Елена Чутская
Заявка в друзья

Часть первая

1

Прежде чем сесть за стол и открыть ноутбук, Олег часа полтора лежал на диване и сосредоточенно смотрел в потолок, изо всех сил стараясь не отвлекаться на вечерние звуки, доносившиеся из распахнутого окна. До последнего этажа панельной девятиэтажки долетал приглушенный рокот уставшего города и редкие, пронзительные гудки электровозов. Там, вдалеке, за частными домовладениями, в две колеи тянулась железная дорога, а долгие переговоры диспетчеров посреди глубокой ночи слышала вся округа, включая и двухкомнатную квартиру, где на продавленном диване, вытянувшись во весь рост и заложив руки за голову, лежал уже давно немолодой мужчина и таращился в потолок.

Он лежал в полной темноте. Из всей квартиры свет горел только в коридоре, где в старой плетеной корзине спал шпиц по кличке Фурсик, доставшийся ему в наследство от жены. В последнее время он охотно поддерживал с ним дружеские отношения, а поначалу всерьез подумывал пристроить бестолкового пса в надежные руки, но затем передумал, и все благодаря ей. За прошедший месяц она многое изменила в его жизни.

Широко раскрытыми глазами он наблюдал за блуждающими тенями на потолке. Желтый прямоугольник света, перекошенный в трапецию из-за приоткрытой двери в коридор, отвлекал внимание и манил ровными, четкими границами. Взгляд невольно пробегал по потолку, спускался по стене и останавливался на полу, где лежал второй прямоугольник – точный двойник первого.

Чтобы не отвлекаться на посторонние мысли, Олег закрывал глаза и анализировал прожитый день, выбирая из него самое запоминающееся событие, такое, о котором он сегодня же напишет ей, а она, в свою очередь, непременно его оценит. Он пытался сформулировать в уме стройные фразы, подобрать красивые эпитеты. Предложения в голове лились плавным потоком, и надо было пересилить себя, подняться с дивана и записать все на бумагу, но ему не хотелось отвлекаться от предвкушения долгожданной встречи. По большому счету они всего лишь переписывались, но свое состояние он определял именно как ожидание настоящей встречи и никак не меньше. Они общались по интернету в популярной соцсети и не знали друг друга. Вернее, не знала она, а он ее знал. И знал очень хорошо!

Он не задумывался, зачем изводить себя томительным ожиданием вместо того, чтобы сразу набросать черновик письма и не сожалеть потом о растраченных понапрасну душевных излияниях. Но прежде чем сесть за ноутбук, ему хотелось привести и чувства и мысли в состояние полнейшего штиля. Только так он мог настроиться на общение с ней, и сейчас с упоением пытался до мельчайших подробностей восстановить в памяти именно тот день, когда случилось необычное знакомство…

***

Пушистый комок ярко коричневой масти ранним утром истошно царапал входную дверь. Неприятные звуки по каким-то особенным законам физики проникали через все щели и будили хозяина именно в то время, когда больше всего хотелось спать.

– Фурся, заткнись! Или пойдешь на улицу через окно.

Громкий крик урезонил пса на пару секунд, затем послышался отчаянный лай с повизгиванием, но последнее предупреждение о крайней терпимости действий не возымело. Хозяин нежился в остатках угарного сна.

«Пусть хоть все в коридоре обоссыт. Не встану… да чтоб тебя…» Мысль оборвалась на высокой ноте собачьего фальцета, ноги сами подскочили с дивана. Подъем по тревоге – механизм, отлаженный за долгие годы армейской службы. Движения доведены до автоматизма, ничего лишнего, нельзя терять ни секунды. С полузакрытыми глазами он прошел в туалет, на ходу натянул легкие спортивные штаны, прямо на голый торс надел легкую ветровку. В горле горело огнем. Это после вчерашнего. Водички бы испить, но Фурсик мешался под ногами, поторапливал хозяина на прогулку и пару раз получил легкого пинка под хвост, пока не успокоился и не вжался пушистым туловищем в проем между входной дверью и обувницей.

Олег прихватил с кухни бутылку с остатками минеральной воды, для подстраховки проверил карманы, чтобы не забыть электронный чип от подъезда и паспорт на всякий непредвиденный случай.

– Вот так, Фурся, молодец, хороший мальчик, хороший, – бубнил он уже в лифте.

Пес не мог сидеть на одном месте, все время перебирал лапами, вращался вокруг своей оси и жалобно поскуливал.

– Ты, Фурся, мужик, а мужики должны терпеть. Но мне терпеть нельзя, а тебе можно, поэтому крепись.

Лифт неторопливо спускался с девятого этажа. Старый механизм скрипел, троса издавали протяжный гул, пару раз незримая рука острыми когтями царапнула стену кабины, но Фурсик крепился. Голова хозяина раскалывалась на миллион осколков, и каждый острой занозой колол желеобразный мозг. Возле подъезда спущенный с поводка пес молнией понесся в кусты, а хозяин допил жалкие остатки живительной влаги и точным попаданием отправил смятую бутылку в переполненную урну. Снаряд попал в цель, рикошетом зацепил пустую тару из-под пива, и все с грохотом полетело на тротуар.

– Ну и что ты, старая, головой качаешь?

Проходившая мимо бабулька из соседнего подъезда с укором смотрела на крепкого, коренастого мужичка, разворотившего урну, и с удивлением приметила на его коротко стриженных волосах седину. Ну ладно молодежь хулиганит, ей дозволительно, а этот-то что вытворяет!

– Ничего. Дворники уберут, – усмехнулся Олег и почесал щетину на подбородке. – Кстати, где они, труженики ближнего зарубежья? А нигде. Праздник ведь сегодня.

Резким свистом он подозвал Фурсика, пристегнул к ошейнику поводок и задумался о маршруте предстоящей прогулки. В любой другой день он без сомнения выбрал бы самый длинный путь, но в похмельное утро шляться по жаре, изнывая от жажды, дело рисковое, даже опасное для здоровья. Короткий маршрут был самым надежным. Шаткой походкой Олег прошел через детскую площадку к трамвайному полотну и, повернув налево, направился к хлебному ларьку.

Стационарная хлебная будка считалась у местного населения оазисом блаженства, особой славой пользовалась у мужчин, но и женщины не гнушались иногда обращаться в пункт милосердия. Ларек принадлежал частной пекарне, и наряду с хлебобулочными изделиями в нем продавали молочку, всевозможные печенья-пряники, а сигареты выдавали из-под полы приятным бонусом и только проверенным клиентам. Милосердие продавщиц заключалось в том, что товар иногда отпускался в долг, который с особой тщательностью, буквально до копеек, записывался в толстый блокнот с потрепанными, засаленными страницами. Ответственные, но в основном пристыженные, покупатели к концу месяца спешили погасить накопившиеся долги. Большая часть списка переписывалась на первое число месяца по новой, и сумма задолженности постепенно увеличивалась в размере.

Фурсик бодро семенил короткими лапками, по пути обнюхивал встречные урны, придорожные кусты, нужду справлял в укромных местах. От собачьей радости метелкой распушился хвост, розовый язык периодически смачивал пересохшую кнопку носа.

На майские праздники, как это часто бывает на юге, вдруг резко и совсем неожиданно наступила жара. Весь апрель весна раскачивалась на качелях – то вверх, то вниз, а первого мая плюнула на все предрассудки вместе с метеорологическими прогнозами и так шарахнула тридцатиградусной жарой, что местные жители в один день разделись до неприличия открыто и сексуально вызывающе.

Олег шел не торопясь, вразвалочку, поводок отпускал на всю длину, чтобы шпиц нагулялся от души и до вечера не тревожил истошным поскуливанием. Часы показывали только половину девятого, а солнце слепило глаза как в настоящий летний полдень. Глаза щурились, слезились, но в карманах ветровки солнцезащитных очков не оказалось, и Олег, подходя к ларьку, мысленно выстраивал обратный маршрут тихими дворами, где под густыми кронами еще не успела развеяться ночная прохлада.

Возле ларька стоял небольшой фургончик, в воздухе пахло сдобной выпечкой. Седенький мужичок ловко подхватывал деревянные лотки со свежим хлебом на левое плечо и подносил к распахнутой настежь двери ларька. Продавщица, дородная бабища с круглым лицом, прямо в дверях принимала лоток и протискивалась с ним по узкому проходу между стеллажами и витриной с холодильной установкой. Продавщицу звали Тамарой. Год назад Олег наладил с ней отменные деловые отношения, а еще женщина славилась душевной добротой и давала сигареты в долг, чем он и пользовался без всякого зазрения совести, но сегодня ужасно хотелось пить.

– Доброе утро, Томочка, – окликнул Олег продавщицу, остановившись по желанию Фурсика возле вытоптанной клумбы на предмет обнюхивания. – Надолго у вас прием товара?

– Да только начали, – отозвалась хозяйка малогабаритного заведения.

Женское лицо с восьми утра лоснилось от пота. Белый халат в подмышках приобрел серый оттенок, и перебить специфический запах грузного тела было не под силу даже дешевому парфюму. Его резкий аромат густым облаком витал в воздухе, оседал к земле. Надышавшись непривычным купажом, Фурсик пару раз чихнул и отбежал от продавщицы на приличное расстояние.

– Что хотел? Хлеба? Подождать придется. – Тамара приветливо улыбнулась, без стеснения демонстрируя недостающие передние резцы.

– Ух ты, кто это тебе зубки-то посчитал? – Олег подошел ближе, ладонью прикрыл глаза от яркого солнца.

– Да никто, – рассмеялась продавщица и вдруг зашепелявила. – Имплантат надумала вштавлять, вот мешто готовлю.

– Дело хорошее, – поддержал Олег разговор, потер вспотевшую под ветровкой грудь, расстегнул молнию. – Да мне водички бы, сушит с утра.

Тамара пухлыми руками подхватила очередной лоток с сахарными булочками, сочувственно кивнула и зычно крикнула в глубину ларька:

– Нинка, отпусти водички мужчине! Вне очереди.

Он обошел ларек, обогнул собравшуюся очередь, вежливо потеснил женщину в белой шляпе и протянул в окошко смятую тысчонку.

– Мельче денег нет? – послышался недовольный голос.

– Нет. – Олег еще раз проверил карманы.

– У меня сдачи не будет.

– Давайте без сдачи.

– Это как?

– Воды дайте, а деньги я вечером занесу.

Такая схема всегда работала безотказно, но сегодня произошла осечка.

– Много вас таких… вечерних.

В голосе послышались стальные нотки. Олег жадно облизнул сухие губы, пытаясь разглядеть лицо новой хозяйки хлебного бутика, но разложенные за стеклом витрины кульки с весовым печеньем и широкие ценники закрывали весь обзор.

– Сколько стоит маленькая бутылка? – Не выдержав противостояния, он со звоном кинул на блюдце всю мелочь, что нашлась в кармане.

Красивые пальцы с розовым маникюром затанцевали по монеткам и быстро пересчитали щедрое воздаяние.

– Двадцать рублей не хватает, – и снова стальной голос.

– Да не мучь человека, – вмешалась Тамара в торговую сделку. – Дай воды, вечером занесет тебе деньги.

Через секунду в окошке показалась бутылочка холодненькой минералки.

– Как ваше имя? Я запишу.

– Фурся.

Он использовал кличку собаки ради смеха, но сейчас шутка как-то не смешила и явно была не к месту.

– Ты нормальный вообще? – К раздраженному голосу добавился халат с белыми пуговицами, вернее только та его часть, которая просматривалась в квадрате раздаточного окошка. – Что за Фурся? А ну возвращай бутылку обратно, если по-хорошему не понимаешь.

– Томочка, – позвал с надеждой Олег, – что-то твоя напарница нервная сегодня.

– Так первый день. Не обвыклась еще. – Разгрузка подходила к завершению, требовалось пересчитать лотки и подписать накладную. – Я запишу, иди.

Олег отошел от ларька. Очередь увеличивалась на глазах. Пока шпиц вилял пушистым хвостом, обнюхивал урну и тут же справлял нужду, хозяин зло сорвал пластмассовую крышку и прильнул к горлышку бутылки.

Вокруг бушевала весна. Выпестовывалась пахучая сирень, набухали и вот-вот грозились лопнуть белоснежным фонтаном соцветия вишни. Тюльпаны, заполонив сорной травой пространство клумб, грядок и любовно взрыхленных палисадников, плавно покачивали оранжево-алыми рюмочками, источая в жаркое утро тонкий аромат. Мимо трамвайной остановки прогуливались мамочки с колясками, брела ранняя молодежь. В кармане ветровки резко завибрировал телефон.

– Да. – Он знал, о чем пойдет речь. Звонили с работы.

– Олег Петрович, нужно выйти завтра в фитнес-центр.

– Если нужно, значит, выйдем.

– У нас один тренер ногу вывихнул. Растяжение. Пару дней попросил отлежаться.

Несмотря на полученное согласие, объяснения продолжились, но его чугунная голова отказывалась воспринимать лишнюю информацию. Едва сдерживая раздражение, Олег процедил сквозь зубы:

– Я понял. Завтра буду. – И сбросил звонок.

Тем временем фургончик завелся, пару раз чихнул черным выхлопом и отъехал от ларька. Хлеб стали отпускать в четыре руки, очередь быстро редела, а через десять минут и вовсе испарилась в жарком мареве. Полный решимости разменять тысячную купюру и вернуть долг Олег снова подошел к ларьку, только с глухой стороны, закрытой рекламным баннером. Изнутри доносились громкие женские голоса, один с сильным раздражением.

– Я, тетя Тамара, не намерена за ваших алкашей своей зарплатой рассчитываться.

– Да брось, Нинка, что ты придумываешь, какие алкаши?

– Да хоть вот этот с водичкой. Фурся! От него перегаром за километр несет, рожа опухшая, глаз не видно, а вы все в долг норовите отпустить. За месяц такая недостача вылезет…

– Да никакой он не алкаш, не фантазируй. Приличный мужик, я хорошо его знаю. Каждый день хлеб покупает, когда собачку выгуливает. По собачьей кличке его и записала, так легче людей запомнить. Научишься еще.

– Я в ваших аферах участвовать не собираюсь…

Сунув смятую бумажку обратно в карман и повернув в нужном направлении, Олег грубо потащил за собой Фурсика. «Алкаш»… дожил… отставного офицера российской армии в алкаши записали! Вид, конечно, с утра не презентабельный, но зачем такими громкими определениями разбрасываться.

В квартиру он вернулся обозленный и ужасно голодный. На кухне царил умеренный хаос. Пустые бутылки из-под столичной водки и шампанского стройно сгруппировались в центре стола. Увядшая зелень, черствый лаваш и остатки майонезного салата с горошком остались брошенными. Над грязными тарелками жужжала наглая пчела.

Он распахнул окно и первым делом выбросил в мусорный пакет импровизированную пепельницу из-под банки кока-колы, полную окурков. Туда же отправились остатки вчерашней закуски. Под напором свежего воздуха тошнотворный запах безудержного разгула постепенно выветривался. Для пустых бутылок в кладовке отыскалась картонная коробка.

Через полчаса кухня сияла относительной чистотой, а на большой сковороде скворчала яичница из пяти домашних яиц и тончайшего бекона. Он любил вкусно поесть. Даже не столь вкусно, сколь замысловато, да так, что банальная яичница превращалась в апофеоз кулинарного искусства. Зеленый лучок, молотый черный перец, абхазская приправа – и все в умеренных пропорциях. Свежий хлеб с растопленным сливочным маслом…

– Черт! Хлеб забыл купить из-за этой…

Кулаки непроизвольно сжали нож с вилкой. Алкаш! В один момент припомнилось обидное прозвище. Терпеливый шпиц ждал своей порции завтрака и участливо посматривал вверх на хозяина, не отходя от миски с сухим кормом.

– Ну и чего ты ждешь? – Последний месяц Олег все чаще разговаривал с собакой. – Жуй свои сухари, на мой завтрак не рассчитывай. Светка тебя и так котлетами закормила.

Соседку по лестничной площадке он знал с момента заселения в квартиру, но совсем близко познакомился недавно, а точнее в день Восьмого марта. Желтые крашеные волосы, рост ниже среднего, возраст выше среднего, разведенка, еще имела дочь Лизу тринадцати лет отроду и никаких комплексов. Поначалу такое сочетание женских достоинств его напрягало, а потом просто расслабился и стал получать удовольствие под названием «Светлана».

Она приходила, когда хотела, а уходила, когда надоедала бесконечными рассказами о своей сложной жизни. Ему оставалось только слушать и не перебивать. Вот и вчера Светка явилась в обед, а ушла почти за полночь, когда он провалился в угарный сон.

Вчера с Толиком Черкасовым они праздновали Первомай. Начали вдвоем, но к вечеру повалили гости, и счет водочным бутылкам перестал быть насущным. Насущным стало отсутствие хорошей закуски, потому что Олег никогда не позволял себе опускаться до тупого пьянства. А если когда такое и случалось, то исключительно под хорошо продуманную до мелочей трапезу, и, судя по девственно чистому холодильнику, вчерашняя трапеза удалась.

После завтрака он вернулся на диван и удивился включенному телевизору. По каналу новостей диктор ритмично открывала рот, но звук отсутствовал. Он хорошо помнил, как сам вчера выключил телевизор, а кто же тогда включил… Светка, наверное.

Стоило ему присесть на диван и открыть банку пива, тотчас прибежал Фурсик и взобрался на колени. Собачья наглость зашкаливала по всем параметрам, но именно сегодня хозяин не хотел поддаваться агрессии. После первого же глотка голова перестала гудеть набатом. Нет, все-таки похмелье вещь правильная. Умеешь пить, умей и опохмеляться.

Телевизор он не выключил. Тупо уставившись на голубой экран, блаженно потягивал пиво и усердно контролировал стихающую головную боль. Когда живительный эликсир был выпит до последней капли, Олег вытянулся на диване во весь богатырский рост, сладко потянулся и уставился в потолок. Фурсик улегся рядом, голову с передними лапами разместил на животе хозяина, тихо засопел и задергал мохнатыми ушами. В такие моменты собака, словно экстрасенс, успокаивала расшатанные нервы, перенаправляла отрицательную энергию, очищала ауру, намагничивала полярности. Олег в порыве благодарности нежно потрепал пушистое ухо, почесал шерстяную спинку.

– Вот так, Фурся. Вот так.

Шпиц открыл один глаз, навострил уши, но что конкретно означало данное высказывание, так и не понял. Снова прикрыл от удовольствия глаза, зевнул и протяжно выдохнул. В таком положении они могли лежать часами. Человек думал о насущных проблемах дальнейшего существования, а пес просто дремал, иногда сучил задними лапами, облизывал пересохший нос, и думать о собачьих неурядицах ему не хотелось по той лишь причине, что таковых в природе никогда и не существовало. В кормушке всегда горой лежал корм, в поилке имелась сомнительной свежести вода, а прогулка на свежем воздухе с периодическим свершением накопившихся нужд стояла в приоритете животного счастья и служила мотивацией для собачьей преданности. Но иногда Олегу казалось, что преданность эта тщательно скрывала давно свершившееся преступление, в котором один был участником, а второй – соглядатай. Именно оно так гармонично и вовремя объединило человека и его четвероногого друга, что теперь один находил утешение в другом, а тот другой уже и не знал, как отвязаться от черных бусиновых глаз, зорко наблюдавших за каждым его движением, храня упрек и в то же время сострадание.

Через час резкий звонок в дверь нарушил мужскую идиллию.

– Голову лечить будем? Нет? – На пороге, переминаясь с ноги на ногу, с пакетом баночного пива стоял долговязый Толик.

– Я уже подлечился.

Олег широко распахнул дверь, пропустил товарища прямо на кухню и аккуратно осмотрел лестничную площадку с подходом к лифту.

– Не бойся, слежки за мной нет, – усмехнулся Толик. – Светка твоя на работу побежала. Возле подъезда чуть лбами не столкнулись.

– Она не моя, – огрызнулся Олег.

О своих любовных победах он предпочитал не хвастать. В принципе, тут и хвастать было нечем, Светка сама ему поддалась с превеликим одолжением, но о подробностях лучше не распространяться, и вместо объяснений Олег выставил на стол чистый стакан.

– Как же «не твоя», – съязвил Толик, открывая баночку с пенными брызгами и характерным звуком «к-клок». – Она вчера весь вечер на тебе висла. Насилу от шеи оторвал. Не помнишь?

Гость проигнорировал выданный стакан и жадно присосался к алюминиевой поверхности. От удовольствия тряхнул остатками великолепной шевелюры с заметной проседью, запрокинул голову назад и ритмичными глотками выпил прохладительный напиток до последней капли. Олег присел рядом на табурет, потер вспотевший лоб. В распахнутое окно нещадно палило весеннее солнце. Он ничего не помнил.

– Ты что? Не будешь разве? – Толик протянул запотевшую банку.

– Завтра на работу. Просили подменить. Да я выпил уже. – Он отмахнулся от соблазна, достал из холодильника минералку.

– Полегчало?

– Отпустило.

– Везет тебе, – заулыбался Толик и вытащил из пакета в пол-локтя вяленого толстолобика. – Мне, брат, не легчает. Горит душа, а сердце стонет.

– Плачет.

– Что говоришь?

– Сердце плачет, а не стонет.

– Тебе почем известно? – и взглянув на Олега, согласно кивнул. – Ну да…

– Что ну да? – обозлился вдруг хозяин.

– Что ты злой сегодня такой? Выпей, говорю.

– Да есть тут один момент… алкашом с утра обозвали.

Олег вкратце изложил утренний разговор продавщиц из хлебного ларька.

– Нашел из-за чего расстраиваться. – Толик усердно очищал рыбью спинку, назло личной гигиене облизывал жирные пальцы. – На этих баб обижаться последнее дело, хотя… Ты сегодня в зеркало смотрелся?

– Смотрелся, – Олег почесал на шее щетину, тяжело вздохнул.

Внешний вид желал лучшего и надеялся на более здоровый образ жизни, но праздники, все равно какие, по русскому человеку бьют всегда тяжело, с последним надрывом и обязательно почему-то ниже пояса. После них необходимо или записываться на прием к участковому терапевту, или срочно брать на работе дополнительный отпуск, чтобы хоть как-то прийти в норму и поправить здоровье.

Олег вздохнул во второй раз, взъерошил на затылке отросший ежик полубокса и уставился в оконное стекло. На него смотрело бледное подобие с темными глазами, припухшими веками. Черты заострились, щеки ввалились, фундаментальным остался лишь широкий подбородок да бычья шея.

– И, по-твоему, за кого тебя должны были принять? – Толик потянулся за второй банкой. – Через два года пятера с ноликом нарисуется, шестой десяток разменяешь. Хоть пей, хоть не пей, а вид один будет. Пенсионный!

Толик рассмеялся и засмаковал во рту кусочек вяленой рыбки.

– Возраст причем? Наглая молодежь всех под одну гребенку гребет. Ведь наверняка соплячка какая-нибудь малолетняя, а все туда же – ярлыки вешать…

– Да что ты так распылился? – Толик удивленно уставился на друга, будто видел в первый раз. – Плюнь и разотри. Подумаешь, «алкаш». Меня вон Полинка как только не называет, а я ничего, на провокацию не поддаюсь. А почему? – Толик выдержал театральную паузу. Но Олег его не поддержал, молча смотрел вдаль распахнутого окна.

– А потому, – продолжил лектор, – если один раз сорвусь, то такой меня ударной волной накроет, мало не покажется. Выгонит она меня из дома, как пить дать, выгонит.

– И правильно сделает, – усмехнулся Олег. – Ты, Толик, во время запоя редкостной свиньей становишься, уж не обессудь. Ни один человек терпеть не будет.

– Но ты же терпишь, – логично заметил слегка захмелевший гость.

– Я твой друг, а она жена. Женщина. Понимать надо, – Олег снова тяжело вздохнул, отвел взгляд от созерцания горячего воздуха за окном и посмотрел в мутные глаза бывшего сослуживца.

– Эх, брат, выбирайся ты из этого болота. По старой дружбе советую.

Дружба, действительно, уходила корнями еще в суворовское военное училище. Но если Олег был родом из Твери, где находилось учебное заведение, то Анатолий родился в Краснодаре, куда и вернулся после выслуги лет, а заодно и друга уговорил переехать на постоянное место жительства. К тому же супруга Олега не возражала против сложного переезда, более того, Ирина сама хотела купить квартиру именно в Краснодаре. Привыкла к теплому климату, свежим фруктам, до умопомрачения любила море и после тревожного Дагестана считала именно этот город безопасным для жилья. Сын в то время окончил школу, нужно было думать о дальнейшей учебе, на семейном совете выбрали технологический университет. Все в один узел и связалось…

– В чем заключается твоя проблема? – Толика после выпивки всегда тянуло на душевные беседы.

– Мы вчера после этого вопроса за пятой бутылкой пошли, – напомнил Олег. – Мне завтра на работу.

– Да понял я уже, бросаешь друга на верную смерть, – огорчился Толик и достал из пакета очередную банку пива.

На столе в закономерной прогрессии увеличивалось количество пустой тары. Олег опять пожалел, что забыл купить хлеба. Хотелось есть, но не то, что принес Толик из супермаркета. Хотелось нормальной, домашней еды. Холодильник пугал белоснежной пустотой. Где-то в углу в надорванной сетке завалялись несколько картошин. Он решил их отварить и открыть иваси в собственном соку. Все лучше, чем ничего. Между тем, Толик усердно разглагольствовал о смысле жизни, бренности бытия и роли женщины в мировом пространстве, а конкретно, о роли любимой тещи в семье Черкасовых. Олег, ловко обрезая позеленелые бока молодых клубней, слушал молча, не перебивал.

– Я, брат, в своем доме уже не хозяин. Задвинули меня под лавку, сижу и не хрюкаю. Даже дети меня стороной обходят. А знаешь почему? Все влияние Марии Евдокимовны, дай ей Бог здоровья! Она и жене моей мозги прочистить успела, пока мы вчера с тобой праздновали. Работаю плохо, получаю мало, от рук отбился, дом рушится, крыша протекает, и во всем я виноват. А что я могу на пенсию в двадцать тысяч рублей? Новый дом отстроить? Так мне в банке даже кредит на ремонт не дали. В лицо рассмеялись. Я не кредитоспособный, понимаешь. С меня государству нечего обобрать, только последнее, если отнимут. Вот дожили: боевой офицер с медалями идет денег просить у тех, кого защищал не щадя живота, руку для милостыни тянет, мать его… а ему фигу без масла…

– Устройся на работу, – отозвался Олег, стоя у плиты, контролируя сложный процесс кипения воды.

– Где ты видишь работу? Меня даже в сторожа не взяли, все места заняты. Мужики мечутся, как форель на нересте, лишний рубль хотят заработать, а негде… Вон там, за многоэтажкой, знаешь, что раньше было? – Толик, чуть шатаясь, подошел к окну.

– Что?

– Огромный хлопчатобумажный комбинат на четыре тысячи рабочих мест. Махина о-го-го! Люди ткани натуральные производили, первый сорт, за границу отправляли, а сейчас на этом месте торговые центры и магазины. Доморощенные торгаши экономикой заправляют, причем от продажи нефти и газа до резинок от трусов, да и те друзья-китайцы производят, своего ведь ни черта нет. И ты говоришь, в стране лучше стало жить? Кому лучше?

– Не кричи, Толик. – Олег отвел друга подальше от окна, усадил обратно за стол. – Не пей больше, сейчас горяченькой картошечки поедим.

Но Толик не утихал.

– Знаешь, сколько в Краснодаре было фабрик и заводов? Пальцев не хватит сосчитать. А сейчас? Одни развлекательные центры и супермаркеты! Мне вот интересно, Олег, откуда у людей деньги? Никто ведь не работает по существу. Ничего не производят, но еду покупают, а по выходным еще и развлекаются, в кино ходят, детишек фастфудом кормят, диабет с гастритом зарабатывают. Я живу на двадцать тысяч. За все плачу, копейку считаю и радуюсь. А меня все давят, давят. Налогами, пошлинами, штрафами, а додавить не могут… – Толик зло расхохотался и скрутил невидимому врагу дулю.

Через полчаса Олег кормил его вареной картошкой.

– Закусывай, давай, вояка… Ты думаешь, один такой умный выискался? Таких миллионы, и все живут.

– А если мне осточертело так жить, тогда как?

– Ешь! – Олег выложил на тарелку остальную картошку. – Есть люди, которые могут, но ничего не делают, а есть такие, как мы, которые хотят, но не могут.

– Вот тут ты не прав, брат…

Он оборвал его резко и грубо.

– Заткнись, Толя, по-хорошему прошу. Мне твои разговоры вот уже где. Неужели нельзя хотя бы в праздник без политики обойтись.

– Можно, можно… – согласно закивал Толик и уронил голову на стол.

И в этом был весь Черкасов. Начать провокационный разговор, разворошить улей, подлить масло и черкнуть спичкой – его любимое кредо любого застолья, а потом он благополучно вырубался, и пожар горел без него. Толик имел исключительную способность пить сутками напролет и все помнить, но с годами привычка стала угасать, а способность свелась к быстрому опьянению и отключению всех жизненных рефлексов. Олег бережно перекантовал друга на диван. Теперь тот проспит до вечера, а после будет свежим огурцом. Боевой офицер…

Во второй раз дороги их пересеклись в Буйнакске после первой чеченской, затем в послужном списке значился Цхинвал. Толик после Афганистана с ранением и орденом Красной Звезды осел в учебном центре, Олег прибыл туда же для повышения квалификации инструктора по рукопашному бою, с тех пор они были неразлучны целых двадцать лет. Привычки друга Олег изучил давно и с особой тщательностью. Он не читал ему мораль, не давил на жалость, но и пагубным пристрастиям не потакал. Для себя уяснил одну простую вещь – если человек хочет умереть раньше положенного срока, то мешать ему не надо, только навредишь. Полинка, жена Толика, «зашивала» его три раза и все ненадолго. Последний раз тот продержался полгода, а когда у Олега случилось несчастье, и вовсе слетел с катушек. Он не мог осуждать друга и, лишь глядя на него, не уподобился до скотского состояния, но сегодня прозвучало «алкаш».

– Пойдем, Фурся, подышим свежим воздухом. И корм закончился.

Радостный шпиц летел быстрее ветра. Такое счастье редко обламывалось, чтобы хозяин выводил его на улицу три раза в день. Ну, утром и вечером – это понятно, это на роду написано, а вот чтобы еще и в обед погулять, так только по большим праздникам, одно слово – Первомай!

В соседнем супермаркете народу шаталось немного, все скупились еще до выходных. Одиночные покупатели, в основном бабульки, не спеша брели вдоль бесконечных рядов и на красивых, разноцветных упаковках пытались без очков разглядеть срок годности, сравнивали цену с содержимым кошелька и долго прибавляли в уме трехзначные цифры. Олег быстро набрал тележку самых простых составляющих мужского ужина, не торопясь двинулся к кассам, когда рядом мелькнула тень, а на плечо тихо легка рука. Обернулся.

– Полина? Привет. Ты как здесь?

Перед ним стояла жена Толика.

– Скажи, Кравцов, что я тебе плохого сделала? – Холодный взгляд, ни тени улыбки.

– Ты что, Полин?

– Толик у тебя?

– У меня.

– Второй день.

– Да он спит. Сегодня только пиво выпил…

– Пока, а не только, Кравцов. Большая разница. – Она резко схватила его за рукав, оттянула подальше от касс, от людей. – Олег, я все понимаю. Вы с Толиком большие друзья, и тебя я хорошо знаю, горю твоему сочувствую. Ирочку мне жалко, очень жалко, поверь. Но прошу тебя, заклинаю, оставь ты его в покое. Он же спивается вместе с тобой. Мне еще детей надо на ноги поставить, работаю на двух фирмах, домой только ночевать прихожу, а там Толик вечно пьяный. Хочешь, я на колени перед тобой стану?

– Ты с ума сошла. – Олег рванулся к пустой кассе. Полина кинулась за ним.

– Тебе что от него нужно? Компанию поддержать? Так он же больше твоего заливает, а тебе легче от этого?

– Полина, ты неправильно все понимаешь.

– Я? Неправильно?

– Я с ним не пью и насильно не принуждаю. Он сам приходит, сам себе и наливает.

– Ты попробуй один раз дверь не открыть.

– Дело не во мне, Полина.

– В ком? В Толике?

– Обещаю тебе, больше такого не повторится.

Она отпустила его рукав, вскинула голову.

– Передай: домой может не являться. Устала я… – И с пустой корзиной прошла между кассами.

Он не стал ее догонять. Если женщина решила, значит, так тому и быть.

С продуктовыми пакетами они вернулись домой уже под вечер. Фурсик подпрыгивал от счастья, мельтешил между ног, торопил с обедом. По квартире разносился громкий храп с легким посвистыванием. Олег сразу принялся за стряпню, до животных колик хотелось куриного бульона с зеленью, с вареным яичком, а заодно стоило убрать с ближнего и дальнего горизонта все спиртосодержащие напитки, но таковых не оказалось. На кухне его встретили пустые пивные банки и больше ничего. Все остатки были выпиты подчистую. Но Толик мог купить бутылку в первом же ларьке. Тщательно проверив все его карманы, Олег обнаружил лишь жалкую мелочь. Задача упрощалась…

Толик проснулся ближе к восьми часам. Воспаленными, мутными глазами осмотрел комнату. По беззвучному телевизору демонстрировали удивительную жизнь подводного мира. В кресле напротив сидел Олег, между его ног на ковре лежал Фурсик, а по всей квартире разносился аромат бульона.

– Где я? – прохрипел Толик.

– У меня, – отозвался Олег.

– Что я у тебя делаю?

– Живешь.

– Это как?

– Полину встретил в магазине. Привет передавала. Домой можешь не возвращаться. Такой приказ.

Толик улегся обратно на диван, закрыл глаза.

– Выгнала, значит. Вот такие пироги! Встретили, Дуня, Первомай…

За окном быстро темнело. Фурсик кружил на месте, скулил, намекал на прогулку, пару раз лизнул хозяину руку и терпеливо уселся на коврик возле входной двери. Но Олегу и самому хотелось пройтись, подышать вечерней прохладой, чтобы уснуть потом без ночных кошмаров, навязчивых идей.

– На плите теплый бульон. Спиртное можешь не искать, ничего нет. Через час вернусь.

Толик не отозвался.

Учуяв перемену в настроении хозяина, Фурсик радостно бросился под ноги, безропотно подставил шею для ошейника.

Из подъезда они вышли нога в ногу, осмотрелись по сторонам. Один выбирал направление, другой принюхивался к незнакомым запахам.

На улице давно зажглись фонари. Бабульки на лавочках энергично обсуждали последние новости, из соседнего дома напротив ревели динамики – развлекалась молодежь. На мангале, вкопанном в землю посреди двора местными умельцами, подрумянивался шашлычок. По всей округе веяло приятным дымком. Продолжался день празднования международной солидарности безработных трудящихся, и только в душе с самого утра царило паскудное настроение.

Не посоветовавшись с Фурсиком, он решил прогуляться по длинному маршруту. Два раза обошли свой дом, потом соседний, через детскую площадку вышли на прямую аллею, прогулялись мимо церкви, дошли до рынка, обогнули школьный забор и уткнулись в берег Карасуна – местного озерца, окруженного со всех сторон высотными домами.

В давние времена под этим названием петляла целая река. Начиналась она где-то под станицей Старокорсунской, протекала строго на запад и сливалась с рекой Кубанью, пока человек не вмешался в природные законы водоявления. Карасун разбили дамбами, часть осушили, возвели жилье, но подземные ручьи просились наружу, находили выход, и со временем по восточному району города вместо реки протянулась цепочка озер. В суровые зимы водоемы промерзали настолько, что ребятня находила себе удовольствие в катании по льду и гоняла кривыми клюшками жестяную сплющенную банку вместо настоящей шайбы. Летом на берег приходили отчаянные рыболовы, с надеждой закидывали удочки, некоторые в жаркие дни с риском для жизни пробовали купаться, но табличка с предупреждающей надписью «Купаться запрещено. Техническая зона» оправдывала себя полностью. Озера постепенно превращались в клоаку нелегальных сбросов и затягивались болотной ряской, но для перелетных птиц из Новосибирской области в далекую Африку Карасун неизменно оставался приметным ориентиром на пути миграционного следования в период зимовья.

Здесь можно было посидеть на лавочке, полюбоваться на водную гладь в окружении огней, но Фурсик тянул дальше по тропинке, вдоль кромки озерца, где стаи сереньких уточек, прикормленных добродетельными старушками и детьми, безмятежно гнездились в густых зарослях камыша. Где-то совсем близко протяжно квакала лягушка, и к голосистому соло незамедлительно подтянулся остальной хор. Через минут пять над озером разносилась такая жуткая какофония, что раздосадованный шпиц, не видя перед собой зримого противника, взахлеб, с сердечным надрывом принялся попусту лаять на черную воду. Олег тянул пса по узкой тропинке подальше от камышей. За раскидистой ивой слышались громкие мужские голоса и женский смех, рядом в темноте забренчала гитара.

Шумную компанию они обогнули стороной и через десять шагов уткнулись в помятый забор из профнастила, щедро разукрашенный местными художниками-граффити. Забор тянулся от кромки воды до проезжей части и являлся нелепой преградой, огораживая заброшенный долгострой высотой в семнадцать этажей. Пришлось свернуть и вдоль забора выйти на обратную дорогу.

Фурсик не нагулялся, останавливался возле каждого куста, тянул поводок и нетерпеливо посматривал на хозяина. Собачий энтузиазм бил все рекорды, и Олегу напоследок захотелось пройтись утренним маршрутом вдоль трамвайного полотна к хлебному ларьку. Пару раз ему встречались такие же праздношатающиеся собачники, здоровались, обменивались мнениями по поводу ранней жары и поздней Пасхи, которую ожидали через два дня.

В ларьке еще горел свет. Стрелки наручных часов приближались к девяти, но Олег не удивился. Томочкин «клиент» как раз шел после восьми вечера. Она частенько тянула с закрытием ларька, и причина всегда находилась убедительная – остатки хлеба распродать, но он знал: к ассортименту нелегальных сигарет изобретательная продавщица давно добавила неплохую водку собственного производства и отпускала ее местным мужикам очень даже задешево.

На конечной трамвайной остановке стояла молодая пара и мужичок лет сорока. Рядом парикмахерская глазела черными окнами. Над входной дверью красным цветом горела лампочка сигнализации. Два фонарных столба вдоль широкого тротуара освещали пятачок с ларьком. Вокруг ни души. Олег подтянул поводок, подошел к окошку и через витрину попытался обнаружить силуэт продавца. Внутри никого не было, но возле распахнутой боковой двери стояла тень в белом халате. Сигаретный дым облаком поднимался к фонарному свечению, слышался приглушенный смех.

– Рассмешила ты меня, Женька! Разве можно так доверяться незнакомым людям. Вон сколько аферистов по квартирам шастают, деньги у старух вымогают. Так то старухи, а ты…

Голос принадлежал не Томочке, и Олег в нерешительности остановился. Ниночка! Новая продавщица. Как же он успел позабыть утренний инцидент! И тут же вытащил из кармана ветровки всю наличность и подсчитал в уме, какой за ним оставался долг, чтобы погасить все одним махом. Он рассчитывал именно на такой исход, чтобы за ним больше ничего не числилось, ни копейки. Но после похода в супермаркет в кармане опять отыскалась сущая мелочь. Олег выругался по-тихому, сквозь зубы, и замер в нерешительности, раздумывая: показываться на глаза Ниночке или ретироваться задним ходом, пока та не запеленговала его прямо возле злополучного раздаточного окошка.

– Знаешь что, Женек, я домой уже собираюсь. Мне еще ларек надо на сигнализацию поставить. Ты меня в интернете найди. Знаешь мой аккаунт?.. Тогда записывай или запоминай. Нина Телешева. Только фотку я не выставляла. У меня на аватарке цветочек… нет, не аленький, а синенький. Найдешь, одним словом… и рецепт мне пришли. Ну все, давай, пока.

Олег отпрянул от окошка, но задел Фурсика. В вечернем воздухе разнесся жалобный визг.

– Мужчина, вы что хотели? Я уже закрываюсь.

Ниночка выглянула из-за угла, быстро смерила мужскую фигуру уничтожающим взглядом и с усмешкой произнесла:

– Фурся! Что за водичку пришел расплатиться?

От такой наглой фамильярности Олег на секунду опешил, но внешность новой продавщицы разглядеть успел. Девушке на вид было лет двадцать, лицо свежее, приятное, на голове белая полотняная косынка. Еще приметил мягкое очертание подбородка, пухлые губки. Глаза в окантовке черных подкрашенных ресниц смотрели широко и открыто. Цвет глаз разглядеть не успел, продавщица зашла обратно в ларек, ради личной безопасности дверь заперла на ключ. Олег спохватился.

– З-знаете, за воду расплачусь, а вот остаток з-завтра з-занесу.

Он хотел что-то добавить в оправдание, но она перебила.

– Да понятно уже. С вас сорок восемь рублей.

Олег поспешно выложил всю мелочь, что нашлась в кармане. Ситуация повторялась точь-в-точь, только с разницей во времени. Тонкие пальцы с отточенными ноготками быстро отобрали самые крупные по номиналу монетки и ловко сгребли их с блюдца, на котором остался ненужный шлак. Он не обратил на него внимания и без привычного «спасибо» зашагал домой.

В квартире было на удивление темно и тихо. Олег обошелся без лишнего света. Если Анатолий спит, лучше его не будить, самому завтра вставать в шесть утра. Но диван встретил хозяина идеально разглаженной поверхностью и взбитыми подушками. На холодильнике под магнитиком висела короткая записка. «Суп отменный! Ушел в семью». Поглаживая затылок, записку Олег прочел два раза.

– И откуда слово-то такое выкопал… отменный.

Фурсик крутился рядом, выпрашивал куриную грудку. Покормив собаку, он снова улегся на диван.

Ну и хорошо, что ушел в семью. Пусть теперь у Полины прощение вымаливает, хотя…

Любимые командирские часы с толстыми стрелками и красной звездой отбили двадцать два часа по московскому времени. Черкасовы жили в районе мясокомбината, на предпоследней улице возле городской свалки со специфическим запахом в любое время года, от которого у Олега непонятными судорогами сводило живот – такого дерьмого запаха он в жизни никогда не нюхал. Но семейство Черкасовых и к мясокомбинату, и к свалке давно принюхалось и о переезде даже не мечтало. Подводил лишь транспорт. По району бегал один трамвай и больше ничего. Но Анатолий для разминки и общего оздоровления ходил пешком и расстояние от своего дома до дома закадычного друга преодолевал широкими семимильными шагами минут за сорок. Олег быстро подсчитал: сорок минут туда, сорок обратно, полчаса на выяснение отношений. Где-то в полночь счастливый семьянин будет уже барабанить в его дверь, от злости игнорируя электрический звонок, разбудит соседей, Фурсика… в принципе, как обычно, ничего нового.

В ожидании он некоторое время пошатался по квартире, хотел включить телевизор, послушать последние новости, но почему-то передумал. Что там может быть интересного? Очередной треп о газовом потоке и растущем ВВП. Война ему осточертела еще в девяностых. Службой он был сыт по горло, иначе не ушел бы в сорок пять на пенсию, а остался на бумажной работе при штабе, тем более и место выгодное предлагали. Но желание пожить с женой на старости лет как нормальные люди – с отдыхом на море и содержанием дачного участка – спутало все штабные карты и предписания, но вся их безмятежная жизнь уложилась в два года, и теперь он остался один в двухкомнатной квартире с собакой.

Поток непроизвольных мыслей с сожалением о потерянном времени накатывал по вечерам. И в такие моменты не помогал ни телевизор, ни книга, ни Фурсик, который после прогулки, свернувшись пушистым комочком, видел десятый сон. Еще оставался сын Егор, но последнее время тот звонил редко, в основном по выходным, звал поглазеть в собственный автосалон на новенькую модель европейского автопрома. Последние пять лет сын занимался коммерцией, торговал подержанными машинами, каждый месяц мотался за границу, налаживал связи. Год назад то ли на свои деньги, то ли на заемные открыл торговый павильон брендовой немецкой марки. Приобретенную в центре города новую квартиру обустроил по последней хайтековской моде, но обзаводиться семьей не спешил, все приценивался. За сына Олег испытывал отцовскую гордость и одновременно некоторое разочарование. Свои корни он знал хорошо – тверские ремесленники, работяги до седьмого пота, неоткуда там взяться дельцам и торговцам. Видимо, в единственном отпрыске по самые гланды проросли корни Ирины. Да только и в воспитании сына особого участия он никогда не принимал, все заботы и побочные дефекты армейской жизни жена несла сама, единолично, и тем сдержаннее были отношения между отцом и сыном вплоть до ее последнего дня. После смерти матери Егор предлагал продать квартиру, предлагал купить новую, сулил помочь деньгами, но Олег отказался. От всего отказался, и от нового жилья, и от новой машины, и от новой жизни, которая могла бы быть, но пока не случилась…

На кухне в посудном шкафу он по ранжиру расставил чистые тарелки, сначала большие и глубокие, потом плоские поменьше, последними в просушечные ячейки встали блюдца. Кастрюлю с бульоном отправил в холодильник, из морозилки выложил пачку полуфабрикатов «котлеты по-домашнему». Выпил минеральной воды, в черное оконное стекло осмотрел собственный искривленный силуэт. Месяц назад от сквозняка со звуком разрывной гранаты захлопнулась створка, стекло от удара треснуло по горизонтали, но уцелело, не вылетело.

В темном коридоре посапывал Фурсик, перебирал задними лапами, догонял во сне желанную добычу. Хозяин проверил дверной замок, сверил часы: начало первого, но на лестничной площадке тишина.

– Видать, Полинка мужа-то обыграла.

Олег усмехнулся и застыл перед закрытой дверью второй комнаты. За ней была спальня жены. Потянул носом, принюхался, прошел на лоджию и распахнул окно. Без особого интереса потоптался на тростниковом коврике, осмотрел окна дома напротив, почесал колючую щетину. В уме вертелась одна фраза: «Нина, Нина, как ее… Пемешева, Немешева, Мелишева, точно, Мелишева и синенький цветочек».

В прошлом году Егор подарил ему ноутбук, за два приема научил пользоваться интернетом, помог завести страничку в популярной соцсети, но его интересовали только новости. Еще он любил смотреть фильмы о войне, те, настоящие, советские, без бутафорской мишуры, липовых орденов и погон из картона. Еще под Тверью проживали дальние родственники. Три года назад сестра в деревне похоронила мать и осталась на хозяйстве с дочкой, но к ним в отпуск он так и не съездил, не до этого было. Жена скончалась в канун Нового года, тихо, спокойно, без лишних слов и завещания. И вместе с ней он похоронил и злобу и ненависть, которая мешала ему дышать. Ее комната до сих пор вызывала отвращение, четыре месяца он не решался туда войти. Когда же запах смерти снова начинал преследовать во сне, чуть-чуть приоткрывал дверь и проветривал всю квартиру.

Хотелось закурить, но сигареты закончились еще вчера, а купить новые он забыл. Да и не курил никогда, так просто, за компанию. А компания подобралась вчера знатная. Помимо Толика зашли два знакомых тренера по клубу, супружеская пара Маринка с Генкой, потом пришла Светка, та еще соседка, только по другую сторону от лифта. Потом закончилось шампанское, потом водка, и жутко хотелось курить… Но после сигарет появилось желание всех выгнать к чертям и сигануть с девятого этажа…

Сегодня его беспокоило совсем другое. В разговоре с продавщицей он заикнулся два раза и сразу не сообразил, что произошло. От дефекта речи его вылечил детский терапевт еще в школьные годы. Взыграло чувство собственного достоинства, когда сестра заметила однажды, что отдавать команды будущему генералу с заиканием будет как-то не с руки. А генеральские погоны виделись ему во сне с одиннадцати лет. Дефект полностью устранился к десятому классу, и прочтение наизусть «Евгения Онегина» без сучка и задоринки шокировало не только младшую сестру с матерью, но и учительницу по литературе. Иногда в нервном перевозбуждении он глотал окончания, иногда в спешке путал падежи, но чтобы на пустом месте споткнуться о собственный язык… что называется, приехали.

Шпиц давно сопел в две дырочки, но Олегу после сытного ужина желанный сон не шел. Чтобы не довести себя до тупой бессонницы, он включил ноутбук и хотел пролистать ленту последних новостей, но зачем-то полез в соцсеть и решительно вбил в поиск имя. С ним все просто – Нина. С фамилией произошла заминка. На слух произносилось одно, а писалось совсем другое. Не торопясь, он разобрался в правописании, перепробовал по порядку все подходящие варианты. И вот в конце списка на одной аватарке мелькнул синенький тюльпан или василек, или еще какой-то цветок, но синего цвета. Олег кликнул страничку и внимательно уставился на экран.

Через пять минут его постигло разочарование – ни одной личной фотографии. Какие-то рецепты кексов, открытки, поздравления, стихи – тот мусор, который он терпеть не мог. Больше всего смутило полное отсутствие личной информации, ни места проживания, ни образования, ни круга интересов, ничего такого, что могло бы дать подсказку. Даже день рождения, сиротливо обозначенный в пустом профиле седьмым февраля, и тот уже прошел.

Когда самоконтроль заходил в тупик и отказывался принимать адекватное решение, Олег минут на десять зависал на кольцах или подтягивался на перекладине, основательно вмонтированной в общем коридоре перед дверью квартиры. Атлетические снаряды с разрешения соседей он установил сразу же, как только семья поселилась на новом месте. Все студенческие годы Егорка с удовольствием накачивал мышцы пресса и просил отца прикупить грушу для битья. Теперь этой груше доставалось частенько и от Олега, пока не лопнул боковой шов и на пол не посыпалась набивочная стружка. Шов он замотал скотчем, а бить стал еще сильнее.

После тройного повтора разминочных упражнений, ополоснув лицо от пота, Олег снова подсел к компьютеру и открыл страничку Нины Мелишевой. В его представлении все совпадало: и имя, и фамилия, и цвет сорного растения семейства Сложноцветные. И совсем уж неожиданно сработал инстинкт охотника, когда указательный палец потел на курке, а жертва, не подозревая о засаде, уже ступила на знакомую тропу, заставляя бешено стучать в висках человеческую кровь. Решительным нажатием клавиши он отправил заявку в друзья и очень удивился, когда через минуту получил ответ: заявка принята. Виртуальное знакомство состоялось.

2

По большому счету жизненных перипетий у Ниночки никогда не возникало, если не брать во внимание неудачное поступление в институт менеджмента на экономический факультет, который она с превеликим удовольствием заменила бухгалтерским отделением торгово-экономического колледжа и нисколько не прогадала. Только после окончания учебного заведения встал другой вопрос: где все эти знания, полученные в поте лица над курсовыми и экзаменационными билетами, применить? В городе что экономистов, что бухгалтеров имелось, как собак нерезаных, в чрезмерном достатке, а приличной работы не было. Но тут выпала интересная вакансия. Теткина напарница ушла на пожизненный больничный с артритом коленных суставов, и Нинку, согласно домашнему совету, определили в хлебный ларек. Невесть какая работенка, но четырнадцать тысяч в месяц и то деньги, к семейному бюджету прибавка…

Ниночка закрыла ларек ровно в девять вечера. В первый день с непривычки болела спина, гудели ноги. Хлеб она распродала весь до крошечки, лишь успела вспомнить о себе и припрятала под прилавком батон «летний». Помимо батона в сумке лежал пакет молока, пачка сливочного масла и обезжиренный творог. Завтра предстоял второй день на новой работе, а доставка хлеба назначена ровно на семь утра. Неуверенная в собственных силах проснуться столь рано Ниночка продумала меню завтрака с вечера и остановилась на сырниках, бутербродах и черном кофе.

С мужем три месяца назад по совету тетки Тамары они сняли теплую времянку. Новое жилье оказалось в двух шагах от хлебного ларька. От домовладения родственницы их отделял школьный двор, спортивная площадка и сама трехэтажная школа, обнесенная решетчатым забором. Поселочек с участками в четыре сотки и редкими садами местные жители прозвали частным сектором. Начинался он прямо за многоэтажками и семейными общежитиями, что тянулись вдоль трамвайной линии, а заканчивался возле Северных мостов, отрезанный от центральной части города железной дорогой. Район Ниночке нравился. Тихий, спокойный, без дорожного шума он напоминал родную станицу, а по утрам где-то вдалеке перекликались петухи, через двор гоготали утки.

Улицы исправно освещались яркими фонарями, собаки громко облаивали пешеходов, и Ниночка шла к дому уверенно, никого не боялась, но каждые десять шагов зачем-то оборачивалась и плотнее прижимала к груди сумочку с дневной выручкой. Под чутким патронажем тетки в первый день она проработала ровно до обеда, затем, оставшись одна, тщательно высчитывала на затертом калькуляторе положенную сдачу и каждый раз вздрагивала, когда к ларьку подходили люди неприятной наружности и явно во хмелю. Больше всего Ниночка боялась налета на кассу и дважды проинструктированная по технике безопасной торговли внимательно наблюдала за клиентами, а коробочку с крупными купюрами держала внизу под прилавком, прикрывая модным журнальчиком «Cosmopolitan».

Ключ едва провернулся в замке, но перекошенная калитка оказалась незапертой и открылась с большим трудом. Втайне надеясь увидеть мужа дома, Ниночка прошла между кустами сирени и пахучего жасмина. Вокруг темнота, хоть глаз выколи, а на ступеньках сидела тетка Тамара в ожидании племянницы с выручкой. От неожиданности Нина вздрогнула и молча прошла мимо вглубь двора, где к соседскому забору сиротливо жалась кособокая, глинобитная времяночка.

– Сигнализацию не забыла включить? – первым делом поинтересовалась сердобольная родственница, пока Ниночка открывала ключом дверь нового жилья. Мужа дома не оказалось, и настроение сразу испортилось.

– Сделала так, как вы велели. Вот деньги за водку и сигареты. – Она резко протянула свернутую бумажку.

Тетка бережно развернула, пересчитала прибавку к зарплате, потом подумала и несколько бумажек протянула обратно.

– Твоя половина.

Ниночка с долей презрения посмотрела на жалкое подаяние и денег не взяла. Тогда Тамара уселась возле дверей на выщербленную табуретку. Облокотившись о стол, пухлой рукой подперла щеку, запаслась терпением и стала выжидать удобного момента. К характеру племянницы она приноровилась давно, еще шесть лет назад, когда поближе узнала, что такое Нинка и с чем ее можно есть.

Племянница на притихшую тетку даже глаз не подняла. За занавеской быстро сняла кофтенку, обрядилась в простенький халатик и на квадратном низеньком столе принялась готовить тесто для сырников, но долго молчать Тамара не умела.

– Вот ты дуешься на меня, а зря, – начала она издалека и старалась говорить аккуратно, выговаривая каждую букву, особенно шипящие. – Лишняя копейка никому еще не мешала. Сколько без работы сидела на моей шее, я хоть слова сказала? Теперь зарплату будешь получать. Плохо что ли? Родная мать о тебе так не позаботится, как я…

Ниночка незаметно скривила губы и на черный блин электроплитки выставила чугунную сковороду. Полюбившиеся сырники жарились на такой лучше всего, никогда не пригорали.

– Ухмылки свои для мужа прибереги. – Тамара беглым взглядом окинула затхлые апартаменты с низким потолком. – Кстати, где Борька твой? Опять к мамочке под теплое крылышко убежал? Да, Нинка, прогадала ты с мужем, а я говорила…

Последней фразой заканчивался всякий разговор, когда тетка пыталась научить племянницу уму-разуму. Борис, как кость в горле, мешал ей дышать: и проглотить нельзя, и грызть неудобно. Ниночка научилась пропускать такие нравоучения мимо ушей и особого внимания на возрастное брюзжание не обращала, ловко лепила из творога сырники, выкладывала на разогретую сковороду.

– Ладно, – смилостивилась Тамара. – Бабу Нюру я покормила, полы в доме протерла. Она уже спать улеглась с петухами. Завтра хлеб прими, я только к обеду в ларек загляну. На рынок утром сбегаю, свежих карасей захотелось. Справишься? Нет?

Ниночка молча кивнула. Черные крашеные волосы, собранные в конский хвост, плавно качнулись в ответ. «Чистая ведьма», – подумала тетка, вильнула покатым бедром, и через время послышалось, как скрипнула калитка. Тяжело выдохнув, Нина устало опустилась на табурет, заварила чайный пакетик и, подперев рукой подбородок, бессмысленно уставилась в темноту хозяйского сада.

До свадьбы жизнь у нее была сахарная. Когда шесть лет назад явилась она в Краснодар с фантастической мечтой поступить в институт, тетка, и до этого имеющая особый интерес к Нинке среди многочисленных родственников подрастающего молодняка, приютила ее по доброте душевной и куском хлеба никогда не попрекала.

Жили хорошо, дружно. Муж тетки, Илья, грузный мужчина с широким, приятным лицом, только радовался такому подарку судьбы. Своими детьми супруги Гносенко так и не обзавелись, за сорок лет успели друг другу поднадоесть, но до банальных ссор дело никогда не доходило. Тамара слыла женщиной отходчивой, долго в себе зла не держала и при удобном случае всегда шла на компромисс, регулируя мирные переговоры стопочкой первоклассного самогона и мраморным салом собственного изготовления, нарезанным тончайшими ломтиками.

Дом супруги успели выстроить еще до перестройки – добротный из красного кирпича под шиферной крышей, все силы и сбережения на него положили. Прохладный в жаркое лето и теплый в слякотную зиму имел он три просторные комнаты, одну изолированную и две проходные, имел большую кухню, подвал и все необходимые санитарные удобства. Гордился дядька и теплым гаражом, и слегка потрепанной, но в отличном состоянии «ласточкой» ВАЗ 2106, на которой последнее время занимался частным извозом. Тетка Тамара торговала в хлебном ларьке недавно, всего пару лет, и до этого, сколько помнила Ниночка из разговоров матери, всегда держалась торговли, поближе к деньгам, к левому заработку. В роду Телешевых у всех женщин прослеживалась исключительная черта – деньги считать.

Мать Ниночки в станице работала кассиром в заготовительном малом предприятии по сельхозпродукции, а по-простому, семечки жарили и по пакетикам фасовали. Старший брат с отцом гусей разводили на арендованном водоеме. После того, как в одну ночь вся птица полегла от неизвестной болезни, взялись за разведение карасей. Новый бизнес не задался, рыба размножалась неохотно, лишних денег в семье не водилось, а если и перепадала какая-то копейка, то мать откладывала ее на черный день. Дочь смутно догадывалась о приближении такого дня и после одиннадцатого класса решила бежать в город. В выборе профессии опять сыграла важную роль семейная наследственность, а диплом бухгалтера компенсировал и отцовский сарказм, и материнскую слепоту, профессия оказалась что ни на есть денежная. Тетка Тамара всячески способствовала желанию племянницы получить образование и спасательным кругом держала девочку на плаву, пока та заканчивала учебу и подыскивала место работы…

Громкая музыка прорезала черноту ночи, послышался рев двигателя, визг тормозов. Ниночка ловила каждый шорох, старалась услышать знакомый скрип калиточных петель и торопливые шаги. Глухо хлопнули двери, послышался гортанный хохот, но металлический скрежет соседских откатных ворот развеял слабую надежду дождаться мужа с работы.

Душная ночь скрыла тени кустарников вдоль забора, ограждающего от постороннего глаза сад, где старые яблони корявыми ветвями держали друг друга за руки. Затянувшаяся в начале нудными холодными дождями весна под конец выдалась скорая и дружная. Одновременно распускались листья и цвели белоснежные густые соцветия, обряжая фруктовые деревья в свадебный наряд. Пчелы ошалело носились по саду до самой ночной зари, натужно жужжа, наперегонки опыляя будущий урожай.

По всем приметам выходила гроза, особенно во время цветения вишни, но обольщаться не стоило. Майские грозы самые обманчивые: может прогрохотать полночи вдалеке так, что все небо охватит желто-белыми всполохами, а к утру глянешь – чистое небо и ни одной тучки. А бывает, что и дождь пройдет, и половодьем лужи огромные, как озера, разольются, а от лишней влаги еще душнее станет, и по телу пот начнет пробивать, словно в финской бане на липовой лежанке.

Ниночка постояла возле распахнутой двери, пока посторонние звуки не растворились в тишине. Электронные часы противным писком оповестили приближение полуночи, зеленые цифры застыли солдатиками – одиннадцать, а завтра вставать в шесть утра. Борис уже не явится, давно завел практику ночевать у родителей, не по нраву пришлось ему новое жилье и хозяйка старушка, божий одуванчик. Ниночка мужа не пилила, не ругала, на рожон не лезла. Терпеливо сносила Борькины концерты, чувствовала – не любит. Если бы любил, мчался бы к ней как ошпаренный, а так сплошные отговорки. То задержали на работе, то опоздал на маршрутку, то сопли потекли, то понос, то золотуха.

В марте ей исполнилось двадцать три. Прекрасный возраст для карьерного роста, обустройства собственного дома, создания счастливой семьи и появления на свет долгожданного первенца. Но у Ниночки из стандартного набора определения женского счастья ничего не имелось. Даже со счастливой семьей неувязочка вышла, но правда открылась слишком поздно. Брачные документы молодые давно подписали, обменялись кольцами, и кредит на свадьбу выплачивала нелюбимая свекровь, но семейная жизнь не заладилась.

С будущим мужем Нина познакомилась в колледже. Невидный, неказистый, но смутьян и дебошир на каждой вечеринке, светлой курчавой головой Борис походил на общеизвестного поэта и даже бардовские песни исполнял на семиструнной гитаре, а после третьей рюмки те и вовсе лились полноводной рекой, не остановить. Многие девчата на курсе интересовались компанейским парнем, да только покрутятся возле него недельку-другую, хвостом вильнут и снова тот холостой. Ниночку в однокурснике привлекли совсем иные достоинства. После своего дня рождения Борис всегда являлся с дорогим подарком, то с последней моделью айфона, то с японскими часами на левом запястье, то с золотым перстнем. Последнее попахивало цыганщиной, но Ниночка уяснила лишь одно – в семье, где имелся единственный сын, водились приличные деньги и, как выяснилось в ходе знакомства, трехкомнатная квартира ни в каком весть престижном районе тоже имелась.

Борька Жгут в женские руки не давался. Все выгуливался, выигрывался, бренчал на струнах лакированного инструмента и женской души, портил себе репутацию. Ниночку ничто не пугало. Вцепилась она в Жгута мертвой хваткой и на правах любимой девушки ждала, пока жертва обессилит и запросит пощады. Почти два года не разжимались смертельные кольца удава. Контролируя чужую жизнь, она пыталась выправить и свою. Нежно и мягко, по миллиметру затаскивая жертву в силки, быстро училась хитростям безопасного флирта, всяким женским штучкам, но честь девичью, не поруганную, блюла зорко и, быть может, именно таким подходом смогла держать Борькины развязные поползновения в узде, пока тот не плюнул и не сделал предложение.

Особой корысти Нина не придерживалась. И так ясно, что обеспеченные родители и чаду своему на первых порах помогут семейную жизнь наладить, а там, как кривая выведет. Но любовно расчерченная и вымеренная молодой женой линия будущего счастья уперлась в подозрительную свекровь. Та избранницей сына была недовольна и раскошеливаться на обустройство семейного гнезда не собиралась. Ровно месяц выдержала Ниночка косые взгляды, перешептывание за спиной и милые улыбки, как плевки в лицо. Потом собрала застиранные вещички, с мужем и чемоданом вернулась обратно к тетке на постой. Тамара приняла ласково, все старалась угодить, дала перезимовать, а как только солнышко пригрело, выселила молодых в сырую времянку на летнее житье с глаз долой, но по соседству, под личный контроль.

Ниночка и тут не противилась. Понимала, если тетка отвернется от нее, выход один: или разводиться, или возвращаться в станицу, потому что вся современная жизнь, по ее философии, упиралась в деньги, а вернее, в их отсутствие. Кризис накрыл общество очередной ударной волной, когда Ниночке случайно выпал лотерейный билет – один из друзей Бориса помог на правах стажера устроиться в дохленький банк местного разлива. Там она проработала ровно два года, пока из декретного отпуска не вышла основная работница, и Ниночку попросили написать заявление по собственному желанию. Лишних людей в банке не держали.

Пришлось опять искать работу. Тут как раз Борька в гости зачастил, в кафе заприглашал, на ушко зашептал всякие непристойности, одним словом, кавалер осмелел, а когда устроился в отдел кредитования автосалона, и деньги вдруг посыпались из карманов. Ниночка хорошо подумала и подвела первую ночь в общей постели под согласие жениться. Возвращаться в родную станицу не хотелось. Зацепилась она за Борьку якорным крюком изящной каравеллы, поставила на карту все и… проиграла…

То, что жена вернулась не в духе, Илья приметил сразу. Жизненный опыт подсказывал: с порога лишних вопросов лучше не задавать, надо дождаться подходящего момента. Многое ему не нравилось в затее отселить племянницу на квартирование, но спорить Илья не любил, надеялся на солидный жизненный опыт и женское здравомыслие. Нинку принял как родную дочь, слова грубого никогда не сказал, даже несколько раз вступался за нее, когда Тамара выискивала повод придраться.

Укладываясь спать на широкой кровати, Илья окликнул жену. Та на ночь глядя затеяла постирушку, громыхала в ванной тазиками.

– Чего тебе? – Явившись на порог спальни, Тамара вытирала подвязанным фартуком белые полноватые в обхвате руки. Лицо от наклонов раскраснелось, короткие кудри разлохматились, а высокая грудь разрывала посредине хлопковой кофточки петлицу.

– Ты скоро? – Муж, глядя на такую красоту, позабыл суть вопроса, а только тоскливо уставился на обожаемую супругу.

– Скоро! – И загадочно-щербатая улыбка мелькнула в дверном проеме.

Сексуальная привязанность у супругов Гносенко с годами не ослабевала, а наоборот, связь укреплялась, все больше тянуло импровизировать, и весь механизм работал отлажено и четко по графику: два раза в неделю. Вот из-за этого механизма Тамара и решила поселить племянницу отдельно, выдвинув на первое место вескую причину, что молодым необходимо жить самостоятельно, иначе будут стариков стесняться. Удивило Илью даже не то, что его назвали стариком, хотя года их умеренно стремились к седьмому десятку почти параллельно, ему – пятьдесят восемь, ей – пятьдесят шесть, а то, что до замужества Нинка спокойно жила в их доме и никому не мешала.

Илья безмятежно подремывал, когда горячая рука легла на плечо.

– Спишь уже? – разочарованный голос раздался прямо над ухом.

– Что-то долго ты шла, – он оправдывался, иначе никак, повернувшись лицом, в темноте обхватил безразмерную талию, мокрыми губами чмокнул прямо в нос. – Как там Нинка? Устала с непривычки-то в первый день?

Этот вопрос мучил его весь вечер, но Илья сдерживался изо всех сил, выжидал удобного момента, и, по его мнению, такой наступил именно теперь, когда жена лежала в расслабленной позе, в нежных объятиях.

– Ничего, пусть привыкает. Потом благодарить будет, в ножки кланяться, – сонным голосом отозвалась Тамара, блаженно прижимаясь к теплой мужниной груди.

За шесть лет Илья неплохо узнал характер племянницы и, если степень благодарности определять частями тела, то ножки сюда точно не подходили. Не такая Нинка, чтобы в ножки кланяться.

– Зарплата-то небольшая, – рассуждая сам с собой, зачем-то проговорил он вслух.

– Да причем тут зарплата?

Тамара бойко высвободилась из объятий и дотянулась до выключателя ночника, висевшего в изголовье. Ажурной паутиной тень от хрустальных граней легла на покрывало, а заодно и на сонное лицо мужа, но жена на него не смотрела. Ее привлекал потолок.

– Я ей сегодня вечером половину выручки за самогонку отвалила, а она нос воротит. – Тамара энергично взбила за края подушку и расположилась полусидя. Сон исчез моментально.

– Так деликатнее надо, – принялся учить муж, но вовремя остановился.

– Да куда же деликатнее? На работу устроила, жилье нашла в двух шагах, на транспорт тратиться не надо. Зарплата живыми деньгами, приработок ежедневный. Куда деликатнее-то?

Тональность незаметно повышалась, и муж пожалел, что затеял поздний разговор.

– Ты когда к стоматологу хотела идти?

– После праздников. Поликлиника все дни выходная.

– Какая поликлиника? Ты что? Там инструменты из прошлого века, пломбы цементные. Платную клинику ищи, частную. На передних зубах лучше не экономь. Вся красота нарушится.

– Больно много хотят частные-то, – улыбнулась Томочка щедрому предложению.

– Ты на здоровье-то не скупись. Деньги есть, дай Бог, не последние…

Она уже и не помнила, что нашла в этом полысевшем мужичке с умеренным брюшком и мягким баритоном сорок лет назад. Как-то в субботний вечер с соседкой по общежитию зашла Тома Зацепа в городском парке на танцплощадку. Лето стояло жаркое, южное солнце пекло нещадно, а городские службы не успевали заправлять автоматы с водой: одна копейка – водичка минеральная, три – сладкая, газированная.

Возле полукруга летней эстрады расположился павильон с мороженым и прохладными напитками. Давка жуткая, очереди никакой нет, все лезут нахрапом, чтобы успеть занять место на скамейках под липами, где таилась жиденькая тень. Томочка, в ту пору высокая, стройная девушка, неважно, что с сельским лоском, пролезла через всю толпу, теряя где-то позади подругу, и пару раз наступила на ноги нерадивым кавалерам. Одним из них оказался молодой студент строительного техникума Илья Гносенко, он-то и обозвал девушку деревенской коровой, за что тут же получил хорошую затрещину. Так и познакомились.

В тот вечер он танцевал только с ней, в перерывах между танцами бегал за мороженым с напитками и поразил незнакомку галантными городскими манерами, а еще щедростью души и количеством мороженого. Тамара приметила сразу – не жадный, веселый, отходчивый, но первое определение перевесило все остальные, и через несколько месяцев молодые сыграли скромную свадьбу. За годы многое изменилось и в характерах, и в отношениях, но щедрость мужа не иссякала, никогда Томочка не слышала от него попреков за нецелевое использование заработанного рубля, но это уже забылось и принималось как должное…

Давно похрапывал муж, отвернувшись поближе к стеночке, давно часы в соседней комнате отбили полночь, а Тамара никак не могла уснуть. Уж сколько раз давала себе зарок не принимать близко к сердцу Нинкины выкрутасы, но сердце покалывало в груди острой занозой.

Хоть и значилась Тома третьей теткой по материнской линии, а в племяннице с первого знакомства сразу приметила характерное сходство с собственной персоной. Девочка росла на ее глазах, упрямством или целеустремленностью, что в случае с Нинкой одно и то же, напоминала ей себя в юности. Когда зашел разговор о поступлении в институт, горячо поддержала стремление девочки уехать в город и, не посоветовавшись с мужем, предложила пожить в своем доме, да только без опыта материнства непросто было уживаться с девичьим норовом.

– Смотри, племяшка, пообломают рога твои бодливые добрые люди, наплачешься еще, – поговаривала она частенько, когда Нинка взбрыкивалась в ответ на долгие нравоучения и дула губы.

Шальная, скорая женитьба капнула последней слезой в переполненный стакан теткиного милосердия.

– Ничего, посмотрим… посмотрим еще… – убеждала она сама себя, прислушиваясь к монотонному храпу мужа и тиканью часов. Не все знал Илья в сложных схемах женского мироустройства, поэтому и спал спокойным сном…

Второй рабочий день Ниночка восприняла сдержано. Без лишнего энтузиазма в семь утра приняла свежий хлеб, подписала накладную, предварительно дважды пересчитав лотки, и, отправив мужу пожелание доброго дня с поцелуем и сердечками, грустно уставилась в журнал прихода. Она звонила ему дважды, но ласковый женский голос сообщал о недоступности абонента. Борис постоянно забывал заряжать сотовый, частенько оставлял его дома, один раз забыл на трамвайной остановке, но Ниночке всегда казалось, что над его буйной, раскудрявой головой в любое время дня и ночи неустанно присутствовал ангел-хранитель. Уж слишком быстро и легко решались Борькины проблемы, и люди попадались совестливые, приличные, без сожаления тратили и время и силы на решение этих проблем. Может, поэтому он и приглянулся ей своим легкомыслием, шутливой натурой, ежедневным весельем в меру и без меры, когда и праздник давно закончился, и уставшие гости разошлись по домам, а веселье в угарном бреду все продолжалось.

Но за маской придворного шута Ниночка в силу врожденной интуиции смогла разглядеть в будущем муже душевный надлом, вовремя забинтованный, загипсованный, но продолжающий беспокоить, а в ветреную погоду дергать и тянуть. Иногда в серо-голубых глазах замечала она растерянность, пустоту и даже сожаление, но выискать причину, докопаться до сути не могла. Доверительные отношения с момента обручения между молодыми так и не установились. Не ощущала она полноценной семьи с общими интересами и пристрастиями, жили вроде вместе, а получалось каждый сам по себе. Последнее время к непростым отношениям добавились частые ночевки у родителей, явный признак неблагополучия, начало неминуемого конца…

– Хлеб свежий? – скрипучий голос вывел новую продавщицу из утреннего транса.

– Каким ему быть, если час назад привезли? – отозвалась Ниночка, рассматривая через стекло витрины сморщенное старушечье лицо.

– Обязательно нагрубить надо пожилому человеку.

– Где вы грубость услышали? Какого вам хлеба?

– Никакого. Хамка! Где вас таких только рожают? Совсем совесть потеряли…

Старуха отошла от окошка и поковыляла дальше, разговаривая сама с собой.

Ниночка ошарашено взглянула на часы: начало девятого. Неплохо день начался, первый же покупатель облаял ее с собачьей выучкой, разве что ларек не пометил, а впереди двенадцать часов сидения-стояния в замкнутом пространстве на солнечном месте с теплой продукцией из пекарни. Она почувствовала, как по спине скатилась первая капля трудового пота. Тоска.

Покупатель шел неравномерно, то набегал толпой, создавая очередь, то тянулся единичными экземплярами, отвлекая продавца от созерцания модного журнала и телефонных сообщений, оповещающих о появлении мужа в зоне доступа. Ниночка с нетерпением ждала звонка, когда через раздаточное окошко прямо в нос ударил крепкий запах молотого кофе. В нескольких шагах от ларька к трамвайной остановке вместе с лавочками и прозрачным навесом от непогоды прилепился кофейный киоск. Умопомрачающий аромат эспрессо распространялся в душном воздухе со скоростью грозовой молнии, будоражил сонное сознание, щекотал нежные ноздри.

Ниночке после чашки наспех заваренного чая и вчерашних сырников очень хотелось поскорее проснуться, взбодриться и улыбнуться новому дню. И момент, когда она решительно прикрыла задвижкой раздаточное окошко, чтобы на минуточку заглянуть в кофейный киоск, оказался решающим в ее жизненном обустройстве, если не судьбоносным и заведомо предопределяющим.

Продавщица «кофе с собой» встретила посетительницу широкой улыбкой и уже открыла рот для затертого и успевшего набить оскомину приветствия, как глаза ее распахнулись от неожиданности, затем сузились, а яркие губы из улыбки плавно перегруппировались в легкую ухмылку. Ниночка оторопела лишь на секунду, два раза моргнула ресницами и внутренне вся сжалась, чтобы достойно выстоять неминуемый удар. Кофе перехотелось.

За прилавком стояла бывшая однокурсница по колледжу, Надя Шмякина, вернее, ее бледная копия, потому что от той самоуверенной, вечно недокрашенной блондинки с черными корнями волос ничего не осталось. К Шмякиной все четыре года обучения Нина испытывала сложные чувства, вплоть до ненависти и взаимной неприязни. Оснований для противостояния было множество, но все они шли не в счет по сравнению с общим объектом тайного воздыхания – Борисом Жгутом. Первая глаз на него положила Надька, а Нинка, придерживаясь отстраненной, можно сказать, безразличной внешней политики, тонкой манерой взяла да и отбила у первой красавицы целого курса завидного жениха.

– Вот так встреча, – очнулась от шока Шмякина, окинула посетительницу глубоким взглядом, поправила на груди съехавшие в сторону бретельки фирменного фартука. – Какими судьбами?

Миловидная улыбка, а главное, радость ее была до простоты естественной, с долей удивления и того детского восторга, когда встречаешь на улице давно позабытого, но желанного друга. Ниночке показалось, будто никогда и не было между ними соперничества, холодной войны, склочных дрязг и бабьей лютой зависти. Скрывать новое место работы тоже показалось чистым абсурдом, тем более именно сейчас, когда они находились на равном положении, а соседство рабочих мест было в шаговой доступности друг от друга.

– Так мы с тобой соседи, – она кивнула головой в сторону матовой стеклянной стены, за которой четко прорисовывался силуэт хлебного ларька. – Продавцом устроилась… временно.

– Ну и я временно, – усмехнулась Надя, весело подмигнув перекрашенным левым глазом. – А что временно, то надолго.

– Кофе сделаешь? – Ниночка, придерживаясь миролюбивого тона, быстрым взглядом осмотрела сигаретную витрину, сравнила ассортимент и цены.

– Один момент!

Через минуту кофемашина натужно выдавила в бумажный стакан черный кофе без сахара.

– Поговаривали, что ты в банке работаешь.

– Два года там посидела, пока сотрудница из декретного отпуска не вышла.

– Знакомая ситуация, прямо до дрожи. Саму выперли из страховой компании, полгода только и продержалась. Теперь кофе разливаю. Бариста, блин.

– Домой почему не вернулась? – Ниночка нервно разрывала пакетики с сахаром.

– Что я там забыла? – Шмякина с барского плеча выложила на узкий прилавок крохотную шоколадку на один укус. – Знаешь, сколько в станице молодежи безработной шатается? На натуральном хозяйстве выживают, живых денег и в руках не держали. Там даже банковского отделения нет. В продуктовом магазине один банкомат стоит и то карту через раз выплевывает. А что ты меня домой гонишь? Сама-то здесь осталась.

– У меня тетка в городе, свой дом, отдельная комната.

Говорить о новом жилье Ниночка побоялась, вдруг в гости попросится, придется что-то врать, а враньем она всегда пренебрегала, знала: лучше один раз перетерпеть правду, чем три раза краснеть уличенной во лжи.

– Да понятно, тетка не чужой человек, на улицу не выгонит. Из наших кого-нибудь видела?

Ниночка пожала плечами, припоминая последний год жизни, краем глаза наблюдая через матовое окно кофейни за оставленным без присмотра ларьком, где возле раздаточного окошка маячила серая тень одинокого покупателя. Она уже собиралась вежливо распрощаться и бежать обратно, выслушивать недовольное ворчание голодных обывателей, когда Надя произнесла неожиданную фразу.

– Ко мне тут на днях Борис заглянул. Тот самый Жгут, помнишь, из-за которого мы еще на первом курсе чуть волосы друг другу не повыдергивали? А главное было бы из-за чего выдирать. Мне Катька Нечепуренко из параллельного курса рассказала недавно, буквально весной, что наш Жгут на деле жгутиком оказался. Ночует у нее иногда, а последнее время так постоянно. Представляешь, какой поворот! Хорошо, что нас с тобой мимо пронесло, а сам-то красавец красавцем, и песни пел, да только красоты той на восемь сантиметров и хватило… – Надя закашлялась грудным смехом, обнажая белые зубки и кончик языка, а Ниночке узкий подбородок и подкрашенные Надькины губки показались волчьим оскалом.

Она машинально схватилась за дверную ручку, словно за спасательный круг, пытаясь переварить услышанное, но шатающиеся тени за матовым стеклом мешали сосредоточиться на главном слове, которое мячиком подпрыгивало перед глазами и никак не желало ложиться на короткую память. Весной, буквально весной…

– Ну давай! Если что, заходи, поболтаем, – прокричала вслед Шмякина, когда за Ниночкой захлопнулась дверь.

Перед обеденным часом народ повалил табуном, очередь не уменьшалась, товара набирали много, успевай лишь на калькулятор цифры накидывать. Пустые лотки складывались ближе к двери, сдобная выпечка ушла влет, не хватило пасхальных куличей. Покупатели слезно просили оставить в следующий привоз лишний куличик, уж больно понравилось пекарское тесто. Отдельным списком Ниночка машинально записывала личные просьбы поименно, чтобы никого не забыть, ничего не упустить из виду.

До прихода тетки она находилась в каком-то легком оцепенении, в состоянии близком атараксии. Все ей казалось существенно неважным, не имеющим определенного смысла, словно вся повседневная жизнь за стенами ларька проходила в параллельном мире от ее собственной, а сама она находилась на вершине познания высокой философской мысли и открытия чего-то фундаментального и вместе с тем простого и понятного как дважды два. Но уловить по существу простое и понятное у Ниночки не получалось, все время что-то отдаляло желанную суть, а в голове занозой застряла цифра восемь. И такая интимная подробность вводила ее в гипнотический транс, потому что словам Надьки приходилось верить, уж слишком точно сходилась цифра с размером мужского достоинства.

Между тем, обладая превосходной зрительной памятью, она сравнивала установочные теткины цены на сигареты, и по всему получалось, что ее пачка никотинового яда стоила в два раза дешевле, чем в кофейном киоске. Сравнение только радовало, клиент сам будет искать, где дешевле, и охотнее пойдет и за хлебом, и за насущным куревом. В чем в чем, а в ведении торговли тетка толк знала и даже специальных институтов не оканчивала.

Возвращаясь с рынка с тяжелыми авоськами, Тамара заглянула в ларек только на пять минут, отдышалась, дала отдых натруженным рукам, заодно проверила по накладным приход. Больше всего на свете она боялась в конце каждого месяца ревизии и подсчета остатков с выявлением недостачи. Но огромнейший опыт в торговой отрасли, врожденное дарование просчитывать все недостачи наперед и просто природная смекалка, никогда не допускали, чтобы Тамарочка опускалась до такого позора. И хотя последняя успешная ревизия прошла пять дней назад, а следующая намечалась лишь через месяц, она не теряла бдительности и решила первое время контролировать работу племянницы, пока та не зарекомендует себя в ее глазах.

– Ты что кофе здесь распиваешь? – Тамара приметила бумажный стаканчик. – Он же мочегонный. Смотри, прижмет…

Ниночка от жары едва улавливала смысл наставлений.

– Дом ведь рядом, сбегаю туда и обратно.

– Куда туда? – Двойной подбородок заходил ходуном. – И не вздумай мне ларек бросать! Вот…

Из дальнего угла Тамара вытащили пластиковое зеленое ведро с крышкой.

– Окошко закроешь, пригнешься. Никто не увидит, проверено тысячу раз. Перед закрытием на клумбу выльешь, да сполоснуть не забудь, чтоб не завонялось. Поняла?

Подобная перспектива встала перед Ниночкой в неприглядной красе. Личная гигиена в антисанитарных условиях показалась немыслимой и где-то даже чудовищной. Тетка сразу приметила, как у племянницы поморщился тонкий носик, округлились глаза.

– Ничего, обвыкнешься. Воды меньше пей, а про кофе забудь.

– Так жарко же. Может, попросить хозяина установить кондиционер?

– Просили уже, – отмахнулась Тамара, – не одна ты такая умная. Дверь приоткрывай немного, сквознячок погуляет, вот тебе и кондиционер.

– Так страшно мне дверь открытой держать.

– Чего страшно? Кому ты нужна! Район у нас спокойный, люди порядочные… Ладно, засиделась я с тобой, караси на жаре дохнут. Смотри, после двух молоко привезут. – И подхватив сумку с трепыхающейся живностью, тетка отправилась домой.

Ниночка приняла молочку, доверие оправдала и фамилию не опозорила. Ловко пересчитала пленочные пакеты кефира, молока, стаканчики сметаны, творожные пачки. Все уместила в холодильную камеру, прокрыжила накладные четкими галочками и в конце вывела красивую, витиеватую подпись.

После обеда народ за хлебом шел неохотно, между покупателями Ниночка успела пообедать холодными бутербродами, остывший эспрессо вылила на соседнюю клумбу и наконец-то дозвонилась пропавшему мужу.

– Ты соскучилась, зая моя, – неслось из телефона.

Голос мужа с игривой интонацией ей не нравился, как и весь набор зоопарка, которым он постоянно называл ее в личном общении. На провокацию Нина не поддавалась, терпела и недовольство не проявляла, а Борис с ее молчаливого согласия каждый раз придумывал новое прозвище.

Заручившись обещанием мужа вернуться с работы пораньше, все оставшееся время она посвятила размышлениям о предстоящей встрече, но информацию, так любезно предоставленную Надей, переваривать в голове мешали назойливые покупатели. Костяшками пальцев стучали они по витражному стеклу, требуя выдать хлеба, мешая сосредоточиться на личных переживаниях, выводили продавщицу из задумчивой абстракции, куда она успевала самолично загнать себя между очередными клиентами.

Очнулась Ниночка лишь под вечер, когда высокий мужчина с красными ладонями и бледно-синей татуировкой «Вова» на пальцах сунул ей в окошко смятую пятитысячную купюру, а перед этим она выдала ему довольно внушительный набор молочки и сдобных куличей. Покупатель отчего-то нервничал, торопился на трамвай, просил поскорее сдачу, но продавщице бумажка показалась странной и на ощупь вызывала сомнение.

– Других денег у вас нет? У меня сдачи не будет, – сообразила, наконец, Ниночка и протянула фальшивую купюру обратно.

– Ну не будет и не надо, – усмехнулась через окно довольная рожа с опухшими глазами.

Выхватив из дрожащих пальцев малеванную бумажку, мужчина через тротуар метнулся в раскрытые двери подошедшего трамвая и напоследок махнул ошарашенной Ниночке бейсболкой. Бледное лицо продавщицы вжалось в стекло витрины так, что нос съехал на сторону.

Подсчитывая первые убытки, она едва сдерживала слезы. Перед закрытием ларька люди снова повалили толпой, и Нина только успевала менять местами пустые латки, полностью сосредоточилась на торговом процессе, хлюпая носом, смахивая скупую слезу. Разрыдалась она в полном одиночестве, когда до конца смены оставалось пятнадцать минут, и в это время хлеб с молоком был уже никому не нужен. Вечерний сумрак покрыл сиротливую без людей остановку, над кофейным киоском и парикмахерской давно горела сигнализация, и только ее заведение светилось изнутри холодным светом пыльной лампочки. Не выкурив за день ни одной сигареты, она чувствовала легкую тошнату, желудок сводило голодными спазмами, а мочевой пульсировал нервными позывами, держась на грани разрыва.

– Чего с-слезы л-льем?

От испуга Ниночка ойкнула и чуть не обмочила трусы. В узкий проем приоткрытой двери через гипюровую занавеску, специально приспособленную теткой от мух, заглядывал широкоплечий мужичок в джинсовых шортах, в майке с неразборчивой надписью. Она узнала его по голосу.

– Ничего. Вам какое дело?

– Мне никакого. А вот если нужна п-помощь, п-помогу.

– Да, – перед любопытным носом Нина моментально закрыла дверь, – много здесь вас, помощников!

– Обидел кто? – Олег обошел ларек, заглянул в раздаточное окошко.

– Если бы обидел… Обокрал!

– Ух ты! Намного?

– Молоко, кефир, хлеб, три кулича. – Цифры складывались на калькуляторе, Ниночке и самой хотелось узнать недостачу. – Выходит пятьсот рублей.

– Средненько, – прокомментировал вечерний клиент.

– У меня зарплата семьсот в день… Вы что хотели? Хлеба? – Ниночка сменила раздраженный тон на дружественный и собралась закрыть окошко, когда на блюдце легла новенькая хрустящая тысяча. Олег получил на работе обещанный аванс.

– Пог-гаси свой убыток, а на остаток мои д-долги спеши. Доброй ночи…

Больше он не сказал ни слова, развернулся и неспешным шагом побрел вдоль трамвайной линии…

Второй день Ниночка возвращалась по темноте с надеждой, что муж давно дома. Но возле крыльца ее встретила хозяйка, баба Нюра, сидя на любимой табуреточке с костыликом в руках. Под козырьком возле фонаря кружило облако мошкары, ночные бабочки бились в тусклое стекло.

– Вы что так поздно? – удивилась Нина хозяйке.

– Томку жду, а она не йдёть.

Теплый серо-грязный платок, повязанный поверх белой хлопковой косынки, закрывал старушечий лоб и доходил до самых глаз. Цвет их невозможно было разглядеть, потому что глаза баба Нюра ни на кого не поднимала по причине подслеповатости, очки не любила, надевала при крайней нужде, а в разговоре с собеседником ориентировалась на голос.

– Так давайте я вас сегодня сама уложу, – предложила Ниночка свои услуги.

Она торопилась приготовить ужин и визуально прибраться к приходу Бориса, хотя бы перестелить постельное белье.

– Так я идоси не ила ишо, – баба Нюра пошамкала беззубым ртом, заправила узенькую полоску выбившейся белой косыночки под теплый платок в глубокую щекастую морщину.

Изначально уговор между теткой и племянницей значился на словах такой: кормление старушки Тамара брала на себя, за Нинкой оставался общий надзор – подать, принести, в аптеку сбегать, постирушку какую затеять, но стирки устраивались крайне редко, а болезни обходили бабу Нюру стороной, дата рождения в паспорте отпугивала модные хвори лучше оберега.

По каким-то отдельным моментам Ниночка уяснила, что тетка уже на протяжении нескольких лет вела за старушкой благотворительный надзор, то проведывала без повода, то кусок пирога по праздникам несла в угощение, то вдруг принималась за генеральную уборку всего дома, надраивала полы, вымывала пыльные окна. Не составляло ей особого труда и наварить борща на лишнюю тарелку, и на пяток больше нажарить домашних котлет. Баба Нюра в питании не вредничала, чем накормят, тому кланялась и спасибо говорила. Чай любила, узвар из сушеных фруктов, не брезговала и пресными оладьями с вареньем.

В благородном стремлении родственницы опекать старого человека Нина по душевной простоте своей никак не могла заподозрить корыстный, тайный умысел или ту легкую наживу, которая так часто прельщает падкого до чужого добра человека нечистого сердцем и помыслами. Такую заботу Ниночка приписывала, скорее всего, одинокому, бездетному существованию супругов Гносенко, избытку свободного времени и дальней родне, в которой всегда находился кум-сват-брат от третьего колена по пятой параллели, а в итоге – вместе росли, ели за одним столом.

Но Тамара о родословной не заикалась, в далекие воспоминания не вдавалась и пожелтевшие фотографии из альбома не показывала. Раз в два дня исправно относила старушке разносолы, перемывала грязную посуду, выметала из-под стола оброненные крошки и зорким взглядом осматривала стены комнат на предмет плесени. В снежные зимы и дождливое лето через фундаментные трещины в дом проникала сырость, и тошнотворный запах затхлости от деревянных полов надолго селился по углам. Но последний месяц Тамара наведывалась к бабе Нюре каждый день, проверяла Нинкино житие, и никогда подобной заминки, чтобы старушка без ужина спать ложилась, не происходило…

– Пойдемте, бабушка, я вас сама накормлю, – Ниночка вспомнила о сырниках, – и чай организуем.

За то время, что прожили они с Борисом во времянке, Нина толком с хозяйкой так и не познакомилась. Ей казалось, что баба Нюра чудаковата немного, если не сказать из ума давно выжила. Лишними разговорами не увлекалась, жила по своему распорядку изо дня в день неизменному и на новых постояльцев посматривала неприветливо, с явным недоверием.

Ниночка помогла старушке подняться по трем облупленным ступеням, завела в дом на кухню, где и усадила сразу за круглый стол. Пока на газе закипал чайник, выставила перед хозяйкой разогретые сырники и даже сметаны не пожалела.

– Молочка нэма? – робко поинтересовалась баба Нюра и впервые за все время посмотрела на Ниночку чистыми голубыми глазами.

Отыскалось и молочко. Вместо надоевшего чая хозяйка с удовольствием выпила кружку молока, прожевала пышные сырники и все посматривала в окно, занавешенное от чужого глаза плотным тюлем. Калитка скрипнула, а у Ниночки запрыгало сердечко. Не иначе как муж слово сдержал, пораньше с работы вернулся. Но на пороге возникла тетка с тарелкой, покрытой бумажной салфеткой, полной жареных карасей.

– Вы уже и повечеряли, смотрю.

Улыбаясь виноватой улыбкой, она присела за стол, заглянула в тарелку с голубой каймой, отбитым краем.

– Чем ты бабу Нюру потчуешь?

– Сырниками. Угощайтесь.

– Ой, спасибо, племяшка, не привыкла жареное на ночь-то есть. Припозднилась я с карасями, завозилась в огороде, то одно, то другое, перед отъездом решила тепличку проветрить. Значит, справитесь тут без меня? Я, Нинка, надумала своих на Пасху проведать. Дня на три в станицу уеду с Ильей.

– Когда? – только и выдохнула изумленная племянница, припоминая, что в станицу тетка недавно ездила.

– Вот поработаю денька два, чтоб ты отдохнула, и поеду. Справишься?

В ответ Нина повела плечами, ее мнение уже ничего не изменит. Торговля в ларьке большой сложности не вызывала, а вот старушка…

– Как же в обед ее кормить? – кивнула она в сторону бабульки.

– Да просто. Ты с утра на стол все выставь, салфеткой прикрой, она сама и поест. Посуду потом перемоешь… Ну договорились, значит. Пошла я, а то поздно уже. Ты, баб Нюр, спать ложись. Постелить тебе?

– Да я сама.

Старушка поблагодарила за ужин и бодренько засеменила в спальню.

– Борьки нет еще? – У самой калитки тетка подняла взгляд, и Ниночка даже в полной темноте заметила ухмылку.

– Обещал.

– Ну жди, раз обещал. Может, и явится. Ты, Нинка, за два дня продуктов прикупи, еды наготовь. Чем бабку кормить будешь? Теперь это твоя забота, племянница, уж не обессудь.

И Тамара, широко расставляя отекшие к вечеру ноги, направилась по освещенной дороге домой.

В ожидании мужа Ниночка выставила под цветущей яблоней легкий пластиковый стол, покрыла полимерной скатеркой и зачем-то зажгла две свечи, оставшиеся после Нового года. В закромах отыскалось вино слишком сладкое и терпкое на вкус, но сегодня ей нравилось и такое. Наполнив бокал чуть ли не до краев, половину она пригубила одним махом и остекленевшим взглядом уставилась в темный угол сада, где в общей куче со сваленными ветками догнивали свой век кроличьи клетки.

Ниночка вспомнила дату свадьбы, на пальцах просчитала срочные командировки, долгие новогодние праздники и совместную недельную поездку в Сочи в качестве свадебного подарка от своих родителей, и по всему выходило, что Борис по полмесяца живет неизвестно где. Но измена намного больнее ранила женское сердце, чем предательские ночевки в родительском дома в тепле и уюте. Любви Ниночка уже давно не ощущала, может быть, ее и не было вовсе, а безысходность и плотское влечение успешно заменили столь редкое чувство. Произошла непроизвольная подмена, но она всех устраивала.

Ей хотелось встретить мужа красиво и со вкусом: под цветущей яблоней со свечами, с кровавым вином в бокалах и горячим мясом. Из распахнутого окна времянки неслись вкусные запахи чеснока и грузинской приправы, едва размороженный цыпленок томился на чугунной сковороде. Даже темная южная ночь не смущала Ниночку. От света уличного фонаря сад приобрел оттенок таинственности и первозданной неги, а от свечей на столе полыхали пляшущие тени, и казалось, что в искусственном свете она выглядит эффектно и соблазнительно.

Счет времени был давно потерян, и какая, в принципе, разница – десять часов вечера или пять минут одиннадцатого – главное, чтобы он пришел. Вино в бокале давно закончилось, ужин остывал, и Ниночка уже подумывала съесть свою порцию цыпленка, хотя бы крылышком утолить голод быстрого опьянения и успокоить урчание пустого желудка. Но за дощатым забором мелькнул свет ярких фар, послышался приглушенный рев двигателя. Машина остановилась возле самой калитки.

Нина вскочила со стула и неторопливым шагом направилась по дорожке, прислушиваясь к ночным звукам, пытаясь угадать действие, происходившее за забором. Хлопнула одна дверь, за ней другая, дважды икнула сигнализация, и Ниночка разочарованно остановилась возле дурманящего жасмина. У Бориса машины не было, значит, не он. Тут протяжно проскрипела калитка. В проеме света возникла знакомая фигура.

Каждый раз ей казалось, что муж является к ней, как гость из другой, далекой жизни. Поражала и та элегантность, с которой он непринужденно носил деловые костюмы, тонкие сорочки и модные галстуки, и та манера начать непроизвольный разговор на пустом месте, словно он отсутствовал не три дня, а три минуты. Ниночка даже залюбовалась, как галантно он повесил пиджак на спинку облезлого стула, ослабил галстук и подлил в пустой бокал немного вина.

– Чем будешь кормить, котенок?

Она очнулась от легкого ступора.

За ужином Борис не умолкал, рассказывал последние новости.

– В командировку меня направляют от автосалона. В Армавир завтра еду. Хозяин новый салон открывает, нужно кредитование наладить. Местных менеджеров поднатаскать, то да сё…

– Надолго?

– За неделю должен управиться. Как дела пойдут… А что? Ты возражаешь? – Нежная улыбка растянулась до ушей.

Про свои возражения Ниночка предпочла промолчать, но Борис не дал ей и рта раскрыть.

– Я же машину купил.

– Машину? А деньги откуда?

Он скривился. Ожидал ликование, искреннюю радость, наконец, удивление, а получил всего лишь непонятный испуг, настороженность, и еще ему не понравилась нервная интонация в вопросе о деньгах.

– Родители одолжили, кредит льготный взял, – он хотел снизить градус неприязни и дальше врал, не задумываясь о последствиях.

– Кредит? А чем отдавать? – женские предрассудки с романтического ужина быстро соскочили на сухой коммерческий расчет.

– Так я же работаю. За два года отдам. Небольшой процент, говорю…

Процентов не было и в помине. Машину купили родители, но сказать правду Борис не рискнул. Натянутые отношения, так прочно установившиеся между Ниной и его матерью с первого дня знакомства, отравляли жизнь всем и в первую очередь самому Борису. Из-за этих отношений три месяца он прожил у тетки Тамары в бедных родственниках, а времянка оказалась последним испытанием в семейном укладе, но молодая жена его не тяготила. Чтобы не вызывать бурю недовольства, он отлично приспособился и к утомительным всплескам материнской любви, и к подозрительно холодным встречам Ниночки, но принимал все за часть какой-то выдуманной игры и менять что-либо в удобном распорядке не собирался.

– Ты представляешь, котенок, у нас своя машина. Поедем завтра, куда захотим. Хочешь на речку, хочешь в лес, а хочешь на море. Удобно, комфортно, первый класс! Сейчас темно, а утром увидишь машинку, спасибо скажешь.

Но Нина настроение мужа не поддержала, отстраненным взглядом уставилась на пустой бокал и молчала. Борис осмотрел ночной сад, вдохнул полной грудью теплый, сладкий запах цветов.

– Хорошо тут. Красиво. Яблоки летом созреют. Ну что, спать идем?

Хозяйская времянка делилась на две крохотные комнаты. В первой располагался стол с электроплитой и холодильник, кухонная утварь размещалась в навесном шкафу. Здесь же, в отгороженном углу, дядька Илья установил простенькую душевую кабинку с двадцатилитровым баком для горячей воды. Во второй комнате, где вместо полноценной двери провисла ситцевая занавеска, поместился старый диван, перекошенный шкаф для одежды, этажерка с полками. Поселившись в таком примитивном жилище, Ниночка домашним уютом его так и не обустроила, а назло тетке старалась подчеркнуть всю убогость «подходящего варианта», лишний раз упрекая родственницу в необъективности. Во времянке все время чем-то пахло. То ли клопами, то ли мышами, то ли отсыревшей глиной турлучных стен, и запах раздражал Ниночку сильнее собственного мужа.

На единственном окошке покачивались занавески, белым дымком чадила индийская пирамидка, но сквозным ветром благовония уносились через распахнутое окно в сад. На раскладном диване Ниночка давно постелила свежую простыню, разложила взбитые подушки. По росту диван подходил только ей, а ноги Бориса чуть свешивались, и ему приходилось все время сгибать их в коленях. Угловатое телосложение мужа доставляло постоянное неудобство. Слишком длинные ноги напоминали циркульные ножки, а локти и коленки были так остры, что походили на осколки стекла.

В объятиях мужа она никогда не ощущала той истомы, которую должна была чувствовать влюбленная женщина. Не имея опыта, все принимала на веру: и тот пресловутый размер, о котором напомнила Надька Шмякина, и ту неожиданную фригидность, случившуюся с ней в первый день интимной жизни. Но больше всего раздражали поцелуи, которыми неумелый любовник не возбуждал страстное желание партнерши, а гасил в едва зародившейся искре. Проникая в женский рот острым языком, Борис непроизвольно наполнял его вязкой слюной, и брезгливая Ниночка от поцелуев старалась увернуться, заменяя их ласками иного рода.

Оставленный под яблоней стол с грязной посудой сиротливо покрывался белоснежными выпуклыми лепестками, а на свежих простынях вершилось любовное таинство, но оно почему-то сильно отличалось от того возвышенного книжного романтизма и мелодрам, просмотренных сотню раз со сладким попкорном и белым вином. Реальность сильно отличалась от надуманных мечтаний, девичьих грез и пахла дешевыми духами.

3

После выхода на пенсию Олег прибывал в радужной эйфории от изобилия свободного времени, и время это поначалу прожигалось им нещадно, пока на банковскую карту не пришел первый платеж пенсионной выплаты, а за ним наступило отрезвление и вынужденное желание найти работу. Ему повезло.

Неподалеку от дома фитнес-центру «Оранж Блю» срочно требовался сторож. На первом же собеседовании он справился с новомодным тестом и подошел по всем параметрам. Прибавка к пенсии вполне устраивала, работенка оказалась посильной, и Олег предпочел лишний раз не афишировать своим прошлым. Мало кто в фитнес-центре знал, что новый сторож отставник в звании майора. Только бухгалтер, блондиночка с раздутыми губами, когда внимательно изучала документы для оформления трудового договора, многозначительно приподняла брови. Она же и донесла обо всем руководству, и приятным бонусом от администрации были пожалованы бесплатные занятия на тренажерах и льготный пропуск в бассейн.

После ночных дежурств он частенько задерживался в зале. Чтобы не терять формы, выполнял упражнения с нагрузкой, разминал мышцы, формировал тело. Молодые девушки с завистью поглядывали в сторону молчаливого мужчины, который отличался скромностью и даже интеллигентной застенчивостью. С женским полом почем зря Олег не флиртовал, в друзья не навязывался, не отпускал направо-налево скабрезные шуточки, чем и заслужил всеобщее уважение среди посетительниц дорогого заведения. Если кто-нибудь из девушек спрашивал совета, с удовольствием помогал разобраться с тренажерами, подробно объяснял направление тренировки, доходчиво и ясно демонстрировал на собственном примере. Руководство вскоре оценило такой подход к работе. Из простого сторожа его повысили до дежурного тренера, но по совместительству.

Он все успевал, а во время болезни жены, особенно в последний месяц, отвисал в клубе сутками, только чтобы не видеть ее страданий. Такой трусости легко находилось достойное оправдание – постоянно требовались деньги на содержание сиделки, на лекарства, на лечение…

После учебы суворовец Кравцов замахнулся на Рязань, на воздушно-десантное училище, чтобы осуществить детскую мечту – прыгнуть в облачную синеву, потягаться наперегонки с ветром. Мать отпустила его, не задумываясь, только перед отъездом сына всю ночь проплакала в углу за печкой, словно знала – свидятся не скоро.

С будущей женой он познакомился случайно в парке во время выходного дня, когда курсанты в парадной форме прохаживались по тенистым аллеям городского парка и ненавязчиво пытались познакомиться с каждой встречной девушкой. Он приметил ее сразу. Ирина одиноко сидела на длинной скамье и читала книгу. Курсанты воробьиной стаей заполнили свободное пространство скамейки и пристали с вопросами: как звать, что читает, а Олег протянул белый цветок, сорванный с безымянного куста.

– Засуши, закладка будет.

Через месяц они зашли в местный загс и расписались. Многие сокурсники, узнав о скорой женитьбе, крутили у виска, смеялись с издевкой, но Олег не обращал внимания.

– Я готов создать семью, – следовал ответ, и друзья, в конце концов, оставили его в покое.

В то время Ира, как все иногородние студенты, жила в общежитии. После женитьбы отдельную комнату ей не дали, для семейного счастья лишних ресурсов в мединституте не предусматривалось. Молодой муж-курсант сам ночевал в общей комнате на тридцать коек и находился на полном иждивении у государства. А когда задумались о первой брачной ночи, Ирина договорилась с соседкой по комнате, и та согласилась вечером сходить в кино. Весь обоюдный сексуальный опыт свелся к лишней нервозности, нелепой застенчивости, охватившей неискушенную в таких делах молодую жену, зато новоиспеченный муж ответственный момент прочувствовал до конца, позабыв о средствах предохранения. И последние экзамены вместе с защитой диплома фармацевта Ира успешно совместила с быстротечными родами. Счастье переполняло обоих родителей, особенно отца. Ведь такое дело – первенец, и сразу сын!

Но скитаться с грудничком по чужим углам после окончания института Ирине пришлось в гордом одиночестве. Мать звала обратно в деревню хоть на первое время, пока маленький Егорка не встал бы на ноги, но дочь самоотверженно, с долей геройства, безропотно следовала за мужем в любом направлении, куда не забрасывала его служба на благо отечества. Молодой лейтенант мало вникал в обустройство походной жизни. Вся его помощь сводилась к перевозке немногочисленного скарба и получения от начальства пригодного жилья. Как отличника боевой и политической подготовки Олега после училища направили в учебную часть под Каунасом. Для деревенской Ирины уже сама Прибалтика, пропитанная чуть ли не заграничным воздухом, казалась чем-то выдающимся и приравнивалась к выигрышу спортлото.

В семейном общежитии на территории части им выделили вполне приличную комнату с общей кухней на три семьи. Ободранные по углам голубые обои поначалу жену раздражали, но незамысловатая мебель – койка, детское раскладное кресло, шкаф и стол, доставшиеся от предшественников, смягчили первую бурю противоречивых чувств, и, занавесив единственное окно казенной простыней вместо кружевного тюля, в будущем о комфорте Ира никогда не заикалась.

Первый год в учебной части оказался самым тяжелым. Олег редко приходил домой, ужинал и засыпал мертвецким сном. Должность начфиза выжимала из недавнего курсанта все соки, на жену сил не оставалось. Но те десять лет службы для обоих были самыми светлыми и спокойными. Незаметно подрос Егорка, пошел в школу. И для жены с дипломом фармацевта нашлась работа при медсанчасти. Постепенно жизненная кривая выровнялась, сгладилась, и регулярно поскрипывали жесткие пружины на металлической кровати, когда Олег являлся домой, но с рождением второго ребенка Кравцовы решили не спешить.

Одним осенним вечером, когда мужья ушли на дежурство, офицерские жены собрались за чаем с портвейном. Ира в компании оказалась самой молодой и неохотно поддерживала душевные излияния, которыми чересчур откровенно делились женщины постарше. Все разговоры сводились к одному и тому же, от чего Ирина непроизвольно краснела и ерзала на стуле. Со временем она обвыклась и к повсеместному блядству относилась достаточно спокойно, но в первый раз у нее проявился неподдельный интерес узнать всю подноготную жизнь армейской службы.

Жена командира батальона, эффектная брюнетка с осиной талией, на новенькую посматривала с интересом, всеми силами старалась не выдать затаенную зависть, но Ирине она не нравилась. Что-то в ней отталкивало, не поддавалось описанию и к душевному разговору не располагало. На протяжении чаепития соседка все расспрашивала о супружеской жизни лейтенанта Кравцова, а после невнятных ответов смущенной лейтенантши брезгливо скривилась и под конец неожиданно выдала:

– Ну что ты из себя святошу-то корчишь. Всему гарнизону известно какой Кравцов жеребец. Наши мужики в общей бане моются, такое мочалкой не прикроешь.

– И что теперь? – Ирина побледнела.

– Да ничего, – хохотнула командирская жена. – Везучая ты, дура! Такой мужик редко попадается…

Но Ира никак не могла считать везением то, что зачастую доставляло болезненные ощущения, а еще постоянную тревогу нежеланной беременности. И тут же на кухне научили ее мастерству разведения в точных пропорциях квасцов и премудрости спринцевания кружкой Эсмарха, что висела в общей душевой на отдельном крючке подальше от детских рук. Еще без всяких церемоний, используя в качестве наглядных средств огурец с помидорами, офицерские жены демонстративно объяснили, как мужнин недостаток превратить в орудие наслаждения. Со временем Ира научилась пользоваться советами на практике, и постепенно супружеская жизнь преобразилась, заиграла новыми красками, приобрела значимость и наполнилась смыслом. И прижавшись друг к другу разгоряченными телами, черными прибалтийскими ночами Кравцовы мечтали о скором повышении и золотых погонах, подсчитывали выслуженные года, а иногда планировали, что посадят на грядках будущей дачи.

– Не станешь ты, Ирка, городской, – подшучивал Олег. – Так и будет сидеть в тебе деревня до конца жизни.

Она не обижалась, притворяться не умела. Раз вросла корнями в суглинистый чернозем, к чему отпираться.

После развала страны наступила затяжная неопределенность. Через время российские войска из Прибалтики вывели. Все ожидали нового назначения. Когда заговорили о Чечне, Ирина вдруг испугалась, взъерепенилась и после долгого полуночного разговора, в котором он так и не смог одержать победу, вместе с сыном вернулась домой в деревню, к чернозему и парниковым тепличкам с огурцами, как они и мечтали на узкой полуторке, но только в гордом одиночестве. Потекли годы полувдовьей жизни – вроде замужем, а мужа рядом нет.

Свои редкие отпуска Олег мог пересчитать по пальцам, а письма писать не любил, только отсылал раз в месяц телеграмму: жив-здоров, и то хорошо. Каждый раз сваливался, как снег на голову, без предупреждения и примерных дат. Выхватывал из цепких рук кассира заветный билет на первый проходящий, на плацкартную жесткую полку, и счастливый, с дурацкой улыбкой до ушей, со скудными гостинцами времен развала огромной страны вваливался в холодные сенцы со словами: «Ну что, не ждали?».

И хоть страсть его с каждым приездом не угасала, а чувствовала Ира – передержала ее судьба, перекисла она, молодая да недолюбленная, дрожжевым тестом, но в родительском доме вольностей себе не позволяла, на чужих мужиков не заглядывалась. Мать мудрым выстраданным сердцем угадала настроение дочери и как-то не к разговору, когда за окном сыпал пушистый снег, доверительно изрекла:

– Эх, Ирка, смирись с бабьей долей. Хрен на хрен менять, только время терять. Опять-таки сын у вас…

Она смерилась и терпела.

Возможность переехать на последнее место службы представилась как раз в неспокойное время кавказского конфликта, но жена приняла известие насторожено. Олегу весь отпуск пришлось уговаривать ее воссоединить семью, разменивая самый главный козырь – сына. Егор, вытянувшись в одно лето в кособокую сажень и повзрослев незаметно материнскому глазу, после восьмого класса заскучал по отцу привокзальной дворнягой. Ира примечала, как сын каждый вечер прислушивался к телевизору, если передавали новости из мест боевых действий, как ждал редких телеграмм и в любую погоду после уроков бежал на почту, а возвращался расстроенный с пустыми руками. Такая мужская солидарность не предвещала ничего хорошего. Все замечания, просьбы, уговоры проносились мимо ушей, разбивались о стену подросткового упрямства. С каждым днем мать все больше теряла в глазах сына безупречный авторитет и никак не могла смириться с половым созреванием ребенка, которому отдала пятнадцать лет жизни, и теперь в благодарность получала хамовитую грубость. Повседневная фраза «обедать будешь?» часто зависала в тишине без ответа. Сын требовал отца, настаивал на мужском подражании, и противостояние только усложняло такой простой семейный конфликт: замена материнского воспитания, как изжившего себя фактора, на отцовское – более приемлемое для ребенка мужского пола.

В тот последний раз неожиданному появлению мужа она даже обрадовалась, но вечером за ужином прозвучало «Буйнакск», и настроение испортилось. Олег ничего не скрывал, глупо улыбался и в будущем обещал безопасное существование. Его не смущало даже то, что школьная десятилетка подходила к концу, до аттестата оставалось каких-то два класса. Зато Егор сиял от счастья, ни на шаг не отходил от отца, и скрепя сердце Ирина согласилась покинуть насиженное место, но в Дагестане продержалась ровно год.

Как-то раз на общей кухне жена замполита с перекошенным от ужаса лицом сообщила о подрыве блокпоста, и она не выдержала, сорвалась. Семейное счастье дало трещину, глубокую с невидимыми на первый взгляд извилинами, но Олег заметил, как у Ирины временами подергивался подбородок.

По совету Толика в ближайший отпуск он перевез семью в Краснодар. Так было спокойнее всем. Теперь жену и сына видел лишь на фотографии, вырывался на пару дней в краткосрочный отпуск и один раз в году все вместе отдыхали на море, до которого добирались два часа на маршрутном такси. Собственной машиной он так и не обзавелся, зато сын после поступления в институт прошел обучение в автошколе и успешно сдал экзамены на права. Ирина как-то легко и без особых проволочек вписалась в ритм незнакомого города, устроилась продавцом в аптечную сеть, расцвела, похорошела.

В редкие приезды он замечал за женой удивительные метаморфозы. Ира по всем параметрам до красавицы не дотягивала, выходило что-то среднее между интеллигентной провинциалкой и деревенским фельдшером. В пору бабьего лета угловые формы округлились, черты лица стали миловиднее, и вечно перетянутый на голове хвостик чудесным образом перевоплотился в мягкие локоны, которые усердно завивались по утрам плойкой. В спальне на комоде появились разноцветные флаконы духов, завелась пухлая косметичка и яркая линейка губной помады. В шкафу висела светло-коричневая норковая шуба и пара комплектов кружевного белья. Тогда он подумал, что смена гарнизонного жилья на собственную квартиру пошла жене на пользу.

– Почему глазки не накрасила? – спросил однажды перед выходом в театр.

И она ничего не ответила, только резкой конвульсией дернулась щека. Больше вопросов Олег не задавал, а приезжая домой на побывку, привозил в качестве подарков израильские крема, восточные духи, один раз досталась ему контрабандой ажурная пакистанская шкатулка из сандалового дерева. Ирина два дня радовалась удивительному подарку, не выпускала из рук, принюхивалась и терялась в желаниях, что в нее положить.

– Никогда не замечал у тебя тягу к безделушкам.

Это был не упрек, а скорее ирония, но жена отреагировала резко и с подтекстом.

– А что ты вообще замечал?

Он увидел мимолетный испуг, последовавший за неосторожными словами, но не придал значения. Не почувствовал и перемену в супружеских отношениях. Каждый раз та страсть, с которой он набрасывался на ее тело, ослепляла, прибивала к земле, не давая глотнуть свежего воздуха, жестко сдавливала ребра и била под дых. В такие моменты Ирочка старалась не импровизировать, в точности следовала желаниям мужа, позабыв про личный интерес, отдавалась на волю инстинктам. Но с каждым разом ласки его становились грубее, примитивнее, отдавали каким-то пережитком, а неприличные просьбы приводили Ирину в ступор. Их брак так и не развился, остался где-то позади на жесткой койке студенческого общежития. В своих фантазиях он хотел ее по-всякому, до неприличия пошло, а на деле выходило как всегда. Через неделю отпуск заканчивался, Олег отбывал на место службы, а Ира с облегчением выдыхала до боли в легких.

Только выйдя на заслуженную пенсию, он почувствовал ее холодность. Жена что-то скрывала, вздрагивала от каждого вопроса, часто задерживалась на работе и уже не казалась такой счастливой как раньше. Сын без долгих объяснений вдруг захотел жить отдельно и в один прекрасный день привел для знакомства с родителями смущенную юную особу. Возражений не нашлось. Как-никак Егору исполнилось двадцать пять лет, пора и собственной семьей обзаводиться.

Через неделю Ира принесла в теплом шарфе коричневого щенка.

– Это немецкий шпиц. Фурсик, – пояснила она на его удивленный взгляд.

– Имя глупое.

– Нормальное имя.

– А что с ним делать?

– Кормить, гулять и любить.

– А без него нельзя?

– Нельзя.

Между ночными дежурствами Олег выгуливал собачку, ждал вечерами жену с работы, привыкал к гражданской жизни. В незнакомом городе друзей он так и не заимел. Да и сам город ему чем-то не приглянулся. Жаркое лето изводило духотой, умеренные зимы – слякотью и промозглым холодом, пробирающим до костей. Люди казались недоброжелательными, скупыми на эмоции. Радовала близость к морю. Но добираться до побережья в километровых пробках было слишком утомительно, и весь отдых сводился к недельному пребыванию в бухте Инал на базе «Нефтегазстроя», куда они ездили по совету Полины в первой половине июня, пока поток отдыхающих еще не набрал полную силу.

От одиночества выручал Толик. Заваливался в любое время с бутылочкой беленькой, продуманной закуской с собственного огорода, и начинались застольные разговоры ни о чем, долгие воспоминания о службе, заслуженные попреки в адрес воровитой власти. Иногда долгими вечерами становилось тоскливо, особенно под мелко-моросящий заунывный дождь. Сразу вспоминались гайжунайские болотистые леса и тренировочные стрельбища по фанерным мишеням.

Счастье спокойной пенсии продлилось ровно до осени. В конце сентября сильно задождило, а в тот вечер Ирина почему-то ушла на работу без зонта, позабыв его в коридоре на обувнице. Фурсик, как назло, просился на прогулку, но за окном стеной стоял проливной дождь, и Олег специально для такого случая выставил в общий коридор собачий лоток с наполнителем. По телевизору шел любимый с детства отечественный боевик, пересмотренный сотню раз с ностальгией по юности. В конце месяца жена часто задерживалась, пересчитывала с напарницей аптечный киоск, искала недостачу. Олег не волновался, спокойно потягивал в кресле пиво, пытаясь ради интереса угадать, в каком настроении вернется жена, и удивился, когда на часах пропищал сигнал полночи. Он набрал ее номер, в ответ тишина…

Иногда случаются такие моменты, когда судьба встряхнет за грудки, стукнет головой о стену или швырнет с обрыва вниз. Тогда летишь камнем в пропасть, считаешь секунды до встречи с землей. И надо иметь желание жить, чтобы зацепиться за ничтожную былинку и карабкаться вверх по отвесной стене. Ира жить не хотела. Это он понял сразу, как только позволили навестить ее в онкологическом отделении городской больницы. Длительная операция ничего не дала, только подтвердила страшный диагноз.

– Хорошо, что ты вернулся домой, Олежек, – первым делом проговорила жена, очнувшись от наркоза. – Теперь мы вместе будем.

Он не стал уточнять, на каком именно дне из бесконечной вереницы остановилось ее время, но сразу понял, что дальнейшее существование сведется к ожиданию конца…

Весь его рабочий день с восьми утра до восьми вечера прошел на ногах. Не в первый раз пришлось отработать две смены, но от ночного дежурства он отказался. Глаза слипались от усталости, тянуло плечи, а кишки от голода заворачивались в узел. Под вечер навязчивой мелодией в голове повторялась одна фраза: «Синий цветочек, как синий платочек, что был на плечах дорогих…», а когда к словам добавилась музыка, ни о чем другом он думать уже не мог. Сознание, как испорченная патефонная игла, возвращалось на одну и ту же дорожку затасканной пластинки, и дверь квартиры Олег открыл в сильном раздражении с головной болью под радостный лай Фурсика.

Соскучившийся шпиц встретил хозяина щенячьим восторгом, кидался под ноги, юлил по кухне, подставлял куда ни попадя лапы и чуть не лишился роскошного хвоста, когда тот нечаянно попал под ножку стула. Весь день с ним гуляла соседская девочка Лиза. Расчесанный сотню раз до шерстяного блеска, затисканный в девичьих объятиях, довольный своей собачьей жизнью Фурсик следовал за хозяином по квартире и пытался что-то рассказать.

– Счастливый ты сегодня, я смотрю.

Суп Олег разогрел для себя, кусочек куриной грудки перепал четвероногому другу. В ответ слышалось благодарное рычание, а металлическая миска звякала по кафельному полу.

– Тише давай, а то соседи волноваться начнут.

Странным казался со стороны поздний ужин двух никому ненужных существ, словно по тургеневскому сценарию. Один любил разговаривать не спеша, делился новостями, другой сидел, прислонившись пушистой спиной к ноге любимого хозяина, высунув от удовольствия розовый язык, и внимательно слушал монотонную речь в ожидании добавки. Первый всегда грозился подыскать хорошие руки второму, а тот второй всякий раз с благородным снисхождением делал вид, что верит каждому слову, и незаметно подмигивал одним глазом, поддерживая беседу. Собака и человек. В своем схожем одиночестве они прекрасно дополняли друг друга, и если один зависел от другого напрямую, как низшее существо, сидя на предпоследней ступени эволюционной лестницы, то другой, имеющий превосходящую силу, способную свернуть на раз-два шейные позвонки, подсознательно считал собеседника равным себе и не гнушался его обществом.

В такие часы, полные идиллии и душевной гармонии, Фурсик нахрапом отвоевывал в ногах хозяина крошечный пятачок и, покружив немного на месте, приминая покрывало, сворачивался калачиком в кошачьей позе. Но сегодня Олега тянуло к ноутбуку, хотелось поскорее проверить почту.

Еще утром он пожалел о минутной слабости, пожалел, что обнаружил себя и отправил заявку малознакомой девушке, но больше всего пугал собственный интерес и заикание. После работы он специально прошелся до хлебного ларька с одной лишь целью: проверить на месте ли новая продавщица. И странным образом показалось ему женское горе, инцидент с наглым воровством среди бела дня прямо из-под носа, да и сам нос с красным, чуть вздернутым кончиком показался ему милым и вполне подобающим. Он почувствовал необычный душевный подъем, какую-то трепетную радость новизны и тех чувств, что за долгие годы успели позабыться. Что с этим делать, Олег не знал, но интуитивно желал продолжения, и, набравшись смелости, после ужина отправил коротенькое сообщение: «Привет. Как дела?» в надежде получить ответ. Ответ не пришел.

На следующий день, явившись на работу в мрачном настроении, Кравцов получил вызов к руководству. Директором фитнес-центра был молодой, но уже переполненный всевозможными идеями развития бизнеса, тридцатилетний армянин по имени Рубен, но весь персонал от уборщицы до бухгалтера за глаза звал его Рубенчиком.

– Проходи, садись, располагайся. Будь как дома, дорогой Олег… Олег…

– Олег Петрович.

В меру упитанный Рубен обладал низким ростом, пышной курчавой шевелюрой и просиживал в кабинете целый день, играя с компьютером в покер.

– Может, чай, кофе, Олег Петрович? – суетился директор возле работника, преданно заглядывая в глаза.

– У меня начало тренировки через пять минут, – напомнил тот.

– Ничего, ничего, Олег Петрович, дорогой, начнут и без тебя.

Рубен, всегда очень чисто говоривший на русском языке, редко срывался на едва уловимый ереванский акцент, но сейчас в произношении каждого слова слышалось безапелляционное подтверждение всей его непростой родословной. «Волнуется почему-то», – подумал Олег и напрягся еще больше, терять работу ему не хотелось.

– Нажаловался кто-то?

– Почему сразу так говоришь? – Рубен прищелкнул языком на манер аванского лудильщика. – Никто не жаловался! Чай будешь?

– Нет, не хочу, спасибо. – Олег заерзал на стуле.

– Тут такое дело. – Директор уселся в глубокое кресло напротив, руки сцепил на животе. – Соседи наши подвальчик продают. Замахнулись на супермаркет секонд-хенда из Канады, но что-то там не срослось. Дело не в этом… Хочу там бойцовский клуб открыть. Как вам, Олег Петрович, такая идея? – Русский язык, наконец, одержал победу, и ереванские нотки напрочь исчезли из кривляний Рубенчика. Тон сделался ровный, деловой, глаза сузились в одну щель, на переносице заломилась глубокая складка, подчеркивая орлиный нос с горбинкой.

– Идея, думаю, хорошая, – Олег неуверенно пожал плечами. – Только не я директор клуба, а вы.

– Правильно рассуждаешь, дорогой, правильно. Только у меня хороших бойцов нет. Помещение есть, оборудование достану, тренер хороший нужен.

– Я тут причем?

– Как причем? – И Рубен выложил на стол папку с личным делом «Кравцова О.П.». – Я тут на досуге почитал документы, что бухгалтер в папочку приколола.

Олег и без дальнейших пояснений понял, о чем пойдет речь. Он отрицательно покачал головой, отказ подтвердил словами.

– Нет, Рубен Арамович. При всем моем уважении, я не могу.

– Почему? Вы этим всю жизнь занимались. И тренер из вас получится первоклассный. – Рубен откинул папку на стол, развел в стороны руки, словно ожидая дружеских объятий.

– Нет. Не могу, – повторил Олег, уставившись в едва заметную трещинку на полированном столе.

Он ожидал чего угодно: бесполезных уговоров, нудных упрашиваний, угрозу увольнения, наконец. Но Рубен оторвал от канцелярского квадратика бумажку, что-то размашисто начертал карандашом и протянул через стол с вежливой улыбкой.

– Вот, уважаемый Олег Петрович, подумайте на досуге. Хорошо подумайте…

Сложенный вдвое листок он развернул уже в раздевалке. Сумма была хорошая, даже внушительная, государственную пенсию превышала в несколько раз. Но Олег только усмехнулся, провел рукой по короткой бычьей шее и отправился на тренировку.

Дома после работы он первым делом включил не телевизор с вечерними новостями, а ноутбук. Фурсик в терпеливом ожидании мялся возле дверей, боясь измочить коридорный коврик, незамысловатый ужин остывал рядом на столе, но Олег отложил все дела на потом.

Оказалось, что ответ ожидал его со вчерашней ночи, вернее, раннего утра. Время доставки короткого письма «Привет. Рада знакомству. Все хорошо.» пугало круглой цифрой пять и тремя нулями. «Синий цветочек» в личном сообщении прислал ему ротатый смайлик и дежурный ответный вопрос «Как дела?». И тут он запаниковал. Писать ему, собственно говоря, было не о чем.

В тот же вечер, выгуливая Фурсика, Олег всю дорогу рассеянно шел туда, куда вел его ошалевший от свежего воздуха шпиц, и сосредоточенно думал, что написать в ответ. Молчание казалось моветоном, следовало хотя бы ответить: «У меня все хорошо», но тут нарисовалась небольшая проблемка: как привлечь внимание столь юной девушки, чем заинтересовать, а главное, зачем ему это все было нужно. Особой эрудицией и талантом общения Олег никогда не страдал. Когда читал последний раз заумную книгу, не помнил. Библиотеку посещал еще в деревенской школе, выискивая на пыльных полках повести военных лет, воспоминания прославленных полководцев. Еще отрывками помнил «Евгения Онегина», но через строчку, через слово. Как в любом мужчине и в нем, наверное, имелась какая-то харизма, но где именно и в чем, за годы несения службы по уставу он успел позабыть.

После ужина на скорую руку он забросил в стиральную машину тренировочную форму и в относительном покое хотел сесть за ноутбук, поразмышлять над ответом, но резкий звонок в дверь спутал все планы. На пороге в домашнем халате стояла Светлана.

Ее фигура всегда вызывала у него сомнение: вроде и женская, а со спины посмотришь – семнадцатилетний подросток, плоская и спереди и сзади. Стриглась соседка всегда коротко, волосы регулярно подкрашивала, пытаясь добиться чистого блонда, но каждый раз выходил пережженный желтый цвет, и Олегу он был неприятен. Светлана еще и ростом не вышла, коротконогая, в узких потертых джинсах, едва доходила до мужских плеч, но к нему являлась всегда в халате.

– Чайком угостишь?

Это был условный сигнал. Желтой канарейкой впорхнула она через порог, и как только Олег прикрыл на задвижку дверь, порывисто обхватила его за талию и всем телом прижалась к мужскому торсу. Под халатиком ничего не было.

– Тогда, может, без чайку обойдемся? – уточнил Олег по-соседски.

Именно сегодня он ее не ждал. Светка, как чума, приходила без предупреждения, выпивала все соки и, не вдаваясь в лишние объяснения, внезапно уходила домой. С одной стороны в таких отношениях его все устраивало, а с другой…

С мужем Светлана развелась еще десять лет назад по неизвестной причине, о которой никогда не упоминала. Единственную дочь воспитывала сама. Лиза училась хорошо, обожала бальные танцы. Поступив в студию «Фаэтон», она поначалу частенько разъезжала с выступлениями по краю, а затем принялась гастролировать по дальним просторам необъятной родины. В свободное время девочка обожала возиться с Фурсиком, и Олег, когда часто задерживался на тренировках, обращался к ней с просьбой выгулять собачку. У Лизы именно для таких случаев втайне от матери имелся ключ от его квартиры.

Светлана по роду профессии работала сразу в двух учреждениях. Мыла полы в здании музыкального объединения «Премьера» и в народном суде Центрального района. В шесть часов утра бежала на первое место работы, после шести вечера тащилась на второе. Намахавшись за целый день шваброй, сердобольная мать еще успевала проверить у дочери домашнее задание, но на остальное женских сил не хватало. Лиза оказалась ребенком с прирожденным талантом – успевала все и особого контроля над собой не требовала, жила, словно луговая ромашка у дороги, кто по головке погладит, к тому и тянулась. Подружки водились у нее все крайне положительные, жили по соседству, бегали друг к другу в гости, и Светлана посреди рабочего дня за дочь никогда не волновалась.

Волновалась Светка о другом. Шел ей уже тридцать седьмой год, а стоящий мужик никак не попадался, хотя должен был – кровь из носу. Еще в школьные годы как-то раз за компанию со старшей сестрой, которая не могла выбрать из двух претендентов в женихи самого достойного, напросилась она к одной гадалке мужского пола. Предсказателем судьбы оказался пожилой, приятный в обхождении инвалид. Умело раскладывал карты и между прочим задавал обычные вопросы, но не угадывал, а предвидел ответ. Каждой из сестер предсказатель гадал по отдельности, пока другая ждала за дверью, и кого из претендентов предрекли карты, а кого сестра выбрала впоследствии сама, Светочка спросить не решилась, боясь спугнуть собственную судьбу и развеять ненароком иллюзию нагаданного счастья. Но в гадании она запомнила все, а для верности записала в блокнотик, чтобы с годами ничего не забыть. По картам выходило: двое мужей, двое детей – сын и дочь, а главное, денежное благополучие, которого Светлана даже на двух работах никоим образом достичь не могла.

Много лет считала она предсказателя шарлатаном, пока сосед по другую сторону от лифта однажды не овдовел. Выждав условно три месяца после похорон, она как-то вечером зашла к Олегу с перегоревшим утюгом. Но молчаливый сосед с тяжелым взглядом только повертел утюг в руках и предложил вместе попить чайку. Светлана не отказалась.

В спальню он ее не повел, дверь туда всегда закрывалась на ключ. Одним ловким движением раскинул на тахте покрывало, другим – сам разделся на одном выдохе. Без лишних слов, не теряя попусту драгоценных минут обоюдного согласия, они нырнули в пучину удовольствия, а вынырнул оттуда только сосед. У Светланы от его достоинства напрочь помутнелся рассудок, а в голове четко сложилась вся головоломка забытых предсказаний. Неизбалованная мужским вниманием, правильно оценивая свои недостатки, Светлана разницу в одиннадцать лет усмотрела как основу будущего брака – фундаментальную, нерушимую. На фундамент возводилось улучшение материального положения и, учитывая тот факт, что функция деторождения у соседа функционировала бесперебойно, уже через месяц постельных отношений Светлана в своих фантазиях выстроила великолепный дом счастья и благоденствия. Гадалка-инвалид не обманул, предсказания сбывались в точности.

Она не имела привычки торопить события, методично и основательно привыкала к его желаниям и потребностям, но с момента первой постельной встречи ничего в ее жизни не изменилось. Как первая сучка среди гончей стаи, неслась Светочка по зимнему лесу за зайцем-беляком и всеми фибрами души пыталась уловить от соседа особое желание соединиться в законном браке, но Олег и о гражданском не заикался.

С самокритикой у Светланы все было в порядке, и здравая мысль, что она просто ему не нравится, никогда не посещала ее стриженую голову. Согласно примитивной женской логике – если спит, значит, любит – выходило, что сосед от нее без ума. Оставалось лишь одно объяснение раздражающей медлительности: незалеченная рана после потери жены, и Светочка решила со свадьбой подождать…

После ритмичных постельно-телесных упражнений, отлаженных за два месяца как швейцарские часы, Олег не предложил соседке ни сигарету, ни чаю. Под удивленным взглядом карих глаз торопливо оделся и придумал повод от нее избавиться.

– Сын должен заехать. Звонил сегодня, предупреждал.

Егор звонил еще в обед, приглашал отца полюбоваться на чудо заграничной техники. В салоне красовались два мерседеса, пригнанных из Германии неделю назад и занимающих все его помыслы: как поскорее сбыть недешевый товар. Олег пообещал на днях заехать.

Когда за соседкой захлопнулась входная дверь, он уселся перед ноутбуком, потер потные ладони, потом потер виски, но голова после Светки пугала оглушающей пустотой, хотелось спать. Первое предложение он быстро оформил в несколько слов, повторяясь за Ниночкой: «Очень рад знакомству». От себя добавил: «Надеюсь, взаимно». И чтобы лишний раз не сомневаться в собственной глупости, быстро отправил письмо, рассчитывая, что ответ придет лишь на следующий день, и завалился спать.

«Знаете, я почему-то с первой минуты обрадовалась нашему знакомству, будто только его и ждала. Вам не кажется подобное странным? Вот живешь-живешь, чего-то ждешь каждый день, а ничего по существу и не происходит, и начинаешь думать, что все, как нарочно, сговорились испортить само представление о счастье. А тут Ваше письмо! Только у меня будет одна маленькая просьба. Давайте общаться без личных подробностей, без семейного положения и рабочей рутины. Давайте не раскрывать свое место проживания, потому что, боюсь, Вы сразу разочаруетесь в нашем общении, а мне бы не хотелось разочаровывать Вас вот так сразу. И возраст, самое главное, не надо упоминать. Какая разница сколько лет собеседнику, если с ним интересно разговаривать, делиться мнением, сопереживать, высказывать свои мысли. Я Вас не пугаю? Прошу вас, только не бойтесь меня никогда! Может, временами я покажусь Вам чересчур импульсивной и возвышенной, но это только от вынужденного одиночества. Ну вот я первая и проболталась о личной жизни. Если Вы передумаете продолжить переписку, сообщите мне обязательно, чтобы я больше не ждала от Вас письма».

Утром после короткого выгула Фурсика, сгорая от любопытства, он перед уходом в фитнес-центр открыл ноутбук. Всю ночь его ожидало письмо. Перечитав послание дважды, он в легком недоумении отправился на работу. До обеда тренировки чередовались друг за другом, клиенты шли нескончаемым потоком, даже привычный кофеек с инструктором по плаванью, который они пили на уголке общего обеденного стола в служебной комнате, и тот остался без внимания. По графику в ночь стояло дежурство. Полдня перед ночным сторожеванием ему отводилось на отдых, но в таком состоянии про сон он совершенно позабыл. После работы забежал домой за Фурсиком, чтобы прогуляться до конечной трамвайной остановки, а по пути лихорадочно вспоминал, какие дни недели уже безвозвратно выпали из его жизни, и пытался угадать, кого застанет в ларьке – Томочку или Ниночку.

Издалека Олег приметил стройный силуэт в белом халате. Новая продавщица принимала вторую по счету доставку сдобных куличей, первая распродалась со скоростью сверхзвуковой ракеты. Очередь из пяти женщин безропотно ожидала возобновление торговли, и Олег в полном недоумении уставился на творожные пирамидки, на цилиндрические формы куличей с белоснежными шапочками, обильно усыпанные крашеным пшеном. Пасха… Завтра же Пасха!

Шпиц тянул во все стороны, обнюхивал богатую на тюльпаны клумбу, бросался на купающихся в луже взъерошенных голубей. Олег прошелся вдоль соседней многоэтажки, покружил возле парикмахерской, потянул время, пока не рассосалась очередь.

– Вкусные куличики-то? – спустя десять минут он смело заговорил с продавщицей через раздаточное окошко без особого предисловия.

– Вкусные, – покупателя она узнала. – Многие пробуют и еще приходят. Второй завоз у меня сегодня, торговля идет как никогда.

Такое откровение ему понравилось и тон – спокойный, доброжелательный, примирительный такой, как по заказу.

– Завтра п-праздник что ли? Какой, если не секрет? – Он хотел поговорить с ней подольше.

– Так Пасха ведь. Вы что не православный?

– П-православный, только не крещенный.

– Так церковь рядом. Сходите к батюшке, он вам все расскажет.

– Вы и в церковь ходите?

Рассмотреть ее лицо ему мешала витрина, заполненная сдобными булочками. Прямо над раздаточным окошком они лежали на полочках и загораживали весь вид. Олег специально согнулся в три погибели в надежде увидеть девичьи глаза. Но Ниночка к покупателю отнеслась с безразличием и разговаривала через плечо, сортируя хлебные латки: с батонами и куличами подтягивала ближе, пустые складывала возле двери.

– Долг за мной еще числится? – поинтересовался Олег, не обращая внимания на шпица, который носился за голубями и опутал хозяйские ноги поводком.

– Расплатиться желаете? – уточнила продавщица и бросила лотки.

Из-под полы на свет явился пухлый талмуд, быстро пролистнулись последние страницы, дрожащие пальцы прошлись по кнопкам калькулятора.

– С вас четыреста двадцать.

– Всего-то? – удивился Олег, нащупывая деньги в заднем кармане джинсов. Портмоне он так и не обзавелся, наличность держал по глубоким карманам, периодически перекладывая из одних брюк в другие.

– Для вас мелочь, а мне приятно, – подвела итог Ниночка и захлопнула блокнот. – Платить будете?

– Буду, – на монетное блюдце легла новенькая купюра.

– Куличи брать будете?

– Давайте п-парочку.

Через окошко он получил пакетик с пасхальными куличами и сдачу. Долг был погашен, а к ларьку подошла молодая женщина с грудным ребенком на руках. Олег посторонился, уступая место. Ему хотелось продолжить разговор, но от трамвайной остановки повалила праздная толпа и многие задерживались у хлебного ларька. Фурсик безнадежно сидел рядом, ожидая продолжения прогулки.

– Ну пошли что ли? Потом поговорим…

Ответ у него не получался. Мысли путались, ударялись о каменную стену воспаленного разума и возвращались обратно, подкошенные творческим кризисом. На формулировку первого предложения ушло полчаса, а дальше глухая, непробиваемая стена.

Часы показывали приближение полночи. Единственные двери фитнес-центра он закрыл два часа назад, бухгалтерию поставил на местную сигнализацию. Даже успел вскипятить чай, но кружка с логотипом «Оранж Блю» так и осталась стоять нетронутой возле ноутбука. Напиток медленно остывал.

– Да что за чертовщина такая. Баран! Двух слов связать не можешь…

Но самокритика на отупевшее сознание не подействовала. Возможно, сказывалась глубокая ночь или та неожиданная растерянность, накрывшая его с головой от собственного бессилия перед светящимся экраном ноутбука с одной фразой: «Ваши условия принимаю, можете на меня рассчитывать». Глупее и придумать было нельзя. С чего ей вдруг приспичит на него рассчитывать?

Он в десятый раз перечитал ее письмо. Слог легкий, удивительно наивный, даже детский. Чистого листа он не боялся и никогда не испытывал страха, разве только при составлении казенного письма родителям о скоропостижной смерти срочника, когда дрожали руки, а строчки образца бланка прыгали перед глазами, но на такой случай в столе замполита всегда стояла початая бутылка водки…

Первый раз такое уведомление он писал в Гайжюнае. Старший сержант второй роты Николай Сидоренко перед увольнением в запас на последних прыжках решил хвастануть врожденным дебилизмом – пройтись по белым грибочкам-парашютам. Во время чередования курсантов, нарушая все правила весовой очередности, Николай перестегнул свой карабин и последним выпал из самолета. Под ним уже медленно парили белоснежные купола, когда грузное тело стремительно набирало ускорение свободного падения. Первый же купол принял его ноги аккуратно в управляемую боковую прорезь. Два парашюта сбились в бесполезную тряпку. Слабые потуги выправить ситуацию и раскрыть запасной парашют ни к чему не привели. Когда по связи старшего лейтенанта Кравцова в срочном порядке вызвали на площадку десантирования, возле бесформенных тел в оцеплении уже стояли его курсанты, некоторые блевали прямо на четвереньках за редким кустарником. Капитан Немчук, непосредственный начальник Олега, получил строгое взыскание и два дня ходил с лицом белее снега. В дивизии поговаривали о неминуемом наказании, но постепенно все спустили на тормозах. Немчук остался при погонах, получил прозвище «бедовый», и все последующие года продвижения по службе не имел, даже очередное звание присваивалось с задержкой. Видимо не зря.

Через пять лет прозвище снова оправдалось с лихвой, но без смертельного исхода. Ротный писарь, затравленный дедовщиной, решил свести счеты с жизнью и на крючок в потолке, где на проводе свисал жестяной абажур с единственной лампочкой, приспособил парашютную стропу, но не рассчитал ни собственного веса, ни известковую штукатурку, из которой хлипкий крючок благополучно вырвался. Писарь отделался легким испугом и многочисленными синяками, а капитан Немчук устным порицанием вперемешку с матерными выражениями, которые услышал впервые за все время службы от генерал-майора, командира дивизии…

Олег долго сидел перед монитором камер видеонаблюдения, вспоминая позабытую молодость, измученные лица курсантов, песчаные дюны, мшистие прибалтийские болота. Он уже хотел удалить литературный шедевр, рожденный в несвойственных потугах, но передумал, махнул рукой и отправил письмо адресату.

«Получив Ваше письмо, я непроизвольно вспомнила один старый фильм. Он так и назывался «Вам письмо». Если не смотрели, обязательно посмотрите. Уверена, Вы сможете его оценить. Даже не буду пересказывать сюжет, ни за что! Вот посмотрите, а потом скажите, понравился он Вам или нет. Знаете, я целый день ждала от Вас весточки. Сильно переживала, что Вы передумаете, слишком жесткие я выдвинула условия и к концу дня пожалела об этом. Сильно пожалела. Вы мне верите? Верьте, пожалуйста. В словах я искренна. Ведь если и мы с вами начнем лгать друг другу, тогда зачем все это, для чего? Ведь рассудите сами: меня Вы не знаете, видеться нам не надо, и можно вести совершенно откровенный разговор обо всем. Вы не думали о таком общении? А я так размышляла целый день. Получается что-то вроде анонимного психолога или психотерапевта, а одна моя знакомая и того и другого называет «мозгоправ». Смешно, правда? Но какая-то доля истины в этом есть. И тот и другой помогает людям вернуть человеческое естество, победить страх, докопаться до сути возникновения недуга. Вот Вы, например, боитесь чего-нибудь в жизни? И неважно, сколь сильно, главное, есть ли то, чего Вы боитесь? Я боюсь. Конечно, смешно то, чего я боюсь. Но для меня это важно».

Письмо закончилось, не успев начаться. Нить повествования так резко оборвалась, что Олег невольно ощутил досаду. Ему захотелось прочесть продолжение, и уже ближе к двум часам ночи, когда затихли звонкие колокольные переливы, ознаменовавшие завершение крестного хода вокруг соседней церквушки, пришло второе письмо.

«Глупо осознавать с моей стороны, что Вы примите меня всерьез и поверите на слово. Только знайте, людям я привыкла доверять, иначе общество потеряет весь смысл существования. Вы не находите? Какой смысл от такого огромного количества людей, если все они в большей мере никчемны и бесполезны. Вот врачи, например, они полезны? Безусловно. Они лечат, плохо, хорошо ли, но выполняют свое предназначение. Продавцы, водители троллейбусов, даже дворники метут улицы и делают их чище. А остальные? Зачем они? Живут в какой-то спячке, ходят в гости, едят, пьют, спят, а для чего, сами не знают. Странно, правда? Человек начинает задумываться о своем предназначении, только стоя на краю катастрофы, по-настоящему задумываться, как Гамлет. Вы читали Шекспира? Я читала. Гамлет мне не понравился. Он ищет то, чего нет, и теряет последнее. Не смешно ли? И эти призраки, предчувствие смерти, зачем бояться смерти, если она неизбежна. Вы думали когда-нибудь об этом? Последнее время я думаю о смерти и боюсь, чтобы она не перепутала меня с кем-то другим. Странны вам мои слова? Вот скажите, странны же? А ведь я честна перед вами. Совсем рядом со мной умирает один человек, и я невольно жду его смерти, а иногда мне кажется, что желаю ее, только не для себя, а для этого человека, чтобы поскорее все закончилось. Вы не бойтесь, я в здравом уме, совершенно в здравом рассудке. Просто скоро утро, а я не спала всю ночь, ей снова стало хуже. Напишите мне, что вы думаете обо всем этом».

Уверенной рукой он закрыл ноутбук и уставился в пустоту. Потом вскочил, прошелся с фонарем по раздевалкам, коридорам, тренажерным залам, заглянул в туалетные комнаты. Только возле бассейна остановился, прислушался к тихому шуму фильтрационного насоса и вздохнул полной грудью. От поверхности мерцающей голубой воды поднимался тонкий запах хлора, щекотал ноздри и возносился под обнаженную крышу с металлическими стропилами.

Письмо не только удивило его наивностью и детской непосредственностью. Оно пугало откровением. Эмоции, столь правдиво описанные, заставили сердце сбиться с привычного ритма и похолодеть от страха.

4

Рано поутру перед самой работой Ниночка накормила хозяйку праздничными куличами с крашеными яйцами и вывела на свежий воздух. По двору баба Нюра передвигалась исключительно с помощью деревенских ходунков – крепенькой табуреточки, согнувшись пополам и переставляя ее перед собой маленькими шажками. Так она выходила на улицу, садилась возле калитки и созерцала подслеповатыми глазами всю окрестность, состоящую из девяти домов по четной стороне, а по нечетной из восьми.

В одиннадцать часов задорно, с веселым перезвоном зазвонили по околотку колокола местной церкви, выстроенной совсем недавно на месте транспортного цеха хлопчатобумажного комбината. Но в бело-синий «новострой» с позолоченными куполами баба Нюра так ни разу и не сходила. Последние девять лет вся ее протоптанная дорога начиналась от крыльца дома и заканчивалась покосившейся от времени, облезлой калиткой, возле которой старушка просиживала полдня с тем особым любопытством, какое бывает у ограниченных в передвижении инвалидов. Встречая и провожая каждого пешехода или машину, любила она теплыми вечерами засиживаться до самой темноты, когда зажигались высокие фонари и улица, освещенная искусственным светом, наполнялась житейскими звуками: смехом соседской детворы, автомобильным урчанием, рокотом мотоцикла, долгим собачьим лаем.

На улице она осталась последней из могикан, из тех первых хозяев, кому в пятьдесят седьмом году администрация города безвозмездно раздавала земельные наделы для строительства собственного жилья. Четыре сотки непаханой земли достались мужу бабы Нюры как фронтовику, получившему ранение, контузию и орден Красной Звезды. Многие, кто видел ее сидящей целый день на табуретке в теплом платке и вечных черных калошах на босу ногу, подходили, здоровались, интересовались здоровьем и количеством лет. Но с годами характер ее мало изменился, и с казацкой сдержанностью, поджав бескровные губы, баба Нюра отвечала всегда с неохотой, подолгу и пристально всматривалась в лицо вопрошавшего. Годы свои она прекрасно помнила, а иногда даже сверяла по календарю. Шел ей девяносто шестой, и прожить она собиралась еще минимум лет пять, а то и шесть. В ее роду все женщины славились исключительным долголетием и стойким здоровьем, а одна из многочисленных теток упокоилась в сто четыре года в здравом уме и при памяти.

Согретая на весеннем солнышке баба Нюра сонно щурилась по сторонам, с интересом наблюдала за соседской ребятней.

– Бабушка, с праздником вас, – громко окликнула ее соседка через дорогу.

– Христос воскресе! – улыбнулась та беззубым ртом.

– Я в магазин собралась. Вам нужно чего-нибудь? Хлеба? Молока? – женщина перешла дорогу, подошла ближе.

Все соседи знали: баба Нюра не просто сидит на улице, она ждет какой-нибудь оказии, чтобы попросить купить нужных продуктов. И денежки на этот случай лежали всегда за пазухой, завернутые в чистый носовой платок.

– Нет, милая, ступай с Богом. У меня теперича жиличка проживает. Ничего мне не надоть.

Она сидела так до самого обеда, пока не раздала всем мальчуганам специально припасенные для такого случая конфеты, не похристосовалась с ближайшей соседкой Зинаидой, которую еще десять лет назад ненавидела лютой ненавистью, но с годами, правда, позабыла, за что именно. И когда глаза заслезились от яркого полуденного солнца, подхватила двумя руками табуреточку и проковыляла обратно во двор.

Во дворе цветочные запахи неслись со всех сторон, и заходить в дом перехотелось. Баба Нюра присела возле крыльца на излюбленном месте, прямо на солнцепеке. Хоть и был на ней вязанный из овечьей шерсти халат до самых колен, а сверху мужнина безрукавка из цигейки, латанная в нескольких местах, и два платка на голове как положено – хлопковый исподний и теплый покрывной, только не согревались косточки, не потело в подмышках, а от самого легкого сквозняка вздрагивала старушка и пересаживалась ближе под кирпичную стеночку.

Хозяйским глазом осматривала она обнесенные белым туманом корявые яблоньки, кусты сирени, буйно разросшиеся вдоль соседского забора, где в самом углу под гнилой кучей ежи, нагло пользуясь заброшенностью сада, устроили гнездо и регулярно плодились в ограниченном количестве. Ежей баба Нюра любила, и польза от них была не малая: истребляли они лягушек, противных мышей, а по ночам тихо шуршали в высокой траве, лакомясь членистоногими. Соседи, не надеясь на возможности одинокой старухи, по меже со всех сторон поставили крепкие, глухие заборы, через которые невозможно было ничего подсмотреть, а с левой стороны владелец сети обувных магазинов раскошелился на высокий забор из красного кирпича. Прикинула старая казачка стоимость строения и не одобрила пустых трат щедрого соседа. То ли дело раньше: натянули по меже ячеечную сетку на тоненьких столбиках, и просторно, и хорошо, и продувается всеми ветрами, и вся соседская жизнь как на ладони, сиди хоть весь день – любуйся, и телевизора не надо.

Кирпичную стену в одно лето заплел ненавистный хмель, разросся густо до самого верха, пышными шапками свисал вниз, манил пчел медовыми шишками. От пчелиной суеты в саду стоял тихий гул, мимо шныряли мохнатые шмели, висли на желтых нарциссах, что стойкими солдатиками покачивались среди зеленых пучков вдоль дорожки от калитки до самого крыльца. Осмотрела хозяйка дворик – вокруг полное запустение. Под яблонями бушевал настоящий мавританский газон из сорной травы и полевых цветов. Откуда только взялись окаянные, размножились, расплодились! Через фундаментную щель пробились и озорно поглядывали на белый свет фиалки. Подняла баба Нюра глаза – их видимо-невидимо, целая прорва. Разбежались цветочки, возрадовались простору да весеннему солнышку. Только выщербленная плитка разъехалась в стороны, в щелях пророс мох, а цветастая мокрица заполонила все пространство. А ведь когда-то покойный Степан сам плиточку стелил своими руками, одну к другой, ровно по ниточке. Да что там плитка, каждый гвоздик в доме сам вбивал, каждый кирпичик выкладывал… Глазами все бы переделала заботливая хозяйка, и травку повыдергивала, и плиточку отскоблила, поравняла, и корявые стволы выбелила бы к празднику гашеной известью, а ноги-то не идут. Погладила она сморщенные, выстраданные руки с шишками на пальцах… да пусть растут цветочки, кому они мешают…

– Баба Нюра, вы тут долго сидите?

Старушка клюнула носом и очнулась ото сна. Перед глазами стояла новая жиличка.

– Который теперя час? Уснула, видать.

– Так пойдемте. Я вас обедом накормлю. Ларек на пятнадцать минут закрыла.

– Ой, попадет тебе от тетки, – запричитала баба Нюра.

– Не узнает – не попадет.

Нина быстро завела хозяйку в дом. Нырнула в холодильник, засуетилась кастрюльками, тарелками, ложками. Старушка только и успевала поспевать за ней глазами, уж бойко все получалось у новой квартирантки. За пять минут Ниночка собрала на стол обед, выставила все на тарелках.

– Сама чего? – Хозяйка охотно взялась за ложку.

– Так времени сколько. Вечером поем, а в ларьке чаю попью.

– Ешь, давай! – осадила ее старушка и подмигнула. – Не убежит твой ларь, ног-то у него нэма. Посуду я и сама помою, не издохну.

– Спасибо вам.

– Да не торопися, успеется.

Ниночка, следуя совету, спокойно пообедала и ушла обратно на работу. В праздничный день хлеба навезли много, а народ не шел, и ближе к обеду стали одолевать ее сомнения: продастся ли все или придется складывать буханки в большой полиэтиленовый пакет, чтобы назавтра не зачерствели.

Оставшись одна, баба Нюра дрожащими руками тщательно перемыла грязную посуду, вымела тоненьким веничком из-под стола крошки. Отдыхать после обеда она любила на диване перед телевизором, заменившем и газеты, и журналы, и досужих соседок, с которыми она в свое время переругалась с каждой по отдельности, а после асфальтирования улицы и со всеми вместе, потому что с поднятой дороги вся дождевая вода лилась прямиком на ее двор, оказавшийся в низине, а в затяжные ливни половодный ручей доходил до самого крыльца, подтопляя первую ступеньку.

Особого пристрастия у бабы Нюры не было. Любимое занятие – вязание носков и кофточек – она забросила уже давно, пальцы перестали сгибаться, выпадали спицы, терялись петли. Полюбилось тогда другое занятие – разводить на подоконниках фиалки, но нежные цветы зимой болели гнилью, пропадали, и от загубленного растениеводства осталась в сарае целая гора керамических горшков. На комоде еще пылилась стопка разгаданных кроссвордов, прочитанные по десять раз журналы, старые календари садоводов и огородников. Развлекала себя старушка как могла, пока не остался у нее в друзьях один телевизор. Под него хорошо думалось и крепко засыпалось.

В последнее время в целом доме облюбовалась ею всего одна комната, но окнами на улицу, для ежедневного просмотра пешеходов и суетной жизни. Грузно опираясь на подоконник, долго простаивала баба Нюра в непогоду возле окон, всматриваясь в тени, мелькавшие через прорези в деревянном заборе, и зачем-то пыталась в случайных прохожих угадать силуэты соседок.

По комнате ходила она без табуретки. Передвигалась неспешным шагом, рукой держалась за мебель, выстроенную в ряд. От двери слева стоял комод, за ним разведенный зеркальный трельяж, в углу на антресоли, снятой со шкафа, пылился телевизор. Два окна, что смотрели на улицу, были занавешены красивым тюлем и ничем не заставлялись из-за опорного наблюдательного поста. По другую стенку за высоким шкафом стоял широкий диван, на котором старушка спала ночью, а днем отдыхала.

Помимо обжитой комнаты в доме еще имелась спальня и гостиная, и занимали они ровно половину всей площади. Но туда хозяйка заходила редко и двери держала на замке. Квартирантов пускала лишь во времянку и то по доброму совету Тамарки, чтоб вконец не заскучать, да и копейка лишняя каждый месяц капала в руку – какая-никакая, а прибавка к пенсии. Но даже пенсией баба Нюра была довольна. На все хватало щедро назначенных государством денежных средств, если брать во внимание, что одинокой старушке кроме питания ничего и не требовалось, а то, что оставалось, бережно пересчитывалось и пряталось за комодом под пыльный палас…

Посреди бела дня залаяла протяжно соседская собака, когда в калитку застучали, и сон развеялся, как не бывало. Старуха заторопилась взглянуть в окно, но калитку уже кто-то открывал, а за тюлем промелькнула тень.

– Эк, девка не закрыла…

Спешно зашаркала бабка через кухню к дверям, а там чужой голос.

– Хозяйка! Анна Захаровна! Жива еще или нет?

– Батюшки мои. А кто это? Кто?

– Не признала меня, Захаровна?

Перед крыльцом стояла пожилая женщина с маленькой девочкой, в руках прозрачный кулечек с конфетами и крашеными яйцами.

– Галина Ивановна я. Из ткацкого цеха. Помните?

Она не помнила, но признаваться в слабой памяти не собиралась.

– Галочка, как же. Откуда?..

– Христос воскресе.

Кудрявая девочка с большими светлыми глазами пряталась за женскую юбку, посасывала леденец на палочке, а старушка растерявшись топталась в дверях: давно у нее не было незваных гостей.

– Воистину, воистину воскресе. Заходьте, заходьте, гостики, милости прошу.

За разговором вспомнила она и гостью, старую знакомую по комбинату, одно время дружили семьями, ездили на реку Кубань рыбачить, но все забылось и быльем поросло. За чаем внимательно слушала баба Нюра про чужое житие, улыбалась светловолосой девочке, застенчиво склонившейся над чашкой, но о себе рассказывала неохотно.

– Доживаю ужо. – Рот она широко не раскрывала, а свое беззубье прикрывала уголком платка.

– Сколько ж вам лет, Анна Захаровна?

– Девяносто шестой пошел.

– Ого!

– Да, старость не в радость. А куды денешься? Что положено, надо сдюжить.

– Скучно одной-то?

– Так люди кругом. Соседки заходють. Жиличку пустила во времянку.

– Не одна вы, это хорошо. А то недавно случай был…

– Какой?

Незваная гостья до последнего сомневалась: пугать бабку или не стоит, но именно из-за неприятного происшествия, которое потрясло всю округу, она и припомнила о давней знакомой. По расчетам выходило – столько не живут, и за давностью лет Галина Ивановна все боялась ошибиться двором, перепутать улицу, но ноги сами вывели ее на угол школьного забора, через перекресток дорог, мимо трансформаторной кирпичной будки к покосившемуся дому за столь ветхим забором, что сильно колотить в калитку она побоялась.

– Люди поговаривают, на нашем поселке разбой идет. Прямо днем во дворы через забор лезут, двери взламывают.

– Чего хотят-то? Грабють что ли? – не поняла баба Нюра.

– И грабят, а на вербное воскресенье смерть случилась.

– Как же? Кого же?

– Вы не слыхали разве? Через три улицы от вас, недалеко тут, как раз за школой…

Тех, кто проживал за школой, баба Нюра знала понаслышке от соседки Зинаиды, которая на старости лет поверила в шарлатанство травников, в силу пчелиного яда, а заодно и в Бога. Ходила Зинаида на лечение ко всем кому ни попадя, кроме районной поликлиники. Слишком уж предвзятое отношение имелось у нее к медработникам, основанное на проверенных слухах, которые соседка сама же с превеликим удовольствием и распространяла. Но травник Зинаиды был доверительный и надежный, проживал удобно – в двух шагах – на улице, прилегающей к школе. За один месяц излечил от хронического цистита, за другой от катаракты левого глаза, правда, после проявилась временная глухота, но одно с другим связи не имело, и травник долгие годы оставался у Зинаиды в фаворе.

– За школой никого не знаю, – засомневалась баба Нюра, – разве что травник там живет.

– Помер он давно. Вместо него дочери знахарством занялись. А вот рядом с ними старушка одна жила, такая же одинокая. Прямо днем ее и задушили, говорят, большие деньги под половицей отыскали.

– Милиция что ж?

– Милиции, Анна Захаровна, уже нету. Теперь полиция.

– Да что ты! Вот дела делаются.

– Новый президент распорядился.

– Ну то понятно, новая метелка по-новому и мятет.

– Приезжали власти, всех опрашивали. Днем соседи все на работе, никто ничего не видел. Хорошо, что вы не одна. Калитку только запирайте для осторожности.

После ухода гостьи баба Нюра закрыла все замки и засовы, залегла на диван, но вздремнуть не получалось. Ворочалась она на все бока и прислушивалась к каждому шороху. Даже в девяносто пять умирать насильственной смертью не хотелось. Воспоминания приходили к ней как тяжелые, затяжные сны, от которых на душе становилось и не радостно, и не светло, а как-то беспокойно и с некоторой долей разочарования. Светлый праздник еще больше растревожил зыбкую память…

***

В своем роду семья их считалась самой бедной. По отцовской линии происходили они из беглых крестьян, а по материнской – от первого атамана казачьего форт-поста на правом берегу реки Кубань, Матвея Спиридоновича Писаренко. Мать Елена своими предками гордилась, только замуж вышла по большой любви за бедняка Захара Гороздюка, за что своя же родня от нее и отвернулась, сделались они в роду отщепенцами.

На теплой печи лежали они всю пасхальную ночь животами вниз в ожидании отца, который исправно отстаивал службу и на крестном ходу шел во главе уцелевших казаков в черной заломленной папахе. В глубокой плетеной корзине, покрытой чистым рушником, отец приносил крашеные луковой шелухой куриные яйца, кусок прогорклого сала и бутыль молока. Чуть только громыхнет калиточка на базу, тотчас слезала голодная ребятня голыми пятками вниз, не дожидаясь сдержанного материнского приглашения. Елена ловко доставала из остывшей печи длинным ухватом котелок с разваренной картошкой. Пять вихрастых голов встречали отца за столом. По очереди, начиная с любимой жены, обнимал он всех и со всеми христосовался трехкратным поцелуем. Поровну резали и кусок сальца, и яички, и некрасивый, подгоревший с одного боку, ржаной кулич, но для любимой Анюточки был он слаще меда и городских конфет, которые она никогда не ела, а только видела красочные фантики в руках поповского сына.

На Пасху мать всегда приберегала что-нибудь вкусное, не задумываясь о том, что пролежав в ожидании своего часа, вкусное могло и подпортиться. Заворачивала в чистую тряпицу и прятала за образок Богоматери в надежде, что в такое святое место никто из детей не доберется. Черствым оказался и медовый пряник, которым она угостилась еще на масленицу у старшей сестры, но детвора постарше сгрызла его в два счета, а самой младшенькой Оленьке отец размочил кусочек пряника в чае. После ночной церковной службы он залезал на печь и отсыпался, а мать начинала суетиться по хозяйству, замешивала опару на пресный хлеб, шла к скотине убираться в стойлах. Закатывала повыше обшлага на рукавах, подвязывала под обвисшей полной грудью в два обхвата фартук из мешковины и тяпкой выскребала куриный помет из птичника до земляного пола, вымазанного глиной. Одинокая коза с черным пятном промеж рогов давно перестала давать молока и в затяжной меланхолии бодала хозяйку в широкое бедро, пока та перестилала соломенную подстилку, меняла в корыте воду. Козу Маньку маленькая Анютка боялась. Самым первым страхом, который врезался в детскую память огненным клеймом, оказался страх именно перед упрямым бодливым существом, которое выкормило в тифозную зиму и ее, и младшую сестру Ольку.

К семнадцатому году из небольшого хозяйства казака Захара Гороздюка осталось лишь с десяток кур и одна коза. Корова полегла от кровавого поноса, а коня из-за бедности Захар делил поровну с братом Митрофаном, пока тот вместе с конем и легкой двуколкой с расписными рессорами не подался в город на заработки. От голода спасал огород, мягкие зимы и щедрые на дожди, затяжные весны. Что успевали вырастить за лето, тем и кормились целый год, бедняки батраков не нанимали, сами батрачили. Но Захару повезло, досталось ему в наследство от отца сапожное мастерство, точный глаз и секрет выделки бычьей кожи, только быков у Гороздюков никогда не водилось, а на приобретение материала требовались деньги.

Когда черной грозой на синем небе грянула революция, а за ней гражданская война, пошло в роду деление на «красных» и «беляков», тут уж и брат на брата, и сын на отца, не разбирая, кто прав, кто виноват. Только женщины оставались безучастные, всеми силами оберегали детей и худобу, повязывая загодя голову вдовьими платками. Многие станичники ушли за генералом Врангелем, а вернулись единицы и то под скорый расстрел. В это страшное время в семье Захара народилось друг за дружкой шестеро детей, но в двадцать втором году после тифа осталось их пятеро. Пережила семья и революцию, и гражданскую войну. С бедняков новой власти брать было нечего, а вот богатые родственники потеряли все. Над станицей водрузили красный стяг, зажили по-новому.

Родители на судьбу не сетовали, работали в четыре руки, а когда подросли сыновья, Петр и Григорий, стали их приучать к хозяйству. Братья вместе пасли скотину на заливных лугах, нанимались в сенокос к зажиточным казакам, ловили рыбу, разводили птицу. Но с каждым годом жизнь становилась тяжелее, раскулачивание и продразверстка вконец разорили станицу, а неурожайное лето подкосило казаков похлеще сыромятной нагайки. В зиму морозы нагрянули без снега, сковали землю коркой льда, прошла по округе тифозная волна, пополнила погосты свежими могилами. Завыла голодная скотина в овчарнях, а через время замолчала. Издохла.

К старости бабе Нюре память все чаще возвращала картинки из того голодного, страшного детства, которое поначалу так быстро позабылось, упало на самое дно детской души в тугой, грязный ил, а потом вдруг всплыло темным пятном с радужными разводами. Пятилетняя Анюточка с большими глазами с голубой поволокой крепко запомнила мамкин плач над кукольным гробиком. Стоял он всю ночь прямо на голом столе, а одинокая свеча вместо выгоревшей лампадки освещала ту часть хаты, где, склонивши голову на черные руки, в тихом горе дремал отец, а мать, обхватив гладкие струганные досточки, баюкала самую малую Устинью, напевая загробную колыбельную. Об одном тогда жалела Анютка, что красивый красно-черный платок с растрепанными маками, который мать надевала по воскресеньям к обедне, достался не ей, а младшей сестре. С горя завернула Елена младенца в самое дорогое, что имела, и уложила в гроб.

В семь лет запомнилось огромное подворье бабушкиного дома, где на задворках за птичником резали свинью и кур. Мать у родной сестры выпросила тогда на коленях одно копыто и четвертуху свинячьей головы, наварила холодца с хреном, от которого у Анютки случилось несварение до рвоты, до горячки, еле выходили. В тот же год на общей сходке возле сельсовета пороли старых казаков, обвиненных в злоумышленном падеже целого табуна. Среди них оказался и дед, Писаренко Игнат Петрович. Не перенес казак прилюдного позора. Через два дня тетки прибежали звать Захара в помощь, вынимать деда из петли с опорной балки в пустой конюшне. Может поэтому баба Нюра покойников никогда и не боялась, как следовало бы. Слишком много выпало ей на роду смертей и все в те молочно-нежные года, когда даже тень от паука за печной трубой казалась огромным чудищем и наводила страх на неокрепшее детское сознание.

Больше из раннего отрочества баба Нюра ничего не помнила. Радужные круги разбегались по водной глади колодца, обнажая белые стены, голубые купола. Отец сам настоял, чтобы Анюта с младшей Оленькой ходили в церковно-приходскую школу и учились грамоте. Наука Анне понравилась, схватывалось все с полуслова, особенно полюбилась арифметика. Ровно в столбики выстраивались цифры, подводилась линия и жирные точки помечали заемные десятки. Ловко высчитывала Анечка шестизначные числа, еще успевала и сестре помогать, а вот с чистописанием отставала, уж больно торопилась и кляксами пачкала тетрадь. Но через три года и учеба закончилась, церковь прикрыли, а вместо школы появилась в станице изба-читальня. И росла Анюта цветком незабудкой, матерью обласканная, отцом любимая, сестрами дружная, только брат Григорий взъелся на нее без причины, то подзатыльник в сенцах отвесит, то за локоть ущипнет, да так больно, прямо до синюшного синяка, а за что – непонятно. Не иначе, как зависть душила Жорку лютой хваткой, или глаза девичьи небесно-голубые не давали покоя…

***

Без тетки Ниночка с торговлей справлялась хорошо, даже была в значительной прибыли. Водку деревенского розлива местные мужики оценили, на утро голова после нее не болела, руки не дрожали, и к ларьку весь день тянулись страждущие, особенно до одиннадцати часов утра и ближе к закрытию. Учитывая, что для профессии продавца высшее образование особо и не требовалось, уже на третий день Ниночка в работе освоилась досконально. Сама научилась считать объем реализованной продукции с поправкой на активность местного населения и после обеда звонила в пекарню, диктовала по списку количество необходимой выпечки. Официальную выручку после шести часов вечера у нее забирал представитель от пекарни. Пузатый дядька неопределенной кавказкой национальности с короткими усами приезжал в одно и то же время на белом «лексусе», а левый доход, запихнув поглубже в лифчик, она приносила домой и уже не спеша лишний раз пересчитывала.

После работы в девятом часу Ниночка спешила домой. В пасхальный день хлеб так и не распродался, осталось два лотка. Вспомнив лекции по экономике, она позвонила в пекарню и договорилась сдать их утром или обменять на свежий привоз. Довольная выручкой от водки и сигарет, Нина торопилась накормить ужином хозяйку и вытянуть отекшие к вечеру ноги. Но хозяйский дом встретил ее черными окнами и закрытой дверью. Покрутившись во дворе, она пару раз подергала за дверную ручку, постучала, заглянула в пустые окна, опять постучала – тишина, и, махнув рукой на старушечьи причуды, ушла ужинать во времянку.

Мужа Ниночка не ждала. Не зря Борис заранее объявил о командировке, но не учел светлый праздник Христовый и выходной день, и с его стороны по всему выходила наглая ложь, небрежно прикрытая льстивыми комплиментами и веселыми шуточками, но от них Ниночка давно устала. Пробыв с ней ровно сутки, Борис уехал в неизвестном направлении, якобы на работу, но нечаянно открывшаяся связь с Катькой Нечепуренко грызло женское сердце похлеще зубастого термита, а доказательств не было, одни голые слова.

Зато машина ей понравилась: серый «фольксваген поло», совсем новенький с кожаными бежевыми сидениями и приметным номером – шесть два шесть. Еще хотела пошутить, не многовато ли шестерок, но передумала – без чертей, видимо, не обошлось. В сказку о беспроцентном кредите верилось с трудом, и лишний раз Ниночка решила щекотливую тему не затрагивать.

Полдня они катались по городу, заехали в недорогое кафе на набережной, и она потянула его к мосту, прозванному в народе «мостом поцелуев». Несуразное бетонное строение давно полюбилось молодоженам, невеста с женихом ради новой приметы цепляли на мостовое заграждение амбарный замок, ключ выбрасывали в мутную воду. Ниночке захотелось найти свой замочек, но где там! За год навешалось столько замков, словно виноградные грозди тянулись до самого низа в несколько рядов. Только ключик в тот день она в суете выбросить позабыла, так и сжимала в руке до самого ресторана, где гуляли свадьбу, а потом спрятала в крохотную коробочку из-под обручального кольца на всякий случай.

Позабавило ее и то, что муж весь день вел себя как провинившийся школьник, заглядывал в глаза с тайной надеждой и какой-то обреченностью. Потом опять принимался за шутки, что-то рассказывал о работе и новом директоре автосалона, но Ниночка сильно не прислушивалась. Через плотный туман обиды она едва улавливала суть разговора, всеми силами сдерживая желание закатить жуткий скандал прямо в кафе, чтобы все присутствующие, совершенно чужие, посторонние люди, оказались невольными свидетелями ее позора и его лжи. Именно свой очевидный позор ставила она выше его гнусного лицемерия. Почему-то с детства ей внушали, что если муж ходит на сторону, то виновата в таком горе именно жена. Ниночка толком и не помнила, сколько случалось на ее коротком веку подобных инцидентов (по станице сплетни распространялись быстрее огня), зато хорошо усвоила материнские слова – сучка не захочет, кобель не вскочит – не совсем понятно объясняющие поведение собачьих особей, зато наглядно обличающие человеческую животную сущность и грехопадение в целом.

К браку Ниночка готовилась долго, и в двадцать четыре года казалось, что засиделась она в девках, прямо корнями вросла в то место, где надо было лишь присесть и осмотреться. Но случившийся брак укрепил в основной фабуле сюжета неоспоримую суть – счастье нужно создавать самим, выстраивать собственными руками по кирпичику, изо дня в день трудиться в поте лица, сколачивая семейный плот перед спуском на бурную реку под названием «жизнь». Эта красивая фраза врезалась в память во время бракосочетания, когда грудастая тетенька в позолоченных очках зачитывала перед молодыми свадебную оду.

Трудно было упрекнуть себя в нетрудоспособности, старалась Ниночка, как могла. Вымеряла, рассчитывала, экономила, поясок подтягивала, у родителей в долг не занимала, перед свекровью не кланялась, и все оказалось без толку, потому что в браке не хватало самого важного – взаимоуважения. Но Бориса по большому счету уважать было и не за что. И отсутствие деликатности совсем уж легко ложилось между ними на влажные простыни, разъединяло и отдаляло друг от друга как два мира, как две галактики.

За два рабочих дня Ниночка потихоньку свыклась с той мыслью, что грозы не миновать, но в отсутствии мужа решилась на отчаянный шаг – встретиться со свекровью, чтобы услышать из первых уст то, о чем едва имела представление, полагаясь на женскую интуицию, на врожденную догадливость.

5

После ночного дежурства Олег входил в квартиру под громкий лай Фурсика и перезвон церковных колоколов. Пес добрался до плюшевого медвежонка, подаренного Светкой на Новый год, разорвал игрушку в клочья и довольный валялся в поролоновой набивке, чихая и фыркая от радости.

– Ну ты, товарищ, и оторвался, я погляжу. Подходящее время выбрал, нечего сказать. Гулять идем?

Но прогулка не задалась. Возле подъезда он столкнулся с Толиком.

– Что так рано?

– В самый раз, – невозмутимо возразил старинный друг и качнул пакетом в руке. Тихо громыхнули бутылки.

– Я пить не буду. – Олег в гости не приглашал, с намеченного пути не сворачивал. – Только с ночи вернулся. Фурсю прогуляю и спать.

– Так я тебе мешать не буду, спи на здоровье. – Толик удрученно поплелся следом. – Можно и позже отпраздновать.

– Толик, иди домой. Ко мне Егор обещал заехать.

– Гонишь единственного друга.

– Тебя Полина отпустила?

– Она с детьми в станицу вчера уехала к сестре. Я один аки перст. Мимо тещи тенью прошмыгнул.

В светлый день Пасхи Олега все раздражало. И не умолкающая болтовня Толика с перерывами на опрокидывание рюмки. И нетерпеливое рычание шпица под столом в ожидании благодарственной подачки. И слишком красные одутловатые Светкины губы, вытягивающиеся в трубочку всякий раз, когда соседка, не стесняясь чужого присутствия, норовила чмокнуть его в напряженную шею.

После обеда явился сын. Не один. От неземной красоты его спутницы Олег с порога почувствовал неловкость и лишней суетой выдал затаенное раздражение – невольно выругался трехэтажным матом, наступив на собачью лапу. При виде Егора Светку тут же сдуло ветром в незакрытую дверь. В этот день дверь вообще не закрывалась. Закрывать было бесполезно.

Егор с новой девушкой по имени Яна заехал к отцу с наилучшими намерениями. Уже несколько месяцев он раздумывал над логическим завершением холостяцкой жизни: надо жениться. Пора. Отца в расчет не брал совершенно по той причине, что советчик из него был никудышный, равно как и подсказчик. Давно Егор полагался на собственное здравомыслие, с того самого дня, когда уяснил одну простую вещь: родители сами не могут разобраться с личной жизнью, куда им других учить. Но хотелось ему перед тем, как сделать официальное предложение, показать избранницу отцу. Не для проформы, а ради родственных уз, их связывающих воедино, нерушимо. С некоторых пор существовала между ними тонкая чувствительная мембрана, бессловесная. И по той причине много они не разговаривали, даже созванивались раз в неделю, а виделись и того меньше. А когда виделись, то разговор происходил обрывочными предложениями, договаривать мысль до конца никто нужным не считал, и так все было понятно.

После собачьего визга Яна сама протянула Олегу ладонь для пожатия, и приветственная улыбка – смелая, янтарно-лучистая – его обворожила. Все другое казалось лишним. И навязчивые попытки Толика похристосоваться с красивой девушкой в румяные щечки. И долгие извинения сына за недолгий визит, и Светкины подгоревшие пироги с курагой и свежими яблоками, которые она проворонила и принесла под конец застолья, все пытаясь накормить сдобой хрупкую Яну, слегка захмелевшую от двух стопочек разбавленного кагора.

– Ты, батя, с дядей Толиком на неприятности нарываешься.

Егор отцовские праздничные застолья не осуждал, просто пытался достучаться до мужского слегка поддатого сознания.

– Все путем, сын. Тетя Поля его одного оставила на съедение волкам, вот он ко мне и прибился. Завтра с утра как протрезвеет, доставлю домой в лучшем виде. Под расписку.

Позже, в ожидании лифта, Олег одобрительно подмигнул сыну и слегка похлопал по плечу.

– Живем, Егорка.

– Живем, батя. Куда денемся.

Таким образом, смотрины удались, родительское благословение было получено без лишних вопросов и занудных нравоучений о долге, совести и чести. Весь набор у Егора имелся еще с восьмого класса, когда пришлось ему в одиночку вытаскивать из полыньи соседского пса дворовой породы. Домой пришел насквозь мокрый, замерший, в одном сапоге, второй утопил в ходе спасательной операции, за что героически снес строгий бабушкин выговор и два удара кухонным полотенцем по спинной диагонали. Летом бестолковый пес попал под «зилок» с песком, но глупая собачья смерть никак не умаляла мальчишеский подвиг в глазах ровесников и той же бабушки с мудрым изречением: «Ведать, на роду написано не своей смертью умереть».

Толик за компанию терся у лифта, пытаясь приложиться напоследок к белой ручке в золотом браслете, сыпал шутками, скоморошничал, уговаривал Яну остаться, завлекал французским шампанским, но та на провокацию не поддавалась. Ухватив Егора за локоть, нареченная невеста решительно втащила жениха в кабинку лифта и одарила всех провожающих божественной улыбкой.

– Вот что за молодежь такая, – после их ухода Толик пригорюнился, поник головой на сжатый кулак. – Трудно им со стариками посидеть лишний час? Мои тоже вечно куда-то спешат, то на занятия, то на тренировку, то в кино, а поговорить с отцом по душам брезгуют.

– Что с тобой разговаривать, когда ты лыка не вяжешь целыми днями, – Светлана бесцеремонно вмешалась в мужской разговор, ненароком прилипла горячим бедром к бедру хозяина.

– Ты, женщина, цыц. Не возникай, а то… – грозивший загнутым пальцем икнул, сонно моргнул и шмякнулся головой о стол, только налитая рюмка опрокинулась в тарелку.

– И что с ним делать? – изумилась Светка.

– Да пусть спит. Быстрее протрезвеет…

Вдвоем с Толиком им всегда было хорошо в любую погоду, в лихую годину. Сядут за стол друг против друга и молчат. С годами слова сделались лишними, фальшивыми, настроение доподлинно передать не могли, поэтому вычеркивались из списка и заменялись на более доступные человеческому пониманию предметы общения – пол-литра и говяжью тушенку. Балагурил Толик исключительно при людях, а наедине со своей совестью в образе друга суворовского детства, Олега Кравцова, предпочитал созерцать внутреннее восприятие окружающего мира, и как это все сочетается с его личной философией, основанной на устойчивом пофигизме и на отдельно взятых моментах жизненного обустройства семьи Черкасовых. Выпьет Толик рюмку, выпьет другую и с протяжным выдохом уставится в пустую стену или окно, заломит в локте руку, обопрет голову и молчит, словно разговаривает, только про себя. Иногда вслух выдает отдельные фразы на подобие: «понимаешь, брат», «ну как тут не завестись», «однозначно по-любому». И думай, к чему такая глубина, от чего такая философия.

В такие моменты никто из них о давней службе говорить не любил. На армейские воспоминания по обоюдному согласию наложили они вето еще лет десять назад, когда каждый излился друг перед другом за все прегрешения вольные и невольные, встретившись один единственный раз на горной базе под Цхинвалом. Вот тогда с половиной канистры разведенного спирта и остатками бараньего шашлыка просидели они до самого рассвета, а откровенным рассказам Толика не было конца и края.

После училища развела судьба молодых лейтенантов в противоположные стороны. Кравцова распределили на север в Прибалтику, практически на курорт, а Черкасов после пятимесячной подготовки под Ферганой попал в Афганистан за полтора года до вывода советских войск из проклятой каменистой земли. Но и этого ему хватило с лихвой по самое горло.

Не страдающий особой сентиментальностью Олег в душеизлияниях никогда не мешал другу делиться воспоминаниями хоть и давно позабытыми, но время от времени всплывающими знойными миражами посреди песчаных бархан затуманенной памяти. И тогда Толик терялся во времени, ежеминутно трогал левое плечо, словно хотел удостовериться на месте его рука или нет, хотя инвалидную группу с него давно сняли и даже десятисантиметровый шрам от ключицы до плеча потерял свою кровавую окраску, побледнел и с годами сморщился. От высокого, накаченного красавца в стиле «а ля Шварценеггер» ничего толком и не осталось, так, комичная копия – сутулая жердь с заниженной самооценкой, с алкогольной зависимостью.

Долгое время поначалу Олег списывал все на войну, на изломанную психику – «афганский синдром», поддерживал друга и стаканом, и сочувствующим словом. Но Полина, устав от мужниных затяжных депрессий и стойко переносившая до поры до времени «дурную наследственность» рода Черкасовых, уже во вторую беременность решила действовать радикальными методами и в один из отпусков командировала мужа в московский профилактический реабилитационный центр. По возвращению Толик предстал перед обществом совершенно другим человеком. Стал читать книжки, гулять на свежем воздухе, воздерживался от грубого мата, по выходным дарил жене цветы, между дежурствами нянчил новорожденного. Но хватило его ровно на полгода.

– По стопам отца пошел, – подвела итог Полина перед смущенным Олегом, когда он доставил невменяемого друга на порог квартиры. – Отец его от белой горячки преставился, и дед по рассказам свекрови не агнец божий был, все норовил в голенище сапога бутыль самогона от бабки припрятать. Так тот хоть настоящий казак, купец первой гильдии! А этот…

Своими казачьими корнями Толик никогда не хвастал, отрубили ему корни еще в детстве под горн трубача и бой барабанов. Отрубили и забыли. Время такое выпало, не модно было раскулаченными родственниками хвастать. Только водилась в роду легенда, что все мужчины – долгожители, крепкого телосложения и забойного семени, хотя легенда ничем не подтверждалась. Отец Анатолия женился далеко за сорок, а прожил чуть больше пятидесяти, оставив молодую жену и трех малолетних детей на руках престарелой матери. Дед обженился два раза и в двадцать, и в пятьдесят пять. Первый брак бездетный, а от второго – единственный сын. После раскулачивания семья купца Нестора Черкасова из славного города Ростова перебралась на хутор под станицу Шкуринскую. Оттуда немцы вывезли Нестора на работу в фашистскую Италию. За время плена скончалась от болезни жена, от голода мать. Вернувшись в родную станицу, пришлось ему начинать жизнь заново с чистого листа.

Упрямство казачье – черкасовское – из Анатолия моментами проглядывало, а иногда так натужно выпирало, что Полина в одночасье собирала чемодан, детей и уезжала на недельку к родителям, предоставляя мужу полный карт-бланш. Но все ее воспитательные методы действовали слабо. Анатолий, оставшись в гордом одиночестве, находил себе занятие по душе, принимался за старое и к возвращению жены оказывался в таком неприглядном виде, что Полине приходилось искать очередную лечебницу…

После на праздничные посиделки в открытую дверь зашли соседи по общему коридорчику – Маринка и Геннадий. Принесли куриный плов, голубцы со свежей капустой, две бутылки водки, и под тихий храп Толика пасхальный ужин продолжился, но уже без задорного угара и безбожного шабаша. От закуски ломился стол, выпивки хватало с лихвой, но Олегу водка не шла, не пилось, не елось.

– И чего сидеть в духоте, пойдемте лучше до парка прогуляемся, свежего воздуха дыхнем, – сетовала Маринка, – от вашего перегара голова болит.

– Вот поэтому лучше от прогулки воздержаться, – отнекивался Генка от предложения сожительницы. – Мусоров сегодня на каждом углу. Заметут в ментовку, последние деньги за меня выложишь.

– Да сейчас, разбежалась. Буду я за тебя еще деньги платить. Жди!

Изрядно выпившая пара с самого начала знакомства числилась у Олега в списке неблагонадежных. Внешний вид их вполне сочетался с окружающей средой обитания, но поведение порой зашкаливало за все мыслимые нормы человеческого существования. Маринка занималась по утрам пробежкой, сидела на раздельном питании, хранила фигуру и в пятьдесят четыре года молодилась до абсурда, заплетая две жиденькие косички, перехваченные цветными резиночками. Сидела она дома, нигде не работала и жила с единственной целью – вытрясти из сожителя, безвольного забитого существа, побольше денег. Генка имел золотые руки, брался за любую работу, но когда наличности не хватало, за стенкой в соседской квартире случался оглушительный скандал вплоть до мордобития, и Геннадий с периодическим постоянством оказывался за дверью.

Потом на праздник забегала Лизочка, выпросила Фурсика на прогулку с подружками. Олег с радостью позволил, пес давно намекал на выгул, жался к ноге. В благодарность он тайно от матери вложил в девичью ладонь смятую бумажку. На мороженое.

И вот в какой-то момент показалось, что пространственно-временной континуум под названием «первомай» плавно встроился в «пасхальный» с одной лишь поправкой, что вместо вазы с красными лопоухими тюльпанами посреди стола возвышалась несуразно огромная пасха, обложенная яйцами. Выпивка, закуска и праздные лица повторялись точь-в-точь в придачу к заезженным темам застольной беседы о погоде, ценообразовании и неминуемом мировом кризисе, дай Бог, последнем. И лишь когда нерешительными шагами в приоткрытую дверь на огонек зашла Татьяна Михайловна, Светкина соседка по правую сторону от лифта, у Олега отлегло от сердца – дежавю отменялось.

Учительница младших классов, Татьяна Михайловна, была тихая, интеллигентная, за выслугой лет давно на пенсии, одинокая, но не брошенная. Дочь каждый отпуск приезжала из Москвы, привозила на все лето внуков, и старый педагог жила от лета до лета в ожидании родной детворы, любимых кровиночек.

Она зашла на минутку с традиционным пасхальным набором, которым каждый раз поздравляла в этот день всех соседей по лестничной площадке и этажом ниже. Куличи пекла всегда сама, не ленилась, на покупные, магазинные не тратилась. Пасочки получались у нее сладкие, пахучие, с желтым изюмом, с украшенным верхом. Никто из соседей от вкусного угощения не отказывался, принимали с благодарностью.

– У вас, смотрю, веселье в самом разгаре, – соседка покосилась на спящего тут же за столом Анатолия, аккуратно присела на предложенную табуретку. – Всех обошла, всех поздравила. Вот только вы, Олег, у меня остались. Христос воскресе.

– И вас с праздником, Татьяна Михайловна. – В чистый бокал полился бордовый кагор.

– Что вы, что вы, я не буду. Никак. С утра давление еле сбила. Не обижайтесь, – пухлые пальцы в серебре колец осторожно отодвинули предложенный бокал, сложились на коленях в ладошки. – К Ирочке на могилку уже ездили? Хотела куличей передать, да не успела к обеду, с тестом долго возилась. Все забываю спросить, памятник установили?

При упоминании кладбища все присутствующие, кроме спящего Толика, притихли и насторожились. О том малоприятном факте, что четыре месяца назад в этой самой квартире, где последнее время соседская свора облюбовала место для торжественных сборищ, произошла смерть, все успели позабыть или делали вид, что на печальное событие наслоился временной слой, позволяющий не затрагивать щекотливую тему, не уместную к праздничному столу.

– Памятник мне посоветовали установить не раньше, чем через полгода, – пояснил Олег, – а лучше на годовщину. Думаю, по осени поставлю, чтоб зимой по слякоти халтуру не сработать.

– И то верно, – поддержала соседка, – морозец, хоть и небольшой, ударит, плиточка и отвалится. А по осени хорошо будет.

Дальше разговор не клеился. Светка молча громыхала в раковине посудой, головы не поднимала, чтобы не выдать личную заинтересованность. Но все соседи и без ее лишней скромности давно догадывались о житейской метаморфозе, произошедшей столь тривиальным способом. Осуждать не осуждали, дело-то житейское, но приличия блюли строго и пошлыми намеками не злоупотребляли.

– Ну да ладно, пойду я, прилягу. Давление измерю. А вы гуляйте, дело-то молодое.

Задерживаться в гостях Татьяна Михайловна не собиралась. Олег пошел провожать соседку до двери. Под тусклой коридорной лампочкой в пыли и паутине педагог с пятидесятилетним стажем, наклонившись к мужскому накаченному плечу, произнесла очень тихо, почти шепотом, с заговорщическим видом:

– Вы, Олег, на меня не обижайтесь, я старый человек. Жену вашу хорошо знала, познакомились мы с ней близко, часто вечерами чай вместе пили. И о вашей судьбе я имею представление. Но сейчас ваш образ жизни…

– Он вам не нравится.

– Не то чтобы не нравится, поймите меня правильно, так многие живут. Он вызывает опасение. Понимаете? Ведь вы неплохой человек, а трезвым я вас практически не вижу. Зачем же так себя изводить? Горе запивать, знаете ли, недолго и самому…

Она не договорила. В дверях мелькнул Светкин пестрый халатик, и, не желая быть подслушанной, Татьяна Михайловна поспешила домой.

В любой другой день такая забота умилила бы, но сегодня Олегу выпали нечетные кости, а вернее, пара зеро. Две пустышки. Все, о чем бы он ни подумал, сулило злость и раздражение, было до смешного глупым, бесполезным, и не давало желаемого спокойствия, внутреннего примирения. Ему хотелось, чтобы суматошный день, наконец, закончился, гости разошлись по своим норам, стихли за стеной голоса, а за окном догорающий закат. Но больше всего его тянуло к хлебному ларьку, чтобы купить хлеба, молока, сигарет, чего угодно, лишь бы посмотреть в глаза той, которая невольно вскрыла гнойный нарыв, обнародовав под коростой пустоту.

Светка под конец затянувшихся посиделок, захмелев от мартини с водкой, с бухты-барахты запела «Вот кто-то с горочки спустился». Тихо, протяжно, с душой, едва попадая в тональность, с закрытыми глазами она в образе «кого-то с горочки» представляла дорогого соседа в зеленой гимнастерке и отчего-то с генеральскими погонами. Песня вполне подходила для следующего праздника Дня Победы, который был уже не за горами, но певица преследовала определенную цель. Маринка подхватила песню со второй строчки, и два голоса в унисон полетели из распахнутого окна на вечерний простор, смешиваясь с потоками теплого воздуха, касаясь верхушек пирамидальных тополей.

От зычных голосов проснулся Анатолий и прямиком густым низким басом вклинился в повтор первого куплета. Веселее не стало, зато чувствовался приближающийся финал, быстро вечерело, и над соседней многоэтажкой в сером небе светила первая звезда. Лишь благодаря появлению Лизочки с Фурсиком, довольным от кончика высунутого языка до последней рыжей ворсинки на хвосте, посиделки закончились. Все стали расходиться, кроме Толика. Голова его тяжелая снова улеглась на стол, припечатав к столешнице грязные салфетки и обглоданный рыбий хвост. Светлана хотела остаться, но дочь запросила у матери что-нибудь поесть и тянула ее домой, все повторяя:

– Мать, пойдем. Мне завтра в школу, тебе на работу. Поздно уже.

И Светлана уступила.

Время и вправду было поздним – начало одиннадцатого. Ларек давно закрыт. Но Олег решил пройтись по свежему воздуху, заодно проверить судьбу и сыграть в «авось повезет». Но пустынное пространство трамвайной остановки встретило его подслеповатым фонарным освещением и красной сигнализационной лампой хлебного ларька. Судьба капризно показала язык, а единственный прохожий в мятом пиджаке, зажимая подмышкой божественные дары в виде крашеных яиц и сплющенного кулича, плавно покачиваясь на ногах, мочился прямо на чугунную урну, спьяну перепутав ее с придорожным кустом.

Уставший Фурсик тащился медленно, семенил ножками, часто дышал и на перекрестках присаживался на носок хозяйского башмака передохнуть от бесконечной прогулки. Олег блуждал по району с неопределенной целью, пытаясь унять тупое раздражение, пугающее голой правдой: он уже был готов довериться едва знакомому человеку и сознаться в подлой трусости, в свершенном преступлении.

Долгий променад по пустынным улицам отрезвил больную голову. За это время квартира выветрилась от накуренного облака смешанного табака. Светка втайне от дочери покуривала американскую подделку, а Геннадий предпочитал донской табак местного разлива. Надышавшись папиросным угаром, Олег вообще предпочел ничего не курить, а стремление раз и навсегда завязать с пагубной привычкой именно сегодня довольно остро напомнило о себе, пару раз кольнув в левом подреберье.

На кухне он остолбенел от хирургической чистоты, пустого мусорного ведра и короткой записки на дверце холодильника под магнитиком из Кисловодска. Записка гласила: «Все путем, брат. Спасибо за душевный разговор». Толика в квартире не было.

Не желая ломать голову над параноидальными ребусами закадычного друга, Олег раскрыл ноутбук, в большой фарфоровой кружке с надписью «защитнику отечества» заварил крепкого чаю, и пока чаинки блуждали в броуновском движении, набрал первое предложение.

«Здравствуйте, Нина».

Потом неподвижно просидел полчаса перед экраном, не обращая внимания на давно остывший чай (к нему он так и не притронулся), искусал большой палец на правой руке, сгрыз ноготь на мизинце, прикрыл в коридор дверь, словно боялся, что Фурсик сможет подсмотреть, и застучал по клавиатуре…

В больницу он наведывался каждый день, просто не мог сидеть в четырех стенах и ждать неизвестности. За умеренную плату седенькая нянечка, владеющая всеми ключами от второго этажа, где располагалось онкологическое отделение, допускала его к жене на целый час прямо в палату.

Возле нее он сидел тихо, без лишних слов, стараясь не смотреть на бледные восковые лица соседок, на общее смятение и сильный запах хлорки. От тонкого синюшного запястья вверх тянулись прозрачные трубочки капельницы, рука была привязана бинтами к краю кровати. Взбитая тощая подушка позволяла кое-как полусидеть-полулежать, но Ирину все устраивало. Она ничего не замечала, смотрела на мужа пустыми глазами и улыбалась. Улыбка ее казалась жалкой и вымученной, а впрочем, такой она и была.

За неделю до выписки лечащий врач долго объяснял последующий уход, протягивал какие-то глянцевые буклеты и белые визитки патронажных сестер. Но слово «поздно» в его тихой речи проронилось два раза, и все остальное для Олега потеряло всякий смысл. На следующий день в дверях палаты он столкнулся плечом с полуседым мужичком. Незнакомец сбивчиво пробормотал извинение, и Олегу пришлось посторониться, но заплаканные глаза за окулярами очков разглядеть все-таки успел. Возле прикроватной тумбочки он заметил пакет из супермаркета с натуральными соками и детским питанием. Три алые розы на длинных ножках лежали на подоконнике, сиротливо ждали вазу с водой, но в палате не нашлось даже пластиковой бутылки. Зашла медсестра, сменила на штативе раствор и со словами «нельзя, здесь не положено», по-хозяйски прикарманила букет. Возражать никто не стал. Пациентки или спали, или притворялись спящими, с интересом ждали развязки и заранее сочувствовали.

В тот день он первый раз видел любовника жены, но понял это, когда перевез Ирину из больницы домой. Через месяц одним дождливым вечером они снова столкнулись у подъездной двери. Драповое пальто и фетровая шляпа скрывали силуэт незнакомца, но приметные очки и красные испуганные глаза выдали его с головой. Положение создавалось неприятное, странное, попахивало дешевым фарсом, но жена молчала, а докапываться до истины было слишком поздно.

На инъекциях она продержалась целых два месяца. Но тянулись они долго, в бесконечных заунывных дождях, мокрых листьях и бессонных ночах, когда заканчивалось действие морфина, и боль возвращалась. С помощью сиделки он усаживал жену возле окна на каких-то полчаса и уходил на работу, зная, что та блуждающим взглядом будет созерцать мокрые крыши домов там, внизу, сквозь сизую пелену дождевого тумана, где жили счастливые, относительно здоровые люди. Приближающийся исход она приняла сразу, и он ощутил это по упорному молчанию и вялой кисти левой руки, правой она почти не шевелила, рука стала усыхать.

Вечерами они оставались одни. Это время сделалось самым неприятным в их отношениях. Ему казалось, что для скорейшего выздоровления нужно еще что-то сделать, пригласить другого врача, самого лучшего, купить других лекарств, самых проверенных, заграничных, чтоб наверняка. Но все его предложения натыкались на молчаливую стену и отрешенный взгляд, в котором, что самое поразительное, он не замечал животного страха, а одно безразличие к собственной судьбе, к бренному существованию. На широкой кровати жена спала теперь одна, его половину занимал Фурсик, вылежав на подушке круглую ложбинку наподобие птичьего гнезда. Пес преданно исполнял функцию стража, звонкий лай сменил на тихое поскуливание и мокрый нос все чаще тыкал в желтую ладонь, облизывая сухие обездвиженные пальцы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.