Илюша, который неизвестно где, которого нет онлайн – и я проверила, и София Александровна проверила, прежде чем написать.

А что Илье скажу – учительница попросила передать, чтобы больше Булгакова на уроках не ругал?

Вообще всё равно, кого он там ругает.

Самой эти ранние рассказы не больно охота читать.

Но у меня, как и у Ильи, есть бумажная книжка.

Здравствуйте, София Александровна! Хорошо, напишу Илье. Только не знаю, что написать. Ладно, придумаю.

У вас «Zoom» выключился?

София Александровна пишет

София Александровна пишет

Нет

Хорошо. Хорошо же.

Буду полной дурой, но напишу Илье.

Выпущу осу из комнаты.

Слышу, как в зале заработал телевизор – значит, мама проснулась. Уже, наверное, одиннадцать, и у неё снова будет болеть голова от непроветренной комнаты, от голоса соседки, бормочущей молитвы. Тоже иногда слышу. Отче, иже еси.

Больше не вспоминается, хотя учили с бабушкой. Можно позвонить и спросить – а как там дальше, не помнишь? Бабушка наверняка помнит. Но что делать, если и она забыла? Ведь и не нужно никому, кроме неё. А если забудет – значит, из моей памяти последние слова исчезнут, значит, зря учила. Почему-то грустно, когда забывается мелочь, неважное и необязательное, слова и детские стихотворения, припевы, рифмовки – это как если у тебя тихонечко из кармана вместе с деньгами вытащили важную фотографию.

Я, мама и папа.

Была такая, висела на стене возле шкафа, а потом отцепили и положили в ящик к бумагам и документам.

Бабушка, ты помнишь те слова?

Те самые.

Но ещё долго не спрошу.

А Илья и вправду есть в друзьях, мы даже когда-то переписывались. Даже хочется перечитать, о чём говорили, – отматываю вверх.

Там 2018 год и наша глупая переписка.

привет

бежишь завтра?

да, а куда денешься

разве не нравится?

да нет, нравится, просто блин

кросс этот опять

и в том году бежали, и в этом

придумали бы что-то другое

а что придумают

так надо чтобы бежали

а ты побежишь?

нет

?

почему? у тебя справка будет?

нет никакой справки. просто не побегу и всё. не хочу как идиот пыль глотать

там же не дорожка нормальная, а неизвестно что

ухабы

все бегут и ничего

почему тогда ты нет?

просто нет

ну смотри

ты просто об этом сказать хотел?

да

считай что сказал

не знаю, почему бы я должна это знать, но спасибо

я думал, что ты тоже не побежишь

побегу

уже и кроссовки достала

они новые совсем

Илья не ответил тогда.

привет, Илья!

Пишу я через два года.

В соседней комнате телевизор раскричался громко.

мне кажется, что София хочет с тобой помириться.

а кто-то ссорился?

(Знаешь, только сейчас поняла, почему наш разговор тогда на кроссовках и оборвался. Ты меня дурочкой посчитал? Но и вправду очень хотелось бежать этот хренов кросс выходного дня – потому что сходили с мамой в начале года, купили хороший спортивный костюм и кроссовки, бело-розовые, такие давно хотела, и вот кросс, можно будет надеть костюм перед девчонками, перед всеми, и неважно, что побежим по ухабам без дорожек, ничего страшного. Это не значит, что я дурочка.)

ты ссорился. не притворяйся, что нет. я много чего думаю про Булгакова и вообще, но молчу ведь.

и что ты думаешь про Булгакова?

ну, что он классный, что «Мастер и Маргарита» это прям круто, а остальное не очень, можно особо не читать, если неинтересно. но мне интересно, потому как всё равно сейчас делать нечего. но я совсем не про то хотела

ладно, давай, пиши, что хотела, идти нужно скоро

Улыбнулась. Куда идти – в соседнюю комнату, что ли. Или курить на балкон? Но не помню, чтобы Илья курил. Вряд ли, потому что тот злополучный кросс он, вроде бы, пробежал хорошо, кажется, его даже физрук похвалил. Может быть, даже лучше Севы пробежал, а Сева – спортсмен, футболист. И никто не помнит, какие у него были кроссовки.

а куда идти, к родителям?

Вер ну какая разница? я думал, у тебя что-то важное

просто. никакой. у меня важное. София Александровна сказала, что была неправа, так резко ответив. она говорит что если ты будешь присутствовать на уроках, она больше не поднимет эту тему.

вот как, она тебя решила в сообщницы взять? смотри осторожнее

чего ты всё усложняешь? она просто хочет, чтобы не продолбал ЕГЭ через год! а продолбать легче лёгкого

что продолбал, тест для дебилов

не помню, чтобы у тебя 100 баллов на пробнике было:)

ну 100 не 100, а было норм. не особо напрягался. что тут говорить.

господи, зачем я в это ввязалась вообще. сами разбирайтесь, не буду ничего больше говорить. как будто мне это надо

наверное, хочешь стать учительницей. это ничего. только не будь как София – ей разговаривать кроме нас не с кем.

почему не с кем? ну а муж. или кто там.

Вер, идти надо. теперь правда уже.

Складываю ноутбук и выхожу на балкон. Оса теперь там – кажется, не может улететь, хотя окно на балконе открыто. Никогда не закрываю, даже в мороз, поэтому мама называет мою комнату вытрезвителем.

Под окном берёза и липа. Скоро запахнет липовый цвет на весь двор – и какая-нибудь бабушка непременно станет собирать в полиэтиленовый мешок, для чая сушить.

Эти бабки вечно на улице. Ничего не боятся.

И сейчас одна, пухленькая, с короткой бело-седой стрижкой, в фиолетовой футболке без рукавов с открытыми полными руками и предплечьями с сосудистой сеточкой, в рыжевато-коричневых пятнах и родинках, оставленных жизнью, – копошится над маленькой клумбой, где проклюнулись нарциссы.

Интересно, куда собирался Илья, неужели вправду гулять?

Говорят, что его единственного из всех родители сами отпускают хоть куда – в метро без пропуска, без маски, безо всего, хотя везде писали, что карантин – не каникулы, что это мера предосторожности и блабла-бла. И не боится, просто не думает, что может быть. На секунду представляю себе, что тоже еду в полупустом вагоне – но не одна, а Илья рядом.

От этого становится стыдно, и снова смотрю на деревья.

Может быть, мама сегодня скажет вынести мусор, тогда посмотрю на деревья близко.

Мы не паникуем, нет.

И бабушка с дедушкой живут в другом районе, а им продукты социальная служба привозит, нам нет нужды, нет беспокойства, нас воообще это коснулось мало. Мне так даже лучше – сплю плохо, долго, могу перед самым уроком вставать. Но улица, прогулки, когда хочется просто… не знаю, до Алёнки дойти, сказать, что… Что. Всегда хочется о чём-то важном говорить, даже если важного нет.

Об отчиме?

О её матери?

Но когда хочу выйти на улицу, мама начинает плакать.

Что, говорит, тебе до меня дела нет, да?

Не помнишь, как я в том году тяжело гриппом болела? Температура не снижалась пять дней, а потом ещё слабость. Ходила, за стены держалась. Не помнишь?

Я помню.

И никуда не иду, и снова выхожу на балкон смотреть на липы и берёзы.

– Пап, у тебя когда лекция? – выглядываю из комнаты, кричу в приоткрытые двери кухни.

– Через двадцать три минуты, – он поднимает глаза на часы, – уже пойду к компьютеру сейчас. А что?

– Ничего. Хочу почитать на кухне, тут свет лучше.

– Сейчас мама придёт кашу варить.

Не очень люблю сидеть на кухне, когда что-то варится, но сейчас всё равно. Не хочу быть одна.

– Ничего, на твоё место сяду, под форточку.

Папа кивает, закрываю дверь.

Беру телефон опять.

София Александровна, здравствуйте ещё раз. Написала Илье.

Прочитала, промолчала. Наверное, другой урок после нас, не может ответить. Не помню, говорила ли она, что нет нужды всякий раз здороваться, когда пишешь. Помню, наша классная в началке здорово бесилась, когда мы подходили – здрасьтездрасьтездрасьте по десять раз на дню. Один раз поздоровались утром – и хватит, говорила. Остальное для дома, дядям-тётям оставьте. Но нам-то хотелось, чтобы видела, что мы здесь, что мы её любим.

Любили ли на самом деле?

Думаю, нет.

Так, походили в гости в первой четверти пятого класса, а потом забыли.

И она уже новых маленьких взяла.

Помню, как папа удивлялся, когда ей дали вести у нас историю. Она же не историк, говорил, что же, просто учебник вам вслух читать будет? Так это можно и дома.

А нам было всё равно – историк или нет, когда нравилось. Нравилось уже подросшими спускаться на первый этаж, садиться за парты, немножко уже низковатые. Вела она в четверг только, заменяла. Потом нашли настоящего историка. Историчку.

Ему вроде как всё равно. Извините.

София Александровна помолчала ещё, потом:

За что, ты разве виновата? Хорошо, я поняла. Спасибо.

Чтобы вы больше мне не писали, пойду читать на кухню и ждать, когда мама сварит овсянку.

Мы на пять месяцев купили «Геркулеса» – пачки стоят в стенном шкафу, и мама достанет одну, задумается на мгновение, прежде чем открыть, – точно это важное. Потом объяснит: если одну пачку откроешь, четыре останется, а я рассмеюсь – что же, теперь овсянки не купим, смешно. Сейчас выйду в магазин, сколько хочешь тебе пачек принесу. И вообще чего угодно принесу, «Пятёрочка»-то работает.

Но мама покачает головой – нет, не понимаешь.

Можно сколько угодно пачек принести, не в том дело. «Геркулес» всегда в продаже будет, если не случится чего-то совсем страшного, непоправимого.

Просто что будет, если мы действительно должны будем запастись самым важным – и не выпустят больше, всё, скажут, надо было раньше думать? Тогда будем сидеть над каждой пачкой, над каждым зёрнышком.

Ставлю телефон на беззвучку и иду на кухню.

На плите уже стоит молоко, разбавленное водой.

– Доброе утро, мам, – говорю.

Мама стоит в домашнем платье с короткими рукавами, с расчёсанными после бигудей волосами – получились волны, красивые. Отчего-то дома стала одеваться и краситься как на работу, не понимаю такого. Ей и в «Zoom» не с кем встретиться…

– Доброе. Будешь овсяную кашу?

– Буду. Что-то уже голодная, хотя всего два урока прошло. Ужас.

– Вы что, не ели ничего с папой?

– Да как-то нет. Кофе пили.

– Кофе на голодный желудок – просто прекрасно. У отца и так язва была.

– Не знала.

– В армии заработал. Он говорил. Какой-то нутряной жир там в перловку добавляли, мерзость.

– Только не перед едой давай. Какой ещё нутряной жир – разве есть такое?

– Сама же просила, чтоб не за едой.

– Язва, да… Ну так это когда было-то, – сажусь под форточку, на папино место.

– Там же не лечили. Вот и осталось на всё жизнь.

Что могло на двадцать пять лет остаться – или сколько лет назад он служил? Двадцать, не меньше. Не могу сосредоточиться и посчитать. А мама уже высыпала в кипящее молоко неполный стакан крупы.

Я читаю ранний рассказ Булгакова «Красная корона», из двухтомника. И скучно, и страшно, и не по себе: не отступишься, сама ведь спалилась Софии, что я – как это – книжная девочка, что у нас дома книги пока не вынесли, не свалили к мусорке или в железные ящики районных библиотек. Мы с папой, случалось, и наоборот – притаскивали, тщательно оттирали салфетками, но запах мусорного контейнера долго в прихожей стоял; ох мама и орала… И в руки те книжки не брала, брезговала. А мы ничего, читали.

Но что-то отвыкла в последнее время, потому отвлекаюсь, открываю форточку шире, спрашиваю у мамы, долго ли будет вариться каша. Недолго, пятнадцать минут. Да ещё пять постоит под полотенцем. Мама ненавидит всё, что варится быстро, всё готовое, из кулинарии, – нездоровое, переслащённое, рафинированное. Сколько себя помню, так у нас всё было полезное, даже хлеб с отрубями, что больно царапают язык.

Почему кажется, что София Александровна хотела сказать что-то ещё, не только про Илью? Подожду, когда у неё закончатся уроки, тогда и спрошу. Можно и написать первой, спросить там, всё ли нормально.

Будто бы продолжая незаконченное про Илью.

Жалко, что она им так интересуется, будто лучшим учеником. Ничего ведь особенного.

Хотя на пробнике ЕГЭ у Ильи и вправду восемьдесят баллов было. Посмеялись – ботанишь, да? – но и позавидовали, знали, что не ботанит, на уроках думает о своём. Может, читает.

Нам в началке говорили – надо читать много, тогда сами по себе станете грамотными, правила можно будет не учить. А я читаю, читаю, но ошибки есть, и даже София смеётся. «Учавствовала», это как так можно написать было, «учавствовала». А вроде и не специально; вышло так. Иногда задумаешься долго над словом, и оно теряет знакомые очертания, расплывается – появляются и исчезают буквы, дефисы. Так и не знаешь никогда, как правильно. А потом возвращают проверенную тетрадку, красным исчирканную – куда смотрела, о чём думала. Уродские буквы, слипшиеся в одно.

Читаю рассказ.

Идёт с кровавым бинтом вокруг головы, долго идёт, не падает, но скоро, потому что только издалека окровавленная тряпка похожа на красную корону, а ближе видны запёкшиеся бурые следы, страшные. Точно кино смотрю.

На кухне пахнет дымом.

Нет, это мама вовремя не убавила огонь.

Пахнет овсянкой.

– Всё, – говорит мама, – сейчас будем завтракать, у папы как раз лекция закончится. Он обещал дать задание и пораньше отпустить, всё равно не ходит никто особо. А у вас целый класс слушает?

– Да конечно. Агафонов один как целый класс – нацепил, придурок, маску перед камерой, думает, прикольно. И где купил только.

– Вчера в новостях сказали – в любой аптеке есть.

А когда я, ещё в начале этого всего, по маминой просьбе в аптеку зашла – не было. Может быть, сейчас изменилось. Не знаю.

– Ну, балуется парень. Всем тяжело. Хотя странно вообще-то – ему в армию идти через год, если в институт не поступит.

– Зачем в армию. Поступит. Мы все поступим.

– Ты – конечно, вон сколько занимаешься. И этот, отличник ваш, как его зовут – Илья? Этот тоже. Может быть, и другие. Позови папу, пожалуйста, каша готова.

Иду звать папу в комнату и представляю себе нашу школу без никого – а может быть, там кто-то сидит и сейчас, охраняет – от кого охраняет? Никто и не зайдёт.

Отчего-то снова подумала об Илье: если ему надо идти, то может ли пройти мимо школы и посмотреть, не горит ли свет в кабинетах?

– Пап, – говорю, – мама завтракать зовёт.

Он кивает, не отрываясь от экрана. Лекция заканчивается, но сидит в наушниках, потому не слышно, сейчас, шепчет еле слышно, сейчас приду.

Вижу, как его студенты одни за другим выходят из конференций – только фамилии вспыхивают.

Слышу, как в моей комнате вибрирует телефон.

Может быть, началась физика, а я не знаю.

Иду за телефоном.

Это не физика.

Это Илья.

пойдём погуляем

Возвращаюсь на кухню и говорю маме, что папа сейчас придёт.

На стене дома напротив кто-то написал:

ПЕРЕМЕН ТРЕБУЮТ НАШИ СЕРДЦА

Но хочется просто успокоиться, узнать, что перемена так и пройдёт на балконе с видом на берёзы и липы, и соседний изгибающийся дом, а где-то совсем далеко виднеется многоэтажка и торговый центр «Райкин-Плаза», а ещё дальше – проспект, но пешком не дойти. Что я так и просижу, так и проведу, и ничего не увижу, и мама будет варить овсяную кашу, а потом я буду варить овсяную кашу, пока не кончатся пять пачек, а когда кончатся? Скоро кончатся, и заметить не успеем.

Так хочу, чтобы сердце требовало перемен, – но ничего.

а куда?

Через две минуты ответила. Глупо. Алёнка бы точно сказала, что глупо.

всё равно

Значит, Илья и вправду ходит, не боится.

А я?

Может быть, это и есть перемена?

– Мам, хочешь, за хлебом схожу?

Мама смотрит сначала на меня, потом на папу. Мы сидим над тарелками с кашей, доели уже почти. В кашу добавили смородиновое варенье, и мне тоже, хотя не люблю.

– Хочешь пойти? Сейчас?

– Да, а почему нет?

– Не знаю. Ещё половина батона осталась.

– Завтра всё равно придётся идти.

Смотрит недоверчиво, потом качает головой.

– Вер, не надо, правда. Понимаю, что грустно, что в школе мало уроков стало, а в телефоне весь день не просидишь. Но ведь мы решили, что будем выходить раз в неделю, чтобы лишний раз не… Правильно ведь?

Папа пожал плечами. Наверное, правильно. С самого начала договорились. У нас доверительные, дружеские отношения. Никто никому не запрещает. Мы договорились.

– Правильно, мам, а куда тебе ходить? – говорю. – Конечно, раз в неделю только и надо.

– А тебе куда? – мама встаёт, собирает грязные тарелки. – Скажи, куда.

– Вот вообще не важно, – тоже встаю, – но я не могу взять и пойти, не хочу так.

– Вся Москва так живёт, вся страна, чем ты недовольна? И вообще не понимаю, почему у вас нет уроков.

– Позвони в школу и спроси, в чём проблема.

Она молчит. Знаю – не будет никуда звонить, потому что не привыкла лезть, навязываться, спрашивать. И в магазине к продавцу-консультанту не подойдёт, не спросит – а где у вас краска для волос стоит? Сама будет искать.

Я такая же. Не буду спрашивать – но хочу думать, что не из страха, а просто у самой-то лучше выйдет.

– Ладно, Вер, – папа вмешивается, папе не нравятся такие разговоры, – ты чего хочешь?

– Я хочу, чтобы вы не думали, что мне на улицу меньше вашего нужно. И что раз нет учёбы – то и вообще ходить некуда.

– Не думаем. Мы друг друга бережём.

– Получается – я плохая?

Они так не скажут, не подумают даже, но не по себе – хочу, чтобы думали, хочу, чтобы произошло.

– Ну вас вообще, – ухожу в свою комнату, но дверью не хлопаю. В тринадцать хлопала, было дело. Теперь прикрываю тихонько, аккуратно – на двери нет пружины.

Телефон светится.

так что, пойдёшь?

не могу, родители не отпускают

Написала и села на разобранный диван. Бельё-то убрала, конечно, но собирать не стала – смысл, когда вечером снова разбирать, и не для кого, никого не приведёшь. Мама не ругается, не требует порядка, как раньше. Стала спокойнее. И я стала, потому что пару лет назад и на самом деле бы орала, чашку могла на пол кинуть, матом выругаться, чтобы всем стало грустно и неприятно, но страшнее ничего не было; с пацанами не тусила, пьяная не возвращалась. Да и не пили мы, это родители – по своим воспоминаниям – больше. Так, могли бутылку вина на всех.

Но это не те перемены, которых хотела.

Ну напиши что-нибудь. Скажи, что пойдём гулять, когда кончится карантин. Он ведь должен когда-нибудь кончиться. Скажи, что понимаешь, что твои родаки такие же, надо только договариваться уметь, а я, девчонка, не умею, реву только.

Илья не отвечает.

Думает, что я придумала про родителей; кто может человеку в шестнадцать лет запретить выходить на улицу?

Хочется расплакаться, и плачу неслышно, размазываю слёзы по лицу, волосам. Опять выхожу на балкон, но только чтобы посмотреть на размазанные и смутные от слёз деревья, дома́, редких прохожих. На каждом – маска, белая, разлохматившаяся от времени, хотя его и прошло всего ничего. Дома-то времени никто не чувствует, только там, среди деревьев.

Хочу спуститься, но тогда мама точно расплачется. И может и не сказать ничего, но ведь не деться никуда, когда вернусь. Так боимся друг друга и обвиняем, и от этого ещё страшнее.

Но на стене соседнего дома всё ещё написано:

ПЕРЕМЕН ТРЕБУЮТ НАШИ СЕРДЦА

ладно, а я пойду, а то ребята ждут

Ведь никто не ждёт, врёшь ты всё.

Снова смотрю вниз на улицу – один дяденька идёт, длинный, придерживает маску, чтобы поднявшийся ветер не сорвал.

Нет, никто.

Илья

Чёрт дёрнул написать. Знал же, что не пойдёт. И самому не хочется.

Потому что нет никаких ребят.

Какие ребята, правда.

Захотел выпендриться, выставить себя невесть кем.

Компанейским.

Я на самом деле компанейским раньше был. Сейчас меньше хочется разговаривать, меньше хочется читать, всего меньше. И уж точно нет охоты слушать Софию, что высоким тоненьким голоском несёт несусветное.

Образ, говорит, советского интеллигента.

Кого?

Кому он нужен?

Он и себе не нужен.

И его скоро не станет, потому что он совсем, ну совсем не видит того, что с его страной случилось. Ковров, блин, ему жалко.

Я бы не смог так.

Смотрю на полку с книгами. Учебники истории, мемуары всяких полководцев. Книжка о Черчилле, которую подарил папа, – прочитал почти сразу, ничего. Ещё трактат какого-то китайца, но так и не добрался. Здесь только новые книги, только мои. С остальными, древними, отец вот что сделал – позвал какого-то человека, он все книжки разобрал, подклеил корешки, вытер специальными салфетками, а где-то и обложки поменял, которые истрепались сильно. И тогда отец положил всё в багажник и отвёз в районную библиотеку – они там не то чтобы счастливы были, но похоже. А мне подарил «Kindle». Не скажу, что как-то дофига читаю. Но знаю, что всё есть, всё могу найти, если что. Поэтому так-то, конечно, зря трепанул Софии, что есть этот самый Булгаков, потому что уже не было на самом деле. Хотя саму книжку помню – белая, с чёрным росчерком на обложке.

Когда она спросила – захотелось включить микрофон, крикнуть: хватит уже обо мне, хватит, прекратите ко мне внимание привлекать, достали. Илюша то, Илюша это.

Нет у меня ничего.

Может, когда-то и было.

Айфон тревожно звенит, вскидываюсь – давно не звонил никто, отвыкла комната от звуков.

Незнакомый номер высвечивается – опять будут разную хрень рекламировать, проговаривать быстрым неодушевлённым голосом. Один раз позвонила женщина – судя по грохоту, где-то на «Чеховской» в центре зала стоя – и долго спрашивала, совершеннолетний ли я. Я говорил, что нет, но она не верила. Голос, говорила, взрослый, а вы распоряжаетесь данным номером? Я, конечно, кто ещё. Отцу до моего номера ничего.

Возьмите кредит, скажут.

Отвечу – вы что, там совсем тронулись, мне же восемнадцати нет.

Вроде и сами знают, но иногда путают, не смотрят.

– Да?

– Здравствуй, Илья, – голос женский, звонкий (непарный, твёрдый непарный) незнакомый, – мне в канцелярии твой номер дали.

– А я, может, не хочу, чтобы канцелярии всем подряд мой номер давали.

– Но ведь он в журнале есть. Тебе не нравится, что я звоню? Но тогда я бы могла просто рассказать Фаине Георгиевне, и звонила бы уже она.

– Она мне никогда не звонит. Зачем ей? Учусь нормально, что ещё нужно?

– Да, учишься ты нормально.

Она молчит.

Что это София Александровна, понял сразу, даже когда голос показался незнакомым. Ждёт, что извиняться начну; не дождётся.

– Но не понимаю, за что ты меня так не любишь. Что я сделала? – наконец говорит она. Не слезливо, а будто вправду узнать хочет.

– Почему не люблю, с чего вы взяли?

– Не знаю, ты ведь только на моих уроках разговариваешь – ну, агрессивно, что ли? Не любишь читать? Но ведь ясно, что не в этом дело. И про бумажную книжку говорили, что только у тебя есть. Родители библиотеку собирали?

Смешно.

Ничего они не собирали, разве что фарфоровый сервиз есть, от которого половину чашек давно переколотили, и современное искусство на стенах, которое пытаюсь понять.

Но чашки из сервиза чем-то нравятся – такие праздничные, тоненькие, в них даже чай в пакетиках выглядит радостно, тепло. Люблю, когда мама достаёт на праздники сервиз.

А все книжки родителям от дедушки с бабушкой достались.

– Я сам книги покупаю, когда деньги есть. А старые вообще копейки стоят, я в магазин букинистический захожу иногда. Так, подышать. Не покупаю ничего.

Молчит в трубку, дышит.

– На Никитском бульваре, знаете? Нет? Вы ведь учительница литературы, вы все книжные знать должны. Куда ходите тогда?

– Я… ну, в «Дом книги» хожу, в «Читай-город»… А вообще-то бумажные давно не покупала, отвыкла.

– Понятно. Того Булгакова папа давно в библиотеку отдал, так что ничего теперь нет. Ну, из того, что вас интересует.

И нечего выпендриваться тогда. Читайте, читайте. Наверняка сама нихрена не читает, вот точно.

– Я смотрю, что ты очень необычный мальчик, у тебя на всё своё мнение, и это хорошо. Но и так тяжело вести уроки – знаешь, я ведь в школе недавно и не совсем ещё освоилась.

– Подождите, – перебиваю невежливо, бросаю телефон на стол, – началось, надо окно закрыть.

Но не закрываю, слушаю.

УВАЖАЕМЫЕ ЖИТЕЛИ И ГОСТИ ГОРОДА.

В СВЯЗИ С УГРОЗОЙ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ИНФЕКЦИИ

НЕ ВЫХОДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ИЗ ДОМА.

ЕСЛИ ВЫ ВЫНУЖДЕНЫ ВЫЙТИ ИЗ ДОМА,

СОБЛЮДАЙТЕ МАСОЧНЫЙ РЕЖИМ,

ИСПОЛЬЗУЙТЕ СРЕДСТВА ИНДИВИДУАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ.

БЕРЕГИТЕ СЕБЯ И СВОИХ БЛИЗКИХ.

Всё?

Кажется, всё.

Возвращаюсь к столу, беру телефон.

– Извините. Всё равно ничего слышно бы не было. Они орут как полоумные.

– Ничего, – растерянно говорит она.

Интересно, ездят ли эти машины с громкоговорителями там, где София живёт? Наверняка. Она же здесь недалеко. Ребята видели, как она из подъезда выходит. Иногда с ней какой-то молодой мужик. И живут, снимают. И как только денег хватает? Папа всегда говорил, что если бы не своё жильё – пожалуй, туговато бы пришлось. Мама раньше тоже работала в школе – вела рисование. Ей не понравилось. Она же художник, без дураков. Но сейчас непременно начнётся – у тебя же мама педагог, пусть и бывший, должен понимать…

Должен сочувствовать.

Я сочувствую.

А мама давно не педагог, бросила это дело. И правильно. Звонила бы вот так же, бормотала жалко.

Не знаю, как сказать.

Не знаю, что сказать.

Мама говорила, что в школе отвратно было, – и я верю.

– Так вот, я в школе совсем недавно, поэтому я рассчитывала, – торопясь, негромко проговаривает, будто должна проговорить, – что ты отнесёшься лучше, не будешь уроки срывать.

– София Александровна, я ваших уроков не срывал. Если не умеете их вести – то чем же я виноват?

Закаменела. Замолчала.

– Хорошо. Хорошо, Илья. Я поняла.

– Ничего вы не поняли.

– Я поняла. Ты хочешь конфликта, войны…

– Какой войны, с вами?

С блондинистой невысокой женщиной?

Смешно.

– Хочу, чтобы меня оставили в покое, – говорю я и отключаюсь. Хватит, наслушался. Надо выходить. Что она там сама с собой останется – грустить, читать, к следующему уроку готовиться – и думать не хочу; пускай остаётся.

Про маму не вспомнила или просто не знала. И была охота про ерунду болтать.

Переоделся – чёрные джинсы, серая футболка без принта, толстовка сверху. Закатываю рукава – люблю, чтобы запястья были открыты, а пацаны аж до кончиков пальцев натягивают. Бред.

Беру из холодильника банку кваса и пью на ходу, стараясь аккуратно, а то на сером видны брызги.

Выхожу на улицу.

У подъезда сидят мелкие, наверное, двенадцатилетние, ржут, на меня оглядываются. Не припомню, чтобы в нашем подъезде кто-то из них жил, так что неясно, с какой стати ржут. Шугануть можно, но неохота связываться. Да и смелые, впятером сидят.

– Вас на балконе слышно, – всё равно говорю, – потише нельзя?

Мелкие потягиваются, переглядываются. Наконец, самый длинный, долговязый, похожий на пятнадцатилетнего, сплёвывает в траву и поднимает блёкло-голубые глаза. Под глазами синяки.

– А чё тебе, бля, мешаем? – равнодушно говорит долговязый.

– Мешаете, – останавливаюсь. Вру: никто не мешал, я и не слышал с балкона. Но теперь и не уйдёшь.

– Ну так вали, – так же тихо говорит долговязый; дружки поддерживают, ржут. Какая-то девка в короткой кофте, открывающей живот, громко смеётся и опускает голову на плечо долговязого. Эти старшие – есть ещё один полноватый, спокойный, остальные – совсем детишки. Но стою.

– А может, вам скорее свалить? Давайте, поднимайтесь все.

– Больше тебе ничего не надо?

– Ничего. Давай, бери свою девку и уматывай. Остальной детский сад пусть тоже валит.

Длинный отодвигает девку, поднимается. Сейчас уже видно, что он с меня ростом. Подходит близко, в полуметре останавливается.

– Дальше что?

– А ничего.

– А если мы? А?

Но не подходит, держится.

– Вас на меня не хватит.

– Ага, не хватит. А чего ты без маски – не боишься эту хрень подхватить?

– Нет.

– И мы не боимся. Мы специально вместе собираемся.

Всё ещё стоим друг напротив друга, но не так. Отчего-то внимательнее смотрю на них и понимаю – а я ведь пару лет назад так же стоял бы, разве что, может, не задирался, ушёл.

Но тут девчонка, поэтому длинный уйти не может.

Девчонка и дружки.

Но дружкам, может, не так важно.

Разве что совсем мелкому, наверное, пятикласснику.

– Специально? А вам ничего не говорят, что выходите? Школу-то не просто так отменили.

– Она вон в школу и так не ходила, – толстый кивает на девчонку в короткой кофточке, – всё больше по впискам шатается.

– Завались, – у девчонки голос осипший, – что ты меня перед людьми шалавой какой выставляешь.

Улыбаюсь. Долговязый не знает теперь, как перестать стоять напротив.

– Так все знают, что ты, Насть, шалава, что выставлять, – говорит долговязый, оборачиваясь.

Смеются. Девчонка матерится, толкает в плечо ближайшего шкета.

– Может, он ещё не знает, – толстый кивает на меня.

– Ладно, надо идти, – говорю, хотя не знаю, куда, – если что, я на пятом этаже живу. Если кто что скажет.

– Мы недолго, – тихо обещает долговязый.

И садится к девчонке обратно. И хотя они мелкие, и говорят о ерунде всякой, но почему-то страшно захотелось остаться, сидеть на лавочке, курить «Winston», смеяться над жирным, утешать Настю. Не похожа на шалаву, хотя и кофта дурацкая, и джинсы с низкой посадкой оголяют полные бока.

И это ничего не значит, потому что когда я мелким был – тоже все обзывались, хуже даже.

Как меня называли?

Как меня называли?

Не помню.

Но понравилось больше всего, что мелкие сидят расслабленно, близко, не говорят ни о чём таком, о чём сейчас везде, не обсуждают новости, маски не носят. Они бы ни за что не надели, скорее послали бы родителей и свалили.

Просто бы ушли вместе сидеть.

Я так не могу.

Если бы отец и мать носили и не выходили никуда – не смог бы сопротивляться, спорить.

Но им всё равно.

Я еду на Чистые. В вагоне шесть человек забились по углам, не читают, музыку не слушают, оглядываются беспокойно. На «Трубной» в вагон заходят полицейские, трое, все в чёрных масках, от которых становится ещё страшнее – ведь у них частью формы выглядят, точно они лица хотят скрыть. Думаю, что им хотя бы опускать маски надо, когда к человеку подходят – как гаишники козыряют, как мужчины раньше шляпы приподнимали. Они подходят к мужчине в углу. Может быть, потом ко мне – но не двигаюсь с места, потому что слишком сильно брезгливо-радостно-облегчённое – не меня, не меня. Вынимаю один наушник, прислушиваюсь к тому, что говорят. Спрашивают пропуск. Мужчина шарит по карманам, огрызается. Взрослый, пожилой, лет пятьдесят – иначе за телефон бы схватился, а так в бумажки верит. На «Трубной» они выходят вместе, а полицейские не оборачиваются ни на кого больше. Глаза мужика растерянные, незлые, я взгляд отвожу – что сделаю, ничего.

Не хочу вмешиваться, я кто такой, а кто бы вмешался? Никто.

У меня пропуска нет, конечно, я и не думал, что на самом деле так всё строго.

Закрываю глаза, представляю Веру, почему-то в очень коротком платье. Она в таком коротком в школу никогда не приходила, но однажды видел в парке Горького – она лежала на газоне под балюстрадой, загорала. На следующий год балюстраду отремонтировали, но точно помню, что тогда ещё было много крошащейся штукатурки, острых краёв.

А Вера лежала, в джинсовых шортах и лифчике, прямо на зелёной немнущейся траве, без коврика, пиджака, брошенного на землю, без ничего. Только футболка белая под головой. И я почувствовал, как трава щекочет её кожу, как мошки ползут по стебелькам, по ногам, животу. Вера уже успела немного загореть – в школе сидела белая, а тут золотистая, разглядел даже светлый пушок на ногах, выгоревший от солнца. Вообще-то они бреют все, и давно, класса с восьмого, но тут вроде и неопрятно – а смотрится по-другому.

В какой-то момент подняла голову, а я отвернулся – не хотел, чтобы заметила.

Поднялось тёплое от ног, разошлось по телу.

Что это было?

Потом только понял, что.

Лифчик на ней был не от купальника, а самый обыкновенный, белый с цветочками, такие часто у девчонок увидишь, у семиклассниц даже. Вспомнил стыдное – как развлекались с пацанами тем, что затаскивали кого-то в женскую раздевалку перед физкультурой, а сами оставались, держали дверь, слушали, как визжат девчонки. Но они, кажется, сразу понимали, в чём дело, поэтому никогда не кидались на того, кто оказывался внутри.

Так, кричали больше.

Сейчас-то никто так не делает, выросли. Но маленькие лифчики с цветами я запомнил.

Да.

Это меня заталкивали.

Мелкие были, понятно, тупые.

Пошёл к метро, к «Октябрьской», но никак не мог из головы выбросить.

Потом потихоньку забыл, но вскоре появился повод написать – мы должны были бежать кросс (за честь школы), я, Вера и ещё ребята. Но никто не спрашивал, а так, сказали только, посмотрев на нас на физкультуре, – так, завтра бежите отстаивать честь школы, ты и ты. На стадионе. Оденьтесь как теперь, возьмите воду и что-нибудь от солнца.

Всё.

С нами не обсуждали.

Кажется, только Вера обрадовалась.

Обрадовалась, а меня взбесило.

На «Чистых прудах» вышел один, всё ещё вспоминая – так и не побежал ведь, сказал, что плохо себя чувствую. И это ещё более жалким вышло, чем если бы побежал.

Да и Вера была.

Но тогда появились какие-то иные мысли, уже не о парке Горького и золотистой коже, другие, непохожие.

Вот и будут вертеться в голове, пока пойду бульваром мимо закрытых кафе.

Одно, впрочем, открыто, возле люди стоят. Значит, кофе с собой. Останавливаюсь тоже.

Какая-то женщина брызгает на руки антисептиком. Резкий запах бьёт в нос, кашляю. Люди в очереди шарахаются. Хочу сказать им, что не болен, но глупо прозвучит.

И все «Чистые» насквозь пропахли антисептиком, ничем не пахнут больше – ни застоявшейся водой, ни осыпавшимися голубиными перьями, ни тюльпанами. Или это я ничего не чувствую, во мне что-то сломалось, кончилось?

Чёрт. Останавливаюсь, морщусь. Горячее.

Чёрный всегда выходит горячее – если американо с молоком можно пить почти сразу и не бояться, то с этим не выйдет. Надо привыкнуть.

Надо написать.

Кажется, в центре ничего не заканчивается – только у нас на Марьиной Роще тихо, недвижно. Эти малолетки сидели – ну так они из протеста. Пускай бабушки из окон посмотрят, взбесятся.

Кофе чуть остыл, можно попробовать осторожно, легко.

Мимо проехала машина «Росгвардии», но не остановилась.

Немного хотелось, чтобы остановились.

Тогда бы написал отцу.

Он бы посмотрел на экран кнопочного телефона (наверное, единственный человек в Москве, который с таким ходит; для работы у него хорошая техника, а для себя не нужна) – и в очередной раз убедился, что я непоседливый, что не могу просто заниматься творчеством или делами. Сам-то он всегда мог.

Получается, что я не могу не мешать.

В метро спускаться не стал – пропуска нет, загребут, как того мужика. Тут до дома километра четыре, фигня. Пройдусь. Домой всё равно не хочется.

Написать?

Кому написать и сказать – иду по улице, кофе остыл, никого и ничего, каштаны цветут, и никто не видит, машины не останавливаются, лиц водителей не разглядеть?

Антисептик выветрился с рук, запахло пылью и каштановым цветом.

Свернул со скуки в незнакомый дворик, а там в сгущающемся закатном свете горят на стене дома огромные буквы:

ПЕРЕМЕН ТРЕБУЮТ НАШИ СЕРДЦА

Дурь какая.

И делать кому-то нечего – на стенах писать. Из старой-старой песни, которую пацаны раньше во дворе бренчали, а теперь не слышно. Даже не помню, какие там дальше слова.

Достаю перед домом телефон, чтобы не сразу домой, – а там тридцать шесть уведомлений в «WhatsApp».

Начинается, блин.

Неймётся кому-то.

Ребята, у меня грустные новости. Я несколько дней назад разговаривала с Тамарой Алексеевной насчёт вашей контрольной по алгебре, но это неважно, это потом. Дело всё в том, что она тогда сказала, что её муж болеет – температура, ОРВИ. Я не обратила внимание, а вчера он умер. Я думаю, что вы всё понимаете.

охренеть

ужас какой

вы думаете, что от этого? да вряд ли

не, ну правда, теперь по любому поводу думают, что от этого, когда вовсе и не от этого

он старый вроде был, мужик. я видел один раз, он к Тамаре заходил

Всеволод, мы сейчас не обсуждаем, этого нам уже не узнать. И к Тамаре Алексеевне, ладно?

ладно. почему не узнать? делают же какие-то анализы, тесты

заткнись уже, а? какие ещё тесты

это не наше дело

Именно. Правильно ребята говорят. Тебе лишь бы сказать, да ещё какую-нибудь гадость. Да, это верно, что мы не знаем, но

так не говорите и не пугайте никого. ему сколько лет было, семьдесят? чего вы хотите.

для тебя любому человеку старше двадцати уже сразу семьдесят. А ему, если хочешь знать, и шестидесяти не было

это всё равно, мы же понимаем

сев, правда. тут человек умер, чего ты цепляешься. жалко тамару алексеевну

жалко

ребят, я вот что подумала. получается, что она тоже заразилась? она ведь с мужем в одной квартире жила, это легко

да ну

с чего бы

хотя. вообще получается, что такое может быть. и что теперь делать? она ведь тоже немолодая.

Ребята, ребята! Я ведь не для того написала, чтобы вы испугались и обсуждали, кто и чем заразится. Человек умер, понимаете? Близкий человек вашей учительницы, замечательной Тамары Алексеевны.

Мы понимаем

Мы не боимся

А я боюсь

ладно, Алён. мы уже поняли, что ты всего боишься. можно и перестать бояться для разнообразия.

Всеволод, хватит тебе, это вы точно можете без нас обсудить, как я думаю. Давайте решать, что мы можем сделать в такой ситуации, как помочь Тамаре Алексеевне.

а что тут решать. нужно скинуться, на похороны помочь и вообще.

спасибо, Сев.

так что, по сколько скидываемся? думаю, по 1к будет норм

а не много, Сев? Может, у кого-то нет такой возможности

да ладно вам, есть у всех возможность. скажите только, куда деньги перевести

Выберите ответственного, пусть каждый ему переведёт, а уж он потом Тамаре Алексеевне

хорошо, так и сделаем. ребят, все ведь согласны?

я согласен

и я

и я

Пишу последним:

да, конечно

И сразу же высвечивается звонок. Всеволод.

– Да?

– Привет. Надо обсудить кое-что.

– Что ещё?

– Ты дома?

Молчу.

– Нет, но недалеко.

– Это хорошо. Слушай, мама Яны, конечно, хорошая женщина, организовала всё. Никто бы в жизни не допёр просто денег на похороны собрать.

– Ведь это ты сам и предложил.

– Предложил, потому что знаю. Не важно. Ты хоть понимаешь, что Тамару Алексеевну теперь тоже в больницу заберут, если уже не забрали?

– Почему?

– Ну подумай. За тебя думать не собираюсь.

И хотя прозвучало грубо, не разозлился. Так получилось, что Всеволоду многое можно говорить.

– Потому что муж заразился, а значит, и она? Ты ведь об этом писал?

– Писал, никто не понял только, что́ я имею в виду – типа что в чужой жизни копаюсь или как-то так. А я о том, что у неё ведь вроде, кроме этого самого мужика, который умер, и не было никого.

– Как не было? Она ж старая, наверняка и внуки есть.

– Нет никого, говорю. Один раз остался после уроков помочь шкаф разгрести – там тетрадки чуть ли не десятилетней давности лежали – и она сказала. Ни детей, ни внуков, никого. Ну есть там какая-то, но она вряд ли приедет.

– Ну и что это значит?

Немного похолодало, ускоряю шаг. Из дворов нужно выйти, подальше от ПЕРЕМЕН.

– Не знаю, что это значит. Слушай, ты мимо моего дома проходить не будешь? Давай к тебе спущусь. Задолбался по телефону, ещё и Алёнка целый день названивает.

– Буду. Спускайся.

Конечно, названивает ему Алёнка, ага. Видел я лицо её тогда, на русиче. Такая никому названивать не станет.

На самом деле далековато, но ускоряю шаг. Почему-то захотелось увидеть кого-то из класса, хотя вроде и достали уже, но за полтора месяца дистанционки изменились. Возле дома Севы останавливаюсь – не помню, какой подъезд, был один или два раза, не особо и общались. Но в последнее время начали.

Всеволод выходит – без куртки, в домашней одежде. Длинный, выше меня на голову, волосы убраны в хвост. Подходит. Хромает.

– Ну чего? – говорю. – Что-то важное? Не хочу тут торчать.

– А где хочешь торчать? Тут ментов не бывает, двор, тишина. Бабки целыми днями сидят, всем пофигу. Дети бегают.

– Ты с ними вместе сидишь, с бабками? Оно и видно.

Всеволод морщится.

– Слушай, я не для того тащился с больной ногой с четвёртого этажа, чтобы это слушать.

Смотрю вниз, но не видно.

– А что с ногой?

– Да не знаю, растяжение или подобная штука. На тренировке упал.

– Разве сейчас можно на тренировки ездить?

Всеволод морщится, разминает ногу.

– Ну слушай, если я несколько месяцев тренироваться не буду, то можно просто будет потом не заниматься никогда, выбросить себя на помойку.

Отходим к полуразрушенному бетонному заграждению – когда-то ажурному и красивому, вокруг старого дома.

– Насчёт Тамары Алексеевны. Думаю, что ты уже понял, что она дома, болеет или нет, я не знаю, но на улицу ей нельзя, потому что жила-то с ним, который… И ничего сделать не сможет, на кладбище приехать, только венки по телефону заказать, а они привезут, под дверь сложат. Дела нет никому. А кто её мужа хоронить будет? Когда моя тётя умерла, так отец занимался. Всё организовал, место на кладбище хорошее купил. А тут кто станет?

– Не знаю кто. Государство.

Всеволод оглядывается, садится на лавочку. Я рядом. Думаю, что долго получится. Солнце уже низко – чувствую, как тепловатые лучи по щекам скользят.

Мне неинтересно, но жалко его больной ноги – а вдруг ему теперь не вернуться будет в футбол, вдруг так и останется в этом дворе опираться о тёплую балюстраду? Пусть лучше о неизвестном мужике говорит, я послушаю. К слову сказать, он-то надо мной не прикалывался никогда.

– Понятно, что государство. Но я просто подумал – вот взять Тамару Алексеевну. Она, конечно, странная, с причудами, да что там – долбанутая, это есть. Эти звонки бесконечные всем-всем, крики… Но блин. Она с пятого класса нас учила, привыкла. Дроби там и вообще. Она не такая уж плохая, просто работа дерьмо. Когда все вопят – не больно-то расскажешь нормально, вот и не получалось. Не всегда.

– Какие ещё дроби? Их когда проходят?

– Ну не дроби, не знаю… Ничего не придумывается такого.

– Потому что ты вместо алгебры был на всяких тренировках и один хрен ничего не помнишь. Ты пробник на сколько баллов написал?

– Какая разница? – он отчего-то не злится, спокойный очень. – Думал, что уж тебе-то точно до фонаря и баллы, и прочая хренота. Что делать с ними, с баллами? На шею себе повесить и гордиться до пенсии? А потом просто простудиться и сдохнуть. Очень здорово.

Нет, нужно по футбольному полю бегать, поскальзываться и лежать, чувствуя боль в вывихнутом суставе. А потом хромать ещё два месяца.

– Я просто к тому, что если ты такой дофига ответственный, то можешь подучить, чтобы хотя бы на тройку егэшку сдать. Чтобы показатели не портить Тамаре Алексеевне. А то её, может, и уволить могут. За тебя.

Молчим.

– Ладно, хрен с тобой. Не учи, – говорю наконец. Понимаю, к чему клонит Сева. Что он даже ничего не хочет предложить, потому что уже понятно, что надо делать. И я понимаю, и он. Но нужно проговорить, всё высказать – чтобы не было так странно и страшно.

Они чего-нибудь боятся, футболисты эти? В грязь упасть не боятся, того, что девка их при всём классе обзывает – тоже. А чего тогда?

– Ты понимаешь? Ну вот представь. Выйдет она из больницы – а в квартире ни мужа, ничего. Даже нас нет, потому что она из тех, кто никак не может «Zoom» настроить.

– Хочешь, чтобы мы помогли?

Молчит.

Придурок.

Почему?

– Я не про «Zoom».

– Знаю.

Солнце село совсем, и родители уже наверняка заметили, что меня нет. Так-то не скажут ничего, но подумают; не хочу, чтобы и думали. Что делаю здесь, отчего сижу, слушаю? Ведь понятно, чтоб тебя, всё понятно, всё, всё.

– Жалко Тамару Алексеевну. Но ведь ничего не сделаем.

– И я подумал, – вдруг говорит Всеволод, порывисто поворачиваясь, – что мы должны его похоронить, ну, её мужа, потому что иначе как получается – Тамара Алексеевна столько лет с нами была, неплохая такая, ну норм, понимаешь, а мы – ничем, ну совершенно ничем не поможем, только по косарю паршивому скинемся, но ведь так нечестно, так не делается… Давай хотя бы что-то придумаем? А?

– Сева, – говорю, – ты тронулся. Тронулся от сидения дома. Или от этого, того самого, про что Алёнка писала. Признавайся, балуешься?

– Нет, – смотрит в глаза, а у самого серые, в рыжеватых пятнышках вокруг зрачка, – от этого не тронешься, ничего нет плохого. Нам тренер сказал.

– Зачем о таком говорить? Он что, извращенец?

– Потому что от этого зависит, какими мы будем на поле, игроками или девками, – не отворачивается. – Алёна просто боится всего на свете. Из дома она не выйдет, в такси не сядет, к Тамаре Алексеевне не пойдёт. Я не больной. Мы сволочами будем иначе.

– Я подумаю, – отворачиваюсь, встаю с лавочки. Сева остаётся. Как это будет выглядеть? – А, понятно, Алёнку, значит, ты для того домой звал – чтобы самому слабаком не выглядеть, для этого? Её подговорить хотел, а она не согласилась? И хорошо сделала.

– А кто тебе сказал?

– Никто, – опускаю глаза, – так, девочки болтали. Пока Софии в чате не было.

– Алёнка сама бы из дома свалить не против. Не надо об этом, лучше о том, об умершем, будем.

Как выглядеть будет? Ты хоть представляешь?

Привет, мы в больницу пришли. Нам восемнадцати нет. Мы хотим похоронить мужика, которого даже не видели. Он муж нашей учительницы, но она в больнице.

Валите отсюда, салаги, нам скажут.

Обязательно скажут.

Тогда какого чёрта надо сидеть на скамейке?

Зачем меня звать?

– Завтра, – говорит Всеволод, не вставая, – завтра позвоню в больницу. Скажу, что племянник.

– Серьёзно? Ты на самом деле это? Такого не может быть. Просто не может быть. Ты придурок.

Не отвечает.

Качаю головой, не прощаюсь.

Надо будет к маме заглянуть, спросить, над каким проектом работает, можно ли посмотреть уже. Она покачает головой, в лоб поцелует, но не взглянет. Даже думаю иногда, что могу прийти избитый, окровавленный – и тогда она только в лоб поцелует, не заметит.

Но Сева вдогонку, не отстаёт:

– Его же кинут, понимаешь, в какую-нибудь яму. А Тамара Алексеевна из больницы выйдет – так и не узнает, где, не скажут. А она однажды купила всему классу одинаковые тетрадки в клеточку, а про деньги не говорила, только когда-то потом, когда спросили. Мы так ей и не вернули – ну там копейки, понятно, и не в деньгах дело, – но только понимаешь, нам, кажется, пора вернуть ей эти копейки.

Тебе мячом по голове не прилетало случайно никогда, хочу спросить, но молчу – наверняка было, у них часто такое, вот и ходят тронутые, дёрганые, сложные какие-то, замороченные на своё.

А ведь ни разу не видел его ни на одном дурацком стадионе – как они там играют, тренируются. Или на игре. Захотелось вдруг. Не знаю. Наверное, интересно. Но нужно теперь ждать, когда нога заживёт. Быстро растяжения проходят? Я однажды падал, в детстве, и что-то такое произошло, но совершенно не помню – может быть, и сейчас в ногах осталось немного растяжения, потому что левая заболела тоже, когда я поднялся с лавочки и пошёл в сторону дома.

Иду, не оглядываясь, а когда оглядываюсь – сидит Сева один на скамейке, не встаёт, как был в тапочках.

Малолеток у моего подъезда нет, а пусть бы сидели, пересмеивались.

София Александровна

– Алло. Алло, говорите. Говорите, я слушаю.

– Алло. София Александровна? Слышно меня?

– Да-да, кто это?

– У вас что, мой номер не записан? Это Фаина Георгиевна. Вообще-то стоило бы записать. Надеюсь, ещё не спите?

Не сплю, конечно. С Ваней хотели посмотреть «Красоту по-американски», уже сто лет в видеозаписях висит, но никак не могли добраться. А сейчас говорили – приготовим спагетти с томатным соусом, достанем «Изабеллу» из стенного шкафа под окном, включим фильм и два часа не будем думать ни о чём.

Но вот не отключили телефоны… Ване и не страшно, потому что ему с работы вечером не звонят. А мне могут. И вот она звонит, нервничает.

– Нет, не сплю. Что-то случилось? Я знаю про мужа Тамары Алексеевны.

– Знаете. Хорошо, что знаете, но я не об этом хотела поговорить. Не о муже Тамары Алексеевны.

– А о чём? Кстати, говорят, что 10 «А» хочет как-то помочь, решает…

– Там мамочка-активистка из родительского комитета всё устроит. Но, повторяю, не об этом хотела говорить.

– Да, сейчас. Извините.

Закрываю трубку рукой, наклоняюсь к Ване.

– Извини, пожалуйста. Это по работе.

Он кивает, ставит фильм на паузу, а только титры пошли. Если разговор затянется, точно ничего не посмотрим. «Изабелла» пахнет остро и резко, раздавленными ягодами, гнилью, тёплой сладкой слизью. Впервые почувствовала этот запах в детстве, на море – возле санатория рос виноград, одичавший, ничейный, но крупный, дозревший. Хотела сорвать несколько виноградинок – не смотрел никто, да и можно, раз ничейный, а пахло сладко, приторно. Попробовала – и пахну́ло белой плесенью, влажной сладостью, вкусом пластикового стаканчиком из-под йогурта, что на жаре долго стоял и да ничего с ним не случилось, там же химия одна, не выдумывай, только всё равно пробовала ложечку и тихонько выливала в унитаз, а пустой стаканчик выкидывала в мусорное ведро. Но даже после ложечки казалось, что внутри всё в испорченном скисшем молоке, в котором из-за клубничного вкуса не замечаешь гнилостного вначале, а потом он приходит отчётливее и омерзительнее.

Потому с тех пор любое вино пахнет той плесенью, но мне нравится этот запах – какие мы хорошие были, гуляли втроём по маленькому городу у моря, такому маленькому, что даже название не вспоминается.

Потом ездила, узнавала. Выходила ночью из отеля, искала виноградные лозы, искала запах.

Плотный и тяжёлый, как гроздья самой ночи.

Скоро и наша ночь запахнет раздавленными ягодами.

Иду на кухню, чтобы Ване не мешать.

И чтобы слушал – не хочу.

– Да, Фаина Георгиевна, да. Могу говорить. Что случилось?

– Даже и не знаю, как вам сказать. Тебе. Это ничего, что я на «ты»? У меня дочка тебя старше.

Ничего.

Хотя не нравится. Ничего. Я потерплю, потерплю, не сделается ничего, не приключится. Если и вправду дочь старше – кто может запретить? Но я-то к ней всегда на «вы» буду, иного и не предполагается.

– Давно хотела сказать, чтобы ты держала, ну, дистанцию с учениками.

– Сейчас в «Zoom», кажется, дистанция вполне достаточная, разве нет?

– Подожди. Я тебе не ради шутки позвонила. Дело серьёзное.

– А вы смотрели «Доживём до понедельника»?

– Смотрела. Ты тогда, наверное, ещё в школе не училась, когда смотрела. Но там про другое. Соня, если смеяться – то лучше поговорить в другой раз. И тогда уже более официально, в присутствии директора. Создадим конференцию и поговорим. Этого хочешь?

– Нет, Фаина Георгиевна, не хочу. Слушаю.

– Это я тебя слушаю. Почему опаздываешь на уроки?

– Меня только за двадцать минут предупредили, что литература у них первым. Я же не знала. Вообще хорошо, что проснулась и телефон включила.

– Вообще-то вы обязаны быть на работе с 8:30 вне зависимости от того, есть у вас первый урок или нет. Много раз говорила. Это время отдыха детей, не ваше. Это понятно?

(На «вы» снова – что это значит?)

– Понятно.

В комнате пахнет «Изабеллой».

И здесь ощущаю.

– Хорошо. Опаздываете – ладно, тем более что положение особое, непредвиденное. Допустим, вам и впрямь было сложно адаптироваться, вы же новый человек здесь. Но скажите, что это за ситуация с Ильёй? Почему мне звонит в ужасе мама Яны, говорит, что на уроке совсем нет порядка, что дети отключаются прямо посреди урока, что учительница не может наладить дисциплину? И это в «Zoom» – что же на настоящем уроке будет? Они у вас на уши встанут? И это десятый класс, адекватный. Как мы вам восьмой дадим, когда они…

– Вы же знаете, что мама Яны – больная. Извините.

– София Александровна! Разве то, что человек внимательно относится к тому, что происходит с его ребёнком, с классом его ребёнка, – плохо? Все бы учителя так относились. И что за слова такие – «больная»? Вы отдаёте себе отчёт?..

Отдала давно. Но это неправильно. Она вообще должна была выйти из конференции, не слушать. Тоже мне, общественный наблюдатель.

Села на стул. Долго предстоит, по всему. Но я не хочу. Почему должна слушать?

– Я не сделала ничего плохого. Она бы за собой смотрела.

– Мы сейчас не её поведение обсуждаем, а ваше. Мне вообще кажется, что вы ведёте себя крайне непедагогично. У мальчиков самое сложное время, они меняются, может, вы ему понравились, мы же все взрослые люди, понимать надо. Книги по подростковой психологии читать. Вот вы читаете? А с ним соревнуетесь. Кто кого…

На кухню заглянул Ваня, растерянный. Сейчас, киваю, сейчас заканчиваю.

– Я пытаюсь найти к нему подход. Честное слово, пытаюсь. Но нет, книг под подростковой психологии не читаю, честно. Я всё как-то больше современную переводную прозу, потому как интереснее.

– Надо нормально вести себя, как положено. Нечего выдумывать, выделываться через каждое слово.

– Да. Да. Честное слово, Фаина Георгиевна, не буду больше.

(Хочу уже к «Изабелле» вернуться.)

– Честное слово. Тебе двадцать семь лет.

Да.

Отключаюсь, поднимаю глаза на Ваню. Мне двадцать семь лет. Мы не женаты.

– Там, наверное, спагетти уже ледяной коркой покрылись, – говорит Ваня.

– Не сердись. Тут просто с одним парнем проблемы.

– Почему проблемы надо решать в нерабочее время, не понимаю. Они что, училки эти, совсем без личной жизни? Та, которая с мужиком, не будет вечером никому названивать.

А чем мужик мешает названивать? Ничему он не мешает. Вышла и названиваешь.

Встаю и обнимаю его за шею – пахнет дезодорантом, по́том – едва ощутимо. Через два часа, доев подогретые спагетти и досмотрев «Красоту по-американски», наклонились друг к другу, стали целоваться.

Смотрела на пыль на полу.

Смотрела на крошки на диване, что близко-близко оказывались к лицу.

Говорила, когда было больно.

А больше вспоминала, пытаясь себя заставить, – нечего. Нечего. Но так и лезло в голову, упрямилось – бывший муж, с которым и не разговорила давно, и расставались тяжело, медленно. Вспомнила, как шли с ним в «Ашан» – он недалеко от дома был, только дорогу перейти. У него отчего-то очень сильно болела нога, но мы всё равно пошли. А когда собрались обратно с сумками и пакетами, он вдруг сказал – Сонь, давай автобус подождём. Они тут редко ходят, правда.

А нам до дома было – рукой подать.

Закапризничала.

Нет, сказала, хочу пройтись. Погода хорошая, нечего в автобусе толкаться.

Сонь, я же с пакетами.

Ну и что.

Так и не стали ждать автобус, пошли. А через много лет я вспомнила – у него же болела нога, сильно болела, а я даже внимания не обратила, не почувствовала.

Жёлто-зелёная обивка дивана близко перед глазами.

– Сонь, тебе хорошо?

– Да, да. Мне хорошо.

– А что с глазами?

– Что с глазами? Так, от теплоты.

Так тепло становится внутри, что хочется плакать. Мне хорошо.

Хочу синей пастой, которой дети пишут, это на лбу у себя написать.

Ваня встаёт, вытирается белой бумажной салфеткой.

– А то, знаешь, даже испугался – вдруг больно. У женщин, говорят, бывает.

– Ну вот теперь видишь, – поднимаюсь, иду в ванную.

Плакала не от этого, и тоже не верю, что так бывает; что больно – верю, и что неприятно, и что хорошо, – но не до слёз.

В ванной смываю расплывшийся макияж, выбрасываю в ведро чёрно-розовые ватные диски. Почему всё-таки она позвонила, ведь я не сделала ничего плохого? Только не думать, не обращаться бесконечно к прошедшему, иначе не засну.

Что сделала плохого?

Иногда смотрю на его аватарку – хрупкая фигурка на фоне белого-белого снега, чёрных силуэтов деревьев, перекрещенных теней – и грустно, смутно.

Отчего была уверена, что если позвонить, объяснить, – сам засмеётся, загрустит, начнёт извиняться, а потом будет тихий, восторженный, светлый. И Булгакова прочитает, и сам не поймёт, отчего странный был – от возраста ли, от многолетней привычки к спору, от неурядиц в семье? Хотя у него чуть ли не единственного – всё хорошо.

Если вы не умеете вести уроки – то чем же я виноват?

Он так сказал.

Как это он, мальчик, не отличник, не зануда, не самый внимательный, заметил – что и вправду не умею вести уроки, ориентируюсь ощупью, ошибаюсь?

И Ване не скажешь.

Он ответит – ну ладно, ты что, в «Zoom» с детишками не справишься? И о другом заговорит. Не о глупом, нет, не о том, как бы нам поменьше тратить. Просто о другом. И я сразу стану вовлечена в другое, стану отвечать и позабуду.

А ночью снова не усну.

На языке «Изабелла» – сладковатая, розовая.

Лежим в темноте с Ваней, спать не могу, говорю.

– Знаешь, у нас муж одной учительницы умер. Вчера, в больнице.

Ваня поворачивается, обнимает за плечи.

– Старенький был, наверное. Не грусти.

– Вроде не такой старенький. Ей лет пятьдесят. Ну и ему – сколько там могло быть.

– Могло быть и шестьдесят, и семьдесят. Вон у меня папаня тоже, царствиенебесное…

Дальше не слушаю.

– Ты что, плачешь опять?

Сейчас не плакала, просто расстроилась, что только к концу дня про Тамару Алексеевну вспомнила. Да и то не сама. Как не вспомнить было, если испугалась, когда сказали, засуетилась – а что, если и мы, что, если и с нами? Ведь она могла в школу и без детей ходить, бумаги какие-то заполнять, скажем – мы ведь, учителя, не сразу на карантин ушли, ходили, указаний ждали, а всё не было. Не сталкивались ли мы в коридоре? Не заходила ли я в учительскую, когда она сидела?

Нет.

Вроде нет.

И дел общих не было.

Мы вообще разные, нас её старость разделяла.

Не могу лица́ вспомнить, память соскакивает, как шнурок с крючка на ботинке – всё никак, никак, и чем больше нервничаешь, тем дольше будешь обуваться.

А теперь что?

Теперь ничего не сделаешь.

Встретимся после, друг на друга посмотрим, припоминая.

У неё лицо изменится, осунется от горя.

А моё?

Моё нет. Наверняка нет.

Ваня спит, а я опять не могу – тихонько выхожу в ванную, прихватив телефон.

Там Илья.

надеюсь, вы ещё не спите

нужна запятая?

вроде да

иногда вроде просто, а задумываюсь. сомневаюсь, точно ли правильно, потом сам зачёркиваю, и получается, что в первый раз правильно подумал.

у вас такое бывает?

Не знаю, что ответить. Отвечать ли? Фаина Георгиевна точно скажет, что непедагогично – разговаривать ночью с учеником, преступно почти. Но если просто разговаривать – в чём преступление? Да и не разговор, а так, переписка. В моём детстве это и ничем плохим не считалось – тогда у всех только появились телефоны, а «Мегафон» сделал акцию – сто бесплатных эсэмэсок или что-то такое. Вот все и переписывались. Помню, что по утрам писала парню по имени Женя – он учился где-то в Подмосковье, но ему не нравилось. Говорил, что кругом мажорные ублюдки, что бесит всё, что хочется переехать, но родители застряли надолго. А там в Москву можно только в выходные ездить, и то далеко.

Вот мне было – далеко, из маленького башкирского посёлка, не районного центра даже.

Меня тоже бесило. Не помню, почему перестали переписываться – наверное, бесплатные эсэмэски кончились, а тратить деньги никто не хотел.

здравствуй, Илья.

да, бывает.

да, нужна.

ну да. я так и думал. Сейчас вы скажете, что надо было внимательнее слушать.

нет. не скажу.

и хорошо. сам не знаю, зачем решил вам написать. думал над разговором.

Включаю воду, потому что показалось вдруг, что Ваня не спит. Он и раньше просыпался, когда не слышал моего дыхания, а совсем давно просыпалась и я, когда он первым. Он вставал, пил воду, я лежала с открытыми глазами, ждала, когда вернётся. Замечал ли, что не сплю? Наверняка нет. А потом привыкла, перестала просыпаться – не потому, что всё равно, что не хочу его рядом видеть. А просто приспособились друг к другу, ничего не ощущая особенного. И когда «Красоту по-американски» смотрели – не ощутили.

и что придумал?

ничего не придумал. просто хотел сказать. давайте так – когда в школу вернёмся, когда это всё забудется – давайте просто вести себя как раньше, не обращать внимания. при всём классе я всё равно извиняться не буду, не заставите.

а кто тебя заставлял извиняться?

ну кто. как вы думаете, кто.

Фаина Георгиевна?

и она. и нашлись ещё

мне вообще всё равно. можешь не извиняться. да и зачем.

об этом и хотел попросить.

и всё же странно, что ты решил написать.

знаю, просто кое-что изменилось.

что?

Шаги не услышала, а Ваня постучал тихонько, не дождался ответа – и отворил дверь. Он обнажённый, чуть полноватый, но не портит – вначале и не замечала, а потом стала видеть – небольшой мягкий животик, растяжки на бёдрах, точно у женщины, точно у матери.

– Ты чего здесь? – спрашивает Ваня, и поднимаюсь с бортика ванны, обнимаю – ничего, ничего. Всё в порядке.

Так и не знаю, что изменилось, а Илья ничего не прибавил – нарочно потом приподнялась на кровати, посмотрела на телефон – нет, не зажглось, не загорелось.

Встаю утром, не бужу Ваню, телефон не беру, нарочно оставляю в комнате, чтобы не было соблазна написать. Не должна учительница первым делом писать вдогонку, что: извини, не могла вчера продолжить разговор, потому что в ванную зашёл муж. Нужно подумать о другом. В их классе у меня сегодня русский четвёртым, литературы нет. Её вообще меньше стало. Наверное, все думают, что на литературе мы просто читаем вслух.

Хотя мне самой нравилось в их возрасте. У нас учительница была такая – не прочитали, ладно, тогда читаем вслух. По предложению. Сорок пять минут. Так сидишь и читаешь как дурачок, а она ещё придирается, если ударение неправильно ставишь. Потом-то все читали, потому что в остальном её уроки классные были, яркие. Мелом на доске никогда ничего не писала – кожа на руках слишком тонкая, кольца, бледно-золотистый лак. Такая была. Только говорила или ставила видеокассеты с отрывками разных экранизаций, интервью.

Я пока не делала ничего такого – хотя, казалось бы, и колонки могла попросить, и проектор, и много всего ещё. Но как привыкла говорить – не могу замолчать, хотя это и противоречит правильному учебному процессу, когда надо менять виды деятельности каждые десять минут.

Или пятнадцать. И не помню даже, а это было важным, учили. Что осталось от того, что учила? – только и запомнила, что индивидуальный и дифференцированный подход, компетенции, виды учебной деятельности. А важного ничего.

Достаю из холодильника сыр, беру хлеб с полки, завёрнутый в рваный полиэтиленовый пакет. Ваня часто говорит – мол, неряшливая, для девушки плохо.

Нарезаю сыр, хлеб, достаю молоко. Поставлю кофе и пойду будить Ваню. Он просыпается с трудом, тяжело, бессонно, и вчерашнее хочу, чтобы он забыл, – наклоняюсь тихонько, целую в открытое предплечье. Он сразу открывает глаза, словно не спал.

– Чего? – бормочет.

– Ничего. Пошли завтракать.

Убегаю сразу – кофе в турке поднимается быстро, нужно смотреть.

Первый урок начнётся через тридцать семь минут. Нужно успеть съесть хлеб с сыром, выпить кофе, заглянуть в тетрадь в клетку, где пишу всё по теме, по занятиям. Нужно входить в состояние.

Ваня заходит на кухню с мокрым лицом, на вороте футболки – пятна; стараюсь не смотреть на них. Может сказать – сама, что ли, всегда чистенькая? Плеснул воды в лицо, прополоскал во рту горошинку мятной зубной пасты.

Разливаю кофе.

– Не болит голова после вчерашнего? – спрашивает.

– Немного. Думаю, из-за недосыпа, не из-за вина.

– А кто просил не спать? – пожимает плечами.

Вышли из ванной – и он заснул почти сразу. Я не могла.

Чувствую кофе, становится лучше, спокойнее.

Уже через двадцать пять минут первый урок начнётся, и опаздывать нельзя – после всего, что Фаина Георгиевна наговорила. Скажет, совсем уже. Но без косметики нельзя сегодня, вижу, детей только пугать.

Поэтому крашу глаза прямо за кухонным столом.

Замазываю тёмное под глазами светлым консилером – становлюсь лучше, моложе. Не так давно заметила наметившиеся мелкие морщинки под глазами, теперь каждое утром мажу их кремом «Чистая линия», хотя и знаю, что не пройдут от этого. У меня теперь с лица ничего не пройдёт, только останется.

А чтобы прошло на самом деле – нужен дорогой крем, французский, в маленьком тюбике, на котором ни слова знакомого, вот тогда поможет. Но у нас, наверное, нет денег на такой, и к тому же не знаю, где продаются.

Пускай всё останется.

– Пойду? – поднимаю глаза. Ваня кивает. – Тебя на работу так и не вызвали?

Качает головой. У него теперь нет работы, потому и встаёт позже меня, а раньше – в шесть утра по будильнику.

Иногда страшно, а теперь нет. Включу «Zoom», на учеников посмотрю – и как-то спокойнее. Многим родителям хуже пришлось. Мы-то с Ваней никогда не жили хорошо, всё время покупали «Изабеллу» по акции в «Пятёрочке». Но не думали, что это плохо, – просто неважно, ведь никогда богатыми не будем.

Для нас ничего не изменится.

Мы это понимаем.

Может, начнём покупать «Шардоне» в стекле; больше ничего.

Включаю компьютер, создаю конференцию в «Zoom». Вчера написала маме Яны – спасибо вам, конечно, но я уж как-нибудь сама. И конференцию, и остальное.

Кажется, она обиделась.

Я же как лучше хотела.

Но Фаине Георгиевне позвонила она ведь – больше некому. Позвонила, сказала. Как у меня дела на уроке обстоят, что дисциплины никакой. Дисциплины. Как будто мы в третьем классе – не дети, мы.

Включаю камеру и минуту смотрю на своё лицо, накрашенное, с розоватыми губами. Мне хорошо. Не внутри, а только так, на себя смотреть.

До начала урока семь минут. Вот и сижу сама с собой, в тетрадку заглядываю.

Что мы сегодня проходим?

В поурочных разработках написано: «Речевой этикет». Что-то не помню – о чём это вообще? Ладно, придумаю. За месяцы научилась придумывать задания сходу, не заглядывая в учебник, чтобы параграфы им на дом оставались почти полностью. Фаина Георгиевна ещё давно сказала – пусть они у вас будут загружены, пусть ни минутки свободной не останется. Это из Министерства образования пришло, негласно, тихонечко. Но сообщили. Теперь придумываем задания, чтобы только дети на улицу не выходили.

Они подключаются.

Двадцать человек, по одному.

Нет, девятнадцать – их классная написала, что Сёмы не будет, он на даче. Теперь многие на даче, откуда нет выхода, нет интернета. А потом вижу в инсте фотографии на фоне расцветающих клуб, деревянных стен, маленьких голубей – было время, и был интернет выкладывать; значит, не захотели, значит, я не так интересна.

Здравствуйте, девочки.

И в этом классе выходит так, что сначала подключаются девочки, а уж потом мальчишки, опаздывая обычно минут на пять; а в школе все вовремя приходили, школа-то хорошая. Значит ли это, что мальчики искреннее, что они не верят в дистанционное, понимают, что всё на «отвали» придумано, не хотят принимать участия?

Разве только ради меня, чтобы как идиотке перед пустым «Zoom» не сидеть.

Здравствуйте, девочки.

Здравствуйте, София Александровна.

София Александровна, а можно водички сходить попить?

Сходи, конечно, Ань, только незачем всех отвлекать. Просто выключи камеру и иди.

О, а так можно?

Можно, если есть причина. Но лучше всё же сначала написать в чат – мне, не всем.

Хорошо, София Александровна!

Так я пойду?

Иди

Выдыхаю и отключаю всем микрофоны.

Так до четвёртого урока досидела.

Перед ним перемена пятнадцатиминутная, так что пошла на кухню, съела шоколадную конфету из коробки – настоящий бельгийский шоколад, дети на 8 Марта подарили. Страшно хочется сладкого после уроков – и на работе всегда хранила конфеты, дешёвые, любые. Всегда коробка «Праздничных» лежала, с белым налётом сверху. Ничего, ела, угощала всех, кто хотел. Самых маленьких обычно – они носятся коридорами, а того, что в столовой дают, хватает только на то, чтобы тихонько в классе сидеть. Становятся худыми, огненноглазыми. С такими и делюсь шоколадками, таким и заливаю водой чайные пакетики.

Заходит Ваня.

– Всё, закончила?

Качаю головой, кладу недоеденную конфету на стол.

– Нет, перерыв. Хотела чаю выпить, пока время есть.

– Ага. А какой класс сейчас будет?

– Десятый.

– Всё никак не могу, – улыбается, – привыкнуть, что ты с такими большими дядями-тётями справляешься. Десятый класс, подумать только. Ведь им лет по семнадцать?

– Шестнадцать большинству. Кому-то и семнадцать, да. Ну и что, я их на десять лет старше.

И когда на пять была, и на семь – говорила, что на десять. И все улыбались, понимая, что я так кокетничаю, что на самом деле совсем немногим старше. Но теперь и в самом деле.

– Всё равно. Сложно, наверное, справиться.

– Когда было на самом деле сложно, ты не спрашивал. Сейчас привыкла.

Помню, когда впервые в класс вошла. Они не молчали.

Каждый улыбнулся, удивился.

Переглядывались – казалось, что про меня, хотя может быть, что и нет.

Через два месяца спросила Веру – о чём вы тогда разговорили? Правда ли, что вы не любили меня?

– Да, Софья Александровна, мы вас не любили.

– Почему, Вер?

– Нам показалось, что вы сразу уйдёте, когда поймёте, как всё здесь устроено.

– А раньше многие уходили?

– Сейчас-то нет, но вот до вас одна была – так на её уроки администрация приходила, сидели. Мы-то вначале думали, на нас смотрят, – оказалось, на неё.

– И что было не так?

– Нам – всё хорошо. Только парни иногда смеялись громко.

Тогда и стала ждать – когда же и на моих уроках станут громко смеяться; но этого не было. Наверное, потому, что ничего не повторяется, даже плохое.

– Мне пора, – говорю Ване, точно не случилось ничего, – наверное, лучше не задерживаться. А то дети ждут.

Хотя ещё пять минут, но не хотелось проводить их так. Доедаю конфету и возвращаюсь к ноутбуку.

Сёстры отца бы сказали – чужие ждут, а своих нет.

И не будет.

Так отвечала, потом перестала. Потому что думала, конечно, что будут, просто страшно – от обязательности, от необходимости.

Ваня никогда об этом не заговаривал. Никогда. Наверное, и он знает, что не будет.

Моя двоюродная сестра всю беременность проносила свитер и футболку самого маленького размера. В ней словно ничего не прибавилось, помню акриловый свитер – и ведь не растянулся за беременность, сохранил её и себя.

Создать новую конференцию.

Войти с использованием звука компьютера.

Помада немного размазалась, стираю пальцем яркий след под нижней губой.

Вроде хорошо. Красивая выхожу на экране, но один раз попробовала в записи посмотреть – лицо меняется, делается широким, полноватым. С тех пор никогда не собираю волосы в хвост – с распущенными выгляжу младше. Сейчас все девочки ходят с распущенными: накрашенные, аккуратные. У кого-то есть прыщи, у кого-то нет. В этом классе есть и очень красивая девочка – Алёна Макшанская, но она мрачная, грустная, может в домашней футболке сидеть, с грязной головой. Но её не портит совсем.

Говорят, что отца Алёна не знала никогда, а с отчимом – что-то не так. Не хочу думать. Но иногда останавливаюсь: а что, если? И никто, никто, ни один из нас, ни Фаина Георгиевна, ни директор.

И знаю, что надо самой спросить, позвонить, узнать.

И сейчас они вместе, двадцать четыре часа вместе, и кто знает, что происходит. Хотя ведь и мать с ними.

Не знаю, не знаю. Не хочу думать.

Поэтому каждый день смотрю на Алёну, гадаю. Если бы случилось что-то такое – как заметить сразу, как понять? Ведь и на самом деле не спросишь. Кто такая, чтобы спрашивать.

Ну что, все собрались?

Нет Всеволода и Ильи.

Алёна отчего-то улыбается на секунду – мимолётно совсем, но я успеваю заметить.

От меня (Алёна Макшанская): Ты не знаешь, почему мальчиков нет на уроке?

Алёна Макшанская (мне): нет

От меня (Алёна Макшанская): Сева тебе ничего не говорил?

Алёна Макшанская (мне): А почему он мне что-то должен говорить? Мы не встречаемся больше, если вас это интересует

От меня (Алёна Макшанская): Алён, я ничего такого не имела в виду. Просто подумала, что ты можешь знать. Извини.

Алёна Макшанская (мне): он оффлайн со вчерашнего дня если что

а так вообще не знаю

Илюша наверное просто забил

От меня (Алёна Макшанская): Ясно. Спасибо.

И хотя много раз поправляла их «забил», но теперь не хочется. Алёна сидит в каком-то пёстром халате с кружевом, с распущенными пушистыми волосами. Под глазами голубые тени – как и у меня, но я-то замазала, а ей всё равно.

Но вот как вышло – что бы она ни нацепила на себя, как бы безвкусно ни накрасила глаза, – всё равно самая красивая девочка в классе, и все это понимают. И учёбу плохую прощают, и остальное. За диктанты, конечно, тройки. Но вообще неглупая, говорит хорошо. Вначале говорок слышался, теперь почти нет – наверное, поэтому отмалчивалась раньше.

А в конце года всё равно четвёрка выходит – за ответы, за спокойствие это.

Тёмные брови, тёмные волосы, белая кожа. Ровный нос с небольшой горбинкой.

Серьёзная.

Давайте повторим тему прошлого урока. У доски поработает Петя.

Ему нельзя, он без маски.

У какой ещё доски, Софья Александровна.

У экрана. Только сколько можно повторять, что я София.

А разве это разные имена?

Хватит. Не в том дело. Петя, включай демонстрацию экрана.

Пытаюсь говорить суше, серьёзнее, чтобы уж точно вышло педагогично.

Выходит? Выходит, Фаина Георгиевна?

Вместо доски у нас «Word».

Через двадцать минут Фаина пишет:

Ведёте урок, всё хорошо?

Да, а что?

Ничего. Напомните им, что алгебры не будет. Пускай что-нибудь делают из тех номеров, которые Тамара Алексеевна давала. Все у вас на месте?

Поднимаю глаза на экран. Камеру не выключала, десятиклассники терпеливо ждали, пока наберу сообщение.

Ребят, а где Илья и Всеволод?

Показалось, или Алёнка покачала головой?..

Нет, не отвечайте. Я потом объясню.

Кажется, она поняла, кто может спрашивать.

И, надеясь, что и на самом деле объяснит, пишу Фаине Георгиевне – да-да, все на месте, слушают и пишут, всё хорошо.

А вот у меня не все были. Странно. Ну да ладно. Точно все?

Не получится ли так, что я сделаю что-то непоправимое – какую-то страшную подлость или глупость, если скажу?

Где Илья и Всеволод?

Может быть, с ними что-то случилось. Может быть, нужно звонить родителям. Может быть, нужно звонить в полицию.

Алёнка напряжённо что-то пишет. Фаина Георгиевна ждёт.

Алён, давай скорее. Ну что там, что?

Хорошо, но я не могу так. Я взрослый человек, на мне ответственность – и за мальчиков в том числе.

Алёнка пишет.

Нет, все на месте.

Ну хорошо.

И боюсь, что она добавит что-нибудь ещё.

Или попросит сейчас, прямо сию секунду, сделать скриншот экрана со всеми ребятами. Одной фотографией, понятное дело, не обойдётся. Но ничего не просит.

И вот в эту секунду и приходит сообщение от Алёны.

если вас Фаина Георгиевна спрашивает, не говорите, что ребят нет. пожалуйста. они потом объяснят

Хочу ответить, хочу спросить – но класс ждёт, а потом девятый класс. После них пишу Алёне:

Алён, что случилось? Почему ты не хотела, чтобы я говорила? Где мальчики?

не могу сказать. у них всё хорошо

Слушай, а ты не можешь позвонить Севе? Просто скажи, что в школе спрашивают. Нельзя же так. Сейчас и Фаина Георгиевна писала.

хотите вам номер могу дать. сама не буду

почему?

Молчит некоторое время. Успеваю открыть балконную дверь и вдохнуть согревшийся воздух.

потому что он себя ведёт как урод и я бы вообще лучше ничего не говорила. но вам расскажу, ладно, если пообещаете Фаине Георгиевне не говорить

Алёна, я не могу обещать. Ты же понимаешь.

понимаю. короче, они вместе школу продалбывают, Сева и Илья, искать их нечего, завтра уже будут. они пошли какой-то там с похоронами помогать.

Господи, с какими ещё похоронами?

похоронами мужа Тамары Алексеевны.

Алёнка

С утра дядя Вова вернулся с литровой бутылкой из-под лимонада. Видела, как утром выходил – серьёзный, собранный, в маске, в хозяйственных перчатках матери, как дурак какой. Одно хорошо – что из-под маски орать не будет: ему, его лёгким прокуренным, воздуха не хватает – не наорёшься.

На бутылку накрутил пульверизатор, которым мать цветы опрыскивает.

– Алёнка, давай в коридор отсюда, – говорит, – будем нечисть гнать.

– Какую ещё нечисть? – я с места не двинулась. И без того сидела с утра на кухне, ждала, пока проснутся.

– А вот, – отчим приподнимает бутылку, показывает. – Сегодня объявление прочитал, сходил в церковь.

– В церковь же нельзя.

– В саму нельзя, а на паперть – или как она там называется – можно. И сходил, пока вы с мамкой тут жопы отращивали.

Стараюсь не обижаться, как и верно Верка сказала – нечего над всем задумываться. Будешь много задумываться – станешь как этот придурок. И воняет от него всем подряд – жареной сморщенной копчёной колбасой, хлебными сухарями, пивом. Уже и утром наверняка приложился, прежде чем в церковь пойти.

Когда с мамой в Москву переезжали, она говорила – здесь-то мужики все непьющие, здесь работать надо. Поэтому два года жили в общежитии, искали непьющего.

Потом тётя Катя умерла, и мы переехали в однушку на Марьиной Роще.

На кухне живу я, там и диван стоит.

В комнате – мама с дядей Вовой, а ещё парализованная бабушка, ей за шкафом вроде как комнатушку отгородили. Иногда её выносят в прихожую, и тогда лежит под лампочкой, горящей без надобности перед туалетом, пока я не погашу свет. Наверное, так раньше из родительской спальни выгоняли детей, когда нужно было. Сейчас с матерью она, вроде как две болящие – хотя если у матери этот самый вирус, чего и боимся, то бабка точно заразится, и никакая святая вода не поможет. Я-то не боюсь, хрен бы со мной. Так хоть в больницу заберут, чтобы матери с отчимом не видеть, хотя он мне и не отчим никакой. Однажды сказала – твой ёбарь, так мать по губам треснула. Саднило, но только сильнее хотелось говорить что-то мерзкое про них.

Хотя бы из комнаты меня не выгоняют, когда хотят спать вместе – потому что неоткуда, я на кухне постоянно. Вначале-то иначе жили, ещё хуже, и в школу я другую ходила.

С дядей Вовой мама уже и тогда знакома была, но он вначале вроде как стеснялся, не приходил. А когда сюда въехали, ремонт сделали, беленькими бумажными обоями оклеили, тёмной краской для пола прошлись, проветрили сильный и въевшийся запах, от тёти Кати оставшийся, – пришёл.

Непьющий, работящий.

Это мама так сказала.

По мне – ещё та образина.

Даже если с алкашами в Вологде сравнивать – что с того, что не водку пьёт, а вино покупает, «Liebfraumilch» в голубой прозрачной бутылке, отчего содержимое тоже кажется голубым, несъедобным. И мне предлагал. Один раз зашла в комнату, а он там сидел, смотрел выключенный телевизор. Лен, сказал он, пошатнувшись, давай со мной. Кивнул на наполненный бокал. И не пьяный был почти, но отчего-то испугалась, покачала головой, быстро ушла на кухню. Он не настаивал, но просидела тихо, чтобы не привлекать внимания больше, не шевелилась почти.

Маме не рассказала. И потом многое ещё не рассказывала.

– Это святая вода, – говорит дядя Вова, плотнее закручивая пульверизатор, – налил мужик из ведра. Молодцом мужик.

– А ведро откуда?

– Из церкви. Откуда. Они там освящают и людям выносят.

– А. В вёдрах? Святую воду?

– А в чём тебе надо? Давай, выходи. А то и тебя полью.

– Куда мне выходить, в коридор? Я читала вообще-то.

На самом деле смотрела видосики в «YouTube», но всё равно. Там девчонка прикольный макияж делает, и фон красивый – диван с белым пледом, неоновая надпись. Хочется на неё смотреть, а не на это всё. Не на дядю Вову.

Хочу такой же диван, и плед, и дорогого бенгальского кота с розовым маленьким ошейником.

Дядя Вова вдруг откручивает пробку и сильно нажимает на бутылку – всё льётся на меня, на ноутбук.

– Вы совсем уже!.. – вскакиваю, смотрю. Вроде клавиатуре ничего – тороплюсь, хватаю полотенце, на котором ошмётки вчерашней каши застыли, вытираю, смахиваю капли. Нет, ничего, не успел.

– Я ж сказал – выйди вон. На тебя ещё святую воду переводить.

На мне белая домашняя футболка, лифчика нет. Вижу, как дядя Вова смотрит.

Встаю и иду в коридор.

Что он с этой святой водой прицепился? Теперь и лужи на столе, на полу сырость. А кто вытирать будет? – конечно же, Алёнушка. Взяла тряпку и вытерла, рассуждать мне ещё будешь.

Смотрю в зеркало – может быть, рассказать? Не про сегодняшнее. Посмотрел и посмотрел, это всё равно. Не про вино – что ж, тебе дядя Вова и выпить предложить не может, пригубила бы чуть, и всё.

Нет, про позавчерашнее.

И Вере говорить не стала, а то она начнёт – чё мамаше не скажешь, чё не скажешь.

Да хрен знает, что не скажу.

Он там пока святой водой всё поливает – стол, табуретки, холодильник.

А позавчера я пошла к микроволновке, бутерброд с расплавленным сыром достать, а он на стуле сидел, видел. И вдруг встал и обнял сзади – правой рукой прижал мои руки к дверце микроволновки. Услышала, как он молнию на джинсах расстегнул.

Не двинулась, но вдруг мама сказала что-то из комнаты, так что услышали: и он, и я. Она себя уже неделю плохо чувствовала, а сегодня вообще. От температуры лекарство дали, заснула.

Дядя Вова услышал, как она застонала, – сразу отстранился, помялся, застегнул джинсы.

Я постояла немного не оборачиваясь, пока он к маме шёл. Вернулся, сказал – давай её чаем согреем, пить просила.

Так и не сказали друг другу ничего.

Наверное, маме тоже не стоит.

Только расстроится, заорёт, скажет, что примерещилось, что какой нормальный мужик на тебя полезет, страшилу.

И в это верила. Хотя Вера однажды сказала, что вроде как в классе меня симпотной считают. Но хорошее по-настоящему только от Ильи слышала – что вроде как я не просто симпотная, а что-то есть – волосы, глаза. Тоскующий взгляд, он говорил. Сева бы такого не сказал.

Хотя поначалу тоже говорил, что нравлюсь, что всё такое. И вовсе он не озабоченный, как все думают, – он даже мало об этом говорил, ничего почти. А только о том, какие мы мерзкие, о том, как же всё делаем неправильно.

Смотрела в зеркало – никакого тоскующего. Так только, точно надоело всё.

Нет, не буду рассказывать.

– Вроде легче ей, – дядя Вова выходит из комнаты довольный, – нет, ты видела – только побрызгал немного над кроватью, так она привстала, доброе утро, мол. Пожалуй, маловато я водички взял. Надо ещё сходить. Только пойду не в нашу часовенку, а в собор. Там и вода наверняка получше.

– Получше – более святая, что ли? А вам бесплатно её дают?

– Вот дура. Ты приколы свои брось, не о тряпках говоришь. Бесплатно, конечно. Это же церковь. Пожертвования только собирают, но я никогда не даю. За что тут давать, за воду? Вода сама по себе бежит.

– Ну они же её освящают, работают.

– Да что тут работать, – машет рукой, – это им не в гараже мудохаться часами.

– А вдруг не поможет, если это пожертвование не оставить? – нарочно спрашиваю, хочу разозлить, чтобы мать услышала, как он кричит. Но он отчего-то не кричит; от хорошего настроения, от солнечного дня?

– Посиди с матерью и бабушкой. А я дойду до собора, притащу прямо пару баклажек. Автобус, правда, нихрена не ходит, придётся пешком. Ну ладно, часа через полтора ждите.

Теперь он не смотрел на меня – наскоро вытер руки полотенцем, ушёл. Заглянула к маме – она снова уснула, но спокойно, тихо. И даже по виду температуры нет.

Может быть, и вправду вода помогла.

Но отчего-то хочется, чтобы не помогало, чтобы ничего не помогало, чтобы он себя дураком выставил – и посмеёмся, и скажем, что уж лучше вовсе без мужика жить, чем с таким. Непьющий, работящий. А вон как дело обернулась.

Мама спит.

Тишина.

Нет, телефон вибрирует.

Всеволод.

Выхожу на балкон, наклоняюсь над облезшей краской деревянных перил – нет, не разглядеть, хоть что делай. Год назад Всеволод написал на моём доме строчку из старой песни группы «Кино». Даже дяде Вове понравилось, хотя мы не хотели, чтобы ему понравилось.

Там на уровне первого этажа написано:

ПЕРЕМЕН ТРЕБУЮТ НАШИ СЕРДЦА

Думаю, что правда.

И забавно то, что я-то эту надпись не вижу – она ведь на моём доме, как увидеть могу. Зато кто-то другой может – интересно, кто?

И когда расскажу кому-нибудь про дядю Вову – изменится всё, решится. Но я не решусь.

Надо перед Севой извиниться. Сама же виновата была. Даже странно, что он первым позвонил.

– Привет.

– Привет. Можешь говорить?

– Да. Я на балконе.

– А отчим дома?

Помолчала.

– Нет. Мама спит.

– Хорошо. Слушай, Лен – я тогда хрень сморозил, ладно? Извини. Давай забудем.

– Давай… Я тоже не хотела при всех такое писать, сама не знаю, что нашло. Просто разозлилась, что ты просил приехать, а этот козёл тут орал… Ты не представляешь, как он может орать. Психопат.

– Да, – нетерпеливо говорит, а кругом словно машины.

– Сев, ты что, на улице? Сейчас же уроки.

– Слушай, мы около морга на Белорусской. Адрес сообщением скину. Можешь приехать?

Не понимаю.

– Какого ещё морга? Куда приехать, зачем?

Я снова сильно перегнулась через перила. Может, он там внизу – прикалывается просто, наблюдая, как я отреагирую? Но вроде и взрослый уже, чтобы про морг. В Вологде-то я и морг видела, и всё на свете.

– Отсюда тело мужа Тамары Алексеевны забираем. Я, Илья и ещё Варвара, внучатая племянница Тамары Алексеевны. Ей двадцать восемь только.

– А мне что до внучатой племянницы? Какая разница, сколько ей лет? Почему ты мне звонишь? Впрягся – делай. Я зачем?

– Да она говорит, что с двумя парнями на кладбище не поедет. Хотя тут водитель микроавтобуса ещё, и парни-рабочие будут. Но ей без женщины нехорошо, опасается. Приедешь?

– Чтобы какой-то бабе было с вами ехать не страшно?

Услышала, как фоном говорит Илья.

– Лен, ну ладно. Повоевали и хватит. Сейчас надо приехать. Слышишь?

– Слышу, – говорю.

Во дворе никого.

Придурки, блин.

Вот сейчас соберусь и поеду в морг на Белорусской.

Мама спит, а больные долго спят, восстанавливают силы. И вдруг так сильно захотелось увидеть Севу, и так грустно стало, что первым Илью позвал, не меня.

– Хорошо, пиши адрес. Только у меня денег на такси нет.

– Вызову, – нетерпеливо выдыхает, – только ты вот прямо сразу выходи, сейчас.

– Да, накрашусь только.

– Блин, – говорит громче, – как хочешь. Только я такси вызываю, слышишь? Тебе эсэмэска придёт.

Крашу брови, ресницы. Щёки и лоб замазываю тональником – не хочу, чтобы они увидели такой. Мигом перестанут думать, что симпотная. Да и какая там симпотная – бледная, усталая.

Почувствовала, когда дядя Вова прижался сзади. Приятное почувствовала, горячее, вроде и противно, но так, не слишком, можно потерпеть, когда интересно. И больше от ненависти к себе, не к нему, дёрнулась прочь – так, движение сделала, потому что особо некуда. И всё, что сделала.

Это значит, что я плохая, бесстыдная. Грязная.

Хорошая, нормальная девчонка ничего такого не ощутила бы, – только злость, страх. Заорать бы, весь дом перебудить. Проверяю – мать спит после жаропонижающего, не заметит. Бабка – тут не скажешь точно, спит или нет. Лежит, в потолок смотрит.

Ладно, что теперь. Вернусь.

Выхожу к такси прямо под надпись.

Таксист нерусский, без маски. Едем на Белорусскую, молчим, поворачиваем в переулок. Там краснокирпичное одноэтажное здание с серой трубой – нам сюда. Один раз была на похоронах – там человек сто прощалось, все с цветами стояли, заплаканные, в тёмных очках. Сейчас – никого.

Таксист высадил у двери без надписи.

Осматриваюсь, ищу ребят, но никто не встречает. Пишу Севе: «Я приехала, вы где?». Он не отвечает, но выходит.

Он усталый, но аккуратно одетый – в чёрные джинсы и футболку, с забранными в хвост вымытыми волосами. Раньше все смеялись, что длинноволосые парни за волосами не ухаживают, но он меняться стал. Сам будто не спал несколько дней. Маска сдвинута на подбородок.

– Ну привет, – хочу к нему прикоснуться, но не здесь, не перед краснокирпичным зданием. Сева тоже чувствует, что не здесь.

– Привет, пойдём. Там Варвара ждёт.

Открывает дверь, и мы заходим.

Человек лежит в гробу под пластиковым колпаком.

– Почему так? – шёпотом спрашиваю.

– Ну он же от вируса. Ты не подходи, видишь, смотрят. И на́ вот, маску надень.

У меня просто своей нет. Дядя Вова говорил – нечего тратиться на них, американцев спонсировать. Крестик носить надо, говорит. Хотя сам надевает, чтобы менты не останавливали, поэтому вообще какая разница, что человек говорит.

Надеваю маску Севы, ещё пахнущую тёплым дыханием.

– А ты как же? – говорю сквозь маску, получается неразборчиво.

– А я подальше встану, ничего страшного. А вон Варвара.

К нам идёт заплаканная темноволосая женщина с ярким макияжем – густые тени, алый карандаш для губ, выходящий за контур, отчего губы получились тяжёлые, не её. Она тоже тянет маску от подбородка, и губы исчезают – остаются только блестящие глаза, тёмные, усталые. И все здесь точно работали много, страдали, ждали. Ручаюсь, что Илья подойдёт – таким же окажется.

Обожгла мысль: а если дядя Вова передумает в собор идти? Тогда он уже вернулся из часовни, поставил пятилитровую баклажку со святой водой в прихожей, заглянул на кухню – а меня нет. И уже будит маму, кричит, ищет, орёт в подъезде – может, я покурить вышла, было однажды такое, почти не ругал. Но потом поймёт, что меня ни в подъезде, нигде – достанет телефон.

И тогда останется что-то придумать такое, чего на свете не бывает – потому что иначе убьёт, убьёт, когда мама заснёт ночью.

Но вначале прижмётся больно, горячо и противно. Больнее даже, чем раньше.

– Спасибо вам, что пришли, – тихо, но понятно говорит женщина, – а я Варвара, всем бы таких учеников, Господи… Вон мальчики рассказали, что весь класс бы пришёл, но тётя Тома сама сказала, чтобы не ходили, а то мало ли…

– Мало ли?

– Всё-таки болезнь, хотя и завернули его в целлофан кругом. Но ближе полутора метров к гробу не подпустят.

Смотрю – и верно, красная разметка на полу, чтобы близко не подходили.

– Сейчас поедем, – суетится Варвара, – теперь по правилам гроб отдельно, а мы за ним, в моей машине. Кто вперёд сядет? Сейчас уже работники придут, будут из зала выносить. Нужно идти.

Пожимаю плечами.

– Могу я впереди.

Даже отсюда хорошо видно покойника, но стараюсь не присматриваться. Худой, тоненький, с глубокими морщинами на шее. А Тамара Алексеевна полная.

Варвара первой выходит из зала.

Догоняю во дворе Севу, иду рядом. Илья ещё там, последний.

– Что-то непохоже, что она боится с вами ехать, – тихо говорю, снимая маску, – что ещё придумаете?

– Ничего, – так же тихо, – просто по-идиотски выглядит, когда втроём на прощание приходят. И на кладбище тоже. Специально наврал ещё этой Варе.

– Чтобы она Тамаре рассказала?

– Да. Пускай не думает, что мы такие уж сволочи.

– А мы сволочи. Помнишь, как в пятом классе картинку со свиньёй ей на дверь прилепили? И как она плакала?

– Это мы прилепили, пацаны. Девчонки стремались, хотя на самом деле и сами смеялись, и смотрели, и помогали.

Какая разница, кто, всё равно – мы.

Мы едем на Хованское кладбище – я, Сева, Илья и Варвара.

Варвара ведёт красный «Peugeot», тихо и неуверенно. Я, конечно, сажусь вперёд, пока парни мнутся. И ничего-то она не боялась. Она вообще взрослая.

– Ты, значит, тоже у тёти Томы учишься? – мы медленно едем по безлюдной жаркой дороге, разворачиваемся у магазина цветов. Сразу тётки-продавщицы встают, двигают корзины к свету. Странно, что растения не вянут на таком солнце – но потом присматриваюсь и понимаю, что это искусственные, а настоящие убраны под навес. И на каждом лепесточке мелкие капли, будто святой водой побрызгали, а она застыла.

И часовня рядом, кладбище ведь.

Потому и не вянут.

Тётки смотрят и ждут, что купим. С пустыми руками не пойдём – вон Илья уже двести рублей достал, и Сева двести. Много, наверное, но сама не достаю. Час прошёл, и полчаса осталось. Страшно.

– Да, мы все в одном классе. В следующем году она ещё курсы по ЕГЭ вести будет, – не знаю, для чего говорю. Чтобы звучать просто.

– До того года ещё дожить надо, – Варвара качает головой, паркуется, смотрит через заплаканные глаза на асфальт, деревья, цветочные магазины, – меня к ней даже не пустили.

– Не пустили, чтобы дрянь не разносили, а не просто так, – говорит Илюша с заднего сиденья и открывает дверь, – не потому, что она при смерти или ещё что-то.

– Илюх, – Сева морщится, в зеркало видно, – ну ты бы полегче.

– Нет-нет, он правду говорит. Они сказали, что через две недели выпустят тётю Тому, но как мне две недели в Москве ждать. И сегодня не знаю, где ночевать буду.

На улице идём с Севой за цветами вдвоём, оставляя Варвару с Ильёй с работниками идти.

Смотрю на время – вот если сейчас обратно поеду, не опоздаю. При условии, что дядя Вова действительно пошёл в собор и не спешил. А то и задержался на обратном пути, на лавочке посидел, отдохнул.

Странно, что совсем не думаю о маме.

Останавливаемся возле белых цветов.

– Слушай, – говорю, – мне ведь надолго нельзя. И вообще-то вышло только потому, что дядя Вова свалил.

– Я понимаю. Ты жить-то сама можешь, на дядю Вову не оглядываясь?

Останавливаюсь. Белые цветы не пахнут. Будет ли так, что я расскажу, а он поймёт, не станет смеяться? У него родители молодые, сильные, собой заняты, и сейчас даже. Что, про вино рассказывать, про ногти длинные, отросшие, про ноги без носков, на которые всегда смотрю – внимательно от отвращения?

– А ты поживи вместо меня с ним. Поживи и посмотришь.

– Не знаю, мужик как мужик. Я же видел. Объяснишь, что не просто так шлялась. Хочешь, могу я ему позвонить, объяснить. Номер только напиши.

Раньше не предлагал, но я представила – дядя Вова бы кричал, а меня в ванне запер. И вытащил ремень из штанов, пока мама пьёт лимонный «Терафлю».

– Нет, сама объясню. Только не ты. Ещё хуже будет.

– Вот видишь, – улыбается почти ласково, – извини, что втянул. Но правда, она косилась на нас, как будто задумали что-то плохое, а ты приехала – и нормально.

– Ничего. Просто не знаю, что теперь делать. Может, десять, пятнадцать минут ещё. А там вернётся.

– А почему он вообще на улицу выходит?

– За святой водой поехал.

Сева широко открывает глаза, опускает цветы. Тётка в синей короткой куртке смотрит от прилавка. Тут тоже есть святая вода, говорит, во дворик зайдите.

– А мама что?

Лучше не говорить, а шевелиться быстрее. Это долго вообще – похороны? Не была, но видела в фильмах – вдова стоит в чёрной вуали, её кто-нибудь держит под локоть. Рядом родственники, все в красивых чёрных платьях и костюмах. Потом священник говорит недолго, и вдова бросает на гроб ком влажной земли, завёрнутый в белый шёлковый платочек.

А здесь как?

На мне нет чёрного платья, не догадалась. Только шорты и футболка.

Сева даёт мне половину цветов. Варваре остальное отдам, говорит. Ей бы плакать, но держится – верно, что испугалась гораздо больше из-за внезапной необходимости ехать в Москву, идти в больницу, платить работникам морга, чтобы пустили, потому как не положено сейчас, даже родственникам. Только на кладбище можно, и то далеко. Думаю, что мы ближе подойдём. А там стояли, глаза опустив.

– Нам зачем?

Телефон вибрирует.

Господи, это он, дядя Вова. Уже начал звонить. Хотя нет, сообщение, он сообщения не пишет никогда.

София Александровна.

Ну что ещё.

Странно.

Алён, а ты не можешь позвонить Севе? Просто скажи, что в школе спрашивают.

Поднимаю глаза на Севу.

– Тут София пишет. Жалуется, что ты на русском не был. Она и утром спрашивала, забыла сказать.

– Ну ответь что-нибудь, – пожимает плечами, – пойдём уже, они ждут.

Мы ищем нашу аллею на кладбище и находим.

Там всё происходит быстро – Варвара не плачет, наблюдает устало и без любопытства.

Рабочие в зелёных жилетах и защитных масках бросают землю – никаких шёлковых платочов. Да Варвара свой платочек и не бросила бы наверняка. София пишет снова – и неудобно, а приходится доставать телефон, смотреть. Уже и Илья недовольно морщится.

– Лен, ну ты бы хоть сейчас без мобильника обойтись могла, – шёпотом, Сева.

– Я же вас и отмазываю. Я-то на русском была, – тоже шепчу, хотя и незачем. Пишу:

хотите вам номер могу дать. сама не буду звонить

почему?

Показываю Севе, он улыбается – понимает, когда шучу. Раньше, когда всё хорошо было, могли и поддеть друг друга, не обижаясь по-настоящему. И что нас дёрнуло в тот раз.

Ладно. Ладно. Он меня позвал, потому что другие девочки бы никогда не согласились.

На кладбище, да ещё вирус ходит.

потому что я не стукачка. ничего такого

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.