Отблески таёжного костра
Владимир Репин

© Владимир Репин, 2021

ISBN 978-5-0053-9903-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РЕПИН ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ
ОТБЛЕСКИ ТАЁЖНОГО КОСТРА
Сборник охотничьих рассказов и стихов

Абакан 2018

Содержание

Автор побывал и исходил пешком практически все уголки родного района – от Черного озера до Паркиного белка. Потомственный таежник. За многие годы, проведенные в тайге, довелось повидать много интересного и занимательного в жизни природы и ее обитателей. Собственные наблюдения за поведением зверей и птиц стали итогом произведений: «Белый», «Медведи», «На глухариный ток». Впечатления и воспоминания детства, юности, зрелой жизни легли в основу написанных рассказов. Все герои – реальные люди, это – его друзья и сам автор.

Описываемые в рассказах события и факты происходили в действительности, они, отразившись в таежной душе писателя, вылились в настоящий сборник.

РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА

Укрупнение как приговор

Родился я в глухой таежной деревне со звучным и красивым названием Красносельск. Стояла она в живописном месте. С одной стороны примыкал к ней сосновый бор, с другой – подступала темнохвойная тайга. Текла рядом река Красная. В реке водилась рыба, а в лесу – зверь таежный и птица.

Основана деревня была в начале двадцатого века переселенцами из западных областей России: Минской, Черниговской и Полтавской губернии, среди которых были и мои предки как по материнской, так и по отцовской линии.

И жили в деревне люди со своими радостями и печалями. Свадьбы гуляли, крестины – именины справляли. Провожали в армию, на войну сыновей, братьев и отцов, а потом встречали. Были и похороны. В общем, все как у людей. Праздники отмечали всей деревней от мала до велика. Жили открыто, друг от друга не прятались. Дома на замки-запоры не запирали. Корчевали лес, пахали землю, травы косили, растили скот – частично для себя, а основную массу – для сдачи государству. Получалось так, что и себя кормили и горожан.

Было в деревне два магазина, начальная школа, производственный участок деревообрабатывающего комбината по заготовке древесины и пихтового масла.

Была у людей твердая уверенность в завтрашнем дне и вера в лучшее будущее. Но в семидесятые годы прошлого столетия посчитали где-то там наверху, что надо укрупнять центральные хозяйства за счет небольших населенных пунктов. И пошла реформа по всей матушке России – от Москвы до самых до окраин. В том числе и в Сибири, так трудно и долго заселяемой людьми еще со времен столыпинской реформы. Одним росчерком пера попала деревня в разряд неперспективных.

Школу, производственный участок закрыли, магазины вывезли, оставив людей один на один со своими проблемами.

И потянулись люди с насиженных мест, с болью и горечью, зачастую со слезами, бросая мозолями нажитое имущество, пашни и сенокосы, могилы близких. Надо было учить детей, зарабатывать кусок хлеба.

Переехала и наша семья.

Тоска по красному селу

Осиротела деревня. Остались доживать в ней свой век старики-пенсионеры, которым уже поздно было куда-то уезжать или просто не к кому. Остался в разоренной деревне и дед мой, дядька отца – Семенюк Матвей Яковлевич, тысяча восемьсот девяносто шестого года рождения, повидавший и переживший на своем веку многое. Участник революции, гражданской войны, войны с белофиннами. Участник и инвалид Великой Отечественной войны.

Жил он один, держал пасеку, корову, сажал огород – тем и кормился. Заказывал, при случае, приезжающим на малую родину бывшим сельчанам купить ему в магазине соседнего села соли, хлеба, махорки. Да еще водки, которой, надо сказать, любил угостить гостей заезжих, а заезжали к нему часто. Многие из тех, кто покинул деревню и разъехался по городам и селам нашей бескрайней Родины, испытывая тоску и неодолимую тягу к родным с детства местам. Приезжали люди поклониться могилам близких, навестить разоренные семейные гнезда, от которых не по своей воле пришлось уехать. Приезжали поодиночке и семьями. Бывало так, что собиралось сразу по несколько человек. Устраивали общее застолье, обосновавшись у Матвея Яковлевича, благо жил он в самом центре бывшей деревни, недалеко от деревенского колодца. Вспоминали прошлое, делились новостями о бывших односельчанах, которые теперь можно было узнать только при таких встречах. Изредка пели песни, но, в основном, грустные.

На свидание с родиной

В первых числах мая тысяча девятьсот семьдесят шестого года получил я повестку из райвоенкомата о призыве в Вооруженные силы, на действительную военную службу. Перед тем, как убыть отдавать свой солдатский долг большой Родине, решил съездить на Родину малую. Проведать и попрощаться с дедом. В последний раз перед службой побывать на глухарином току, послушать песню лесного отшельника.

Еще живя в деревне, каждую весну вместе с братом пропадали мы на глухариных токах, которых в округе было немало. В зависимости от расстояния до тока, делились они на ближние и дальние. Каждый ток имел своеобразное название, понятное только посвященным. На Горелом мысу, в Рыбном ключе, на Осиновой, за Речкой, на Вырубе, в Крутом повороте – это были ближние тока, на которые можно было сбегать за одно утро и вернуться к началу занятий в школе, а мужикам – к началу рабочего дня, так как почти все мужское население деревни были охотниками.

Дальние тока – на Старковке, в вершине Красной, на Сопке, в вершине Третьего – были расположены за пределами однодневной досягаемости. Походы к ним требовали время и, как минимум, одной ночевки у костра. Даже по прошествии многих лет до мельчайших подробностей вспоминаются события тех детских охотничьих походов. Как будто это было только вчера.

Прикоснуться к таинству

Как правило, на дальние тока отправлялись под выходные или в период весенних каникул. Снарядив накануне патроны крупной дробью, собрав нехитрые пожитки и уложив в рюкзак продукты, топор, котелок, с утра выдвигались к загодя намеченному току. Старались добраться до места засветло, чтобы найти удобную площадку для ночлега, сделать шалаш, накрыв его пихтовым лапником, заготовить дрова.

Подсочив березу и подставив котелок под прозрачные, звонко ударяющие по дну капли живительного сока, отправлялись на ток послушать прилет глухарей. Сидели, устроившись поудобнее на опавшей хвое, где-нибудь под стволом старого кедра, с волнением слушая жизнь весеннего леса. Вдыхали щекочущие нос запахи пробивающейся первой зелени, подснежников, клейких почек осины, аромата оттаявшей хвои.

Медленно гасла вечерняя заря, заканчивали свою перекличку птахи, затихала дневная жизнь. В посвежевшем вечернем воздухе, то совсем близко от нас, то в отдалении, слышалось тяжелое хлопанье крыльев больших птиц, прилетевших на ток и рассаживающихся в кронах деревьев. Сгущались сумерки, а глухари все подлетали и подлетали к месту своих весенних боев. Вначале мы считали их количество, старались запомнить места посадок, замечая ориентиры. Потом счет нарушался, но это было уже неважно. Нас охватывал радостный озноб от услышанного и увиденного. От того, что рядом с нами собираются такие удивительные, загадочные существа для исполнения своего таинства, и что мы являемся его участниками.

Каждый глухарь устраивался на дереве, облюбованном еще в середине зимы, о чем свидетельствовали кучки побелевшего помета под стволом дерева. Эти древние птицы производили много звуков, которые непосвященного человека могли привести в замешательство. Они тэкали, рюхали, скрипели. Создавалось впечатление, будто музыканты перед ответственным концертом проверяют и настраивают инструменты, так и лесные отшельники репетировали свое утреннее выступление. Некоторые, видимо самые нетерпеливые, повернув голову в сторону догорающей вечерней зари, начинали петь, но, исполнив две-три песни, замолкали. И только когда потемневший купол ночного неба заполняла россыпь ярких, висящих, казалось, над самой головой, переливающихся бриллиантовым светом звезд, глухари замолкали. Наступала тишина, в которой было слышно только далекое уханье филина.

Жить по законам тайги

В полной темноте мы возвращались на табор. Каким ярким было пламя вспыхнувшего костра, а чай, сваренный из березового сока и приправленный веточками черной смородины с набухшими, источавшими нежнейший аромат почками, был необыкновенно вкусным.

И казалось, нет ничего в жизни лучшего, чем вот так сидеть у таежного костра, вдыхать полной грудью пьянящий весенний воздух, глядеть в бездонную глубину неба, изредка перечеркиваемую с края на край падающим метеоритом.

Радоваться тому, что ты живешь в таком прекрасном, полном гармонии и смысла мире! Радоваться, что за многие годы охоты не выбили, не извели подчистую птицу на этих токах. Хотя охотилось на них все мужское население деревни, от малого до старого. Жили люди будущим, знали, что после них охотиться здесь будут их дети и внуки. И нас, молодежь, приучали жить, соблюдая таежные законы. У нас, ребятишек, даже мысли не было стрельнуть на току капалуху. И не потому, что за такую провинность отец или дед могли «спустить шкуру» ремнем или вожжами, а потому, что с самого малолетства, общаясь со старшими, мы знали: нельзя стрелять маток – изведется живность в тайге, а без птицы и зверя тайга пустая.

Но пришло время непродуманных реформ, и нарушился казавшийся таким вечным ход жизни. Разъехались люди из обжитого места, затянуло молодой порослью пашни и покосы, с большим трудом отвоеванные у тайги в свое время дедами.

Молоко в глиняной кринке

На оставшуюся до призыва на службу неделю уезжаем с братом в Красносельск. Деда находим на пасеке за работой. Он в накомарнике просматривает пчелиные семьи, выставленные весной из омшаника. Сам с собой о чем-то тихо разговаривает, а может, беседует с пчелами – понять трудно. Увидев нас, не скрывает своей радости, быстро заканчивает работу, и мы все вместе шагаем в избу.

Достаем привезенные продукты и гостинцы и отдаем их деду, тот, в свою очередь, угощает нас молоком, которое хранит в глиняных кринках, и поэтому оно кажется особенно вкусным. В деревянную чашку дед кладет крупнозернистый янтарного цвета мед прошлого медосбора.

Расспрашивает нас о новостях районного масштаба, о событиях в мире – ему все интересно. Сообщаю ему о том, что получил повестку из райвоенкомата и через неделю уезжаю на службу, что мать очень беспокоится и переживает за меня. Дед какое-то время молчит, потом тихо, как будто для себя, замечает, что военная служба – это обязанность мужчин. Глядя на потемневший лик на иконе Николая Чудотворца, говорит: «Бог даст, все будет хорошо». Мы еще долго беседуем с ним, а потом идем с братом на бывшую усадьбу нашего дома.

Сердце сжимается в груди от нахлынувших чувств при виде заросшего бурьяном и крапивой родного двора, запустения и разора усадьбы. Перед самой реформой отец сделал добротное крыльцо из широких кедровых плах, рассчитывая, что еще не одно десятилетие оно будет служить нашей семье. И вот теперь, как напоминание о той прошлой жизни, из зарослей крапивы просвечивают желтизной ступени крыльца. Обминаем ногами крапиву и, смахнув прошлогодние листья, садимся с братом на крыльцо, закуриваем и долго молчим. Впитав в себя атмосферу родного дома, двора, возвращаемся на усадьбу к деду.

Старый воин

Во дворе у него двое незнакомых бородатых мужчин, одетых в «энцефалитки», у одного за плечами висит карабин. Знакомимся, это геологи. Начальник партии отправил в поселок – в отряде кончилось курево. Дед предлагает свою помощь, готов выделить пачек десять махорки. В беседе оговариваюсь, что скоро в армию. Геолог по имени Михаил предлагает как будущему солдату пострелять из карабина. Предложение заманчивое, карабин держу в руках впервые. Михаил показывает, как снаряжается магазин патронами, объясняет порядок заряжания оружия, поясняет, что карабин системы Мосина – кавалерийский. Предупреждает: отдача при выстреле сильная, потому нужно плотнее прижимать приклад к плечу. Иду расставлять на заборе пустые консервные банки. Положив карабин для упора на перекладину ворот и прицелившись, жму спусковой крючок. От сильного волнения, что внимание всех присутствующих приковано к моей персоне, а может, от необычного оружия, результат нулевой. Пять выстрелов – пять промахов. Михаил успокаивает: «В армии стрелять научат».

Подходит дед, берет в руки карабин, рассматривает и говорит: «В революцию и гражданскую у меня тоже был карабин, но казачий, покороче кавалерийского». Просит Михаила, если есть еще патроны, снарядить магазин. Тот выполняет просьбу деда и, видимо, сомневаясь в его способностях, учитывая возраст, предлагает стрелять с упора. Дед отказывается, досылает патрон в патронник, поднимает карабин. Ствол покачивается вниз – вверх, вниз – вверх, но на какую-то долю секунды замирает неподвижно, звучит выстрел, и, пробитая пулей, банка летит в траву. Следующий выстрел – следующая банка. Пять выстрелов, и ни одного промаха.

Возгласы восторга, мы поздравляем деда, а я ему просто зверски завидую. Михаил спрашивает, сколько ему лет, дед поясняет, что идет восьмидесятый. Немного помолчав, добавляет, что в молодости, на службе, он всегда брал призы на полковых соревнованиях по пулевой стрельбе.

Идем ужинать. Дед достает бутылку «Московской», угощает мужиков. Я, поужинав, иду спать на сеновал, находящийся в дальнем конце сада, захватив овечий тулуп. Прошу деда разбудить меня в два часа ночи, поясняя, что хочу сходить на ток, послушать глухарей. Дед провожает меня, подсвечивая фонариком, привезенным еще с войны. Я помню с детства, что у него было несколько цветных стекол и работал он на одной плоской батарейке. По дороге рассказывает, что на прошлой неделе из бора, видимо с Выруба, в деревню прилетел глухарь, сел к нему на крышу избы и минут пять расхаживал по коньку. «Большой, как баран», – добавляет он.

Незаметно, как один день, пролетела неделя. Днем мы с братом ходили по нашей деревне, заходили в гости к таким же, как дед, одиноким старикам.

Пилили и кололи дрова деду, помогали ему на пасеке. Встав ночью, уходили на ближайшие тока, где встречали рассветы, слушая песни глухарей.

Провожая нас, дед расчувствовался, долго прощался, говоря, что больше меня не увидит, так как умрет, пока я буду служить. Нам было жаль его, но мы были молоды, и нас звала дорога.

Дед дождался меня из армии, прожив после той нашей встречи еще пятнадцать лет. Хоронили его в районном центре двадцать третьего февраля, в день Советской Армии, в возрасте девяноста пяти лет.

Я ЛЮБЛЮ

Я люблю это, – слышишь!
Я люблю это, – знай!
Цвет черемухи белый,
Крик вернувшихся стай.
Я люблю это, – слышишь!
Я люблю это, – знай!
Зной короткого лета
И ромашковый рай.
Я люблю это, – слышишь!
Я люблю это, – знай!
Осень в красках багряных,
Псов охотничьих лай.
Я люблю это, – слышишь!
Я люблю это, – знай!
Малик* заячий свежий,
Снегирей шумный грай**.
Я люблю это, – слышишь!
Я люблю это, – знай!
Тихий шепот таежный,
Из смородины чай.
Я люблю это, – слышишь!
Я люблю это, – знай!
Нрав Сибири суровый
И родимый мой край

*Малик – заячий след на снегу. (Словарь Даля В.И)

**Грай – гомон птичьей стаи. (Словарь Ушакова Д. Н.)

В НОРЕ

История эта произошла со мной в теперь уже далекой юности, когда мне только- только исполнилось восемнадцать. Рассказать ее хочу в назидание другим охотникам, молодым и горячим, каким когда-то был и я. А где молодость, там поспешность, необдуманность действий и поступков, а это, зачастую, приводит к трагическим последствиям. Печальная статистика несчастных случаев – достоверное тому подтверждение.

Но обо всем по порядку.

Не имея еще охотничьего опыта, но уже получив охотничий билет и купив первое в своей жизни ружье, я с большим азартом занялся охотой на барсуков. Обилие зверя, который жил в прямом смысле сразу за околицей, его вкуснейшее мясо, жир, обладающий целебными свойствами, красивая шкура послужили этому поводом. Охотился с собаками, обходя места, куда вечерами выходили кормиться барсуки. Из засидок – на овсах. Ловил капканами. В общем, использовал все доступные способы. Почти все свое свободное время проводил на природе, отыскивая новые места охоты. Исходил и изъездил множество холмов, лощин и оврагов, непосредственно примыкающих или расположенных на небольшом расстоянии от полей с произрастающими на них зерновыми культурами – излюбленные места обитания этих зверей.

В один из дней сентября, занимаясь сбором грибов на северном крутом склоне, поросшем редким березняком, кипреем и дикой малиной, обнаружил большое барсучье городище. Полтора десятка нор и хорошо набитые в лесной подстилке тропы говорили о том, что городок обитаем. На плешинах из суглинка, выброшенного из нор, тут и там виднелось множество отпечатков лап барсуков, не замытых вчерашним дождем. По всему было видно, что не одно поколение зверей родилось, росло и живет здесь.

Созрело решение сделать засидку прямо здесь. Понаблюдать ночную жизнь обитателей нор и, если повезет, добыть достойный экземпляр. Стараясь не шуметь, стал подыскивать хорошую позицию, с тем расчетом, чтобы свет луны падал из-за спины. Метрах в десяти ниже по склону росла старая раскидистая черемуха. Остановил свой выбор на ней, решив устроиться в развилке сучьев невысоко над землей.

По прибытии домой занялся подготовкой к ночной охоте: отобрал патроны с крупной дробью, уложил в рюкзак свитер, куртку из шинельного сукна, вязаную шапочку, фонарик, пару бутербродов, термосок с чаем, все время с тревогой поглядывая на небо – не затянуло бы тучами. Незадолго до заката, оседлав старенький «ИЖ-Планету», прибыл на место. Одевшись потеплее и положив в развилку черемухи кусок толстого поролона, сел в засидку. Запели свою голодную песню вездесущие комары. Медленно-медленно догорала вечерняя заря. Казалось, замерло время. Постепенно сумрак одел лес в необычный наряд, и он перестал быть таким знакомым и светлым, как несколько часов назад. Теперь он казался загадочным и даже немножко враждебным. Взгляд неожиданно выхватил в загустевшем воздухе силуэт какого-то чудовища, и сердце отозвалось на это учащенным ритмом. Разум подсказал, что это всего лишь пень и согнутый ствол дерева позади него, которые в вечерней мгле слились воедино. По дну лощины молочной рекой поплыл туман. Чья-то невидимая рука раскачивала волны этой реки. Временами казалось, что это сам холм, с барсучьим городком, кустами и деревьями, плывет куда-то в тумане. Посвежел воздух. Не заметил, как исчезли назойливые комары. Ничто больше не нарушало тишину леса. Восточный край неба стал светлеть – всходила луна.

Неожиданно, громко шурша опавшей листвой, кто-то пробежал под засидкой. Разум вновь успокоил: мышь. Обдав лицо волной воздуха, на соседний сук беззвучно опустилась сова. Повернув в мою сторону голову с большими круглыми глазами, она какое-то время рассматривала меня, а затем нырнула под полог леса. Минуту спустя оттуда раздался писк мыши.

Чем выше поднималась луна, тем короче становились тени, лес светлел и приобретал знакомые очертания. Стали видны норы, круги суглинка у их основания. Внизу вновь зашуршало, послышалась какая-то возня, и из бокового отнорка выскочили два барсука, каждый размером чуть больше футбольного мяча. Остановившись на площадке возле норы на несколько секунд, смешно засеменили один за другим вниз по косогору. Практически сразу из соседней норы показался еще один зверек. Сев по-собачьи и почесав задней ногой у себя за ухом, он вразвалочку направился вверх по тропе. В течение получаса норы покинуло пять барсуков. Они разбрелись в разные стороны, видимо преследуя свой интерес.

Я увлеченно наблюдал за происходящим. В какой-то момент наступило затишье в жизни городка. Никто больше не показывался из нор и отнорков. Вновь ничто не нарушало тишину леса. Словно очнувшись, вспомнил, для чего сижу здесь. Надо было решать, что делать. Ждать или уходить? Интерес натуралиста был удовлетворен, но во мне жил охотник-зверобой, взращенный героями книг Григория Федосеева, Фенимора Купера, Валерия Янковского. Поэтому закономерным итогом этой охоты должна была стать достойная добыча. Решил ждать до победного. Вновь тягуче потянулось время. Где-то в отдалении изредка ухала сова. Луна набрала полную силу и висела над макушками деревьев, освещая лес мертвенно-бледным светом. Занемели ноги, заныла спина от долгого неподвижного сиденья. Захотелось слезть, размяться. И в этот момент слух уловил – в норе осыпалась земля. Я замер. И только сердце готово было выпрыгнуть из груди. Прежде чем увидел, ощутил всем своим существом: кто-то затаился у выхода. Через минуту-другую показалась голова барсука. Сам же он оставался невидим. Поводив носом из стороны в сторону, голова скрылась. Так повторялось много раз. Я уже потерял надежду увидеть зверя, но, видимо, духи леса сжалились надо мной, и через какое-то время барсук показался весь. Таких больших мне еще не доводилось видеть. Это был поистине великан подземного городка. Постояв немного у норы, он быстро скрылся в ней. Последними словами мысленно ругал себя за то, что не выстрелил сразу. А зверь, словно насмехаясь над незадачливым охотником, больше не выходил. Томительные минуты ожидания казались нескончаемыми. Потом слух вновь уловил шорох, и на поверхность высунулась голова барсука. Все повторялось, как первый раз. Когда голова появилась в очередной раз, выстрелил – зверь исчез. Спрыгнув на землю, достал из рюкзака фонарик и поспешил к норе. Посветив внутрь, увидел ход, на протяжении двух метров наклонно уходящий вниз и заканчивающийся площадкой, от которой вправо и влево отходили две норы. На изгибе левой виднелся кончик хвоста лежащего за поворотом барсука. Смертельно раненый зверь успел нырнуть в спасительные катакомбы. Теперь я ругал себя за поспешный выстрел. За то, что не хватило выдержки дождаться, когда барсук полностью покажется на поверхности.

Центральный ход был достаточно широкий, чтобы в него можно было залезть. Видимо, когда-то это было логово волков, а потом здесь поселились барсуки. Скинув курточку и вытянув вперед обе руки, с включенным фонариком стал протискиваться в подземный лабиринт, стараясь как можно быстрее заполучить долгожданный трофей. Сравнительно быстро достиг площадки. Одной рукой дотянулся до задних лап барсука и, отталкиваясь другой с зажатой в ней фонариком, попятился назад. Сделать это оказалось непросто. Протискиваясь в нору, я сползал по наклонной вниз, теперь же двигаться предстояло вверх, да еще вперед ногами. Свитер стал цепляться за выступающие корни, неровности свода, препятствуя продвижению назад. Осознав драматизм ситуации и испугавшись, рванулся из норы, упираясь обеими руками. Завернувшись валиком, одежда сыграла роль уплотнителя, наглухо закупорив меня в норе. Кровь ударила в голову, зазвенело в ушах, стало не хватать воздуха, а в глазах замелькали черные мошки. За какие-то мгновения вся моя недолгая жизнь промелькнула перед глазами. «И найти-то сразу не найдут. Никому ведь не сказал, куда еду», – словно молотком долбанула мысль.

Точно не помню, терял ли я сознание, но какое-то время находился в забытье. Потом пришло осознание того, что мне никто кроме меня самого, не поможет. Немного успокоившись и отдышавшись, стал прокручивать в уме варианты, как выбраться из западни. Главное, поправить, развернуть одежду. А для этого надо было просунуть руку за спину. Сделать это в норе было невозможно – слишком тесно. Оставалось одно – снова ползти вниз до площадки. Собравшись с духом, двинулся в глубину. На развилке нор развернул руку, поправил одежду, затем медленно стал пятиться назад. Сантиметр за сантиметром, постоянно поправляя и сглаживая складки одежды, полз к выходу. Лишь когда коленями почувствовал площадку перед норой, рванулся наружу. Здесь все так же, безучастно ко всему, светила луна. Изредка где-то ухала сова. Ничего не изменилось вокруг, будто время остановилось. Мне же показалось, что с того момента, как я залез в нору, прошла вечность.

Дома я взвесил барсука, он оказался рекордсменом из всех добытых ранее – более двух пудов.

А случай этот стал для меня поучительным примером на всю жизнь. Своего рода девизом: «Прежде чем что-то сделать – хорошенько подумай!».

БЕЛЫЙ

Он появился на свет теплой июньской ночью. Точно в срок, назначенный природой. Появился, чтобы продолжить род благородных оленей, существующий уже миллионы лет. Мать-маралуха, тщательно вылизав его, незаметно исчезла. Мараленок даже не успел заметить, как и когда. Первым его порывом было найти ее. Но, подчиняясь инстинкту самосохранения, не зная почему, забился под низко нависшие лапы ели. Свернулся в комочек и замер неподвижно. Все, что окружало его – деревья, трава, камни – казалось враждебным. Все запахи были чужими. Он хорошо запомнил только мать. Ласковые прикосновения языка, ее голос и неповторимый родной запах. Внутренне сжавшись от страха и настороженно прислушиваясь, мараленок с нетерпением ждал ее. Порой ему казалось, что он слышит шаги. Ему нестерпимо хотелось вскочить и бежать под защиту матери. Но проходили томительные минуты, и он понимал, что ошибся, и вновь замирал в нескончаемом ожидании. В какой-то момент к уже знакомым прибавился едва уловимый, но такой нестерпимо удушливый запах. Еще не понимая почему, мараленок испытал ни с чем не сравнимый страх. Плотнее прижался к земле, стараясь быть как можно незаметней. Затем он услышал шаги, но это были шаги не его матери и голоса резкие и чужие:

– Петрович, как думаешь, может отсюда пустить встречный пал? Склон южный – высох хорошо. Огонь возьмется дружно, и к тому времени как подойдет пожар, здесь уже все выгорит и будет минерализованная полоса.

Егерь обращался к крепкому, подтянутому, с густой проседью в усах и бороде, мужчине лет пятидесяти пяти, который стоял на скалистом гребне хребта, разделяющим две пади, и задумчиво глядел на восток – туда, где вставало солнце. Сквозь густую завесу дыма виден был только мутный диск:

– Сколько леса, ягодников погорит, а зверя, птицы, другой живности и не счесть, – как бы не слушая, о чем говорит ему егерь, произнес он. – Слышь, Александр, о чем толкую. Я бы тем, кто пускают палы, губят лес и все живое, давал бы пожизненный срок. Чтобы другим неповадно было. Пусть бы всю жизнь сажали лес своими руками, восстанавливая урон. – А пал встречный пустим отсюда, лучшего места не найти, это ты верно говоришь.

– Петрович! Смотри, чудо, какое – заяц белый. На дворе лето, а он еще не вылинял. – Александр указывал рукой под соседнюю ель, на белеющий сквозь густые ветви комочек.

– Пугнуть его надо, Александр, а то погорит, как пал пустим. Видишь запал, крепко … – не закончив фразу, Петрович на полуслове смолк. Треща валежником и громко храпя, на поляну выметнулась маралуха. Подняв загривок и приложив уши, она вплотную подступила к людям, делая выпады в их сторону. – Поберегись! Зашибет! – крикнул Петрович, отступая за ствол дерева. А из-под ели, навстречу матери, выскочил мараленок. Маралуха, не задерживаясь на поляне, повернула назад, уводя за собой сына.

– Вот так кино, – произнес егерь, вытирая выступившую на лбу испарину. – Думал, точно зашибет, бешенная. А заяц-то мараленком оказался. Я такого белого первый раз вижу, – продолжал возбужденно говорить Александр.

– Мать есть мать, – отозвался Петрович. – А мараленок – альбинос. Редко, но такое встречается в природе. Трудно ему жить придется, уж больно приметный, – добавил он.

Прошел год. Весна уходила, уступая дорогу лету.

Александр с Петровичем, выполняя биотехнические мероприятия, развозили и разносили по солонцам соль. Подсаливали старые, делали новые. С очередной ношей соли поднялись на скалистый водораздел, где в прошлом году бушевал пожар. В северной его части, не захваченной пожаром, уже несколько десятков лет был хороший солонец. Со всей округи копытный зверь приходил сюда весной утолять солевой голод. Присев на поваленное дерево, мужики отдыхали. На восток – сколько хватало глаз – тянулась гарь. Скелеты обгоревших деревьев, падая, переплелись и некоторые зримо напоминали кресты. Не пели и не гнездились здесь птицы, не заходил сюда зверь. Только ветер резвился в горельнике, изредка роняя на землю обожженные огнем стволы.

– Сколько зла природе приносит человек. Пожарами. Рубит кедрачи, боры заповедные, что когда-то деды для нас сохранили. Живет одним днем. Не думает, что будет завтра, как будут жить внуки. Алчные стали по натуре, все ради наживы. Ничего не осталось святого, – как бы высказывая мысли вслух, трудно говорил Петрович. – Пошли, Александр, тошно смотреть на это кладбище.

Не доходя до солонца метров двести, шедший впереди егерь остановился.

– Падалью откуда-то несет, – пояснил он причину остановки подошедшему Петровичу. Очередной порыв ветра принес тошнотворную волну разлагающейся плоти. Пройдя по ветру метров семьдесят, на зверовой тропе, ведущей к солонцу, увидели труп маралухи, шею которой перехватывал стальной тросик.

– Едриттвою в кандибобер! – выругался Петрович. – Ты посмотри, что творят ироды! Сгубили матку ни за понюх табаку. В свое время и я бил зверя на осеннем промысле ради пропитания. Пантачей бил на солонцах, но ведь то другое: панты, мясо – все в дело. А эти петли ставят весной, да еще гноят зверя.

– На прошедшей неделе, – стал рассказывать Александр, – выезжал я с милицией на место происшествия. На речной косе, кто-то убил лося. Забрали только рога, да заднюю ногу. Остальную тушу бросили воронам.

– Куда катимся, Александр? – горестно вздохнул Петрович. На солонце их ждал еще один неприятный сюрприз. За поваленным стволом дерева кем-то была установлена ловушка-«тарелка», на острых краях которой висел лоскут кожи с белыми волосами.

– Александр, а тут побывал наш с тобой знакомый – белый марал. Удалось ему вырваться из ловушки, сук помог, – говорил Петрович, внимательно осматривая место трагедии. Сук от березы упал на «тарелку» раньше, а уж потом в нее наступил Белый. Вот поэтому она и не захватила ногу полностью. – Где он теперь, один, без матери, да еще покалеченный, – задумчиво добавил он.

Между тем Белый был намного ближе, чем люди могли предположить – на соседнем взлобке хребта. Он даже слышал их голоса. Страх гнал его прочь от людей. Он помнил этот страх со дня своего рождения. Но он оставался на месте, так как не знал, куда уходить. Мать всегда и везде была впереди, а он просто следовал за ней. Теперь матери не было. Два дня назад ранним вечером в очередной раз она повела его на солонец – утолить непреодолимый солевой голод. Шли хорошо знакомой тропой – здесь они проходили уже ни один раз, опасности не было. У нагнутой березы, почувствовав что-то, мать рванулась вперед, и в этот момент металлический трос врезался в живую плоть. Обезумев от боли и страха, она рванулась еще и еще раз, все туже затягивая петлю на своей шее. Выкатив из орбиты наполненные ужасом глаза и задушено хрипя, упала на колени, потом завалилась на бок. Конвульсивно забила ногами, потом затихла, вытянувшись в длину.

Отскочив в сторону, Белый с недоумением смотрел на мать, не понимая, что происходит. Постояв так какое-то время, лег рядом, как делал это всегда. Пролежав до рассвета, поднялся на ноги. Подошло время утренней кормежки. Неодолимо тянуло к соли. Подойдя к матери, которая все также лежала неподвижно, он уловил странный, чужой запах. Постояв в нерешительности, направился к солонцу. Опустившись на колени, стал с жадностью лизать просоленную глину. Утолив первый голод, стал переходить от лунки к лунке, отыскивая, где больше соли. Перешагнув через упавшее дерево, лежащее поперек солонца, почувствовал, как что-то острое, словно зубы какого-то хищника, сомкнулись на

правой ноге. Резко дернув ногой, ощутил жгучую боль. Отбежав от солонца на соседний взлобок, остановился, подняв кровоточащую ногу, не зная, куда идти.

Прошло еще два года. Очередная осень одела тайгу в праздничный цветной наряд. Со склонов гор тут и там доносился трубный рев маралов. Подошел брачный сезон. Самцы мерялись силой в жестких, но честных поединках, отстаивая право сильного – продолжить род благородных оленей.

Забрызганный грязью «уазик» остановился возле дома, во дворе которого хозяин что-то мастерил.

– Петрович! – окликнул мужчину водитель «уазика». – В рейд собираюсь. Гон у маралов начался. Надо бы попугать браконьеров. Поедешь со мной? Заодно послушаем, как поют.

Петрович, воткнув топор в чурку, подошел к палисаднику.

– Здорово, Александр! В рейд говоришь? Ну что ж, дело хорошее. А куда думаешь?

– На Скалистый, в район старой гари. Там в прошлом, да и в этом уже году, местные видели белого марала. Нашего с тобой крестника. А еще кто-то слух пустил, что, если добыть белого марала, то фартить будет всегда и во всем. Думаю, потянутся в тот район браконьеры.

Утренняя заря окрасила краешек небосвода. Хрустела под ногами пожухлая, прихваченная заморозком трава. Петрович с Александром, поднявшись на боковой отрог Скалистого, присели под кедром. Достав бинокль, егерь стал осматривать склоны хребта. Из глубины пади до слуха донесся трубный рев марала. А спустя пару минут из-за скалистого гребня на вершине хребта полилась чистая, ответная песня. Александр переводил бинокль с одного места на другое, пытаясь увидеть зверей.

– Слышишь, Петрович, поют, – обратился он к напарнику.

Петрович сидел, отрешенно устремив взгляд вдаль.

– Красота-то какая, а, Сашок, – как бы не слыша егеря, произнес он. Всю жизнь бы так сидел и слушал.

– Петрович, смотри, – торопливо передавая бинокль, сказал Александр. – Чуть ниже основного гребня, на скалистом прилавке – Белый.

Даже невооруженным взглядом было видно, как из боковой разложины на скалистый козырек выбежал марал. Застыл, словно мраморное изваяние. А через минуту над горами, тайгой полилась его мощная красивая песня. Не успело стихнуть разбуженное песней эхо, как из кромки пихтача, подступающего к скалистому прилавку, прогремел выстрел. Марал, словно подкошенный, рухнул вниз. Все произошедшее было так неожиданно, что Петрович с Александром какое-то время сидели, как оглушенные.

– Саша, ты по хребту, а я снизу – брать будем, – крикнул на ходу Петрович.

Как ни торопился Петрович, но к месту события он поспел последним. Еще не доходя до скалистого прилавка, увидел егеря и незнакомого мужчину в добротном камуфляже с дорогим карабином за спиной. Мужчина на повышенных тонах разговаривал с Александром:

– Ты что мне шьешь, начальник? Какое браконьерство? На карабин у меня – разрешение. А в тайгу пошел рябчиков пострелять. Путевка имеется. Рог марала? Так марал его сам потерял, когда дрался с другим. – Криво ухмыльнувшись, добавил: – Хочешь, возьми на память. – Резко повернувшись и даже не взглянув на подошедшего Петровича, он зашагал вниз.

Петрович вопросительно посмотрел на Александра.

– Уткин это, – отвечая на немой вопрос напарника, сказал егерь. – Из новых русских. Жил здесь когда-то. Теперь городской. Магазины, заправки ну и т. д. В общем, гусь еще тот. А с выстрелом он просчитался, обвысил. Вот только Белого оставил без красоты – рог отбил, да еще, наверное, оглушил.

Между тем Белый, мотая головой с одним рогом, стоял в соседней разложине, не понимая, что с ним произошло. Еще сегодня утром, подчиняясь извечному инстинкту продолжения рода, он принял вызов от чужака, который заревел на его территории. Выскочив на скалистый карниз, он подтвердил ответным ревом готовность сразиться с соперником в честном бою. Но получил удар такой силы, что на несколько минут потерял сознание, так и не увидев противника.

Заканчивалась длинная, холодная зима. Все живое радовалось наступающему весеннему теплу. Только для Белого и его семьи наступили трудные дни. Снег под весенними лучами солнца напитывался влагой, а ночные морозы превращали ее в ледяную корку. Бродя по такому снегу в поисках корма, маралы в кровь резали ноги об острые, как бритва, кромки.

В это же время по одной из улиц районного центра на большой скорости несся «уазик». Взвизгнув тормозами, остановился у крайнего дома. Забежав в дом, Александр с ходу крикнул:

– Петрович, собирайся! Есть информация: Уткин с компанией на трех снегоходах ушли под Скалистый! Я уже сообщил об этом начальнику милиции. Он оперативную группу направляет в тот район. А мы с тобой в качестве понятых.

Последние две недели Белый с семьей держался в пихтаче у подножия Скалистого. Здесь снегу было меньше, чем на чистинах, и он не был такой плотный – лучи солнца не проникали под полог леса. Но за это время подъели весь мох, кустарники – все то, что могло служить пищей. Подчиняясь инстинкту, марал решил перевалить Скалистый хребет и увести семью на старую гарь. На чистом месте горячее солнце быстро сгоняло снег. Там было много молодого, сочного подроста. Там за хребтом он чувствовал себя в безопасности.

В это утро он, как обычно, первым поднялся с лежки. Потом встала маралуха, последним – сеголеток. Пробивая передними ногами, ломая грудью наст, Белый повел семью к перевалу. Маралуха следовала за ним. Сеголеток, устав, отставал все дальше. Мать, призывно мыча, старалась поторопить сына. Но, увидев, что он лег, повернула обратно. Из-за кромки пихтача пришел звук – будто ожили и загудели оводы. Почувствовав опасность, бык рванулся к перевалу. Изрезанной в кровь грудью проламывал целые пласты наста. Из последних сил стараясь достичь скалистого прилавка.

Выскочив на снегоходе из пихтача, Уткин увидел всю картину сразу: корову и теленка на полпути к перевалу и быка в нескольких десятках метров от каменного карниза.

– Марала отрезайте от перевала: уйдет за карниз, не возьмем, – закричал он. Но, поняв, что не успевает, схватил стоящий на подножке снегохода карабин, начал поспешно стрелять. Рядом с Белым по каменистым плитам защелкали пули. Сделав последнее усилие, марал прыжком выскочил на карниз. Повернув голову в сторону пади, он увидел лежащих на окровавленном снегу маралуху и мараленка, возле которых копошились люди.

Белый уходил. Уходил трудно, оставляя на следу пятна крови, к синеющим вдали горным хребтам. Он уходил подальше от территории, на которой жил самый страшный зверь, имя которому – человек.

НАЕДИНЕ С ТАЙГОЮ

Гимн профессии штатного охотника,

ныне канувшей в Лету

С легким скрежетом вспахав прибрежный песок, лодка носом ткнулась в пологий берег.

– Ну, слава Богу, добрались! – произнес Михалыч, выпуская из онемевших пальцев румпель мотора.

Собаки, выпрыгнув из лодки, исчезли за прибрежными зарослями тальника.

Человек, расстегнув карман курточки, достал пачку «Примы» и, не вставая с сиденья, долго и с наслаждением курил, оглядывая просветлевшим взором покрытые тайгою горные хребты и увалы, ниспадающие к реке. «Засентябрило-то уже по серьезному», – отметил про себя, выхватывая взглядом среди зеленого хвойного моря разноцветные лоскуты рябинников и убегающие в высь по каменистым гребням багряные ленты осинников.

Докурив, продолжал сидеть неподвижно, будто перестраивался на другую волну. Да оно так и было. Ведь «прежняя» жизнь с ее суматошным ритмом, проблемами, цивилизацией осталась там, откуда он уплыл три дня назад. Впереди четыре месяца совершенно другой жизни – наедине с тайгою. Где друзьями и помощниками будут только собаки, а из атрибутов цивилизации – радиоприемник «Альпинист». Впереди – встречи со зверями, трудностями, наступающей зимою и длинное одиночество.

В памяти непроизвольно всплыло лицо жены с грустными и усталыми глазами. Почти три десятка лет собирает и провожает она его в тайгу и за все это время ни разу не упрекнула, не пожаловалась, что, уходя на промысел, он перекладывает на ее плечи все тяготы и заботы по дому, хозяйству. Лишь изредка просит: «Бросил бы ты эту тайгу».

Вернулись собаки. Забредя в реку по грудь, кобель стал жадно лакать воду. Сука осталась на берегу и внимательно смотрела на хозяина, словно пытаясь понять, почему он не радуется свободе, не выходит на берег, а сидит в лодке, словно собирается плыть еще куда-то.

– Все! Встряхнулись! Сантименты оставим на потом, – громко, так, что кобель перестал лакать воду и уставился на хозяина, вслух произнес Михалыч. – Ну что там в избушке? Порядок? – обратился он к собакам. За многие годы, что он провел в тайге, у него выработалась привычка разговаривать со своими четвероногими напарниками.

Привязав лодку, накинул на плечи рюкзак и, захватив карабин и ружье, стал по тропинке подниматься на береговой откос, где в зарослях высокой травы, под раскидистыми кронами пихт виднелась избушка и баня под общей односкатной крышей. Между ними чернел пустотой просторный тамбур.

Присмотревшись к тропинке, увидел оставленные кем-то отпечатки резиновых сапог, не полностью замытые летними дождями. «Значит, были гости», – заключил охотник.

Сам он был здесь в середине мая по большой воде, когда забрасывал основной груз – продукты и снаряжение. Летом так и не выкроил время сбегать сюда, не пустили хозяйственные заботы, ремонт дома, внуки, которых привозили на все лето дети, живущие в городе.

Не доходя до избушки, увидел, что заготовленная весной на первое время поленница березовых дров основательно «усохла» – осталась треть от того что было. Перед входом в тамбур наступил на что-то твердое в поднявшейся за лето траве, нагнувшись, увидел топор, которым всегда колол дрова, валявшийся на земле, с почерневшей от дождей и сырости ручкой.

– Ну что за народ! Готовое сожгут! Нужное бросят! На косе полно сухого тальника – возьми, заготовь, сложного-то ничего нет! – в сердцах произнес он. – Взял инструмент – положи на место! – чертыхнувшись, Михалыч с размаху всадил топор в чурку, стоящую под навесом. Повесил на спицы, вбитые в стену, рюкзак, оружие. Распахнув дверь, заглянул в избушку. Бросился в глаза белый листок бумаги, лежащий на столе. Перешагнув порог, подошел ближе. Рядом с листком в герметичной прозрачной упаковке лежали штук двадцать искусственных мушек и с десяток мормышек с блестящими медными головками.

Пробежался взглядом по бумаге:

Товарищ таежник!

Мы, туристы из Саяногорска, сплавляясь на лодке по реке, перевернулись в порогах. Нашли приют в Вашей избушке. Топили баню – парились, чтобы не простыть. На лабазе взяли килограмма четыре сухарей, пару килограмм гречки, макароны, полкило сахара, немного соли, два коробка спичек и самый маленький из ваших котелков.

Премного Вам благодарны!

Взамен оставляем то, что у нас есть, больше дать нечего, все утопили в реке. Еще раз большое Вам С П А С И Б О!

– Ну, коли так, тогда ладно, – еще раз перечитав записку, вслух обронил Михалыч. – А топор надо было все-таки прибрать, – не сдержавшись буркнул охотник, находясь все еще под впечатлением от увиденного. – Да и с котелком накладочка вышла: походный забрали. Ладно, что-нибудь придумаю, – немного поразмыслив, добавил он.

Выйдя из избушки, снял висевшую на стропиле под крышей косу и принялся скашивать траву вокруг зимовья. Обкосил и обе стороны тропинки, ведущей к реке. Вокруг сразу стало просторней, светлее. Ветерок, тянущий вдоль реки, больше не путался в космах бурьяна, выдувал с открытого места назойливых вездесущих комаров и приносил с собою речную свежесть.

Затем Михалыч разгрузил лодку, рассортировал привезенный груз. Вещи, спальник и все то, что могло понадобиться в ближайшее время, занес в избушку. Лыжи, теплые вещи и большую часть продуктов поднял на лабаз. Потом прибрался в избушке, приготовил ужин. Поужинав, сидел у костра, курил, чувствуя приятную усталость во всем натруженном теле. Мысленно перебирал задачи, которые надо будет решить до начала пушного промысла, а их набиралось немало:

Заготовить достаточно дров, чтобы хватило на весь охотничий сезон. Потом дровами заниматься будет некогда, да и дни станут совсем короткими, уходить и приходить на избушку придется в темноте.

Поймать рыбы себе на еду, собакам на приварок – на одном комбикорме враз отощают, на прикорм для соболей.

Добыть зверя на мясо – привезенной тушенки хватит на месяц-полтора и то если чередовать ее с макаронами и кашами, а на макаронах много не набегаешь, тем более, когда придется встать на лыжи.

Пробежаться по путикам*, почистить тропы, подладить шалашики, просмотреть плашник – не порушил ли зверь.

– Ладно, Бог даст, все успеем, все сделаем. Не первый раз, да и времени в запасе еще месяц. – Вслух произнес Михалыч, поднимаясь. Подняв голову, осмотрел потемневший небосвод, на котором зажглись уже первые звезды, и зашел в избушку. Не зажигая света, разделся и, накрывшись одеялом, сразу погрузился в глубокий и в тоже время чуткий сон, которым спал только в тайге.

Утром, позавтракав и покормив собак, с пилой на плече направился к куртине ельника, где еще по весне заприметил несколько сухостойных деревьев. Свалив четыре толстенных ствола, принялся распиливать их на чурки. У комлей шины бензопилы не хватало, чтобы сделать полный рез, из-под цепи к ногам летели белые, пахнущие смолой, опилки. До обеда распустил на чурки пару стволов и только к вечеру полностью закончил распиловку. Затем еще четыре дня колол и складывал в поленницы сухие, пряно пахнущие поленья. Потом в пойме реки свалил пару сырых берез, чурки расколол на четвертинки, планируя в морозы подбрасывать их на жар.

Всю неделю, пока занимался дровами, по вечерам выставлял в затоне выше избушки сеть «тридцатку»*. Утром при проверке в ней оказывалось пять-семь хариусов, иногда к ним добавлялась парочка ленков. Сеть служила как бы индикатором – такое количество «хвостов» за одну ночь говорило о том, что основная масса рыбы держится еще в боковых притоках и ключах и не скатилась в основное русло.

В охотку Михалыч полностью перешел на рыбную диету: варил уху, готовил на закуску сагудай, присолив свежую рыбу и обваляв ее в муке, жарил на сковороде до хрустящей корочки.

Закончив эпопею с дровами, решил устроить себе выходной. С утра натаскал в баню воды, затопил печь. Когда вода согрелась, постирал белье, а затем, прополоскав его в реке, разбросил для просушки на береговые тальники.

Наломав пихтовых лапок, сделал веник. Долго с наслаждением парился, размякнув душой и телом, смывая пот и накопившуюся усталость. Потом, сидя на нарах в избушке, не спеша пил свежезаваренный чай, слушая концерт по заявкам радиослушателей.

На следующее утро, проверив сеть, в которой оказался стандартный набор – ленок и пять харюзков, занялся хозяйственными делами: напек лепешек – взятый из дома хлеб закончился, а есть сухари как-то не хотелось, сварил большой котелок щей, нажарил рыбы.

*Путик – охотничья тропа, вдоль которой расставляются самоловы (капканы, плашник).

**Плашник – самолов, изготовленный из двух плах с давком и насторожкой (авт.).

*Сеть «тридцатка» – сеть рыболовная с ячеей 30/30 мм (авт.).

В четыре часа вечера решил подняться на боковой отрог и «покричать»** марала. Привязав собак, уложил в рюкзак фонарик, «трубу»***, кусок лепешки и, сняв со стены карабин, зашагал вверх по тропе.

Собаки, видя, что хозяин уходит с оружием, а их оставляет, устроили душераздирающий концерт. Поднимаясь в горы, Михалыч еще долго слышал их жалобные возмущенные голоса.

Вывершив половину хребта, присел на поваленный ствол пихты, закурил. Солнце уже опустилось за зубчатый гребень перевала. Поймы глубоких ключей, лежащие внизу, провалы в скалах стали заполнять тени. Вокруг разлилась прохлада.

Выждав еще немного, Михалыч достал трубу, откашлявшись в кулак, набрал в грудь воздух и поднес мундштук к губам. В вечернем посвежевшем воздухе зазвучала песня, отражаясь эхом от скал, она поплыла над засыпающей тайгою. Опустив трубу, охотник замер слушая. Спустя какое-то время из-за реки донеслась ответная песня, а еще через пару минут, совсем недалеко – на вершине хребта – проревел еще один бык. Направив трубу к земле, чтобы приглушить звук, Михалыч несколько раз «сердито» рявкнул, а затем быстро пошел вверх по косогору навстречу маралу. Пройдя метров тридцать, остановился у небольшой березки, растущей на краю прогалины и «забузил»: начал трясти деревце, ломая при этом сучья. Затем укрылся за стволом пихты, поднял карабин к плечу и замер. Прошло совсем немного времени, как со стороны хребта донесся топот, и слух уловил хриплое разгоряченное дыхание зверя. А еще через минуту на прогалину выскочил марал, он резко затормозил, засадив все четыре копыта глубоко в дерн, потряс головою, увенчанной короной рогов и, раздувая шею, грозно проревел.

Выцелив за ухо, Михалыч плавно нажал на спусковой крючок – бык рухнул как подкошенный. Прислонив карабин к дереву, охотник достал сигареты. Покурив, подошел к добыче и остановился, решая, что делать. Свежевать зверя не стал – не хотелось возиться в темноте. Вскрыв брюшину, вынул внутренности, чтобы зверь не «сгорел». Скинув с плеч курточку, снял с себя рубашку и накинул на стоящий рядом куст жимолости, на тушу положил стреляную гильзу.

– Так оно понадежней будет, а то много желающих на свеженину найдется, – вслух произнес Михалыч и, поеживаясь от холода начал спускаться с перевала.

Собаки учуяли хозяина задолго до того, как он ступил на тропу, ведущую к избушке, и подняли истошный лай. Потом долго обнюхивали его, изучая запахи, оставшиеся на одежде.

Рассвет еще только начал просачиваться между гранитными останцами на гребне перевала, когда охотник подошел к добытому маралу.

Освежевав зверя, разделил тушу на части, подъемные для переноски.

– Чтобы все забрать, придется сходить раз шесть, – произнес Михалыч, оглядывая добычу. – За день не управлюсь, – как бы подытоживая сказанное, добавил он.

Четвертую ношу принес на избушку уже в темноте. Сняв с плеч понягу, тяжело опустился на чурку, стоящую в тамбуре – мелко дрожали от усталости ноги, ныли натруженные плечи и спина.

На следующий день к обеду перетаскал оставшееся на хребте мясо, прихватил даже сбой – приварок для собак, забрал голову и рога.

После того, как перекусил, сразу принялся прибирать добычу. Боялся проквасить. Хотя по ночам температура уже опускалась ниже нуля и утром вся трава у избушки серебрилась от инея, днем было еще тепло.

Всю мякоть порезал на ремни, крепко присолив, уложил в плотный деревянный ящик и придавил гнетом. Порубив оставшееся мясо и кости, пересыпал их солью и сложил во фляги, которые поставил в родник, бьющий за избушкой.

К вечеру, управившись с делами, приготовил из свеженины шурпу. Поужинав, сидел у догорающего костра, дымил сигаретой и слушал, как осторожно, неслышно подкрадывается ночь.

**«Покричать» марала – подманить самца марала, имитируя голос соперника (авт.).

***«Труба» – охотничий рог, изготовленный из бересты, дерева, фотопленки и т. д. (авт.).

– Считай, половину задач решили, – подводя итог размышлениям, произнес Михалыч, обращаясь к собакам.

Утром над костром установил железный противень, в котором весной отваривал панты, наполнил его водой и принялся нанизывать на деревянные спицы, сделанные из тальника, ремни, нарезанные из мякоти, протыкая их с одного конца. Когда вода в противне забурлила, стал опускать в нее на несколько минут спицы с полосками мяса, а затем укладывать их рядами на перекладины в коптильне. Часа через два все мясо было на вешалах.

Спустя сутки, на следующее утро, когда мясные ремни обтекли и слегка подсохли, затопил печь в коптильне. Потом сплавал, проверил сеть. Выпотрошил и посолил пойманную рыбу, которой в этот раз набралось около ведра. Видимо, первые заморозки осадили уровень воды в ключах, и хариус начал скатываться в основное русло. «Подошло время рыбалки», – решил про себя Михалыч.

Весь день занимался делами, которых в тайге всегда находится множество. Перетаскал из ельника и сложил в тамбуре две поленницы дров. Вытесал из сухой березовой заготовки топорище, слегка обжег его на углях и заменил подгнившее. Сменил на столбах лабаза старые проржавевшие листы жести, обив их новыми, которые приплавил последним рейсом. Вспомнив, что туристы забрали походный котелок, пересмотрел имевшуюся в хозяйстве утварь и из трехлитрового алюминиевого бидончика смастерил новый, предварительно отрубив топором от бидона две трети его объема. Выровнял помятые края и обработал их напильником. Просверлил с двух сторон в стенках отверстия и сделал дужку из толстой вязальной проволоки.

Занимаясь делами, не забывал через каждые два часа подкладывать в печь коптильни дрова, заготовленные из старой сухой талины. Вечером, посмотрев и попробовав мясо, решил, что коптить хватит. Снял ремни со спиц и, связав их пучками, повесил в лабазе.

«Ну вот, теперь „тушенки“ хватит на весь сезон, да если и останется – не беда», – удовлетворенно отметил про себя Михалыч. Такое мясо могло храниться и год, и два, не теряя своих свойств, со временем только приобретая каменную твердость.

Порезав на кусочки парочку полосок подкопченной мякоти, решил сварить суп, который очень любил за своеобразный привкус с запахом дыма. А еще любил зимой в морозы насыпать в карман этих мясных сухариков и жевать их, бегая на лыжах по путикам, проверяя капканы и плашник.

На следующий день он переплыл на другой берег реки и направился к большому кедру, растущему в распадке среди таких же старых деревьев, в стволе которого несколько лет назад соорудил тайник. Тогда, по весне, обойдя и обстучав обухом топора десятка полтора кедров, нашел пустотелый в три обхвата толщиной. С подветренной стороны, чтобы не забивало дождем, бензопилой выпилил в нем «дверь» – прямоугольный кусок ствола, через которую можно было попасть внутрь дерева. Затем очистил кедр изнутри от трухлявой сердцевины, вновь вернул «дверь» на место, навесив ее на шарниры, и сделал прочный засов от зверя.

Здесь, подальше от «чужого» глаза, Михалыч хранил сети, нелегальную «мелкашку», перешедшую к нему по наследству от отца, сюда же по окончанию промысла убирал бензопилу, складывал в металлический ящик боеприпасы, оставшиеся после охоты, не оставлял их в избушке. Больно уж много в последнее время стало появляться в тайге посторонних людей, не почитающих таежные законы.

Шагая к кедру, старался не идти старым следом, чтобы не набить тропу.

– Дожился – крадусь за своим имуществом как последний варнак! – громко в сердцах произнес Михалыч, когда непроизвольно обернулся, подойдя к тайнику. С горечью подумал, что остались в невозвратном прошлом времена, когда охотник, уходя надолго с участка, мог безбоязненно оставить в избушке всю добытую пушнину, оружие. Да что там в избушке! Еще лет десять назад, спустившись с участка, мог без присмотра, хоть на сутки, оставить все, что приплавил на пристани.

Лодочные моторы, повешенные весной на транцы, деревенские мужики снимали с лодок только осенью по ледоставу. Приплыв в поселок с покоса или с рыбалки, либо после заготовки дикоросов: черемши, ореха, клюквы – оставляли лодки на пристани, накинув лишь причальную веревку на штырь, вбитый в берег, и не было случая, чтобы у кого-то что-то пропало.

Открыв засов, достал из тайника малокалиберную винтовку ТОЗ-8, которую не брал в руки с прошлого сезона, протянул шомполом ствол, смазал затвор и снова повесил на место – не пришло еще ее время. В конце ноября, когда ударят морозы и лягут метровые снега, он достанет ее из дупла и будет брать с собой на обход путиков, а пока надежней и сподручней со старушкой БээМкой.

Затем достал из кедра ряжевку (сеть, состоящую из трех полотен, два полотна имели крупную ячею (ряж) и среднее полотно (дель) ячеею на тридцать миллиметров – такой сетью можно было успешно ловить как крупную, так и мелкую рыбу) и уложил ее в котомку. Закрыл тайник на засов и новым следом ушел к лодке. Уже на избушке, растянув сеть между пихт, занялся ее починкой.

После ужина унес на берег и сложил в лодку торбу под рыбу, топор, сеть, лоток. Сходил и принес лежащий в кустах за избушкой «крест» – так на языке рыбаков называется несложное сооружение из двух тесин. Тесины ставятся на ребро перпендикулярно друг другу и соединяются между собой в потай. «Крест» нужен, чтобы, используя течение реки, тянуть за собой сплавную сеть.

Привязав у зимовья собак, вернулся к лодке, завел мотор и поплыл вверх по реке. Плыл не спеша, просматривая косы и запоминая те, на которых ночью собирался кидать тони. Поднявшись километров на пять, подвернул к берегу и приткнулся в «головке» очередной косы. Сидел, неспешно курил, слушая тихий шепот реки, выжидая время рыбалки. Нарушая вечерний покой, время от времени на плесе громко всплескивала крупная рыба. Покурив, установил на носу лодки лоток, уложил на него «крест» с сетью.

Когда на потемневшем небе зажглись первые звезды, Михалыч оттолкнул от берега лодку. Выйдя на течение, сбросил в воду «крест», за которым, слегка постукивая грузилами, поползла ряжевка. Упершись шестом в дно, остановил лодку, дожидаясь, когда из лотка выйдет вся сеть. Почувствовав, как дернулась подвязанная к сиденью бечева, отпустил шест. Поплыл, удерживая корму на течении, а нос лодки подтолкнул к берегу. В зависимости от того, как «крест» тянул сеть, рыбак то подталкивал лодку, то тормозил ее ход. Механизм рыбалки был несложный. Суть его заключалась в том, что подошедшая на ночь к косе рыба от легких ударов шестом по дну резко бросалась в глубину и попадала в ловушку. Спустя какое-то время Михалыч почувствовал легкие толчки, которые передавались по бечеве – это в сети билась первая добыча. Проплыв вдоль всей косы и услышав впереди шум переката, рыбак быстро погнал шестом лодку к «кресту», на ходу выбирая сеть с шевелящимися в ней живыми слитками серебра. Скатившись по перекату причалил в головке очередной косы. При свете фонаря перебрал сеть, выбирая пойманную добычу, и вновь уложил ее на лоток. Первая тоня дала килограммов семь рыбы.

– Неплохо, совсем неплохо, – произнес Михалыч и, обтерев руки, стал закуривать.

С темного бездонного неба заморосил мелкий назойливый дождик. В непроглядной чернильной темноте утонул окружающий мир. Смолкли все звуки, и лишь в отдалении, где-то во тьме, о чем-то тихо ворковал перекат. Посторонний человек в такой ситуации мог бы заблудиться буквально в трех шагах, но для Михалыча, проведшего в этих местах половину жизни, все здесь было знакомо до мелочей. Ему не надо было видеть берега и реку – память услужливо подсказывала ему, что будет за следующим поворотом и где в воде лежит очередная замытая весенним половодьем коряга.

Обкидав несколько кос, уставший и промокший, в четыре часа ночи он причалил у избушки. Затопив печь, развесил для просушки вымокшую одежду и, напившись горячего чая, забрался в спальник.

Утром, позавтракав и покормив собак, стал прибирать пойманную рыбу, которой набралось килограмм тридцать. Только после обеда закончил потрошить и солить улов.

Следующие несколько ночей провел на реке, поймав в общей сложности около центнера рыбы. Для себя посолил трехведерный бачек отборных хариусов и ленков. Часть рыбы, слегка присолив, оставил на приварок для собак. Из оставшейся стал готовить прикорм для соболей: непотрошеную сложил в специальную тару, занес в избушку и поставил рядом с печкой, чтобы быстрей проквасилась, дала душок. Соболь – зверек привередливый, попробуй, угадай, на какую приманку будет идти в этом сезоне, но в запасе должен быть весь ассортимент.

Закончив с рыбалкой, снял с транца мотор, занес его в тамбур и повесил на специально сделанное для него в углу крепление. Основательно вымыл лодку и по покатам, сделанным из ошкуренного ствола небольшой осинки, вытащил ее на берег, перевернув, уложил на лаги под раскидистыми пихтами до весны. В конце апреля, когда пройдет ледоход, договорившись с кем-нибудь из деревенских мужиков, он приплывет сюда и заберет ее.

Потом, хорошенько протопив баню, долго парился в ней, с большим удовольствием стегая себя березовым веником. Отдохнув после парной, завел тесто, напек лепешек, отварил несколько кусков мяса, планируя на завтра выйти на путики. Нужно было до начала сезона провести их ревизию. Заканчивалась уже первая декада октября и до официального открытия охоты на пушного зверя оставалась неделя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.