Анастасия Головачева
Сын

Бежать… Бежать… Не останавливаться… Главное сейчас – это только бежать.

Ее босые ноги обжигал жесткий поледенелый мартовский снег, глаза заливал пот, темнота не давала обзора, а старые мерзлые ветки хлестали голые руки. Было больно и холодно, но главное было – бежать.

Добежать бы до населенного пункта! А там и спасут! Наконец-то она сможет вырваться из этого многолетнего плена. Надо только добежать. Да лучше уж упасть прямо здесь и насмерть замерзнуть, чем снова туда! Ведь больше нет смысла. Да лучше она обморозит ноги и руки, ей их отрубят – такую уже назад не возьмут. Хотя… Черти! Они и такому уроду найдут применение. Оставалось только бежать. А еще надеяться. Надежда умирает последней. И вот, когда в душе Нины уже ничего не осталось, пришел ее черед, черед надежды. И пока она жила, Нина продолжала бежать. Надежда, она ехидная: если обломается, то способна разбить и уничтожить человека. Раз она уже разбила Нину. Теперь Ниночка была уже другой: переродилась и жаждала снова жить, ведь она все еще молода, у нее все еще есть шанс. Вдруг вся настоящая жизнь впереди? Надо только бороться! А за прошлое, за тот родной кусок души, Нина уже расплатилась сполна.

Начало. Ниночка

Жила-была в поселке Озерки прекрасная девочка Нина. Красавица с большими синими глазами, как советское небо, с волосами цвета пшеничных колосьев, статная, стройная, прилежная, послушная. Родителям на радость, девкам на зависть. И училась Ниночка в сельской школе старательно, и матери по дому помогала, и в поля на работы ходила, трудилась. И не было лучше и краше Ниночки во всей округе.

Но вот в дом Ниночки пришла беда: умер батя. Сильный, здоровый был мужик. Держал своих двух баб в ежовых рукавицах. И Нинка послушная ходила отцу на радость, и жена все по-мужниному делала. И что бы ему умирать, такому молодцу?! Да сгубила мужика водка: пил редко, но метко, вот по пьяни и напоролся на перо. «Надо было выбирать, с кем пить,» – горестно вздыхала мать на поминках.

Ниночке тогда было 15. Отбилась дочь от рук сразу же. Выяснилось, что не такое уж и золотце Нинка. Без отцовской силы девка оказалась рядовой хулиганкой, почувствовавшей свободу. На мать Нинке было начхать. Страдала баба: еще бы, без мужа осталась, хозяйство повалилось, а тут еще и дочь фортеля давай выписывать. Постарела баба за месяц, за второй еще больше скурвилась. Совсем с дочерью общаться перестала, да и та особо на мать не обращала внимания. Гуляла много, ночевать не приходила. Порой зайдет домой, матери ни слова не скажет, пока та сама не заговорит, возьмет в холодильнике кусок курятины, булку хлеба, запьет молоком, а потом в койку, так и весь день проспать могла. А проснется – опять на гулянки.

Оказалось, все не так просто. Не без причины дочь покатилась вниз по наклонной. Нинка влюбилась. Давно еще, ей тогда 14 было. Откинулся один блатной, опасный мужик. Ему уже за тридцать. Воровал, доворовался, попал в лагерь, срок кончился – он и вернулся в родные края. Загорелся у Нины глаз на блатного бандита, но боялась девочка отца, не решалась. А тут батя умер, чувства наружу. Егор и не против был. Ему и дела не было до того, что она несовершеннолетняя. Да и всем остальным тоже: не то образцовое поселение Советского Союза это было, чтоб за порядком там следил каждый гражданин, там блоть гуляла, там свои порядки были. Даже участковый блатных боялся. Так и зажили: Нинка счастливая и ее Егор. Домой девка возвращалась, когда переругается с суженым. Он по бабам часто ходил, Нинке грубил. Она же молодая еще, неумелая. Ни на кухне, ни в постели. Хоть мать ее борщам учила, но далеки ее борщи были от тех, что Егору соседка-ровесница варила, мать-одиночка с пышной грудью. А уж в постели Нинка и вовсе ничего не умела, а научиться не старалась. Мала еще. Все что было у нее, так это молодое тело, а на нем одном искушенный мужик далеко не уедет. Вот и ругались они частенько. Порой Нинка битая была. Но любила вора своего безумно, жизни без него уже не представляла, потому и не уходила. И Егор ее не бросал, не выгонял, потому что нравилась молодуха. Красивая, наивная. Он ей полностью хозяйничал, а она не роптала.

Так они жили недолго, но, вроде, счастливо. Ниночке нравилось ее любовное приключение. И нравилось, что ее, жену Егорыча, все бабы боятся и уважают. А мужики жалеют (но на это Нинке было наплевать). И никто Ниночку, молодую глупую девочку, тогда не спас от неверной жизни. Каждый рассуждал, что Нинка сама виновата, сама на рожон села, ножки свесила, так еще и радуется. А на кой черт тогда людям в это лезть? С Егором свяжешься – на перо посадит. Страшно. Так беззаботно и бесповоротно ломалась жизнь этой еще молодой и глупой девочки.

А потом Нина забеременела. Ясно это стало, когда животик ее начал округляться. И первый смекнул Егор. Как-то днем он решил со своей гражданской женушкой пошалить, раздел ее до гола, смотрит, а там… Ну, в общем, Нинка стройная девка была, хоть и грудастая, но живота не было. А тут кругляшок! Егор давай присматриваться, ощупывать.

– Чего это с тобой, дорогой мой? – поинтересовалась Нинка, сидящая на муже.

– Слышь, Нин, – прохрипел он, – а у тебя месячные давно были?

Девка призадумалась. Давно. Уже не один месяц их нет. Но разве же эта глупая деревенская девочка об этом задумывалась? Она жила в одной лишь своей любви, а на остальное было наплевать. Она не ходила уже в школу, не работала, ведь муж разрешал сидеть дома, училась стряпать и держать хату в чистоте. И не думала она ни о каких месячных.

– Ой, – отмахнулась Нинка, – давно. А что такое?

– Ты не беременная ли у меня? Не тошнит тебя?

– Да вроде не тошнит. С чего это мне беременной быть?

– А с того, глупая ты курица, что мы с тобой живем по-взрослому и трахаемся по-взрослому!

Для него эта юная девочка была полноценной женщиной. Этот варвар читал, что раз в средние века такие замуж выходили и рожали, то он ничем не хуже английских лордов и французских графьев. И, кстати, на попойках мужикам так и заявлял, когда кто его умудрялся начинать поучать.

В общем, так и оказалась Ниночка беременная.

– Так, собирайся, – сказал ей любимый муж как-то на неделе.

– Куда?

– К бабке Евдокии пойдем.

– На конец деревни? – недовольно уточнила Нина.

– Не обломишься.

– А зачем?

– Придем, там и узнаешь.

Евдокия эта, старая ведьма, была на всю округу единственной, кто делал бабам аборты. Глупые, ходили к ней, когда от мужей гуляли, а то и брошенки какие, которых мужики по залету кидали и сбегали. Там они нещадно уничтожали своих неродившихся детей. Безжалостные бабы, детоубийцы. Подставляли своих кровинок под спицы Евдокии и не жалели их. А бабка эта их презирала. Но работу свою выполняла. Это у нее пошло еще с войны, когда девочки, девушки, женщины не знали, как избавляться от фашистских ублюдков, что те, погань немецкая, оставляли, насилуя, в девичьих чревах. Евдокия одна научилась помогать несчастным девицам. Так и повелось. В ту пору по Союзу бабки такие развелись, что сорняк. Не то что сейчас, красавицы напомаженные в белых халатах по закону в своих кабинетах детей убивают. Тогда каждая такая баба рисковала в лагеря за свои преступления уехать, а заодно и мамашек нерадивых за собой утащить. Так и Евдокия. Сначала в одной деревне грешила. Потом, когда фрицев выгнали, переехала на границу, где ее не знали, не срамили за былое, так и там начала. Хоть и горько ей было от такой работы, но будто сам Дьявол бабку на эти дела толкал, ничего с собой не могла поделать. Судьба у Евдокии была такая: убивать самых беззащитных, кто только есть в этом мире.

Нина пошла к бабке без задней мысли, ведь та еще и целительствовала. Мало ли, муж хочет посмотреть, как она и их дитяте, беспокоится. Не думала она плохого о Егоре. Любовь, она ведь слепит.

– Что, привел? – скрипучим голосом сказала бабка, сидящая на пороге свое косой избы. Старая был похожа на расплывшуюся жабу со злыми узкими глазами.

– Привел, – подтвердил Егор.

– Доброго Вам денечка, – вежливо поздоровалась Нина.

– Проходи, – фыркнула бабка, кивая Нине.

Егор провел суженую в дом. Девочка вошла спокойно, ведь все еще не знала, зачем они сюда пришли.

– А ты выйди, – обратилась старуха к нему. – Тебе тут делать нечего.

–Пойду покурю, только давай тут не мельтеши, делай быстро и по совести, – приказал блатной.

– А ну, – взревела бабка, – вон отседова! Не указ ты мне, шушера поганая!

Егор не стал спорить с бабкой: все ее боялись, даже ушлый вор, прошедший лагеря. Ведь даже в сердце коммуниста, атеиста, бандита, кого угодно, сидит тот червь сомнения, который, погрызая, нашептывает, что Дьявол где-то рядом и может прийти, коли ему станет скучно. И пусть Егор не боялся ни одного человека во всей округе, но Дьявола боялся. А про Евдокию поговаривали, что она с тем якшается.

– Чего, дочка, – обратилась Евдокия к Ниночке, когда они остались одни, – пришла на грех? Не боишься пожалеть?

– Какой такой грех? – удивилась Ниночка.

– Ааа, – протянула бабка, – вон чего. Так этот ирод тебе не сказал?

– Не сказал, – растерялась робкая девочка.

– Так он привел тебя, чтоб ты моими руками вашего ребеночка погубила.

– Как так?! Погубила?! – Нина была ошеломлена. Такого предательства от возлюбленного она ожидать не могла. – Но я не стану! Не стану! Меня лучше убейте, но ребенка не троньте! – кричала Нина. Она упала перед бабкой на колени, вцепилась в ее грязных передник и принялась рыдать. Поняла все Ниночка. Но неужели назад дороги нет?

– А ну, тише, успокойся, – тихо говорила Евдокия, поглаживая рыдающую детскую головку. – Не реви, дочка. Не трону я твоего маленького. И тебя не трону. Успокойся. Господь тебе поможет.

Бабка опоила Нину травами, успокоила и отпустила. Нина вышла за калитку, а там ждал ее Егор. Куря вонючую махорку, нервно теребя фуражку, он спросил:

– Ну, готово?

– Егор, – обратилась Нина к предателю, опустив голову, – за что ты его убить хотел?

– Не понял, – нахмурился вор, – ты что, не сделала?

– Нет.

И разразился скандал. Нина кричала своим тонким голоском на мужа, бежала за ним по проселочной дороге, а тот топил вперед, убегая от девки, отмахиваясь, словно от бесовщины. Нина очень любила Егора и никак не могла убить в себе его продолжения. Но Егор был свободный бандит, не желавший обременять себя грузом семьи и детей. Тем более с несовершеннолетней. Ведь роди она, это может обернуться страшным для него исходом. Одно дело просто жить вместе в Озерках, а вот ребенок… Это уже закон впишется. Егор пригрозил Нине, что бросит ее, если она не избавится от ребенка, дал ей время на раздумье, но она была тверда. Через неделю бандит покинул родные края и больше никогда не появлялся в Озерках.

Семочка

Нина переехала к маме. Тамара Андреевна после всех происшествий ненавидела дочь, постоянно попрекала ее, гнобила, гнала со всех углов. Любимыми словами в адрес дочери были «потаскуха» и «крохоборка». В общем, прощать она Нину никак не хотела. В августе родился Семочка. Нине было всего 16 лет. Позор на голову Тамары Андреевны. Снова позор…

Нина любила сына безумно. Как только она увидела его, глаза загорелись от счастья, девочка преобразилась в женщину, в мать. Ее союз с сыном был прекрасен, чист, словно два ангела спустились на грешную землю, дабы показать людям, какой должна быть любовь. Материнство преобразило Нину. Она стала еще краше, формы округлились пуще прежнего, осанка обрела взрослую стать, в глазах появилась какая-то мудрость, которую можно увидеть только в матери. А чем горячее Нина любила сына, тем больше ей мерещился в нем Егор.

Появление Семена на свет пришлось на первую половину 80-х. Ох, сколько проблем возникло у Тамары Андреевны, с каким трудом она их решала. Но решила, уберегла и дочь, и внука. Да все равно она любила этих несчастных, что ни говори. Мало ли как она бранила глупую дочь, как обзывала нежданного внука. В душе она их любила, а дела доказывали ее теплое чувство к обоим.

Когда Нине исполнилось 18 лет, мать умерла. Словно сама себе отмерила срок, когда можно будет оставить на самостоятельную жизнь дочь и внука. Отмучилась.

После смерти матери Нина не упала духом. Ни о каком городе, учебе и речи идти не могло. Надо было ставить сына на ноги. Зарабатывать идти, хозяйство вести. Тем Нина и занялась. Она пошла продавщицей в сельский магазин. Место хорошее, жирное, если есть мозги. А нужда заставит – раскорячишься. То есть, в случае Нины и мозги найдутся. Нина научилась думать, хитрить, мудрить, лишь бы сына накормить, одеть, обуть. С хозяйством тоже кое-как справлялась. Держала с десяток курей, столько же гусей и одну корову. На свиней девки уже не хватало. Но перебивались, жили сыто.

Семка рос. С каждым годом Нина все четче видела в нем резкий профиль отца, темные глаза, словно бездна, буйный нрав. Мать мальчик любил. Между ними была та нежная взаимность, которая присуща родителям и малым детям до определенной поры, но которая так часто разбивается о годы.

Нинка была первой красавицей в Озерках. Все бабы завидовали ее пшеничной косе, а мужики хотели прильнуть к ее пышной груди. Сколько ухажеров обивало порог ее ветхой избы! Но Нина давала всем от ворот поворот. Любящая всю жизнь своего беглого бандита, она посвящала себя одному лишь сыну и тем была счастлива. Она усыпила в себе все страстное, женское, превратила себя в рабочую лошадку потомка своей единственной любви, но в том был ее свет.

Потом развалился Союз. Магазинчик прикрыли, наступил голод. В ту пору перебиваться приходилось особо сложно. Не только Нине, но и всем.

Семка ходил в школу. Он рос сильным и шустрым мальчиком, довольно крепким, с яркой внешностью. С годами он становился все капризнее, питал к матери чувства собственнические, мужиков-ухажеров терпеть не мог, но так как мать ему потакала, особо по их поводу не нервничал, ведь всех быстро прогоняла метла Нининой безчувственности. Кто знает, не веди себя так Семен, может, мать и нашла бы себе супруга. Но раз уж сын был против, думала Нина, значит, и она правильно решила, значит, так тому и быть.

Когда Союз развалился, Озерки оказались на самой границе с Казахстаном, который стал, как и другие республики, автономным. Начался беспредел. Через Озерки пошел большой поток наркотрафика, какое-то количество наркотиков оседало прямо в поселке. Молодежь в Озерках стала дуреть и загибаться. Никто не мог и не хотел остановить этот неконтролируемый процесс. Вся Россия стояла тогда на ушах, сходила с ума, и никто не мог ее встряхнуть и успокоить, а тут какие-то богом забытые Озерки. До этого поселка на самой окраине страны уж точно не было никому никакого дела. Корабль тонул, спасались как могли. Каждый был сам за себя в этом глобальном разрушении устоев, порядков и жизни. Маленькая шлюпка под названием «Озерки» бултыхалась одна в этом бушующем море.

Вскоре жители поселка к беспределу привыкли. Наркоманы, обносившие дома, шатавшиеся в бессознании по улицам, стали для сельчан делом обычным. Какую-то определенность положение с наркотиками обрело ближе к концу 90-х, когда поток запрещенных веществ стали хоть как-то контролировать, в том числе и оседаемый в Озерках. Контролировать с помощью взяток в основном, но это было уже что-то.

Наркотики через границу вез каждый, кто имел такую возможность. Когда установили довольно крупные взятки на въезде, возможности лишились многие мелкие торговцы. Но кто имел нужные деньги, продолжал вести бизнес довольно успешно. Героин ввозился в страну по-разному: от большегрузов дальнобойщиков, которые выполняли чей-то мелкий заказ, до опломбированных вагонов грузовых составов, которые вскрывать на границе не имели права.

Сыночек повзрослел

Ниночка, живя в Озерках, наблюдала за местной молодежью. Она и сама была молода, поэтому видела, как ее бывшие одноклассники и подруги катятся куда-то в пропасть разложения, болезней и бед. Пока Нина растила сына, ровесники ее утопали в бессознательных гулянках, безразборном разврате, рвоте, грязи и наркотиках. Нина с ужасом наблюдала за происходящим и молилась иконам о том, чтобы, когда Семочка вырастет, этой грязи, этого ужаса в Озерках уже не было. Не то чтобы она боялась, что сын поддастся соблазну. Нет. Она почему-то была тотально в нем уверена. Но Нина боялась опасности, исходившей от преступников-наркоманов, которых развелось по поселку немерено, для ее сына.

Удивительно, но тяжкий труд и одинокая жизнь совсем не старили Нину. Она цвела, раскрываясь подобно бутону с возрастом. Морщины особо не касались лица, только мимические, от постоянной улыбки: лучики счастья разрезали нижние веки, легкие борозды радости отпечатались возле ее губ, уходя к круглым щекам. Фигура у Нины тоже нисколько не испортилась. Высокая грудь так и продолжала стоять, позволяя Нине гордо нести себя вперед. Стройные ноги стали только сильнее от постоянной работы, потому приобрели еще более манящие линии. Разве что толстую косу Нина остригла до плеч, но ей это было к лицу. И все бабы злостной завистью дивились тому, как так Нинка умудряется! Ведь по сравнению с ней они были обрюзгшими старухами в свои «за 30 лет».

Бабы постарше, годившиеся Нине в матери, вздыхая, говорили, что пропадает девка в этих Озерках, жалели ее. Но ей их жалость была не нужна. Нина была счастлива. Пока она имела возможность жить рядом с сыном, видеть, как он растет, развивается, радуется, пока она могла его баловать, одевать, дарить игрушки, кормить сладостями… В общем, Нина была абсолютно счастливым человеком. Счастье наше измеряется нашими исполненными желаниями. Кому-то нужны миллионы, подвиги, слава. И он несчастен, потому что это все так труднодоступно. А Нине хватало быть рядом с сыном. И счастливее этой женщины и быть никого не могло. Вот какой мерой счастья обладала Ниночка. И так все было просто. А что творится вокруг, кто это все творит – этого Нина в упор не замечала.

А Семочка рос. Росли и его отношения с матерью. Это бывает: как дерево вверх тянется ветвями к солнцу до определенной поры, так и сын стремится к матери, а потом корни дерева начинают иссыхать от нехватки влаги, так и сын отдаляется, желая познать самостоятельность, а потом дерево и вовсе может увять. Ниночка и представить себе не могла, что у них с сыночком случится такое. Она видела, как портятся отношения детей и родителей в других семьях, помнила, как когда-то сбежала из своего дома за той самой свободой. Но чтоб Семочка… Да не в жизни! А Семен тем временем отдалялся.

Был у Нины сосед, дед Федот, ну, как дед, скорее в отцы ей годился, но выглядел совсем старо: труд и одинокая жизнь помотали мужика и превратили в тощую седую мумию (жена его умерла от рака, дети разъехались, а он один с работой и скотиной остался в Озерках стареть, и не был он счастлив в отличие от Нины, потому время с ним было так беспощадно). В общем, дед Федот этот был Нине как помощник. Он и за скотиной приглядит, пока девка на работе, и огород приберет. Не было у старика никаких корыстных целей, хоть и шептались по селу, просто жалел он бедолагу. Он и с Семкой ей помогал, и деньгами иногда выручал безвозмездно.

–Я один, Нин, – скорбно говорил Федот, – мои все меня побросали. Куда мне и зарплату, и пенсию теперь вот девать. Твоему мальцу на одежки – мне и то приятно. Вы мне как родные.

И привыкла Нина к старику, и принимала помощь его как должное. Мы быстро привыкаем к хорошему и начинаем его воспринимать как нечто положенное для нас, потому и чувство благодарности скоро перестаем испытывать. Вот и Нинка так же. Старик быстро приелся ей, стал и как родной, и как заноза в заднице со своей вечной помощью. Коль хочешь подсобить, помоги во дворе да денег дай, а он еще и с советами лез, а советы эти уж больно раздражали Нинку. Она часто фырчала на Федота, грубила ему, порой прогоняла. А он не обижался и приходил снова и снова, потому что видел в этой невоспитанной девчонке и ее сопляке оторванный ломоть своей некогда семьи. Больно уж соседка была похожа на его младшую дочь.

Нина была из робкого десятка женщин, чуть ли не самого. Она была из тех, кто, чтобы поругать, поспорить с кем-то, собирает все силы духа, и пусть этот кто-то был абсолютно не прав, Нина все равно боялась оскорбить его чувства. Наверное, такой ее сделал страх, проросший из семечки одиночества, ведь заступиться было некому. Но с дедом Федотом все было иначе. На него она могла выливать всю накопившуюся злобу, зная, что ничего ей не будет. А дед все терпел, потому что его одиночество сделало душу старика смиренной, а не злой.

И вот однажды дед Федот заметил, что с Семой творится что-то неладное. Мальчишке тогда было уже лет 14. В Озерках все еще стояла преступная обстановка. Первые наркоманы почти все померли, их сменила вереница новых. Молодежь не умнела, а, наоборот, тупела, катясь вниз по социальной лестнице. Как и по всей России, Озерки, сельская местность, разлагалась. Кто был поумнее, поддался урбанизации. А слабые и ленивые оставались в этой далекой от цивилизации яме. В городах был выбор: культура или преступность. В селе – никакого. Только вниз, вниз, вниз. Нина с сыном не рвалась в город, будучи слепой и недальновидной. Но и не верила в то, что ее замечательный Семочка (весь в отца!) может наступить в грязь. Да, Нина была уверена в том, что Семен – копия Егора. Но она не понимала, что тем хуже для ребенка. Ведь отец преступник! От осины не родятся апельсины. И когда Федот попытался предостеречь ее, глупая девка выгнала старика прочь.

Дед видел, что мальчишка стал вести себя странно, но не мог толком описать этого поведения ввиду своей необразованности. Разговор получился неаргументированным, глуповатым и грубым. Нина смекнула, что старик обвиняет ее расчудесного сына в наркомании. Сема был в школе, когда сосед пришел к его матери на разговор. И хоть Федот старался говорить корректно по мере своих сил, у него это плохо получалось, а в глазах матери возлюбленного сына слова Федота и вовсе были страшнейшим оскорблением. Нина покрыла Федота последним словами, вытолкала вон из избы, пинками прогнала со двора, заперла калитку и захлопнула дверь. За попытку открыть глаза матери старик поплатился, cхавав кусман грубости и неуважения. Однако Федот был не из обидчивых. И он бы попытался вразумить слепую бабу еще раз, но только если бы видел, что ей и сыну ее несмышленому это нужно. А старик не увидел. Он понял, что оба хотят тонуть в своем дерьме, прикрываясь байками о счастье, так и зачем ему рушить чужую счастливую жизнь? Старик больше не пытался вразумить глупую мать, он попросил прощения, и соседи продолжили жить дальше, как и жили.

Тем временем Федот-то был прав. Семен действительно подсел на наркотики. Да и какой у него был выбор, когда все старшие уже употребляли? И в классе эта зараза тоже уже начала распространяться.

Пока Нина работала, пацан прогуливал уроки, водил в дом шалман, они долбались прямо на кухне. Федот все видел, но теперь уже молчал. Парень быстро смекнул, что старик не полезет, расслабился еще больше. Он смеялся над своей глупой матерью. Сначала в душе. Потом начал этот смех выносить наружу, и его дружки вместе с ним ехидничали. Нина была услада для глаз этих развращенных школьников. Когда одноклассники и старшие увидели, что Семен не уважает мать, они стали открыто обсуждать то, как хотели бы ее трахнуть, поиметь меж булок, грудей, а сын, этот мелкий слабовольный ублюдок, лишь смеялся со всеми вместе. Какой нормальный ребенок позволит такое? Да за мать убить можно! А тут чрезмерная любовь матери вырастила из сына омерзительное существо. Одержимость Нины сыном испортила жизнь и ей самой, и мальцу.

Усугубляться все стало со временем еще и потому, что мозг Семена стал деградировать от героина. Это было неизбежно, это творилось с каждым сельским наркоманом.

Известно, что на наркотики нужны деньги. Сначала Семен по приколу продавал нижнее белье матери дружкам-извращенцам. Каков ублюдок! Но Нина молчала. Если она и заметила пропажу, то с сыном заговорить о таком интимном не решалась. Ну, в самом деле, при чем тут ее ребенок! Не будет же мальчик возиться в мамкиных трусах. Может, извращенцы?.. Макар с соседней улицы давно грозился зажать Нинку в темном углу. Может, он и пробрался в дом, стащил трусы, теперь нюхает. А что, она совсем недавно по телевизору смотрела программу про такого вот извращенца. Надо быть осторожнее…

Идея с трусами быстро потеряла свою актуальность в способах Семена раздобыть наркотики. Нужно было что-то более надежное. Устроиться на подработку? Почему нет? Он по крайней мере попробовал. Продержался недолго, денег заработал мало. Нет, такие способы оказались не для него.

Иногда Семен пытался воровать, но получалось это у него плохо. От природы трус, он боялся попасться и каждый раз как-то подставлял сообщников. Пришлось и к этому прибегать редко. Во-первых, на дело его брать никто не хотел, а во-вторых, ему и самому было несладко каждый раз возвращаться чуть ли не в обоссанных от страха за свою задницу штанах.

Иногда угощали, но этим разве «прокормишься»? Наркотиков нужно много. И это большие деньги. Мало тех, кто готов разбрасывать дорогой порошок на халяву. Парень стал нервным, агрессивным. Потому что не хватало. Все чаще огрызался на мать, не ночевал дома. Нина успокаивала себя тем, что в его годы она вела себя точно так же. Может, сын, как и она когда-то, влюбился, потому и бунтует. Нина несколько раз пыталась завести с Семеном об этом разговор, что, мол, она поддержит, порадуется, только бы тот познакомил. Но сын смотрел на мать, словно та ума лишилась, отмахивался от нее и уходил.

Семен стал пропадать на своих гулянках днями, ночами. Нина пыталась его искать по знакомым и друзьям. Это удавалось плохо. А когда сын прознавал, что она его разыскивала, устраивал матери скандал. Нечего его контролировать, он же мужчина. Нина плакала и мечтала скорее уже познакомиться с виновницей Семочкиного поведения. Знала бы эта глупая женщина, как она тогда заблуждалась.

За пару лет дом Нины опустел. Семен вытащил и продал все ценное, спер все сбережения. Но парень был хитер. Он делал это не постепенно. Нет, тогда бы он рисковал быть раскрытым. Ведь не могла же мать быть настолько тупой! Хотя, кто их знает, этих ослепленных любовью матерей, ведь многие из них подолгу не замечают, как дети их катятся к самому низу, а когда открывают наконец глаза, бывает уже поздно, назад ребенка не вытянуть, он либо слишком погряз в трясине в процессе гибели, либо уже погиб. Нина была вовсе не единственной, кто был так слеп к своему ребенку. Такие несчастные матери кругом, среди нас. Но Семен тогда уже думал так, как положено прошаренным хитрым наркоманам, чей смысл жизни лишь в одном: обдолбаться, шырнуться, кидануться. Им руководила только жажда дозы, этого белого, медленного, сладкого, родного. Зависимые люди под натиском своей идеи получить необходимое ведут себя крайне изобретательно, так же и мыслят. Их мозг работает изощренно, они юлят, извиваются скользкой змеей, их непросто подловить. Сознание наркомана меняется. Изменилось и сознание Семена. Так вот, однажды вечером, когда у матери в магазине был пересчет, и она должна была вернуться поздно, парень сгреб все ценное в один мешок, выскреб все сбережения и унес все в тайник. Идеальное преступление: дом просто обнес вор, их семья стала очередной жертвой преступников. Так Нина и подумала, когда увидела свое жилище. Заявление писать не стала. Под давлением того же Семена, который утверждал, что вора не найдут, как это и случилось у всех соседей, а ей лишний раз мотаться по этим бестолковым мусорам. Нина согласилась с сыном, проплакала всю ночь, а на утро решила заработать на все снова, накопить еще.

Но когда Нине удалось скопить еще немного денег, Семен снова обнес хату, вынес уже и мягкую мебель вместе со сбережениями. История повторилась: Нина поплакала, но в полицию не заявила.

Несколько раз парень обносил магазин, в котором мать работала. Обносил аккуратно, открывал дверь ключом, без взлома, ведь знал, на каком крючке глупая женщина держит ключики от магазина и от кассы. Татарин, который держал магазин, предупреждал Нину, что воровал ее сын. Та упиралась. Не мог Сема! Никогда! На третий раз татарин написал заявление. Семена допросили. После этого допроса пацан поджал хвост и в магазин больше не сунулся. Татарин забрал заявление, а мать все отработала. Но так и не поверила в то, что воровал Семен. И благодарности, которой ждал хозяин ларька, не проявила. Только ненависть, злобу, презрение. Татарину было обидно, он тогда очередной раз убедился, что не стоит делать людям добра.

Бандиты

Страшное случилось, когда Семен настолько влез в долги, что расплатиться с ними уже не мог. Он влез в долги не просто к друзьям и знакомым. Все было куда хуже. Парень настолько глубоко и плотно обосновался в местных наркоманских кругах, что был знаком уже даже с барыгами. Не просто с пацанами-распространителями, а с теми, кто отвечал за сбыт наркотиков в Озерках по полной программе, рулил с поставщиками и ментами. Это были городские. Они специально переехали в Озерки из города, чтобы грести бабло лопатой и контролировать процесс. Эти воротили озерковского наркобизнеса были хитрыми, сажали людей в долговые ямы, отжимали имущество, выгоняли на улицу, продавали их дома. Такие черные риэлторы для наркоманов и их родственников. И все боялись и слушались. Никто не мог ничего поделать. В общем, Семен задолжал тем, кого прислали сверху, местным тузам.

Когда из дома выносить было нечего, а друзья в долг уже не давали, одному из тузов самому пришла в голову идея подсадить пацана на долги, предложить Семену пошыряться за их счет, в долг. Эти черти управляли не только наркотрафиком в области. Нет. Их боссам подчинялся еще и рынок проституции, даже рынок оружия. На всех трех поприщах они были местными монополистами. Когда озерским заправилам пришло сверху одобрение их идеи посадить пацана на долги, а потом стрясти их с матери, те принялись за дело с радостью, потому что давно уже присмотрели Нину.

Солнечный сентябрь стоял тогда в Озерках. Нина была выходная, стряпала на кухне щи. Ее отвлек звонкий лай Азорки, маленькой дворняжки на цепи, сторожившей двор.

–Кого там принесло, – вслух возмутилась Нина, зная, что сын так рано со школы не придет, а других она не ждала. – Опять этот кривоногий, – бубнила женщина, идя к двери, полагая, что ухажер с соседней улицы явился опять с цветами, как и несколько дней назад. – Ну, кто там? – крикнула Нина, подойдя к калитке, а собака все не унималась.

– Открывай, хозяюшка, – пробасил властный мужской голос, – мы по делу пришли.

– По какому такому делу? – удивилась Нина, отворяя калитку.

Перед ней стояли три хорошо одетых бугая. Те, что раньше носили малиновые пиджаки, но теперь поменяли их на более модные расцветки. Лысые, здоровые. Нина их не знала. Она была не в курсе наркоманских дел поселка, не в курсе и этих мужиков.

– А ты впусти и узнаешь, – сказал один, тот, что стоял посередине. Видимо, главный.

Нина не стала спорить. Она была напугана появлением таких гостей. Робкая от природы, решила подчиниться и пропустить их в дом. А собака все не унималась.

– Предложи хоть чаю, хозяюшка, – басил все тот же, видимо, главный, усаживаясь на скрипучий кухонный стул, – а то какие дела без чая решаются?

Нина засуетилась у плиты.

– Вкусно пахнет, – хамовато сказал другой. – Щи варишь?

Нина кивнула.

– Хорошо, я как раз голодный.

Пока Нина суетилась, главный заговорил:

– В общем, душенька, у нас к тебе деловое предложение. Ну, как сказать, предложение… Вряд ли ты можешь от него отказаться, – спокойно басил он, а у Нины каждое слово вызывало лед и дрожь. Незнание пугает. Особенно когда есть за что бояться. В случае с Ниной это был сын. Она не прогадала. – Твой сынок задолжал нам очень крупную сумму. Такие не прощают. А отдавать ему нечем. Это влечет за собой большие проблемы.

Хотя амбал говорил спокойно и культурно, Нину сковывал страх. Его голос был твердым и властным. Похоже, бывший КГБшник, иначе откуда у него такое леденящее произношение. И этот взгляд, который заставлял Нину замирать. Руки у бедняжки тряслись, горло пересохло.

– Сколько он должен? Я заработаю, я отдам, – пролепетала Нина.

Двое других рассмеялись, а тот продолжил:

– Нет, милая моя, не получится. Боюсь, что сумма настолько заоблачная, что у тебя нет таких денег. А зарабатывать ты их будешь до гробовой доски в своем ларьке.

– Так зачем же вы ему дали столько? – еле выдавила из себя запуганная женщина.

– А это бизнес, дорогуша, – спокойно пояснил мужик. – Но ты не переживай, мы люди честные, лишнего не берем. Но задолжал он столько… Даже халупа твоя столько не стоит.

И амбал ведь не врал. Бандиты снабжали Семена наркотиками не один день, не одну неделю. Месяц, второй, третий… Время шло, парень кололся на халяву и даже не думал, с чего такая щедрость. Его заточенный на шырево мозг соображал только в одном направлении: добыть и кинуться. А героин стоил дорого. И надо его было много. Благо, бугаи имели запасы.

– Так что же вы хотите? – спросила Нина еле-еле. Голова кружилась, ноги подкашивались.

– Ты за него отработаешь, – серьезно заявил амбал.

– Как же? – проронила Нина.

– Поедешь с нами в Саратов для начала. Там для тебя есть отличное место. Думаю, ты знаешь за собой, что хороша. Такие у нас в цене. Вот и будешь работать. Смекаешь, о чем я?

Амбал говорил о проституции. В его городе под властью его босса процветала рабская проституция. Обычную они тоже держали, но на рабской сколачивали куда больше денег. Во-первых, с рабынями не надо было делиться. Во-вторых, их услуги стоили куда дороже, потому что не имели никаких моральных ограничений. Выбирали красивых, но беспомощных женщин, сажали их в долговые ямы, а потом увозили в рабство. У женщин этих не было выбора, так как долги, как правило, были не их, а близких людей (мужей, отцов, сыновей). Так работала эта машина преступного мира. Теперь она собиралась засосать и Нину.

– Кем же я буду работать?

– А ты не из умных, – с досадой выдохнул бугай. – Проституткой. С такой физиономией и таким бампером где еще можно сшибить бабла на долги твоего сынка? – заговорил гость уже грубее.

Проституция? Для Нины, после Егора не видавшей близко ни одного мужика, хранившей тело, словно монахиня, проституция была страшнейшим из наказаний. За 16 лет у бабы не было ни одного мужчины, у цветущей, сильной, здоровой женщины! Потому что в голове ее было так заложено: любая возможность секса пугала ее, казалась изменой мужу. Она все бредила отцом своего ребенка, все ждала его, он снился ей. Больная любовь, зависимость. И страшно ей было позволить кому-то посягнуть на ее тело. Даже единожды! Так и жила Нина, казавшаяся фригидной, чумурудной, ночами изнывыя от тоски, занималась самоудовлетворением, но именно в этом она видела правильность своих суждений. Никого не подпускать к телу, хранить его для Егора. И неважно, что тот давно жил в Одессе, сколотил там свою банду и трахал залетных баб, туристок. Он уже и не помнил, кто такая Нина. Этот старый ушлый вор… А она ждала и не могла помыслить о таком… А когда ждать перестала, к такой жизни насолько уже привыкла, что менять ничего не хотела и не могла. А тут проституция?! И Нина начала упираться. Но недолго.

– Слушай сюда, лярва! – гаркнул главный и шандарахнул жирным кулаком по столу. – У тебя есть выбор? Хрена с два! Твой сын – законченный наркоман! Он шыряется каждый день и валяется на наших складах в отключке с кучкой таких же дегенератов, как и он сам. Ты в курсе, сколько стоит одна доза? А в курсе, сколько раз он ширнулся за наш счет? Ты понимаешь, кто мы такие? В наших кругах долгов не прощают. Либо отработаешь, либо вальнем твоего выродка. Включай мозги, глупая курица. У тебя пять минут на размышления. Пока мы курим на крылечке, ты собираешь чемодан. Попробуешь сбежать – пришьем выродка. Откажешься – пришьем выродка. Когда мы вернемся, будь готова. Иначе будут другие дела.

Разговор был коротким. Нине не оставили выбора. Ясно, что они не собирались забирать женщину силой. Но разве мать, тем более такая, как Нина, позволит причинить вред своему ребенку? Нина была не настолько глупа, чтобы идти в милицию. Она видела, что творится в Озерках, видела, что участковый тоже при деле, покрывает наркоманов и барыг, поэтому понимала, что там ей не помогут. Защитить Нину было некому. Она стояла у плиты, где надрывно свистел чайник и выкипали щи, тряслась и кусала губы. Не могло быть и речи о чем-то другом, Нина поедет. Она приняла это решение, упала на пол и зарыдала.

Чудовищной болью разрывалась ее грудь. Казалось, сердце не выдержит. Не могла слепая мать поверить в то, что сын ее законченный наркоман. Даже сейчас, когда бандиты посадили ее на долги. Она думала, что Семочка не мог сам, что его заставили, надоумили, подсадили. Силой! Да, точно! Силой! Семочка ведь такой хороший… Конечно же она его спасет. Она же мать. Таков ее долг.

Когда трое подонков вернулись, Нина лежала в слезах и громко всхлипывала. Один из них слегка пнул ее под бок ногой.

– Чего развалилась? Поднимай задницу!

Нина судорожно принялась вставать, отряхивая цветастое платье.

– Ну, – пробасил главный, – решила?

Нина обреченно кивнула.

– Отлично, тогда едем.

Бандиты пошли на выход, Нина за ними. Дом так и оставила: выкипающие щи, свистящий чайник, двери нараспашку. Она шла за бугаями, роняя слезы, опустив голову. Через забор за ними наблюдал дед Федот. Он смотрел на эту картину со скорбью, видимо, все понял. Но звуку не подал. Зачем лезть в чужие беды, если тебя даже не просят? Этому его научила сама Нина, тогда, когда так дерзко выгнала старика. Кто знает, может, не будь она так груба с дедом, он бы и попытался ей как-то помочь. Но надо ли это было? И ему, и ей. Дед молчал, Нину уводили. А Азорка все рвал горло.

Дорога

Нину посадили на заднее сиденье большого черного внедорожника, затонированного по кругу темной пленкой. Сзади с ней сел один из амбалов. Главный упал на переднее пассажирское.

– Слышь, Сутулый, – обратился спутник Нины к главному, – мешок на голову накидывать будем?

Нина была словно в бреду, в тумане. От страха она уже перестала трезво соображать. Ее будто чем-то опоили. Единственное, о чем она подумала в том момент, почему главаря назвали Сутулым. Он был огромным и с прямой осанкой. На самом деле в прошлом он был советским шпионом, в одной из разведовательных миссий он прикидывался сутулым худым бомжом (да, тогда этот бандит весил куда меньше центнера), оттуда и прилипло к нему погоняло. Но Нина об этом не узнает.

– Оставь это, задохнется еще, – отмахнулся Сутулый.

– Задохнется – снимем, – поспорил водитель. – Чего ей дорогу палить?

– До Саратова? Она же не настолько темный лес. Знает, – пробасил Сутулый и заржал.

– Да ну? – усмехнулся водитель.

– Ну да, – передразнил Сутулый. – Мы сами все пропалили. Она и не сбежит. Такие не сбегают. Ссыт, что сынка четвертуем.

– А ты прав, – согласился водила.

Так решили, что Нина поедет без мешка. Она все равно не сопротивлялась, и выбора у нее не было, значит, сбегать не будет, мусоров не наведет. «Наш человек!» – ехидно подумал главарь про Нину. А своим людям мешки на голову не надевают. Хоть какое-то облегчение для несчастной женщины.

Так и ехали. Бугаи гоготали о чем-то своем. Порой о бабах, совсем не стесняясь Нины; порой о преступных своих делах, словно не боялись свидетеля. Так они показывали свои силу, наглость и тупость. Но Нина все равно ничего не слушала. Она смотрела в окно и думала о своем. О сыне, о несчастной судьбе. Женщина ехала в дорогой черной машине и понимала, наконец понимала: вся ее жизнь была ошибкой с тех пор, как она легла под бандита, и сын ее был ошибкой, и любовь к его отцу. Нина ехала и чувствовала, что она несчастна так сильно, как, может, никто в ее поселке. Да что там, во всем мире. Когда мы живем размеренную жизнь, мы готовы жалеть несчастных и вздыхать об их горестях, но стоит беде постучаться в наше окно, нам сразу же кажется, что хуже нашего несчастья быть не может. А у остальных – пустяковые дела. Нина тогда не думала, что другие матери, потерявшие детей от наркотиков, тоже испытывали адские чувства: они скорбели, рвали на себе волосы, бились головами о стены. Нине было не до них. Она почему-то была уверена, что единственная испытала такую боль, что лишь ее сердце разорвано и вышвырнуто вон. А ведь Семен был жив в отличие от многих других детей. Как это часто бывает, мы, эгоистичные создания, почувствовав на своих плечах тяжесть беды, считаем себя единственными мучениками во всем мире, тогда как это большое заблуждение. Но нам не до других. Мы жалеем лишь себя и желаем, чтобы все остальные нас тоже жалели. Но когда этого не происходит, страдаем еще больше. И считаем себя великими жертвами. Таковы многие из нас. Такова и Нина.

Нина смотрела на пейзаж, мелькавший за темным окном. Сухая трава степей, засохшие поля подсолнухов, деревеньки в разрухе. И разбитая большегрузами дорога. Так скучно все менялось, серо, грязно, но Нина смотрела жадно, потому что боялась, что долго уже не увидит родных мест. Может, никогда? Сколько ей отрабатывать? Год? Два? Отпустят ли ее вообще эти бандиты? Она же совсем ничего не знала. А вдруг ее убьют? И что будет с Семкой? Его никто теперь не спасет, он один не выкарабкается. Так и будет сидеть на игле. До каких пор? Пока не сдохнет? Нет, такого быть не может, о смерти сына Нина вовсе не подумала. Она думала о том, что пока будет выплачивать старые долги, сын будет шыряться дальше и копить новые, которые тоже надо будет отрабатывать – так и будет тянуться этот порочный круг. Расценок на наркотики и проституцию Нина не знала. Знала только, что все дорого. Знала и то, что ей не выбраться из этих пут, наброшенных на нее родным же сыном руками бандитов. В это криминальное время безнаказанности надежды у простого человека, попавшего в лапы воротил преступного мира, не было никакой. Нина была не так глупа, понимала, что долг ей не отработать никогда. Проституция… Ее отпустят тогда, когда она станет старой и некрасивой.

Рядом сидящий амбал как раз задал вопрос, словно прочитал мысли женщины:

– Слушай, у тебя сын взрослый, ты и сама должна быть не молодуха. Сколько тебе? Под сорокет?

– Тридцать два, – вяло ответила Нина.

– А во сколько же ты его родила? – продолжал интересоваться Балагур. Нина успела уловить и его погоняло. Оно ему подходило: из сидящих в машине больше всех говорил он.

– Мне было шестнадцать лет.

– О как, угораздило же тебя! А где отец?

– Смылся.

– Куда?

– Кто ж его знает, – развела руками Нина. – Как узнал, что рожать буду, собрал пожитки и свалил. И больше не появлялся, – говорила Нина о Егоре впервые так холодно, словно и никогда его не любила. Но ей хотелось наконец это сказать. Неважно, что слушателем был бандит, везущий ее в сексуальное рабство. Зато она наконец это произнесла вслух. Осознала. Стало легче. Бремя прошлого спустилось с ее плеч.

– Вот козлина! – в сердцах выпалил Балагур. – Я б его отмудохал за такое, не дай боже попался б!

Балагур говорил, казалось, искренне. Словно был самым праведным заступником всех обиженных женщин на земле. А сам в это время вез одну из них в рабство за долги сына, которому лично давал героин. Интересно устроен мир и люди.

– Ну, если подумать, – сделал вывод Балагур, – то тридцать два – это, Нинок, еще не приговор. Я думаю, что баба вянет после тридцати пяти. А у тебя еще есть время впереди. Пригодишься. Ты – самый сок, Нинок. Так еще и сохранилась. А возраст еще не гнет. Поживем, сработаемся.

Нине его слова встали комом в горле. Лучше бы она была старой и дряхлой. Ее даже затошнило от обиды и отчаяния на саму себя, свою природную красоту и несправедливую жизнь. Она ничего не ответила.

Какое-то время ехали молча. Сутулый дремал. Играла зарубежная музыка. Приятный женский голос. Нина вспомнила Семена: он любил эту группу, а она никак не могла спросить название, ну что за мать!

– Эй, – обратилась она к неразговорчивому водителю, казалось, самому серьезному из троицы. Не зря говорят, что молчать выгодно. Молчаливый человек кажется серьезным, благородным, умным. А еще за молчанием можно выгодно скрывать свою глупость, как это и делал водила.– А как группа называется?

– Эта-то? Это не группа. Это баба. C. C. Catch.

На этот раз Нина запомнила. Впоследствии она часто слушала эту певицу, вспоминая о сыне.

– Слушай, Нинок, – снова заговорил Балагур, – а ты как так сохранилась? Тебе и двадцать пять с натяжкой дашь!

Нину невероятно раздражал этот разговорчивый лицемер. Его украинский говор, это давящие на уши «О»… Она хотела ударить бандита каждый раз, как только он открывал рот. На вопрос Нина не ответила. Балагур продолжил разговор сам:

– Ну, неважно, сколько тебе по паспорту. Была б ты не такая красотка, мы б тебя не взяли Мы берем только самых сочных, так что, Нин, гордись!

Гордиться? Нет уж! Куда там! В этот момент Нина пожалела впервые в жизни о своей красоте. В шестнадцать она ей гордилась. Еще бы, нацепила такого видного мужика! В двадцать пять плевать на нее хотела и не замечала. А в тридцать два пожалела. Она пожалела о том, что не изуродовала себя, не изрезала вены, когда Егор ушел, не ушла в запой, чтоб лицо ее к этому времени превратилось в пропитую кашу. Нина возненавидела саму природу за то, что та так щедро наградила ее. Ведь для Нины красота стала не даром, а наказанием.

А еще до Нины стало доходить: не просто так бандиты давали в долг ее сыну. Они же не забрали мать Павлика, который сторчался год назад, эту пропитую синюху. Или мамашу Елисея, ту жирную корову, что в дверной проем еле проходила. Потому ее сына и посадили в тюрьму, что на воровстве поймали. Или мать Димки Каземирова, у которой на лице огромное родимое пятно – вот Димка и свалил в Саратов, там теперь бандитствует и побирается. Они вообще никого не снабжали. Кто переходил на дешевый крокодил, кто садился за воровство, кто успевал подохнуть. А Семку снабжали, гады. И он продолжал сидеть на героине. Не потому ли, что присмотрели ее? Но теперь уже это неважно. Это догадки. А спрашивать о таком у бандитов ни к чему. Только раны свои курочить. Так Нина и продолжила ехать молча, время от времени раздражаясь от голоса Балагура. Даже задремала.

– К Саратову подъезжаем, – разбудил ее бас Сутулого.

Барак

В окно Нина увидела въезд в знакомый город. Ей приходилось бывать несколько раз в Саратове. В детстве с отцом, во взрослые годы возила Сему в городскую больницу. Этот город ей никогда не нравился. Он всегда казался ей серым, дымным, грязным. Даже какое-то отвращение питала женщина к нему. Кто же знал, что ей придется здесь жить… И взращивать то прошлое отвращение до невиданных размеров.

Город встретил гостью серыми тучами, густым дымом из заводских труб и запахом помоек и пыли. Дело близилось к закату. Водитель не стал заезжать в сам город, а зарулил куда-то вправо. Машина через пролесок съехала к полю, через которое шла грунтовая дорожка. Джип проехал через поле, на его конце стояли бараки. Нина насчитала три. У первого автомобиль остановился.

– Приехали, – объявил водила.

– Выходим, – добавил Сутулый.

Все четверо вышли из машины. Холодный мерзкий ветер обдал голые плечи Нины. Она съежилась.

– Чего встала? Проходи, – толкнул ее в спину Балагур.

Нина неуверенной поступью пошла к бараку. На двери висел амбарный замок. Балагур, провожавший Нину, пока его братки курили, достал ключ, отворил.

– Шевели булками, – подтолкнул он женщину.

Она, споткнувшись о порог, чуть не влетела внутрь, но удержалась руками за дверной проем. Вошла, озираясь по сторонам. Было темно, сквозь прорези темных занавесок проникал слабый свет.

– Это для добровольных, – заговорил Балагур, включая свет. – Тут есть еще четыре свободных кровати. Выбирай любую. Сегодня за тобой не приедут. Обживайся. На завтра, если будет заказ, заберут. Вообще, жди к обеду.

Добровольных? А почему сюда привезли Нину? Она же по нужде. Нине было это непонятно, но интересоваться она не стала.

– Так, Виола, – объявил бандит, – сегодня приезжают только за тобой. Депутатский день. Ну, ты помнишь. Но Пахан просил маякнуть еще разок.

– Помню – послышался в ответ женский голос с хрипотцой.

Балагур развернулся и вышел. Амбарный замок снова был закрыт.

– Здравствуйте, – робко произнесла Нина. – Куда мне можно пройти?

В бараке было двенадцать кроватей. Четыре свободные были в разных кусках помещения. Нина смотрела в пол, боясь поднять глаза. Она очень боялась проституток. Они ассоциировались у нее с уголовницами, бандитками. Кто знает, что у таких на уме? Тогда Нина не думала, что это точно такие же обреченные несчастные женщины, как и она сама. До нее еще не дошло, что у них одна беда и один строй на этой войне с жизнью. Тем более, Балагур сказал, что тут добровольцы, значит, пришли по своей воле, значит, падшие совсем. А от падших жди плохого.

Нина не знала тогда, что добровольные – это те женщины, которые согласились сами пойти в сексуальное рабство из-за каких-то проблем, которые иначе им было не решить. Подобно Нине, каждая из них спасала отца, мужа, дочь, мать. Еще был барак, в котором жили так называемые насильные. Их просто выкрали, запугали и заставили. Это были девушки, подходившие под чей-то заказ. Например, там была одна безгрудая, для политика, любившего уродство: несчастная, которой удалили грудь из-за рака, у нее не было семьи, она была одинокой затворницей, так ее и вывезли из пригорода в барак. Там же была и малолетка. Девочка двенадцати лет. Ясное дело, заказ для педофилов. Была и семидесятилетняя старуха. Геронтофилы среди клиентов тоже встречались. Были в том бараке и красавицы получше Нины, только несговорчивые. А третий барак был для вольных проституток, которым, случалось, негде жить. Так работодатель о них заботился, давая койку и крышу над головой в трудные времена.

В освещенном помещении просыпались женщины, девушки. Были совсем молоденькие и ровесницы Нины. Проститутки зевали, потягивались, что-то бормотали под нос.

– Мой тебе совет, – заговорила одна из женщин, – иди на койку подальше от параши.

Нина подняла на нее глаза. При свете было видно, что девушка молодая и очень красивая. Стройная блондинка с пухлыми губами.

– А это какая? – спросила Нина.

– Да хоть вон у тумбочки, – ответила ей другая, как разглядела Нина, совсем молоденькая девушка с тонкими изящными руками и пышными черными волосами. В ее лице было что-то восточное.

– Спасибо, – проронила Нина и пошла к койке возле низенькой белой тумбочки.

Несчастная села на кровать. Матрас прогнулся под ее тяжестью вниз, старая панцирная сетка держала плохо. Но это Нину не напугало: дома она спала на такой же койке, только Семочке купила хороший новенький диван, который он тогда вынес.

Нина кинула взгляд на тумбочку: грязный гребень, треснувшее зеркальце, губная помада и флакон импортных духов. Эти пожитки принадлежали соседке. Нина посмотрела на нее: круглолицая голубоглазая девушка, слегка помятая, потому что все спали. В бараке так было принято: днем спать, ночью бодрствовать. Ведь чаще всего рабочие часы приходились на темное время суток. Если проституток требовали на день, сутенеры заранее предупреждали.

– Привет, – поздоровалась соседка. – меня Людой звать.

Она протянула Нине свою пухлую руку с красным маникюром. Наращенные ногти удивили Нину, ведь прежде ей не доводилось таких видеть: в деревне ни одна баба, будучи хозяйкой в своем скотном дворе, не додумалась бы такие наклеить.

– Нина, – грустно ответила несчастная и пожала руку Людмиле.

– Бабы, – послышалось с другого конца помещения, – тушите свет! Поспать бы еще часок!

– Да какой там! – возразила другая, кажется, та самая Виола. – Скоро уже собираться!

Среди проституток началась какая-то возня, шелест, бубнеж.

– Чего, девки, кому сегодня на заказ? Только Вилке?

– Да! Сегодня кайфуем!

– Почаще бы так.

– Хватит, пора привыкнуть уже. Не первый день.

– Вот именно! Не вздыхай! А то тоску нагоняешь.

– Жрать охота! Когда принесут?

– Скоро. Нас разбудили раньше, жди.

– Кстати, а чего там у нас с новенькой?

Услышав, что проститутки завели речь о ней, Нина съежилась. Слюна нервной тошноты подкатила в рот. Она приготовилась отбиваться от толпы блатных борзых баб без тени нравственности и морали.

– Знакомьтесь, девочки, это Ниночка, – ласково произнесла Люда.

Ее нежный тон на мгновение вселил в Нину спокойствие. Но настороженность не пропала.

– Привет, Нин! – крикнул кто-то добродушно.

– С прибытием, – с тоской послышалось с другого конца. В голосе слышалось, что говорившая жалела Нину как саму себя.

Девушки подошли знакомиться. Оказалось, что среди них не было матерых шлюх, воровок, уголовниц, как думала Нина. Кто-то торговал когда-то на базаре, кто-то учился в институте, была медсестра и даже учительница начальных классов. Люда, кстати, была скрипачкой, за такой ее талант девушку вызывали часто приличные люди, работа ее была не из самых сложных по сравнению с теми, которые доставались другим девочкам. Про прошлое Нину не расспрашивали, про свое особо не рассказывали. Ввели немного в курс дела.

– Того, что тебя привел, – говорила Виола, сидя на кровати Нины, – ты будешь видеть редко. Он раньше был поставщиком, потом его куда-то перевели.

– В Озерки к нам и перевели, видать, – вздохнула Нина. – Оттуда он меня и приволок.

– Ясно, ты с окраины, – протянула Люда.

– Хорошо, что ты его не будешь видеть, Нин, – сказала одна из девиц тоненьким голоском, – ведь эта рожа только память и раны будет бередить.

– Да, – продолжила Виола, – это точно. А сутенер у нас Пашка. На первый взгляд простой мужик. Кому-то даже кажется сначала хорошим. Но ты не делай поспешных выводов. Это та еще крыса, под шкуру влезет – и держись.

– Знаешь, Нин, – сказала, вроде бы, старшая из них, Римма, – мне уже тридцать шесть, я жду, когда уже мой срок выйдет, чтоб скинули меня поскорее отсюда. Я тут с 1992 года. Столько девок при мне поменялись. Но как пришел этот Пашка со слащавой улыбкой, начался для нас ад. Он все порядки поменял. У него свои связи, он нас таким людям поставляет…

– Нелюдям, – перебила одна из девушек.

– Это точно, – вздохнула другая.

– Он улыбается, – продолжила Римма, – бодрит, в душу лезет, а сам тебя в ад каждую смену спускает. Готовься к чему угодно.

– Да и вообще, – добавила Роза, носатая армянка с большими бездонными глазами, – никому тут не доверяй из их шайки. Они все тебе улыбаются, пока ты хорошо работаешь, чтобы поддерживать твое настроение в тонусе, не загонять в депрессию, а сами тебя считают только куском мяса, с которого любыми, ЛЮБЫМИ, девочка моя, – намеренно подчеркнула Роза, – способами стараются сколотить прибыль.

Нина не представляла себе, что за ад ее ждет. Старые мужики? Секс по десять раз за ночь? Для нее все, что связано с половым актом, было тогда адом. Расспрашивать о подробностях она не стала.

– Ты сегодня отдохни, Нинуль, – утешительно сказала Лиля, стройная девушка с длинными ногами, словно точеная вся, с идеальной фигурой. – Завтра тоже на заказ не пойдешь. Балагур что-то загнул. Тебя повезут по косметологам, по магазинам. Фотосессия еще будет.

Казалось, не так страшно. Потом принесли ужин. Или, как у девочек было принято говорить, завтрак. Дверь в барак открылась, въехала тележка, которую катила толстая женщина в белом, повариха.

– Доброго утреца, девочки! – прогорланила она. – Кушать подано!

– Что у нас там сегодня? – любопытствуя, подскочила к тележке Надя, самая молоденькая.

– Горбуша с овощами, для стройности и гладкости кожи, – объявила повариха и начала раздавать тарелки.

– А тебя предупредили, что у нас новенькая? – спросила Ирина, та, что была когда-то учителем начальных классов.

– А как же, – подтвердила повариха. – С прибытием!

Нина дивилась происходящему. Что тут за место? Фотосессии, косметологи, горбуша на ужин! Да она в жизни не ела такой рыбы. В Озерках вкуснее сома ничего не было. Тут, наверное, не так уж и плохо. Только барак разве что больно страшный. Зимой, наверное, холодно будет. А еще секс по нужде. И сна не увидит. Но жить можно, если знать, что все ради Семочки. Нина все равно его любила прежней силой, хоть и понимала уже все. Но несчастная верила в то, что Сема ни в чем не виноват, это все наркотик, это болезнь. И те излечить сына, что не рядом, а за 3 километров от него, что помогает ему не так, как должно. Как же так, теперь Нина все знает, теперь она должна взять сына под руку и отвезти лечиться, а она вместо этого подалась в проститутки, чтобы он там и дальше травился этой дрянью! Горе и боль терзали Нину. Она плохая мать. Она пошла не той дорогой. Но дышать ей позволяла одна мысль: она хотя бы продлит его жизнь. Тем и собиралась существовать Нина.

Еда оказалась вкусной. Надя пояснила, что Варвара, та самая повариха, раньше работала в столичном ресторане, но ее мужа по бизнесу перевели сюда, она с ним и приехала. Теперь они в одной шайке. Готовит Варвара очень вкусно и полезно.

Потом за Виолой пришли. Зашел мужчина. Высокий, в коричневой кожаной куртке. Возрастом немного больше тридцати. Модельная стрижка и аккуратная щетина выгодно подчеркивали жесткий овал его лица. Он был расслабленным, руки держал в карманах строгих брюк.

– Здравствуйте, девушки, – громко произнес он. – Виола, тебе отдельный привет! Собирайся. Я жду в машине.

Виола достала чемодан из-под кровати, вынула кожанку, накинула ее, запрыгнула в туфли, попрощалась со всеми и ушла.

На улице было темно, ночь ожидалась прохладной. Девушки засуетились: включали обогреватели.

– А это и был тот самый Паша, – пояснила Люда.

«Красивый, – подумала Нина, – на Егора похож. Как раз в те годы. Интересно, какой он сейчас.»

Процедуры

За Ниной приехал в обед следующего дня все тот же Павел. Нина спала плохо, к режиму еще надо было привыкнуть. Сложно перестраиваться на ночной образ жизни, когда ты с малых лет встаешь с петухами. Ночь была скучной, от этого в сон клонило еще больше. Нина немного пообщалась с девушками, потом кое-как уснула, хотя их бубнеж и гогот мешали. Заняться Нине в этом бараке было нечем. Многие девицы читали книги. Но у Нины книг не было, интереса к ним тоже. Да и к девушкам пока она не воспылала. Хотелось одиночества и сна.

Вообще, несмотря на то, что жительницы барака отнеслись к Нине тепло, ей они были чужды. Нина была совсем на них не похожа. Практически все такие умные, воспитанные. Нина ощущала нутром разницу, из-за которой совсем не хотелось сближаться с соседками: чувство их превосходства над собой раздражало. Было непонятно, как она вообще в эту компанию попала. Судя по тому, кого набрали в этот барак, нужны были девушки не только красивые, но и с мозгами. А куда Нине до них? Удивительно вообще, как такие бошковитые девки попались в эти лапы. Но Нина не знала, что интеллигентные девушки куда слабее духом деревенских работяг. Они надеются всю жизнь на рыцарей и принцев, которых нет, потому их и легко подловить. Их широкие души готовы идти на жертвы не меньше Нины, потому их легко шантажировать. Их всех очень жаль. У каждой могло быть блестящее будущее. Но теперь они все – проститутки.

Когда пришла Виола, все, кроме Нины, спали. Девушка зашла в барак потрепанная, с размазанной косметикой, видно, что плакала. Виола была без сил и настроения. Нина не стала спрашивать, а та не стала рассказывать. Нина лежала и думала. Чего ей ждать? Толком так и не объяснили. Она ежилась от страха перед неизведанным. Неизведанное ведь всегда пугает. Особенно тех, кто привык жить по своим или чьим-то еще правилам. Нина была как раз из таких. Ее жизнь полностью подчинялась ею самой для себя составленному распорядку и тем моральным принципам, что женщина самолично запихала в свою голову. Пошатнувшиеся устои пошатнули и саму Нину.

В полдень за ней приехал тот самый Павел. Он бесшумно зашел в барак, осмотрелся. Увидел новую девушку, смотрящую на него большими светлыми глазами, полными страха, из-под одеяла.

– Пс, новенькая, – зашептал он, – хорошо, что не спишь. Девок не разбудим. Вставай, одевайся. Я жду тебя в машине.

Не дождавшись реакции, мужчина развернулся и тихо вышел. Нине оставалось только повиноваться. Она была одета, но слегка лохмата. Взяла грязный Людин гребень, немного привела голову в порядок. Подумала, какая у нее неопрятная соседка, раз держит в таком виде расчески (с такой свиньей ей не ужиться), выпила стакан воды, что остался с вечера на тумбочке, обулась и вышла на улицу.

Сентябрьское полуденное солнце уже во всю светило своим мягким теплом. Запах травы, полей приятно щекотал ноздри, напоминая о родном. У барака стоял заведенный внедорожник. Нина осторожно подошла к нему, открыла дверь переднего пассажирского. Ее глаза наткнулись на Павла за водительским. Она замерла. То ли от страха перед грядущим, то ли перед его сходством с Егором, взбеленившим память.

– Чего застыла? Запрыгивай, – вроде добродушно пригласил Павел.

Нина послушалас, села. Они поехали. По пути Павел вводил Нину в курс дела, знакомился, травил анекдоты. В купе с его внешностью, такой близкой Нине, речь мужчины буквально приручила женщину. Пока с Ниной не происходило ничего плохого. Она стала проникаться, доверять Павлу. Может, все не так уж и страшно? Красная рыба на ужин, добрый собеседник, милые соседки. Павел был отличным психологом. Свой в доску парень для несчастных девиц, он неминуемо вызывал у них доверие. На первых порах. А с Ниной ему было справиться легче легкого. Ее трусоватость перед жизнью, робость перед незнакомцами и прочие слабые качества были отличными инструментами для опытного сутенера. Воспитать из Нины хорошую проститутку для него не составило бы никакого труда. Поэтому Нина ему понравилась. Но не настолько, чтобы проникнуться, помочь и спасти. А всего лишь как хорошего пошива платье или блюдо с правильным составом.

–Рад знакомству, Нина, очень рад, – щебетал он, пока на фоне играла C.C. Catch, ласкавшая уши спутницы воспоминаниями о сыне, пока еще такими свежими. – Девчата тебе сказали, как меня зовут? Можно на ты сразу, да? – спросил он и сразу продолжил, не дав Нине вставить и слова. – Я думаю, мы сработаемся. Главное в нашем деле – доверие. Если друг другу доверять, проблем не будет. Ты должна понимать, Ниночка, что я – твое доверенное лицо. Я тебе теперь брат, сват… Ну, ты понимаешь. По глазам вижу. А глаза умные! Красота! Понимаешь же?

Нина кивнула.

– Так вот, Нинуль, – продолжал Павел, – все рассказывай мне. Есть жалобы – выкладывай, есть идеи – валяй. Я весь твой, – уверял он, играя свою роль отзывчивого парня, готового на все ради своих подопечных. А ведь Нина верила. – Любые проблемы. Я должен знать обо всем. Работа у меня такая. Ну, не только работа, еще я о вас просто беспокоюсь, – нагло врал он, а Нина уже и забыла, что девочки ее предупреждали. Вместо того, чтобы довериться подругам по несчастью, она поддалась уловкам врага, стала в его руках послушным пластилином. А все потому, что на вражеской стороне краски были ярче, а там, где правда и родственные души, там было мрачно и сыро.– Сейчас мы едем в город. Тебя там ждут приятные процедуры. Салон отпадный! Кайф гарантирую! Массаж, джакузи, косметолог. Поменяем тебе образ! Как идея? М?

– Какой образ? – робко спросила Нина, не совсем понимая, о чем речь.

– Волосики, макияжик, все исправим, подчеркнем, – пояснил Павел. – Будешь сегодня звездой. Тебе понравится. А потом фотосессия. Поработаешь на ней немного, а потом домой на боковую.

Павел действительно привез Нину в салон красоты. Большой и красивый, расположенный в самом центре города. Когда они зашли внутрь, по одному виду было понятно, что это место для богатых. Девушка на ресепшене встретила их самой милой улыбкой.

– Добрый день, Павел Сергеевич, все готово, – объявила она.

– Спасибо Линочка, – улыбнулся в ответ Павел, приобнял Нину за талию и повел ее в глубь здания.

Мужчина не соврал. Нину действительно ждали приятные процедуры в виде массажей трех видов. Были и неприятные: депиляция, чистка лица. Нине было больно, но она держалась, чувствуя себя звездой, старалась не жаловаться, не ронять достоинства. Возможно, деревенская девица держалась слегка вычурно, но это потому, что Нина впервые испытывала на себе такое внимание, ей льстило ее положение. Далеко не со всеми проститутками так обращаются. Только с теми, кому повезло попасть в элитный барак, как говорил сутенер своим подопечным, чтобы насадить в их головы нужное восприятие, только далеко не со всеми это получалось. Глупышек вроде Нины было там не так много. Это ей удалось объяснить, что с ней обращаются, как со звездой. А другим – нет. Ведь те, кто поумнее, понимали, что это все не ради их блага. Хозяин вкладывался, чтобы получить потом больше. Просто на Нину, как и на остальных рабынь, сделали хорошую ставку. Все, кто жил в бараке с Ниной, вложения оправдывали. Кто не оправдывал – тех списывали, продавали в другое место: в другой город в разряд куда более дешевых проституток. На волю не отпускали никого. Поговаривали даже, что из бараков путь один: на тот свет. Не врали.

Нину отвели на маникюр, сделали ногти, похожие на Людины. Было непривычно, женщина не знала, как ей теперь жить с этими руками, с пальцами, которыми стало невозможно управлять. Но Нина старалась отбросить дурные мысли, насладиться моментом, пока она в свежем махровом халате ходит по салонным процедурам. Ее отвели к стилисту-парикмахеру, как тот модно о себе заявил. Парень сразу не понравился Нине. Больно вертлявый, мерзко картавит, одет в непонятные бабские штанишки. Потом Паша пояснил, что парень – самый настоящий гей. Для Нины это было дико, в деревне она таких не видела. Ничего, Нина, и не такое еще увидишь…

– Павел Сергеевич, – гнусавил парень, стоя над Ниной, сидящей в удобном парикмахерском кресле, – Вы что думаете? Пепельный? У нее и свой цвет хорош, но как-то тускловато будет. А вот пепельной ей будет вообще огонек!

– Аркаша, – добродушна объявил Павел, – ты у нас художник, так твори! Пепельный? Пусть будет пепельный.

«Как его все уважают», – подумала Нина.

Ее же никто не спрашивал.

– Я еще думал над огненным, рыжим, – добавил Аркаша, – но пепельный будет благороднее. Мы же не панельную шлюшку делаем. Даму высшего разряда!

– Именно, – кивнул Павел, скучавший в кожаном кресле. – Приступай.

Наоми

От природы Нина была глупа. Всю жизнь ее вел один лишь материнский инстинкт. Кто знает, не роди она тогда Сему, может, давно бы уже попала в беду, подобную той, что настигла ее теперь. Останься она одна, без отца, без матери, может, сутенеры или какой плохой мужик, да мало ли кто, давно бы надругались над Ниной, истребили бы девку. Нет, все же хорошо, что у нее был Семен. Так хоть сколько пожить нормально довелось. Нина была недалекой, необразованной, слишком легкой. Говорить с ней было не о чем. Книг она не читала. Глубоких познаний ни в какой сфере не имела. Все, что умела Нина, зарабатывать копейку на содержание сына и вести хозяйство. Таким глупым людям беды даются куда легче, потому что переносятся они без особого осмысления. Без глубины мысли и глубина страдания урезается.

Аркаша сотворил с головой Нины все, что запланировал. Потом девушку отвели в другой кабинет, где жеманная блондинка около часа колдовала над ее лицом. Девушка назвала себя модным словом «визажист».

В конце всех манипуляций Нине дали посмотреть на себя в зеркало.

– Кто это?! – удивленно вскрикнула она, увидев свое отражение.

Действительно, Нину было не узнать. То была уже не деревенская девчина, а городская женщина-вамп. Пепельное каре выгодно облегало овал ее лица, а макияж с акцентом на алые губы выдавал в ней страсть, которая так долго дремала.

– Вижу, что ты довольна, – сказал Павел. – Тогда поехали дальше. Мы тут задержались что-то.

– Куда дальше?

– Фотографироваться, – ответил мужчина. – Будешь у нас моделью.

Нине было так интересно. Она мало знала о моделях, в Озерках было не до этого, но редкие их фотографии, которые девушке довелось держать в руках, те журналы, которые попадались ей, все это вызывало в глазах Нины сначала зависть, а теперь уже блеск, ведь Павел сказал, что и она сможет побыть такой же блистающей моделью.

До места доехали быстро. Все тот же пестрый и одновременно грязный и пыльный центр Саратова. Здание поменьше. Зашли в подворотню. Там было крылечко, над ним надпись крупными красными буквами:

«ФОТОСТУДИЯ»

– Нам сюда, Нинуль, – сказал Павел и вежливо открыл перед женщиной дверь.

Внутри их уже ждали. Девушка на ресепшене и еще один «Аркадий», только того звали Вадиком.

– Припозднились, Павел Сергеевич, – заискивающе щебетал худощавый вертлявый парнишка, помогая снять гостю кожаный пиджак. – Долго с девушкой возились. Особенная?

– А то! – соврал Павел.

Нина засмущалась.

– Ну, проходите, – лепетал паренек, – все уже готово. А девушка пусть идет с Марией, переоденется.

Худая администраторша с ресепшена взяла Нину под руку и повела в другую комнату. Гардеробная. Там было полно нарядов. И вечерние платья, и деловые костюмы, и нижнее белье. Мария поставила Нину смирно напротив зеркала и стала молча подбирать одежду.

– Начнем с платья, – строго объявила она и вручила Нине блестящую вещь на вешалке. Это было платье в пол, увешанное зелеными пайетками, на одной бретельке, с высоким разрезом. – Переодевайся. Я тебе помогу.

Когда Нина увидела себя в этом платье, из ее глаз чуть не брызнули слезы: такой шикарной она не была ни разу в жизни.

– Выходи, – поторопила Мария, – Вадик ждать не любит. И Павел Сергеевич тоже.

Она вывела Нину из гардеробной и провела в зал. Маша знала, кто такая Нина, относилась к ней как к мусору. Она презирала проституток. А еще любила Павла и считала, что тот со шлюхами спит, а на нее не обращает никакого внимания. Из-за этих заблуждений ненависть Марьи к ночным бабочкам брутального мужчины была невероятно велика. Только вот проявлять ее она в полной мере не могла: страшилась сутенера.

Большое и светлое помещение с оборудованием для фотографии. Павел уже ждал, сидя в кожаном кресле. Вадик настраивал фотоаппарат.

– Мы готовы, – с лицемерной улыбкой объявила Мария.

Мужчины обернулись. Каждый из них принялся расхваливать Нину. Та же поплыла. Она не думала о том, что является далеко не первой шлюхой, которую тут преобразили. Она думала лишь о своем великолепии и источаемых комплиментах. И мысли не могла допустить бедная, что это все фальшь. Цель всех похвал была лишь в том, чтобы раскрепостить Нину, чтобы работать с ней было проще. На остальное ее сутенеру и его шестеркам было плевать.

– Приступим! – объявил Вадик и начал учить Нину, где и как ей встать, куда смотреть, что делать.

Девушка была неуклюжей, но старалась. Особенно ей хотелось произвести впечатление на своего патрона. Было очевидно, что она начинает питать к нему симпатию. Такая своеобразная облегченная версия стокгольмского синдрома. А чем сутенер для подневольной не маньяк?

Фотосессия в платье прошла удовлетворительно. Затем была в купальнике. Там Нине было уже сложно. Она чувствовала себя голой, хотя все интимное было прикрыто. Но ей было стыдно. Так бывает. На пляже, где все без одежды, ты не стесняешься обнажаться. Но оголять свои части тела перед одетыми людьми совсем другое дело. Ты начинаешь чувствовать себя по сравнению с ними уязвимым. Оттого и стыд. А уж Нина, жившая в Озерках, где и пляжей никаких не было, не привыкшая к купальникам, вообще чуть было не пала духом. Комплименты и подбадривания Вадика не помогали ей раскрепоститься. Но когда за работу взялся Павел, стало легче. Отфотографировать удалось. Самое сложное началось, когда девушку одели в кружевное нижнее белье. Тут Нина замкнулась. Павлу даже пришлось проводить с ней индивидуальную беседу. Ему не привыкать. Сколько милых интеллигенточек до этого приходилось переубеждать. С Ниной было даже легче, чем с другими. Ее куриный мозг поддавался на уговоры куда охотнее. Кое-как, но она пошла дорабатывать. Во время съемки Павел продолжал выкрикивать похвалы на пару с Вадиком, это разжигало в Нине «модель» еще больше. Под конец она и вовсе разошлась. Когда Вадик попросил снять бюстгальтер, Нина сначала заколебалась, но потом под напором взгляда своего сутенера скинула верх, обнажив свою большую круглую грудь. Такой простоты от нее никто не ожидал, да и сама она не ожидала, но всех приятно удивила такой легкостью и глупостью, в том числе и себя.

– Ну просто Наоми! – с восторгом воскликнул Вадик, продолжая щелкать. – Модель! Тигрица!

«А тут не так уж и плохо», – подумала Нина, вертя задницей перед камерой молодого мальчика-гея.

Я никому не нужна?

Весь вечер, сидя в бараке, Нина готовилась к тому, что завтра за ней точно придут. Девушки расхвалили ее образ и внешние данные. По их словам Нина должна быть востребованной, в чем они ей искренне сочувствовали. Однако в Нине это рождало некую надежду. Людям необходимо быть нужными. Хоть в чем-то. Раньше Нина чувствовала свою важность, в одиночку воспитывая сына. Теперь, когда Семы рядом не было, ей нужна была компенсация. Востребованность среди клиентов, которую ей сулили с жалостью соседки, ее вполне устраивала.

Спала Нина плохо. Несмотря на подсознательную жажду востребованности, она боялась того, что ее ждет. Мысли в голове разрывали девушку, перетягивая то в одну, то в другую сторону, словно канат. Секс – такое грязное слово для женщины, давно усыпившей желание в своем теле. Нина уже много лет назад отмолила у икон свои грехи с Егором, в молитвах своих обещала вести жизнь праведную. А что теперь? Страшно за себя, страшно перед Богом. Проститутки – это ведь грязные грешницы. И она теперь будет такой же? А вдруг это испытание, данное Богом? И что же, она, верующая до мозга костей деревенская праведница, не прошла его, сделав этот шаг в болото разврата? Но как же спасать сына? Нет уж, если Бог с ней, то он примет ее решение и не оставит на тернистом пути.

На следующие сутки через повариху Павел передал список тех, кого ждет работа. Почти все, кроме Люды и Розы были в деле. И Нины. Ее Павел тоже никуда не позвал. Удивительно, но Нина почувствовала горькое разочарование.

«Почему так? Я никому не нужна? Не понравилась?» – думала она.

Нина занервничала, сидя на своей промятой кровати, затеребила полы платья. Все того же, в котором она сюда приехала. Она злилась. И хотела объяснений. Вспомнила о сыне. Если ее не будут вызывать, она не сможет заработать денег на оплату его долгов. Еще мелькнула мысль, что с Павлом не удастся пообщаться. Но это так, где-то на заднем плане.

Нина тогда еще не знала, как обстоят дела на самом деле. Павел действительно показал ее фотографии нескольким клиентам, но не всем, а только тем, кому Нина по своему уровню могла быть интересна. Ее никто не выбрал. Разбирали уже «своих девок». А еще таким обычно гоняли вольных проституток, тех, что попроще, потому что и клиенты были не самые особенные. Павел в принципе ожидал такого исхода. Новый товар, неразрекламированный, да и по качествам своим уступает многим проверенным. Круг клиентов на нее больно узковат. Прежде чем выпускать девку в продажу, надо ее подрихтовать. Рихтовка касалась в первую очередь ее куриных мозгов, которые сутенер успел заметить профессиональным глазом. Девочки, которыми этот ушлый тип руководил, продавались в кругах абсолютно разных, ценники были от самых низких (но это те, что вольные) до заоблачных (в бараке Нины самой дорогой была Люда, особенно ее любили политики и иностранные гости). Был еще и третий барак, но это уже совсем другая история… Позже. Для приличного ценника нужны и приличные качества, хотя бы начитанность, знание английского. У Нины кроме круглой задницы и больших глаз не было ничего. Такой товар не ценится на одном рынке с Людой, Розой, Виолой. А выпускать Нину за меньшие бабки Павел смысла не видел. Решил ее подкорректировать. Хотя бы пару месяцев пусть позанимается. А еще сексолог. Эта деревенщина же ни черта не умеет – надо учить. Но пока Нина об этом не знала. Корректировку проходили все девочки, но каждая в свой уклон. Для Нины ввиду ее индивидуальных особенностей, жизни в деревне, плохого образования и прочих особенностей, строящих ее личность, уклон был самым глубоким. И пока она не наклонилась до нужного градуса, сутенер не спешил выпускать ее на дело.

– Повезло тебе, – сказала Роза в шутку, но Нине послышалась серьезность. – Бережет тебя Павлик!

– Да брось, – возразила Люда, – клиента просто пока нет. Вот увидишь, завтра повезут к сексологу. Готовься, Нинок. Там настоящая змея.

Но Люду Нина уже не слышала. Глупая серьезно задумалась о том, что ее патрон покровительствует ей, не желая лишний раз торговать ее телом. Это ей польстило (ввиду несомненной глупости). Но как же долги?

Сексолог

Уже на следующее утро заявился сутенер.

– Одевайся, – объявил он Нине, – едем.

– Куда? На заказ? – спросила она.

– Нет пока. Учиться будем.

Нина была одета все в тоже платье, успевшее помяться и испачкаться. Она прибрала волосы и вышла. Поехали в город.

– Паша, знаешь, – обратилась она к нему, – ты говорил, что можно тебя обо всем спрашивать.

– Ну, попробуй.

– У меня нет с собой никакой одежды. Зубы пальцем чищу, мыло у девок беру…

– Понял, – перебил ее сутенер. – Но на эти все вещи надо бы сначала заработать.

– Я долги сына приехала отрабатывать, – возмутилась Нина.

– А тут халявный харчей нет. На себя тоже зарабатывать надо. Мы вас кормим, койку дали. На расчески и зубочистки тратиться еще? Нет, политика шефа гласит, что снабжать вас на халяву только самым необходимым. Остальное должны сами себе обеспечивать. А перед клиентом тебя и без зубочисток в порядок приведут по высшему разряду.

– Но если ты меня не продаешь…

– Если тебя не берут, – перебил Павел. – Вот и едем это исправлять. Учиться будешь.

В то утро патрон был не в самом хорошем настроении. Нина это заметила и решила помалкивать.

Привез он ее к дому на набережной. Сказал, в какую квартиру подняться, а сам уехал, пообещав забрать позже.

Дверь девушке открыла фигуристая брюнетка с алыми губами и подчеркнутой грудью.

– Заходи, деточка, – деловито пригласила она. Женщина выглядела ровесницей своей новой протеже, но внешость Ниночки обманула ее, та посчитала новоиспеченную ученицу молоденькой девчушкой. – Зовут меня Альбина Альбертовна. Это псевдоним, но ты обращайся ко мне именно так. Тебе мы тоже псевдоним придумаем. Как звать тебя?

– Нина, – вымолвила ученица, снимая поношенные туфли.

– Нинель… Как думаешь? Подойдет? – рассуждала женщина, проводя Нину по квартире, большой, богато обставленной. – Нина, на мой взгляд, с одной стороны имя простецкое. Но вообще, в США так тоже называют девочек. Нынче в моде ориентация на Америку. Тебе нравится твое имя?

– Честно сказать, нет.

– А какое бы ты хотела?

– Наоми.

– Замахнулась! Но мы еще подумаем.

Альбина привела Нину в большую комнату в красных тонах. По стенам были развешаны картины эротического характера, навесные полки были заставлены странными вещицами, которые Нина видела впервые, похожими на мужские половые органы разных размеров, и еще куча различных непонятных приспособлений урывками заметила Нина по всей комнате. Освещение было тускловатым, придавало интимности обстановке. Альбина включила музыкальный центр, заиграла необычная музыка.

– Начнем урок, девочка, – повелительно объявила Альбина Альбертовна. – Я расскажу тебе немного об искусстве секса, а потом перейдем к практике.

– К какой такой практике? – изумилась Нина.

– Сегодня ничего страшного, – ответила Альбина. – Сразу заруби себе на носу: меня не перебивать, мне не перечить, все, что скажу, исполнять.

Нина поняла, что с таким учителем не придется расслабиться. Она еще не знала, что с непослушными тут обращаются жестко, но какой-то инстинкт уберег ее от этого знания. Нина с самых первых дней проявляла покорность. Она принесла себя в жертву сыну, потому и решила вести себя так, как жертве полагается.

Сначала Альбина усадила Нину перед собой в удобное кресло и начала читать лекцию о сексе. Какое это искусство, как к нему относились в разных древних странах. Эти знания женщина рекомендовала усвоить, чтобы потом можно было блеснуть перед клиентами, ведь среди них многие любят эрудиток. Потом она перешла к темам более практичным: позы, эрогенные зоны, предварительные ласки. Нине было омерзительно слушать, она замкнулась, сидела с каменным лицом, а это раздражало Альбину.

– Если ты думаешь, что удастся мои лекции пропустить мимо ушей, то ты ошибаешься, – прошипела та, когда выражение лица ученицы стало уже отдавать презрением к происходящему. – Тебя в итоге ждет экзамен. И если ты его не сдашь, у тебя будут проблемы.

Нина почувствовала на себе неприязнь хозяйки дома. Ее властность припугнула Нину, она оробела, даже попросила прощения.

Когда вводная часть закончилась, Альбина приказала:

– Раздевайся.

Нина округлила свои светлые глаза.

– Что уставилась? Раздевайся, – повторила женщина. – Только не просто так. Сейчас я буду учить тебя первой практике, практическому искусству обнажения.

Нина хотела было воспротивиться, но тут Альбина ей кое-что пояснила:

– Сейчас скажу тебе раз, ты подумай секунду, а потом приступай к обнажению. Если ты не будешь слушаться, пожалуюсь Павлу. С бунтарками тут все просто: тебя сломают голодом и холодом. Знаешь, что такое одиночная камера на зоне? Тут тоже такие есть, только еще хуже.

Альбина говорила правду. Жестокие слова этой женщины напугали Нину. Она решила ей не перечить. Прожженная брюнетка умела вселить страх своей властностью и решительностью. Нина испугалась. Она дрожала и хотела плакать. Молча поджимая губы, девушка опустила глаза.

– Ты меня поняла? – прорычала Альбина.

Нина лишь кивнула.

– Тогда приступай.

– Извините, – проронила несчастная, – я все выполню. Только не могли бы Вы мне сделать одолжение: я не мылась нормально уже который день, мне не дают такой возможности, у меня нет белья и одежды, мне стыдно раздеваться, от меня пахнет, позвольте хотя бы принять душ.

Альбина откинулась в кресле и протянула:

– Ааа, ясно, опять они не заботятся о вашей гигиене. Мужланы, что с них взять. Потом будут по врачам таскать. Иди, подмойся. Ванна в конце коридора.

Альбина разрешила Нине принять душ не потому, что имела в себе что-то доброе, а лишь из практических соображений и нежелания прикасаться к воняющей девке.

Нина принимала душ и плакала. Что-то страшное начинало доходить до ее несмышленого мозга. Пока вода и пена стекали по ее телу, она готовилась к ужасам, что ждали ее впереди. Надо было взять себя в руки и продолжать. Девушка заблуждалась, что в этом рабстве будет нестрашно. Худшее еще впереди. И если не быть готовой к этому, можно сломаться, сорваться, сойти с ума. Нина еще не знала, но такое случалась с подневольными проститутками нередко. Были случаи, когда новеньких пускали в утиль еще до первого заказа. Она искупалась, постирала трусики, мокрые надела их и пошла.

– Наконец-то, – фыркнула Альбина. – Приступим.

Женщина объяснила Нине, как та должна раздеваться. Деревенщине, столько лет не видавшей мужика, было стыдно даже слушать развратницу. А когда дело дошло до выполнения первого задания, тело Нины стало словно деревянным, она не могла заставить себя и шевельнуться. Нерасторопность и скромность Нины выводили Альбину из себя.

– Что за жеманство? Я понимаю, ты молода! Но не девственница же! Сколько тебе? – спрашивала женщина, злясь на неловкость ученицы.

– Тридцать два, – вымолвила Нина.

– Что?! Тридцать два? – удивилась Альбина. – И так себя ведешь, словно ягненок? Нет уж, давай работай! С тридцатилетней бабой я нянчиться не собираюсь!

Альбина разозлилась на Нину. Очень. Потому что та сохранила в свои годы такую красоту, нежную кожу, упругую грудь. Альбина, как самая настоящая змея, возненавидела Нину под натиском зависти. Деревенской простушке пришлось сложно на первом уроке. И ее наставница делала все, чтобы никаких облегчений Нина на себе не почувствовала.

Практика началась с науки обнажения, которая у Нины никак не получалась. Когда девушка была полностью раздета, стояла, прикрывая интимные места ладонями, перед этой властной стервой, колени Нины дрожали, а глаза слезились, Альбина преступила ко второй части практических занятий.

– Сейчас я научу тебя науке эрогенных зон. Покажу твои и расскажу про зоны партнера.

Такого унижения Нине еще не приходилось чувствовать. Ей пришлось сесть на полу перед Альбиной и раскинуть ноги в стороны, открыв нараспашку все, что она хранила эти годы в тайне от всего мира.

Сначала Нина испытывала исключительно гадкие чувства, она презирала и ненавидела эту мерзкую дрянь, пособницу преступного мира. Потом что-то в ощущениях Нины начало меняться: тело ее стало отзываться на прикосновения Альбины. То ли от профессионализма сексолога, то ли от того, что плоть Нины изголодалась, но тело девушки стало принимать приятные ощущения, которые Альбина называла наслаждениями. Нина не запоминала, даже не слушала урока своей наставницы, она лишь разрывалась между стыдом и жгучим желанием. Альбина видела реакции своей протеже, они забавляли стерву, ей хотелось еще и еще издеваться над несчастной.

Нина была уже практически доведенная, когда Альбина объявила о том, что урок окончен. Так женщина увенчала свое издевательство вишенкой на торте, оставив девушку перед собой пристыженной и неудовлетворенной. В итоге Нина не получила ничего и отдала все, что так хранила.

– Одевайся, Павлик должен вот-вот приехать, – объявила хозяйка, покончив со страданиями Нины. Павлик… То, как эта мегера назвала сутенера, засело у Нины в голове и укололо ревностью. – И пока одеваешься, послушай домашнее задание.

Альбина рассказала Нине несколько упражнений извращенного толка, которые ученицу обязала выполнять.

– И возьми на всякий случай разъяснения в письменном виде, – сказала наставница и протянула Нине брошюру, – а то я сомневаюсь, что твой мозг усвоит что-то в устной форме.

Приехал Павел и забрал Нину.

– Поехали к профессору, – сказал он, когда будущая проститутка села в машину. – Будешь философию изучать. Хотя бы базу в твоей профессии знать надо. Клиенты часто выбирают начитанных, чтоб не только плоть, но и душа отдыхала. Как прошло первое занятие? – поинтересовался он.

– Нормально, – сухо ответила Нина. – Она называет тебя Павликом.

– Ох уж эта стерва, – сплюнул сутенер в окно. – Не обращай внимания. Она всегда так. Дразнит.

У профессора философии Антона Платоныча, достопочтенного старца, одетого с иголочки, Нине понравилось больше. Он обращался с ученицей уважительно, налил ароматного чая, усадил в удобное кресло и рассказывал интересные вещи. Проговорили они до самого вечера, как оказалось, таков и был формат его урока. Нина даже что-то усвоила. Когда девушка от него уходила, он вручил ей несколько книг в качестве подарка и домашнего задания. Теперь Нина тоже могла занимать себя чем-то в бараке.

Первый клиент

В бараке Нина изо дня в день выполняла задания сексолога, потому что боялась ее. Все соседки относились с пониманием, потому что тоже проходили через подобное унижение. Нина много читала, потому что ей нравились книги, которые дал Антон Платоныч. Еще она общалась с девочками, те ей рассказывали всякое. Павел возил Нину на занятия каждый день. Всего было три урока: сексология, философия, психология. Они чередовались. С профессором философии Нине было легко и интересно. Хотя старик и знал, что Нина проститутка, все равно относился к ней уважительно и добродушно. Или делал вид. Ведь по большому сету достопочтенному старцу было плевать, с кем вести демагогию, за такие-то деньги, которые ему платили. Психологией с Ниной занималась молодая женщина, замухрышка с тихим голосом, который умело успокаивал собеседника. На этих уроках не было особо интересно, но и напрягаться сильно не приходилось. Нина и Дарья Алексеевна держались друг от друга на приличной дистанции. А вот у Альбины пришлось девушке настрадаться. Нина была уверена в том, что учительница – самая настоящая извращенка. Она заставляла простую деревенскую девушку вставать в разные ужасные позы, делать со своим телом странные омерзительные вещи, тренироваться на каких-то гадких предметах. Неприлично перечислять все то, чем Нина занималась с Альбиной в стенах той красной комнаты, но бедная деревенская просушка выходила от этой сумасшедшей хищницы всегда выжатая, обессиленная, сломленная. И уже не успевала Нина починиться, восстановиться, как снова ей приходилось возвращаться в эту комнату пыток. Ей было стыдно потом ехать к профессору, вдруг он знает, чем еще занимается Нина, но только там она отдыхала душой. Конечно старик все знал. Но его мало интересовали судьбы девочек. Он платил за образование единственной внучки в Швейцарии. Где еще он мог заработать такую сумму? К древнейшей профессии Антон Платоныч относился философски, как и ко всему прочему, что не касалось его внученьки, любимой кровиночки. Да и чего скрывать, этот достопочтенный старик и сам иногда пользовался услугами. Только других девиц, из самого страшного барака. У старика были свои сексуальные предпочтения: он любил несовершеннолетних. Нине было стыдно выходить к Павлу, ведь он-то уж точно знал, что творилось в квартире его коллеги, но Паша не подавал вида. Он был прожженным и повидавшим, до его сердца достучаться оказалось просто невозможно, хотя видимость создавалась совершенно другая, но в том и заключалась его работа: обманывать и контролировать подопечных любыми способами. Нине было стыдно перед соседками по бараку, хотя они пережили когда-то то же самое, и кто, как не они, могли поддержать Нину? Однажды Люда застала Нину за чтением брошюры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.