Андрей Рубанов
Как раз вовремя

Чак сидел за тем же самым местом, за той же самой стойкой, в том же самом баре. Был вечер пятницы, а значит именно это место в этом баре принадлежали только ему и никому другому. Бар был темный. В воздухе повисла пелена табачного дыма, которая едкими клубами забивалась в прожженные легкие посетителей, что негромко переговаривались между собой под тянущийся ленивый мотив блюза. Всё, от грязных стекол до потрескавшихся кое-где массивных деревянных столов, говорило о том, что это место далеко не элитное, и точно уж не подходит по статусу такому человеку, как Чак. Усталые глаза сорокалетнего мужчины пытались разглядеть что-то особенное в сколотом крае мутного стакана. Может этот стакан напоминал его самого? Темные волосы с небольшой проседью, маскулинное лицо с неаккуратной щетиной. Да, что-то схожее явно есть. Сколотый край… Может и здесь есть параллель? Наверняка есть.

Он сидел, опершись на барную стойку, которая была уже сильно потерта в тех местах, где касались его локти. «Очень убедительный символ стабильности, – отметил он про себя, поднимая стакан с виски и отрывая локоть, – будто позвоночная грыжа, не спрашивая, напоминает мне неизменное положение дел, – он одним движением добил вязковатое содержимое стакана и с негромким стуком опустил его на стойку, – сказал бы я, будь у меня грыжа», – чуть поморщившись добавил он.

Бело-золотой длиннополый плащ-камзол, который носил Чак, за один вечер в этом злачном месте впитывал в себя столько табачного дыма и алкогольных паров, сколько за всю жизнь не видывал ни один такой же бело-золотой плащ. Многие считали недостойным делом марать рукава служебной формы о грязные столы подобного рода заведений. Но Чаку было плевать на мнения, а автоматический шкаф-химчистка на следующий день не оставляли ни единого пятнышка на высоком воротнике его шикарной формы. Да и вообще эти два дня выходных Чак планировал не забивать свою голову всякими глупостями типа чистки своей формы, будничным общением со свидетелями, или же мыслями о здоровом питании. По крайней мере сегодня вечером он намерен дать преступникам фору и набивать свою голову только алкогольным дурманом.

Чак лениво вскинул руку вверх, давая знак бармену налить ему еще стаканчик. Он безэмоциональным взглядом следил за тем, как кубик льда увлекается в центр водоворотом мутной жидкости и вертится, не в силах противостоять внезапно нахлынувшей силе. «Я этот кубик. Так же беспомощно кручусь в проблемах, которые льет мне на голову очередной высокопоставленный кретин, – он будто с некой злобой взглянул на грузного бармена и снова уперся в уже успокоившуюся жидкость, – И все же, каждый раз я остаюсь на плаву».

Работа у Чака была непроста и в физическом, и в моральном плане. Днем, пока светит солнце, он ездил по Новому Петербургу, проверяя догадки и опрашивая свидетелей, все время находясь в напряжении, ожидая, что очередной свидетель на самом деле окажется подозреваемым. Вечером же, а иногда и не смыкая глаз до самого утра, он выстраивал теории, примеряя те или иные паттерны поведения на личность потенциального преступника. Он работал усердно и перерабатывал, хотя никто его об этом не просил, и он с этого ничего не имел. Просто по-другому он не мог. Но он знал, что организму необходим отдых, поэтому каждую пятницу он приходил в бар, садился на свое насиженное место, выкидывал все мысли о работе и заливал освободившееся пространство алкоголем вперемешку с рефлексивными мыслями и самобичеванием. Смешать, но не взбалтывать. Он знал, что нужно будет опять проговорить это на сеансе психотерапии.

В принципе, ему нравилась его работа. Она была опасна, порою неблагодарна. Ведь из благодарности он получил лишь вычурный бело-золотой плащ и псевдо высокий статус в обществе. Псевдо – потому что он знал, и чувствовал спиной, с каким презрением и ненавистью его бурят взглядом сидящие в этом баре маргинальные посетители. Но они ничего не посмеют сделать, потому что знают, что такой плащ просто так не достается. И все, что им остается – это бессильная ярость.

Нравилась ему эта работа, потому что он знал, что несмотря на все презрение низшего класса к нему, и неприязнь его к классу высшему, он служит на благо людей, ради всеми любимой стабильности и безопасности. Пускай она ему иногда казалась слишком настырной, но она была необходима. Нравилась ему эта работа еще и потому, что порой он думал, что работает не для общества, а вопреки ему. Он представлял себя суровым родителем, воспитывающим нерадивого ребенка, когда каждый встречный лезет с советами, как это лучше сделать. Такими советчиками были индюки из управления, которые милостиво предлагали дела, со своим приклеившимся намертво надменным видом, тыкая толстым пальцем в голографические проекции заданий.

Вот поэтому он и сидел в этом забытом богом и самим Сенатом месте, категорически отвергая все советы коллег о том, что человеку такого статуса следует проводить время только в заведениях высшего общества. С претенциозными шторами, претенциозными картинами на стенах с антикварной претенциозной лепниной. Не сказать, и что это место было ему по душе. Он порою сам удивлялся, почему он раз за разом предпочитает этот гадкий бар обычным заведениям с чистыми окнами и средней выручкой. Будто некая часть его нутра не останавливаясь ныла и скреблась о стенки, пока он не удовлетворял ее прихоть и не шел пятничным вечером все той же проторенной дорогой.

Между тем, Чак уже находился в том состоянии, когда алкогольное опьянение еще не сделало из него только что эволюционировавшую обезьяну с непреодолимым языковым барьером, что ходит прямо с большим трудом. Но в достаточной степени для того, чтобы полными легкими почувствовать прохладный осенний воздух, не отвлекаясь на сторонние думы, дать ногам волю выбрать путь и всецело окунуться в картину мелькающих, смазанных, разноцветных огней неоновых вывесок.

Он провел ладонью над терминалом оплаты, и, слегка оттолкнувшись от барной стойки и покачнувшись, пошел к выходу. Дверь за ним скрипнула, и Чак сразу почувствовал, как груз из десятка недобрых взглядов моментально был снят с его спины. Он отошел на несколько шагов от дверей, обернулся, и его взгляду предстал знакомый вид, из-за которого возможно, он и ходил именно сюда. Невысокие каменные здания с рельефными фронтонами и шпилями, которые не так давно были частью археологического парка, классического примера архитектурных стилей эклектики и ампира, сейчас были отданы на растерзание низшим классам и сплошь увешаны ослепляющими неоновыми огнями. А от археологического парка осталась совсем небольшая часть, к которой, тем не менее, и близко не подпускали обычных людей, которые просто-напросто не могли позволить себе оплатить билет.

Чак уставился взглядом в уходящий вдаль старинный бульвар. Яркие красные, зеленые, синие неоновые лампы неровными полосами уходили в горизонт, с каждым метром бледнея от опустившегося легкого тумана. И там, где глаз уже не мог пробить застывшую в воздухе взвесь воды, туман обхватывал эти огни, перемешивал в своих недрах и выпускал калейдоскопом мятых акварельных капель, застывших в танце на вымоченном ватмане.

«Старый город, как отображение моего прошлого. Чем дальше, тем хуже его вижу, но оттого оно и красивее, – он грустно усмехнулся, – а на деле все те же нелепые решения, взглянув на которые, чувствуется только сожаление».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.