Андрей Лушников
Опрокинутый жертвенник

© Лушников А. Е., автор, 2018

© Издательство «Инфра-Инженерия», 2018

Пространство романа: время, место, герои

«Мы не можем изменить прошлого, но прошлое может изменить нас». Эти слова героя романа «Опрокинутый жертвенник» можно назвать ключом к пониманию идеи произведения. Если мы способны меняться, то надо быть к прошлому повнимательней.

На переломе эпох взгляды писателей в историю становятся более пристальными. Они словно выискивают в истории подтверждения того образа грядущего, который виден теперь как бы сквозь тусклое стекло, гадательно. Или же ищут в истории некий спасательный плотик Одиссея, видя вокруг бушующие стихии. Как это происходит в России сейчас, в XXI веке. Что ждет Россию в скором грядущем – золотой век или распад и хаос?

Церковный писатель митрополит Тихон (Шевкунов) в своем публицистическом фильме «Гибель империи. Византийский урок» прочертил четкие параллели истории Византийской империи (395-1453 гг.) и истории России. Его взгляд, сблизивший в пространстве и времени Византию и Россию, оказался настолько убедительным, что в контексте публицистического пафоса фильма стала вполне очевидной более глубокая историческая параллель: «предви-зантийский» IV век Римской империи и XXI век России.

Еще в конце III века и в начале IV века, при императорах Диоклетиане, Галерии и Максимине Дазе, жестоко преследовали христиан, в цирках кричали: «Христиан – зверям!» А в 312 году при битве у Мульвийского моста император Константин увидел в небе видение Пылающего Креста в виде монограммы «X», скрещенной с «Р», уверовал в Иисуса Христа, украсил этой монограммой свой штандарт и победил своего врага. И уже на следующий год он издал Миланский эдикт о веротерпимости, по сути возведя христианство в ранг государственной религии.

Еще в конце XX века и вплоть до 1987 года в России преследовали за православные взгляды, а уже через несколько лет начали массово возвращать церковное имущество и восстанавливать разрушенные храмы. А в 2013 году был принят федеральный закон, увеличивающий ответственность за оскорбление чувств верующих. Если в советские годы в России было всего два действующих монастыря, то теперь их более тысячи.

В переломный IV и переломный XXI века идут похожие процессы централизации власти вокруг единого духовного центра. Происходит качественное изменение в сознании правящей элиты и народа. Если первые три века христианство крепло с мученичеством учеников Христа, то с официальным признанием его в 313 году появляется новый вид подвижничества – монашество. В начале IV века возникают первые обители, к концу века они становятся Лаврами с тысячами монахов. В Египте – Нитрия, Скит, Келлии, в Палестине – Лавра Харитона, Фаранская, Суккийская. В 325 году проходит Первый Вселенский собор патриархов. Наследники Константина Великого императоры Запада и Востока Римской империи Констант, Константин Младший, Констанций, Галл, Юлиан принимают христианство. В Иерусалиме строится храм Гроба Господня. Константин закладывает в Константинополе храмы Софии, Двенадцати апостолов, в Антиохии – Золотую церковь. Сын Константина Констанций освобождает клириков от налогов, начинает преследовать язычников за жертвоприношения и прорицания. В 356 году он приказывает закрыть храмы и под страхом смерти запрещает поклонение старым богам Рима. По всей Римской империи возводятся церкви, христианство медленно, но верно оттесняет язычество на периферию.

Но язычество без боя не сдается. На Востоке империи еще живы философские школы неоплатоников Плотина, Порфирия и Ямвлиха, впитавшие в себя все культы Рима, Греции, Персии и Египта. Неоплатоники хотят создать новую языческую религию и противопоставить ее наступающему христианству. В середине IV века история вдруг оборачивается вспять – христианин Юлиан, став в 361 году единоличным императором, отрекся от Иисуса и предпринял широкомасштабную реставрацию язычества. Да и внутри христианства завелась ересь бывшего православного священника Ария, который отказал Иисусу Христу в полной божественности.

Ариане наполняют главные города Империи, занимают епископские кафедры. Получив поддержку римских правителей Констанция и Галла, они всюду преследуют православных. В Александрии вспыхивает восстание язычников. В Антиохии кипят политические страсти. Магия и многобожие в святилище Дафны близ Антиохии. Наветы и предательства. Поиск любви, Истины и разочарование в эллинских богах. Неудачная реставрация старой веры и символическая смерть императора Юлиана Отступника.

На этом историческом фоне разворачивается действие романа «Опрокинутый жертвенник». Роман охватывает полвека истории Римской империи с 314 по 365 год в географическом треугольнике Антиохия – Константинополь – Александрия.

Основные места действия романа – столица римской провинции Сирии Антиохия, ее пригород, святилище Дафны, приморский город Селевкия, небольшой город Гадара, а также Александрия Египетская. Древний город Антиохия стоял в живописном месте на реке Оронт. Его основал в 300 году до н. э. соратник Александра Македонского Селевк Никатор. Здесь, как свидетельствуют «Деяния апостолов», ученикам Христа было дано имя «христиане».

Магия и теургия, уроки об иерархии богов неоплатоника Ямвлиха составляют основу мировоззрения героя романа Элпидия. Народная магия, всевозможные гадания и заговоры очень крепко сидели в сознании античного человека. Еще в III веке до н. э. поэт Феокрит так описывал любовную магию: «Кисть от плаща своего обронил эту Дельфис когда-то; Мелко ее расщипав, я в жгучее пламя бросаю… Я разотру саламандру, и завтра же выпьет он зелье. Травы теперь, Фестилида, возьми, и прижми их к порогу двери его, и дави, но смотри – пока ночь не минула! Плюнувши после, ты молви: “Давлю я здесь Дельфиса кости!”». И современник героя романа, учитель риторики и оратор Либаний (314–393 гг.), живший в то время в Антиохии, упоминает в своих «Речах» о найденном в его школе мертвом хамелеоне, как об атрибуте чьей-то магии против него. Но если суеверия оставались прочны, то народная вера в пантеон богов уже ослабла. К IV веку в своей массе народ все меньше видел смысла в ритуалах поклонения многочисленным божествам империи. Вера в старых богов истаивала. Либаний в «Речах» сокрушается, что его сограждане уже и забыли, как надо приносить богам жертву.

В центре исторического повествования романа находится так называемая «школа неоплатоника Ямвлиха», одного из наиболее загадочных мыслителей поздней античности. Ямвлих Халкидский (около 245 г. – около 325 г.) родился в Халкиде на севере Сирии (Нижняя Сирия, или Келесирия). Происходил он из богатого и знатного арабского рода. Учился у философов Порфирия в Риме и Анатолия в Александрии, где проникнул в глубины египетских таинств. В 90-е годы III века возвратился в Сирию. В 306–312 гг. Ямвлих переселился в предместье Антиохии Дафну, где основал свою школу. У Ямвлиха Халкидского учились Сопатр Апамейский, Феодор Асинский, Эдесий и Евстафий из Каппадокии, Евфрасий.

Об учениках Ямвлиха до нас дошли очень скудные сведения. Сопатр Апамейский (? – 330/331 г.) после смерти Ямвлиха около 325 года стал советником императора Константина. Его казнили по приказу императора.

Феодор Асинский родился в последней трети III века, умер, предположительно, в начале второй половины IV века. Неясно даже, где родина Феодора, под именем его родного города Асины только в одном Пелопоннесе известны целых три города – в Арголиде, в Спарте и в Мессении. Феодор учился у Порфирия, а после его смерти перешел к Ямвлиху. Феодор был довольно строптивым учеником Ямвлиха и критиковал его в пользу Порфирия. Из его 302 сочинений не сохранилось ничего, кроме названий двух его работ: «Об именах» и «О том, что душа является всеми эйдосами».

Эдесий (? – около 355 г.) после смерти Ямвлиха основал школу в Пергаме, имел много учеников, им восхищался император Юлиан Отступник.

Евстафий (? – после 363 г.) отличался красноречием, в 358 году по поручению императора Констанция был послом у персидского царя Шапура II.

О главном герое романа Элпидии нет в источниках каких-либо определенных сведений. Из писем Либания известно, что в 350 году префектом Востока был некий христианин Элпидий. О некоем монахе Элпидии пишет в «Лавсаике» Палладий. Но в романе философ Элпидий – язычник.

Что тут можно домысливать, если и дошедшие до нас свидетельства о школе Ямвлиха изобилуют всякими небылицами? Историк Евнапий (347–420 гг.) в книге «Жизни философов и софистов» писал, что во время молитвы Ямвлих поднимался над землей на десять локтей и что с помощью магии вызывал из источников богов Эрота и Антэрота.

Вслед за неоплатониками Плотином и Порфирием, Ямвлих Халкидский пытался объединить множество культов в единой новой религии. И трагедия его школы, как писал Михаил Корелин в работе «Падение античного миросозерцания», заключалась в том, что это учение «…никогда не могло сделаться достоянием не только массы, но и образованного общества… неоплатонизм не имел шансов на будущее, он не мог дать общепризнанного единства для религиозного учения… у них не было Библии, как у христиан, которая могла бы служить основой и критерием для богословских построений».

Хотя герой романа, философ Элпидий, судя по всему, знаком с Библией, но его знание не приносит до поры до времени достойного плода, он подобен сановному Эфиопу из «Деяний Апостолов», который читает книгу пророка Исайи и ничего в ней не разумеет. Читает без разумения Элпидий Книгу Жизни долго, пока не появляется на страницах романа бывший сенатор, христианин Датиан, как в «Деяниях апостолов» рядом с Эфиопом – апостол Филипп.

Астрология, гадания, заговоры, любовная магия, культы Митры, Сераписа, Гелиоса – все идет в дело при строительстве вавилонской башни новой религии, которую строит Ямвлих со своими учениками в священной роще Дафны около Антиохии. Ямвлих называет эту новую религию теургией.

Замечательный русский философ Алексей Лосев дал сдержанное, но ясное определение теургии. Теургия, по словам Лосева, «есть приобщение к самой природе божества, когда человек сам становится демиургом и творит то, что творится только божеством, то есть прямые чудеса».

То, что Ямвлих и его ученики именовали теургией, Лосев называл практической мифологией.

Но насколько действенна эта практическая мифология Ямвлиха? Вызывание из воды Эрота и левитация, как пишет Евнапий, – это теургия? На фоне полной драматизма жизни людей, описанной в романе, – христиан и язычников, бедняков, царедворцев, императоров – теургия Ямвлиха и Элпидия выглядит детской забавой. И только личная трагедия, поиск любящего сердца и истинного Пути возвращает философа из пассивной мечтательности в реальную жизнь.

«Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки Тот же», – повторяет вслед за апостолом Павлом герой романа, язычник Элпидий. А если это так, то что тогда значит для истории триста лет, отделяющие героя от исторического Иисуса? Если Бог христиан – Творец всему, неизменен и сущ вовеки, то тогда уже и сама история – полова, думает Элпидий. Тогда уже, наверное, и две тысячи лет после Рождества Христова в Свете Вечного – одно мгновение. Тогда уже и для нас, ныне живущих, как и для героя романа, прошлое становится настоящим, прорастающим ростком надежды в грядущее.

Алексей Григорьев

Пир у Ямвлиха Халкидского, 19 июля 314 года

Через тернии – к звездам, или через терние – и к терновому венцу? Или же вырастет терние и заглушит посеянное в сердце твоем, человек? Что ты выберешь в настоящем, которое есть непреходящее прошлое? И что ты выберешь в прошлом, которое есть бесконечное сегодня?

Сегодня на востоке в дрожащем утреннем эфире ранние пташки сирийской Антиохии увидели яркую звезду. И это блистал Сириус – звезда волхвователей и магов. Наступало урочное время для пиров и жертвоприношений. Божественный Ямвлих Халкидский, великий магистр учений Востока, теург и философ, велел рабам приготовить все для жертвы в его загородном доме, куда пригласил он на пир всех своих лучших учеников.

Ямвлих был аккуратно стрижен, с жесткой седой бородой со следами от частого гребня, как будто он только что вышел от дорогого цирюльника. Как вяз – высокий и сухой, в длинной льняной тунике с широкими рукавами, с некой лукавой тайной в карих глазах, с черными, будто горелые зерна кунжута, крапинками, он шествовал к себе в предместье в святилище Дафны, окруженный преданными эпигонами. А шли на пир к теургу любомудрью Сопатр Апамейский и Феодор Асинский, братья Эдесий и Евстафий из Каппадокии, афинянин Евфрасий и сын красильщика Элпидий из приморской Селевкии – самый юный его ученик, едва расставшийся с отроческой беспечностью. Ямвлих относился к нему по-отечески, как Сократ к Алкивиаду.

Сопатр Апамейский, видать, в знак того, что уже вкусил таинства восточных мистерий, красовался рядом с Ямвлихом в высокой персидской шапке-тиаре. Каппадокийские братья были в одинаковых потертых плащах странствующих философов. Евфрасий – в длинном украшенном египетскими узорами одеянии, а юный Элпидий, сохранивший еще между густыми черными бровями детское удивление, – в короткой алой тунике, выкрашенной краппом в его фамильной красильне.

Выйдя рано утром из Антиохии, Ямвлих неторопливо шествовал по проселку среди виноградников между горой Сильфий и высоким берегом полноводного Оронта и беседовал с учениками о магии и теургии. Тон беседе задавал желчный Феодор Асинский. Он двигал острыми выскобленными скулами так, как будто колол зубами орехи:

– Учитель, как ты отнесешься к тому суждению, что магия – сомнительное дело? Не глупцы же говорят, что приворот замужней, или заговор стрелы убийцы – все это принуждение богов делать зло.

Ямвлих поморщился, услышав в словах Феодора отголоски своего давнего спора с философом Порфирием о символизме жертв и тайнах боговедения. Феодор прежде учился у спорщика и, хотя уже немало утекло воды, он до сих пор в пику великому магистру частенько взвешивал все на весах Порфирия.

– Я верю, друг Феодор, что зерна моего учения дали в твоей душе верные всходы.

Великий маг сделал многозначительную паузу и продолжил:

– И сам ты, я уверен, не думаешь о богах дурно. Благие – причина благих предметов, и во зле они не участвуют.

Феодор нетерпеливо дернул себя за мочку уха:

– Но если не боги, то что тогда злое в магии? Что толкает мага привораживать замужнюю и освящать стрелу убийцы?

Глаза теурга с черными крапинами блеснули темными молниями из-под век.

– Как я уже говорил, друг Феодор, маг получает великий дар использовать в заклинаниях силы мироздания. Дар этот согласуется с гармонией космоса и соединяет в нем то, что разъято. Дар его благ, потому что он – от благих богов. И я бы сказал тебе, Феодор, что это не боги, а истечения их сил не благи. Но и это не так. Маг получает их свободными от зла. Боги, как я уже сказал, – суть благо. Так вот, – Ямвлих посмотрел строго в лицо ученику, – это сами заклинатели направляют божественные силы на злые дела.

Элпидий хотел идти поближе к учителю, но его оттирали – то широкоплечий Сопатр, то грузный Евфрасий, и поэтому он постоянно забегал на два-три шага вперед, выворачивал до хруста позвоночника шею и, как птенец, жадно ловил каждое слово изо рта учителя.

Феодор поставил вопрос иначе:

– А отказ от благой магии, когда она нужна во спасение города? Не зло ли это?

Феодор начал горячиться:

– Вот можно ли назвать злом отказ воеводы Феотекна принести кровавую жертву? Помните, в прошлом году, когда враг стоял у наших ворот и весь город, и стар и млад, приносил богам кровавые жертвы. А христианин Феотекн взял, да и отказался!

– Его поступок не зол, – парировал сухо учитель.

– Как? Но именно за это его и казнили! – горячо выпалил Феодор.

– Феотекн исполнил предначертанное и знал, чем для него все кончится, – не повышая голоса, ответил теург.

– Учитель, ты этим хочешь сказать, что всякий посвященный в тайны может предсказать и собственное будущее? Даже день смерти? – вставил осторожно Элпидий.

– Ты догадлив, мой юный друг, – грустно улыбнулся ему Ямвлих.

– Но коль посвященный все предвидит, то тогда уж и приближается к богам. И становится богоравным. Не так ли? – не унимался Феодор, еще одержимый призраком Порфирия.

Ямвлих вздохнул, вспомнив хитринки в глазах Порфирия, и пошел медленнее.

– Знание о богах идет рядом с нами всю жизнь, с раннего детства и до дряхлой старости. Но знание это превыше всякого рассуждения о них. Можем ли мы, будучи перед лицами богов детьми, встать в своих суждениях с ними вровень? – Ямвлих усмехнулся. – Наш лепет они просто сочтут смешным. Знание о богах – это не то знание, о котором мы привыкли говорить на собраниях и в банях. Оно является через призывание богов, через восходящую к богам теургическую связь, которая превыше всякого суждения. И это неизреченное божественное призывание, эту невидимую нить Ариадны надо всячески чтить и хранить в чистоте. – У Ямвлиха дрогнули ресницы. – Потому что благодаря ей мы и наполняемся смыслами, как светильники маслом. Эта ариаднова нить и позволяет душам теургов гореть к богам. Ибо боги сами обладают своим бытием, и сами открывают двери для нашего познания. И поэтому пусть трепетные души посвященных радуются касаниям божественного бытия, как радуются зыбкие облака скалистым кручам. Но ни в коем случае пусть не исследуют его при помощи своих несостоятельных суждений. Все суждения получают начало во времени, а боги выше времени, они вечны.

Ямвлих остановился и посмотрел в сизое прокаленное небо. Там, высоко-высоко, еле различимой точкой парил одинокий орел. Теург, увидев его, нахмурился и прикрыл глаза.

– Пусть души касаются богов своими самыми чистыми помыслами, которые они получают от них в дар. Ибо познание божественного не подчинено мирским законам, как, к примеру, колокольный звон во время торговли рыбой на базаре, а существует в душе изначально. Боги же обязательно дадут о себе знамение. Как вот этого орла, который явно нам что-то хочет сказать. – Ямвлих взмахнул белым рукавом туники.

Феодор проследил за движением руки учителя, но так и не смог ничего разглядеть в толще эфира.

– Я не вижу орла, учитель. Но в Риме и в Медиолане я участвовал в общественных гаданиях, на которых жрецы удивительно точно предсказывали не только по полету птиц, но и по звуку их крыльев.

– И что ты скажешь? – прищурил карие глаза великий теург.

Феодор смутился:

– Я думаю, что боги примут наши жертвы благосклонно.

– А я вижу иное. – Ямвлих еще раз посмотрел пристально в небо, опустил взгляд долу и отступил в сторону. – Эта нечистая дорога, – сказал он с расстановкой, внимательно смотря себе под ноги. – По ней только что провезли покойника. Нам надо поискать другую.

Все его ученики недоуменно уставились на каменистую дорогу, как будто на ней могло быть написано, что вот здесь, в этом самом месте недавно провезли мертвеца. Ямвлих посмотрел по сторонам и, увидев между виноградниками другой проселок, перешел на него и зашагал уверенно дальше. Пристыженный Феодор, Евфрасий и Элпидий послушно двинулись за ним, однако Эдесий удержал за плащ брата Евстафия и сказал:

– Учитель, наверное, неосмотрительно доверился столь легкокрылому оракулу. Он так высоко воспарил к богам, что его не увидел даже искусный в гаданиях Феодор. Я уверен, что мы пройдем в Дафну этой дорогой и не встретим по пути ни могильщиков, ни плакальщиц.

Юный Элпидий прислушался к словам Эдесия и встал в нерешительности на полдороге. Сам он бывал в Дафне до этого только дважды, но тогда он ехал с отцом не по этому проселку, а по мощеной дороге стороной. Ямвлих же совсем недавно переехал в Антиохию из Апамеи и еще плохо знал ее окрестности. Юноша посмотрел вслед учителю. Философ шел не оглядываясь. Элпидий подумал: «А все же интересно, кто же окажется прав, учитель или Эдесий?» Его красивые брови сдвинулись, он еще постоял с минуту в нерешительности и побежал догонять друзей-философов. Юношеское любопытство победило, он заспешил по «нечистой» дороге вслед за братьями-каппадокийцами.

Отойдя от учителя совсем недалеко, ученики теурга увидели возницу, который вел им навстречу под уздцы мула, впряженного в пустую повозку. Следом шли несколько мужчин и женщин в темных траурных одеждах, они несли нехитрый поминальный скарб и твердили заупокойные молитвы. За ними с изможденными лицами плелись уставшие флейтисты.

– Эта дорога ведет на кладбище? – спросил Эдесий у возницы, поравнявшись с его повозкой.

– Здесь только один путь к праотцам. И вы идете верной дорогой, – ответил тот невозмутимо.

Элпидий зябко передернул плечами. Слова возницы прозвучали слишком зловеще, совсем как шутка самого Харона. Он глянул в небо, как бы ища в нем ямвлихова орла, и вдруг вспомнил рассказ учителя о гении Сократа. Тогда с Сократом произошло именно так, как сейчас с Ямвлихом: он услышал голос гения, каким путем надо идти, но ученики не послушались его и пошли неверной дорогой, а в конце ее вывалялись в грязи со свиньями. Юноша хотел напомнить этот случай Эдесию, но тот в своем упрямстве оставался неумолим.

– Что, друзья, пойдем скажем умершему «Спи с миром»? – обратился к спутникам Эдесий.

Евстафий неуверенно пожал плечами. Элпидий во избежание несчастия поплевал себе за пазуху и нащупал под туникой яшмовый амулет, на котором с одной стороны был вырезан бог Серапис с таинственной полуулыбкой и хлебной мерой на голове, а на другой – магическая формула: «Серапис Защитник от стрел». Юноша мысленно обратился с молитвой к Серапису и, резко повернувшись, чуть ли не бегом пустился в обратный путь. А Эдесий напротив, не боясь оскверниться и посмеявшись удачной шутке погонщика, начал расспрашивать его о том, как звали покойного, своей ли смертью он умер, или ему кто помог? И это означало, что Эдесию пошло в прок знакомство с философией киников в Афинах.

Когда запыхавшийся Элпидий нагнал неторопливо идущую четверку, Ямвлих по-прежнему вел неспешную беседу. Юный ученик, опустив голову, зашагал рядом с учителем. Ямвлих по-отечески похлопал его по плечу и, как будто на самом деле ничего не произошло, пустился дальше в разговор с Феодором, Сопатром и Евфрасием о сути магической практики. Феодор хитро подмигнул Элпидию, в глазах Евфрасия возник немой вопрос. Юноша, отвернувшись от великого магистра, незаметно кивнул ему.

За беседой о магии они не заметили, как вошли в священную рощу Дафны – рощу Зевса Олимпия и Пифийского Аполлона, окруженную роскошными виллами сановников, и приблизились к скромному дому теурга. Дом Ямвлиха стоял, оттененный лаврами Дафны, на равном расстоянии и от вычурного роскошества вилл, и от блестящей на солнце брусчатой дороги, разрезающей долину за излучиной Оронта. Тень под священными лаврами темнела, словно глубокий грот, и из нее вытекал широкий ручей. Он делал у дома теурга резкий поворот и рушился в водопад высотой в три локтя, разбиваясь внизу о круглые позеленевшие камни. У дверей гостей уже ожидал раб-смотритель ямвлихова дома Евтих, коротконогий и улыбчивый. Гости магистра медленно проследовали за ним в полутемную прохладу дома.

Сноп света падал сквозь квадратное отверстие в потолке на фреску на стене. Он ослеплял на ней Стреловержца Аполлона, стоящего во всей полноте божественного сияния, и из-за этого солнечный бог казался еще более светоносным.

Элпидий заметил, как в лучах света в квадратном проеме блеснула паутинка и медленно опустилась в бассейн с дождевой водой. В доме царила тишина, пахло благовониями и кухней. За тяжелыми шерстяными занавесями угадывались входы в соседние комнаты.

В это время в вестибюле послышался стук дверного молотка, Евтих отворил дверь и впустил отставших. Эдесий сразу же оживленно о чем-то разговорился со смотрителем. Раб провел каппадокийцев через атриум и что-то прошептал на ухо своевольному ученику Ямвлиха. Эдесий удивленно взглянул на Евтиха, достал из прорех плаща монету и незаметно для хозяина сунул ему в ладонь. И, будто ни в чем не бывало, подошел к сирийскому Сократу.

– Учитель, ты оказался прав, это оказалась нечистая дорога. Сегодня похоронили горшечника Прокопия, который лепил горшки пятьдесят лет кряду. Но это я узнал уже не через орла, – сказал Эдесий с плохо скрываемой иронией.

– Нам все же сдается, что ты, божественный, узнал о покойнике благодаря своему тонкому обонянию, – добавил, осмелев, Евстафий.

Ямвлих насупился, повернулся и повел, молча, учеников в обеденный зал. Здесь было все уже приготовлено для пира. В углах, тихо потрескивая, горели светильники, пиршественные ложа были покрыты орнаментными покрывалами и маленькими подушечками, набитыми верблюжьей шерстью.

Палисандровый столик упирался львиными лапами в мозаику, красиво выложенную из тысяч крохотных агатов, мелких кусочков яшмы и стекла. Это красовались три сюжета из подвигов и страстей Аполлона: Стреловержец, поражающий из серебряного лука змея Пифона, Дафна, бегущая от влюбленного в нее бога, и Феб, склоненный в горе над телом Гиацинта. Элпидий обвел взглядом зал и восхитился тем, с каким тщанием, но, однако, без роскоши подобраны одна к другой вещи в доме учителя.

Рабы принесли воду для омовения, Ямвлих и ученики смыли с ног пыль антиохийского предместья. Учитель, согласно ритуалу, надел белые одежды и возлег в центре, на самом высоком ложе. Сопатр, Феодор и Евфрасий легли по правую руку от теурга, каппадокийцы – по левую. Элпидий, как самый молодой участник пира, разместился в конце ложа у дверей.

Не глядя на гостей, два мальчика внесли закуски, поставили на стол полный кратер вина и тихо удалились. Остался один Евтих, выполняющий обязанности виночерпия. И свое дело он выполнял легко и быстро. Опершись левой рукой о подушки, ученики теурга подняли чаши и выжидающе посмотрели на учителя. Ямвлих прочитал гимн Аполлону и пролил из чаши вино на мозаику, все последовали его примеру и затем залпом допили оставшееся. Чтобы не оставались на полу винные лужи, Евтих положил под каждым ложем большие сплетенные куски губки. Ямвлих протянул руку к столу, призывая друзей к трапезе, и ученики сдержанно, не выказывая признаков чревоугодия, как и подобает настоящим философам, придвинулись к яствам.

Хлебосольный Ямвлих принимал гостей так, как сенаторы принимают новых префектов претория. Ученики великого мага ели выловленных из Оронта угрей, устриц из приморской Селевкии, перепелиные яйца и грибы, лучшие изделия антиохийских колбасников, фрукты и сирийские сладости. Сам же Ямвлих, вскормленный идеями Плотина быть непритязательным в пище, практически ничего не ел, лишь время от времени подставлял Евтиху свою чашу.

Когда те же мальчики принесли на длинном блюде зажаренного барашка, Эдесий, глядя на его аппетитную тушу, затеял разговор о кровавом жертвоприношении.

– Неужели, учитель, боги нуждаются в том, чтобы им приносили в жертву животных? Может быть, им достаточно наших возлияний и благовоний?

Ямвлих обвел взглядом своих учеников и увидел в их глазах этот же вопрос. Он отставил чашу:

– Ты же не станешь отрицать, друг Эдесий, что богов почитать надо? А почитать мы их можем как материально, так и нематериально. Материально богам мы возносим молитвы в виде кровавых жертв и сами через эти жертвы им уподобляемся. А нематериально – приносим жертвы в виде неизреченных символов и знаков и также приобщаемся к сонму богов. – Ямвлих помолчал и добавил. – Такие соприкосновения светлых душ с богами очень редки. Плотин за всю свою жизнь достигал этого четырежды, Порфирий всего лишь раз.

– А ты, учитель? – подал голос из своего угла Элпидий, – разве ты не такой же очищенный, как и они? Разве благодать Плотина и Порфирия не перешла к тебе по наследству?

Ученики Ямвлиха стали возбужденно переглядываться.

– Божественный, наш юный Элпидий выдал всех нас с головой, – подхватил Эдесий. – Неужели ты что-то скрываешь от нас? Разве мы недостойны всей полноты твоего учения? Мы узнали кой от кого, что иногда, в теургической молитве, ты озаряешься золотым сиянием и поднимаешься над землей на несколько локтей.

Ямвлих на эти слова улыбнулся и сказал:

– Что ж, у кого длинен язык, у того короток ум, – он бросил колкий взгляд на Евтиха. Раб, уже предчувствуя гнев хозяина, робко выглядывал из-за дверного проема. – Хотя не все то правда, но я обещаю, что впредь я ничего не буду делать от вас втайне. Я полагаю, что в богопознании вы достигли многого и уже способны не только ушами воспринимать мое учение, но и душами – сами божественные силы. Если желаете, то оставайтесь у меня до утра, яств и вина у меня хватит, а завтра на рассвете мы вместе вознесемся молитвой к Гелиосу в моем саду.

Все ученики радостными возгласами встретили последние слова. Эдесий тут же предложил за это тост. Пирующие выпили за учителя и за его школу, за божественные силы, и еще за что-то. Элпидий, впервые бывший на пире у Ямвлиха как взрослый и как равный среди равных, на радостях немного перебрал и уже клевал носом. Ямвлих, заметив это, дал знак Евтиху, и раб, как заботливая няня, приобняв нестойкого юношу, проводил его в темноту спален, положил его на ложе и укрыл одеялом.

Засыпая, Элпидий вообразил себя триумфатором, въезжающим в Рим через арку Константина навстречу ликующей толпе. В легкой шелковой тунике, опоясанный парчовым поясом с вытканными на нем магическими заклинаниями, в небрежно наброшенном на плечо пурпурном плаще, он стоял в колеснице, запряженной четверкой оленей. Олени цеплялись рогами и дико косили большие, будто подведенные глаза. На голове Элпидия сиял золотой венок, в руках он держал свиток с диалогами Платона и хрустальный модий бога Сераписа, полный свежих лепестков роз.

Его тонкие пальцы блистали перстнями, на запястьях отливали золотом и серебром изящные браслеты. Колесницей, украшенной широкими гирляндами из алых и белых роз, управлял сам Великий магистр, одетый в свои магические одежды. Теург озорно посматривал по сторонам, размахивал серебряным бичом, и кричал по-молодецки:

– Эвоэ! Эвоэ!

За колесницей Элпидия шествовали все маги и философы Востока и Запада. Самодовольные грамматики и софисты, выхоленные риторы с брезгливо поджатыми губами, киники в нарочно разодранных плащах, размахивающие, как дубинами, суковатыми палками. Шли среди них и изнеженные адепты Бела и Митры, хранители тайн Сераписа, и несшие изображения священных животных смуглые жрецы Нильской долины с белыми повязками на головах и с амулетами на черепашьих шеях. Семенили персидские маги в желто-черных полосатых одеждах и плоских тиарах, халдейские мудрецы, белые, как снег Антиливана, иерофанты, понтифики в тогах с красным подбоем, тщательно уложенных на их больших животах, и первые римские авгуры в своих просторных одеждах, с жезлами и священными предметами из храма Весты. Далее, за золотой колесницей с бубнами, тарелками, флейтами и треугольными арфами ритмично двигались девушки, одетые в прозрачные розовые пеплосы. Они, радостные, танцевали, выставляя всем напоказ свои точеные ножки, и, как наяды, распевали гимны в честь триумфа Элпидия. С гепардами и молодыми львами на цепях, опоясанные шкурами, проходили суровые мускулистые эфиопы. Дикие кошки утробно рычали, обнажая клыки, и рвались в толпу, но эфиопы били их по бокам посохами и так же, как и звери, показывали свои крепкие белые зубы.

Следом за эфиопами, ударяя мечами и копьями в щиты, в блестящих рельефных доспехах с пышными султанами на шлемах пылила преторианская гвардия. Под играющими на солнце штандартами легионов двигались строгими рядами щитоносцы. Мягко ступали рыжие галльские лучники, ехали стремительные, как ветер, верховые с дротиками. Сотрясались грузно тяжелые кавалергарды с длинными устремленными в небо пиками, все с головы до ног в чешуйчатой кольчуге – как будто это плыли диковинные рыбы с человечьими лицами. На вылощенных лошадях в одних набедренных повязках гарцевали африканцы. Змеились пестрой лентой разноплеменные союзники, среди которых злобно зыркали сарацины с обнаженными кривыми саблями, сверкали белками темные как ночь мавры, укутанные в белые одежды, служившие одновременно попонами их лошадям. Несли свою преданность вслед Элпидию и гордые армяне в островерхих шлемах, и персы с тонкими тараканьими усиками, вооруженные, как гладиаторы, короткими мечами. Над круглыми щитами плыли длинным апельсиновым облаком крашеные головы варваров-германцев, и на медлительных верблюдах ехали полуголые, покрытые до бедер пестрыми плащами бедуины.

Замыкало триумф Элпидия мычащее стадо быков, которых приготовили для торжественной жертвы. Рога их украшали разноцветные ленты, а бока лоснились от благоухающих эссенций. Жертвенное стадо гнали веселые пастухи и кричали что-то по-сирийски. Загорелые, в козьих шкурах, с полупустыми винными мехами, они проследовали в пыли, как призраки и исчезли за триумфальной аркой. Сзади жертвенных быков подгонял пастушок, почти ровесник Элпидия. Ученик теурга увидел, как у него развязался ремешок на сандалии, юноша присел его завязать и вдруг растерянно посмотрел в сторону. Убирая волосы с пыльного лба, пастушок подался вперед и, когда в невероятном удивлении он наклонился почти к самому лицу спящего, – Элпидий проснулся.

Ученик теурга открыл глаза и прислушался. Поверх сопения и храпа, доносившихся из соседних комнат, где-то в глубине сада звенел-заливался самозабвенный сверчок. Зябко тянуло предутренней свежестью. Элпидий накинул на плечи одеяло и вышел в сад. Огромное звездное небо, подпертое с четырех сторон крытой колоннадой, уже немного поблекшее на востоке, всей своей глубиной нависало над ним. Пегас в стремительном беге распластал свои крылья, Рыбы уплывали в светлеющую бездну, Юпитер подпер половинку Луны, и она светила невыразимо ярко в глубокие глаза юного ученика теурга.

– Что, не спится?

Элпидий не сразу разглядел Евтиха. Он что-то делал у большого белого камня, лежащего посредине сада.

Юноша посмотрел снова задумчиво в небо:

– Скажи, Евтих, правда, что тот, кого выбирают боги, живет долго? Вот наш учитель, ему уже скоро семьдесят.

– Не знаю, что тебе и сказать, Элпидий. Ямвлих великий теург и маг. Я сам видел, как на него проливался золотой дождь Зевса. А о других, кого отметили боги, я, наверное, знаю и твоего меньше. Знаю, что Пифагор прожил сто лет. И что богоизбранный Плотин умер от какой-то ужасной язвы, а Порфирий вроде бы от неядения мяса…

Евтих осекся и прислушался. Из глубины дома раздался звон хозяйского колокольчика.

Раб извинился и ушел. Элпидий остался наедине со своими мыслями о богоизбранных и о влиянии богов на длину их земной человеческой юдоли. Но так ни до чего определенного не додумавшись, вышел через калитку на заднем дворе дома в рощу Дафны.

Дафна в этот предутренний час была чарующе таинственна и тиха. Среди темных свечек кипарисов белела новыми стропилами крыша храма Зевса. Рядом, погруженное во мрак, угадывалось небольшое святилище Артемиды. Ласково журчала родниковая вода, собираясь в ручьи и наполняя бассейны и фонтаны, скульптуры, как привидения, отсвечивали белесой дымкой между лаврами. А в центре этого таинственного великолепия, над пирамидами кипарисов возвышался величественный храм Аполлона. Даже сквозь темноту аллей ученику теурга виднелись отсюда и широкие белые мраморные ступени храма, и массивные колонны, подпирающие свод этого огромного параллелепипеда. И все эти формы красоты священной рощи, казалось ему, держались на одном пронзительном звоне сверчка. Священная Дафна притаилась, ожидая рождение бога-солнца.

Элпидий вернулся в сад, положил на ограждение портика одеяло и увидел Евтиха на том же месте, у камня, как будто он никуда не уходил.

– Что это за камень, Евтих?

– А ты разве не знаешь? – удивился раб.

– Нет. Мне никто не рассказывал о нем, – ответил Элпидий смутившись.

– Это священный камень. Говорят, что именно здесь, на этом месте Аполлон высыпал стрелы из колчана, горюя о потере любимой Дафны.

– И что, при помощи этого камня учитель будет общаться с богами? – В голосе Элпидия дрогнуло сомнение.

– А ты ожидал чего-то иного? – услышал он за спиной и повернулся: из дома в сад выходил Ямвлих, уже одетый в белые одежды мага. Он выглядел бодро, как будто не спал вовсе и не пил вина на пиру.

– Господин наш Гермес трижды Величайший говорил, что общение с богами происходит с помощью трав, камней и ароматов. А через теургическую молитву боги являют себя нам не далее, чем на расстоянии вытянутой руки.

– И так может быть всю жизнь? – загорелись глаза Элпидия.

Ямвлиха умилила наивность ученика:

– Даже всю жизнь, мой юный друг, – и он улыбнулся ему как ребенку.

Юношу воодушевила эта улыбка:

– А что для этого надо сделать прежде всего, учитель?

Теург, благословляя, положил Элпидию на голову руку.

– Закуй тело в цепи воздержания, и обрящешь свободу от Духа, который тебя наполнит.

Евтих посмотрел от священного камня снизу вверх на хозяина:

– Все готово, мой господин.

– Ну, где эти лежебоки? – громко воззвал Ямвлих в глубину дома.

На его голос один за другим в сад стали выходить его ученики. Заспанные, наспех одетые, они показались почему-то Элпидию кучкой странствующих актеров, застигнутых грозой в поле. Такими неказистыми они казались на фоне магических одежд учителя.

Ямвлих снял домашние сандалии, воскурил у священного камня ладан, смешал вино с эссенцией, наполнил им чашу, поднял ее на вытянутых руках, коснулся ее лбом, преклонил колено и медленно вылил вино на каменнное темя. В этот момент Элпидий отметил сходство позы Ямвлиха со скульптурой Аполлона в дафнийском храме. Исполинский Аполлон так же стоял на одном колене и возливал из золотого фиала-чаши вино богине Деметре, умоляя вернуть ему любимую Дафну.

Вылив вино, Ямвлих передал фиал Элпидию. В это время угрюмое темное небо начало оживать. Розовые и алые сполохи заколыхались где-то над отрогами Аманских гор. Первые несмелые лучи коснулись вершин кипарисов и лавров рощи Дафны, где-то робко пискнула первая утренняя пичуга, сверчок, как будто напуганный священнодействием в честь Гелиоса, затих в доме теурга. Казалось, вся природа притаилась в ожидании волшебного мига, когда вслед за Солнцем нехотя оторвется от горизонта священный Сириус и пошлет смертным в своих лучах весть от бессмертных богов. Ямвлих раскинул руки, развернул ладони к небу, поднял лицо к тающим звездам и, прикрыв глаза, начал торжественно произносить магическое заклинание:

– Я призываю тебя, величайшего бога Гелиоса! Вечного господа нашего и властелина, дарующего свет, и восходящего над всем космосом от всех его начал, и уходящего за его предел! Воззри на меня, о восходящий из четырех ветров всесильный радостный господин, для которого небо есть дом истины! Я призываю твои священные и великие сокровенные имена, которым ты, слыша меня, радуешься и посылаешь свою благодать. Возликовала земля, когда ты просиял над нею, и принесли плоды растения, когда ты засмеялся, и умножились животные, когда ты повернул к ним свой лик. Яви же свою милость, и дай великую славу, честь и силу этой молитве и Дафнийскому камню, который я посвящаю сегодня Элпидию!

Услышав свое имя, юноша вздрогнул. А Ямвлих, не открывая глаз и все выше поднимая руки, продолжал чеканить слова молитвы, которые ударяли в колонны дома как золотые монеты:

– Я призываю тебя, величайшего в небе господа! Абаот! Саваоф! Адонай!

Ученики теурга стояли в оцепенении полукругом у камня и смотрели на учителя во все глаза, начиная понимать, что присутствуют при чудесном явлении божественной силы. У Элпидия внезапно похолодела спина. А тучный Евфрасий даже открыл от удивления рот, когда философы заметили, как босые ноги Ямвлиха оторвались от земли и он начал медленно подниматься.

– О Величайший! О дарующий свет Гелиос, озаряющий из чрева всю вселенную! – содрогались колонны дома от грозного голоса Ямвлиха. – О, ты, предводитель всех богов, владеющий всеми ее началами и концом!..

С замершим сердцем Элпидий посмотрел вверх и пришел в ужас. Волосы и борода учителя развевались как будто на сильном ветру. Но ни один лист не шевелился на деревьях в саду. И за стеной, над лаврами Дафны, стояла магическая тишина, в которую, как в колокол, только и били слова теурга.

Руки у Элпидия от страха онемели, он выронил чашу, и та пронзительно зазвенела, упав на камень Аполлона. Ямвлих сбился, открыл глаза и тут же быстро опустился на землю. Все его ученики с укоризной посмотрели на неловкого Элпидия.

– Един Зевс Серапис, – закончил теург разочарованно оборванную молитву.

Мальчики Гадары, 7 августа 314 года

От былой славы театра палестинской Гадары остались только слабые отблески, которые еще можно увидеть при восходе солнца на его базальтовых стенах, и в поблекшей позолоте муз Мельпомены, Талии и Терпсихоры, расставленных в нишах вдоль его сцены. Когда-то эту сцену, подарившую эллинам Мениппа и Мелеагра, забрасывали цветами. После же Веспасиан, усмиряя гадарских иудеев, забросал ее камнями из своих баллист. Тогда-то из разрушенного города и ушли навсегда все его лучшие поэты и актеры.

Элпидий сидел в центре этого маленького островка Эллады на вершине Гадарского холма в последнем ряду театра. Отсюда ему открывался вид на широкие городские аллеи с белыми мраморными колоннами, роскошными домами, сложенными из обтесанных глыб базальта, – и на жалкие лачуги бедноты на окраине, на чей-то мавзолей, главную городскую площадь с изящными портиками, яркой мозаикой и лавками, заполненными торговцами, – и на едва различимые на горизонте снежные вершины Антиливана. Вниз, по берегам быстрого Гиеромакса в долину Иордана спускались длинными зелеными лентами виноградники, между оливковыми рощами паслись стада коз и овец, а дальше к северу среди горных уступов и скал блестела гладь Тивериадского озера.

До середины года эти малолюдные гадарские предместья бывают пусты, как неторонутый пером папирус, или же как чистые навощенные писчие дощечки. Но летом погреть свои кости в местечко Амафа – к целебным источникам Гадары – приезжает и стар и млад со всей округи. Бывавшие здесь пустили добрую молву о их чудодейственной силе, сравнивая местные горячие бассейны с римскими банями в Байах. Вот потому-то год от года и тянется сюда все больше и больше паломников не только из ближайшей Авилы и Скифополя, но даже из Иерусалима, Дамасска и всей равнинной Сирии – Халки дики. Богатые куриалы-подагрики и сухорукие аравийские торговцы, ветераны со старыми ноющими ранами, иудеи с катарактой и плохой кожей приезжают сюда в повозках и верхом, преодолевают большие расстояния пешком, чтобы окунуться в бассейны, что сложены здесь из базальтовых блоков под открытым небом у истоков целебных родников.

Великий теург Ямвлих Халкидский, бывший на мистериях посвящения в сакральную касту Львов и Персов адептов культа Митры в подземном святилище в Апамее, прибыл сюда вчера со своими учениками с караваном сирийских купцов и остановился в гостинице иудея Симонида. Еще с вечера, мучимый болями в спине, он наказал юному ученику купить на рынке персидский бальзам для притирания, который бывалые ревматики сравнивают со всепрожигающим мидийским маслом.

Элпидий, как речной бог, постоянно обретающий в собственных водах жизненную силу, сам того не ведая, черпал силы в своей юности. После долгого пути он совершенно не чувствовал усталости. И более того, ощущая какое-то неясное волнение, поднялся с первыми лучами солнца и, полный энергии, отправился осматривать незнакомый город.

Гадара еще только просыпалась. По пустынным улицам прошли первые разносчики горячего хлеба. У северных ворот стражники последней ночной смены, опершись на копья, ожидали приказа начальника караула открыть ворота. Они тихо переговаривались и посматривали на водяные часы, стоящие на каменной подставке в караульном помещении. За городской стеной ревели ослы и верблюды, переругивались нетерпеливые торговцы. Элпидий, не желая попасть в давку, которую всегда устраивают купцы и селяне в погоне за лучшими местами на базаре, решил переждать сутолоку в каком-либо тихом месте и вернуться сюда, когда все уже разложат товар под сводами портиков. Он прошел по главной улице мимо ряда мраморных колонн, остановился под стеной театра и, к своему удивлению, нашел его ворота незапертыми.

Музы трагедии, комедии и танца стояли невеселой троицей в нишах сцены с облупившимися, словно обгоревшими на солнце, носами. Как солдаты Третьего Галльского легиона, только что вернувшиеся в гадарские казармы из персидского похода. На месте отвалившейся позолоты темнело эбеновое дерево. Музы со своими черными носами выглядели комично. Окажись здесь пересмешник Менипп – он бы точно не оставил этого без внимания и заметил бы, что у муз пошла мода пудрить носики сажей, или что они из любопытства суют носы уже и в кузню Гефеста. Юный ученик теурга смотрел сверху на гадарские просторы и думал о том, что благословение старых богов, от которого отрекаются христиане в своих Евангелиях, лежит на этой щедрой земле, как позолота на статуях спутниц Аполлона. Он думал о том, что когда позолота сойдет на нет или ее сдерут богохульники и музы превратятся в обыкновенные черные деревяшки, – тогда навсегда и уйдут боги с этих красивых холмов.

Элпидий вспомнил о наказе учителя купить бальзам и спустился по ступеням театра. Чтобы попасть на базарную площадь, ему следовало пройти две-три улочки. А на них уже вовсю кипела жизнь. Четверо рабов несли носилки, и впереди бежали оборванные мальчишки, вопя:

– Благородный Анастазий! Благородный Анастазий! Навстречу им бежали другие оборвыши и кричали:

– Несравненный Нектарий! Несравненный Нектарий!

Торговцы зеленью толкали перед собой тачки. Почтенные матери семейств, укутав свои огромные бюсты в дорогие римские паллы и греческие талары, величаво шествовали за покупками, поминутно бросая через плечо язвительные замечания своим рабам, несшим за ними пустые корзины. Точильщик скрежетал камнем, распевая непристойные песенки, на которые матроны фыркали и еще больше поносили своих рабов. Пекарь в грубом кожаном фартуке нагружал хлебами корзину разносчика, а рядом, в кузне, купец с ужасным аравийским акцентом сбивал цену за подкову для своей расковавшейся лошади.

Перед самой площадью Элпидию преградил дорогу смуглолицый сириец во фригийском колпаке, выдающий себя за мага. Заговорщицки подмигивая, он предложил юноше всего за две серебряные монеты продать секрет любовного заклинания, склянку с приворотным зельем и магический амулет, раскрывающий тайну каждой женщины. Он не отставал от ученика теурга до тех пор, пока Элпидий не показал ему свой амулет с Сераписом, спасающим от стрел несчатий, не дунул в лицо и не сказал самозванцу:

– Абрасакс! Един Зевс Серапис!

Только юноша отделался от сирийца, как тут же перед ним, будто из-под земли, с крокодильими улыбками выросли игроки в кости, предлагающие верный выигрыш, а следом за ними – до тошноты надушенные мальчики, тоже со своими предложениями.

На большой прямоугольной площади, отгороженной от зданий мраморными колоннами, стояли высокие жертвенники с полустершимися надписями, по которым только и можно было разобрать, что они посвящены каким-то героям. А в тени колонн в портиках шла торговля. Блестели на солнце красным лаком миски, блюда, кувшины, амфоры, словно картины или скульптуры, подписанные монограммами горшечников. Стояли длинными рядами грубо тесаные барельефы восточных божеств. Торговцы благовониями, зазывая покупателей, мазали руки матронам мирровым и розовым маслами, жгли в медных чашах ладан и сандаловое дерево. Среди ароматного дыма они казались жрецами, курившими у жертвенников в праздничный день.

Воздух от ароматов все более тяжелел, и у Элпидия от этого щипало в носу. Рядом с курильницами, словно свежие жертвы богу торгашей Гермесу, на каменных прилавках щерили свои хищные рыла отрубленные свиные головы, на огромных крюках висели бараньи и телячьи туши.

Над шумной толпой раскачивали на длинных шеях свои плоские головы верблюды, груженные тюками с крашеными льняными тканями и пряностями из Аравии, индийским нардом, индиго и слоновой костью. Кричали ослы и мулы, впряженные в высокие двухколесные повозки с соленой рыбой из Тивериады, мешками с гадарским зерном и корзинами с виноградом. В этой пестрой толпе, говорящей на десятке наречий, Элпидий с большим трудом отыскал лавку с притираниями и мазями для бань и сразу же купил кувшин с бальзамом, лишив купца-аравийца удовольствия с ним как следует поторговаться.

Вернувшись по тесным улочкам к гостинице Симонида, Элпидий нашел учителя в уличной таверне. Двор ее с двух сторон загораживали портики с увитыми лозой колоннами, а с третьей стояла глухая стена с фреской посредине и сиротливыми кариатидами по краям. С фрески на ученика теурга смотрел улыбающийся Дионис, сидящий на троне и окруженный хмельной свитой. Бог винодельцев в алом плаще, оголив плечо и сдвинув на ухо венок, протягивал Элпидию чашу с вином, как будто приглашая его на пир. К чаше Диониса тянули пухлые ручки маленькие козлоногие сатиры, а менады, как строгие няньки, удерживали их за вздувшиеся от вина животы.

В одном из портиков, среди плюща и винограда, будто в гроте, на ложах лицами к Ямвлиху возлежали ученики теурга.

– А вот и наш юный Элпидий, – Сопатр махнул ему рукой из этого грота и подвинулся, освободив место для него рядом с магистром. На круглом столике, поставленном между двумя длинными ложами, стояло плетеное блюдо со сладкими гадарскими лепешками, посыпанными кунжутом, козий сыр и кратер с вином. Взглянув на лица учеников, Элпидий понял, что он уже пуст как минимум наполовину. Завтрак философов показался ему постным, но рядом с Евфрасием лежала куча куриных костей, и он выковыривал мизинцем остатки мяса из редких зубов.

– Наш Элпидий совсем как жаворонок – вспорхнул с первыми лучами солнца и, наверное, уже облетел всю Гадару, – сказал добродушно сытый Евфрасий.

– Масло здесь гораздо дешевле, чем в Антиохии. Я за него не отдал и трех монет, – нашелся что ответить юноша, впервые оказавшись на трапезе так близко к учителю.

– Тебе что-нибудь еще заказать? – кивнул Ямвлих на стол.

– Нет, учитель. Достаточно кусочка сыра и глотка вина. Обычно я вообще не завтракаю.

– И напрасно. В твои годы я по утрам готов был съесть быка.

– Но, однако, сейчас, учитель, ты ешь мало и от этого ничуть не теряешь.

– Когда ты вверил свое тело божественным силам, тебя уже не волнует, как оно выглядит.

– Киников тоже не волнует, как они выглядят, – парировал Элпидий.

При упоминании киников ученики Ямвлиха заворчали.

– Ошибаешься мой юный друг, – Ямвлих добродушно усмехнулся, – киников как раз и волнует, как они выглядят. Глядя на эти косматые бороды и лохмотья, я замечаю не нищету, а только тщеславие. Еще Сократ это подметил, когда сказал Антисфену, что сквозь дыры плаща он видит его тщеславие. Посмотрел бы ты на киников, которые и сегодня никому не дают прохода на улицах Афин. Все они ходят в новых плащах и новых сандалиях, но, чтобы казаться философами, готовы разрывать свои одежды в клочья и облеплять сандалии грязью. Они раболепствуют перед властителями, бессовестно льстят им и дарят свои бестолковые книги. Шествуют всюду перед ними со своим дубьем, словно отряд охраны, и бьют горожан, как скот. Но, впрочем, хватит о киниках. Не будем портить завтрак нашим друзьям. – Ямвлих обвел взглядом учеников, – хотя, похоже, что Сопатру мы завтрак уже испортили.

Сопатр поморщился:

– Мне завтрак испортил повар Симонида еще вчера вечером, когда приготовил мясо на прогорклом масле. У меня после того, как я отведал его стряпни, такая изжога – будто в желудке разожгли жаровню.

Элпидий засуетился было у стола, но Ямвлих удержал его:

– Не надо так спешить, мой юный друг. У нас есть еще время поговорить о родах масла в лавках Гадары.

Все философы заулыбались, поняв шутку учителя. Ямвлих разбирался более в высших родах запредельных сущностей, чем в каких-либо родах масла. Теург глотнул из чаши, разгладил жесткую бороду и с прищуром глянул на Элпидия:

– Так что ты успел узнать о Гадаре, пока мы оставались здесь?

– Прежде всего, имя.

Ученики теурга одобрительно закивали.

– Похвально. Ты хорошо запомнил, что я тебе говорил о значении имени. А еще что?

– Город во всем наполнен противоречиями. Красные колонны стоят рядом со зданиями из небеленого черного базальта, дорогие таверны – он кинул взгляд на улыбающегося Диониса на фреске, – с лачугами, крытыми соломой. Везде суета и нервозность, как и в Антиохии. Видно, что новые налоги, вроде хрисаргира, добрались и сюда.

– Ну кто-то же должен, друг Элпидий, платить за воссоединение Империи под знаменами Константина, – сказал с улыбкой Евстафий. – К тому же, у маленькой дочки императора, несмотря на ее нежный возраст, огромный аппетит. Знаете, какие первые слова она произнесла? Нет?

Евстафий, как опытный палач, дал ученикам теурга время помучаться в догадках и рубанул:

– Дай золотой!

– Вот как дети чеканят новые слова, – сказал с улыбкой Сопатр.

– То-то будет кому-то золотая жена! – добавил Феодор.

Философы расхохотались.

Ямвлих движением руки прервал веселую перепалку учеников, забывших об осмотрительности, и встал с ложа. Это означало, что затянувшийся завтрак окончен и пора идти к горячим источникам.

Захватив кувшин с бальзамом и широкие полотенца, ученики теурга вышли вслед за Ямвлихом за ворота Гадары. Солнце уже начало припекать, и друзья-философы несколько раз останавливались по дороге отдохнуть в тени виноградников. Дойдя до двух ближайших источников, великий магистр предложил ученикам дальше не идти. Тем более, сказал он, никого в этих старых бассейнах нет, а, как известно, купальщики в целебных банях – все как один любители уединения, потому что не хотят выставлять напоказ свои язвы, стараются уйти подальше, и, стало быть, чем дальше идти – тем меньше места останется у горячих купален. Ученики сочли предложение Ямвлиха резонным и остановились.

Солнце стояло в зените, в винограднике пели птицы, бился между камней Гиеромакс, сбегая в долину Иордана. Вокруг источников не обреталось ни души, только невдалеке на холме пастух пас стадо овец. Вода в бассейне оказалась солоноватой и настолько горячей, что тело в ней долго не выдерживало. Ямвлиху и его ученикам приходилось часто выходить по полуразрушенным ступеням из воды и, завернувшись в полотенца, сидеть на каменных плитах, ограждающих источник. Дольше всех выдерживали в горячей воде капподокийские братья, они сидели по шею в воде красные, как вареные омары, и довольно кряхтели.

Омывшись, Ямвлих в раздумье сидел на базальтовом камне у бассейна. И тут дотошный Феодор вновь завел разговор о магии и теургии. Он вспомнил вознесение Ямвлиха во время молитвы Гелиосу в Дафне на рассвете в первый день знака Льва и с сомнением произнес:

– Мне показалось тогда, что это обман зрения. Известно же, что при восходе солнца от земли поднимаются испарения, а от этого иногда мнится, что предметы, твердо стоящие на земле, возносятся ввысь…

– Ты сомневаешься в том, что видел собственными глазами? – возразил ему с жаром Элпидий. – А вы, разве все вы – не видели того же, что видел я? – обратился он к философам. Но ученики теурга благоразумно промолчали.

– Я бы не хотел спорить с нашим юным Элпидием об обмане зрения, иначе он скажет, что я косоглаз и убедит в этом всех вас. Однако, учитель, – не унимался Феодор, – я осмелюсь высказать то, что каждый из нас, за исключением, наверное, Элпидия, думает после того… после того случая… в твоем доме в Дафне. Не мог бы ты показать еще что-либо более великое, и на сей раз развеять все наши сомнения насчет остроты нашего зрения?

Ямвлих подумал и, грустно улыбнувшись, ответил:

– Ваша настойчивость простительна. Вы по привычке смотрите на все телесными глазами, а не глазами души. Так и быть, я покажу вам то, что вы хотите. Но предупреждаю: никаких вопросов!

Ямвлих посмотрел задумчиво в воду и сказал:

– Вы знаете, как называется этот источник?

Ученики растерянно переглянулись.

Но тут нашелся Элпидий:

– Я узнаю это у пастуха, который пасет на холме овец.

Так быстро он не бегал даже на состязаниях по бегу среди юношей. Элпидий быстро вернулся и выпалил, задыхаясь:

– Учитель, истинно говорю – этот источник называется Эрот, а следующий за ним – Антэрот!

На эти слова Ямвлих снова как-то таинственно улыбнулся и предостерегающе поднял ладонь. Все ученики теурга затаили дыхание. Ямвлих наклонился к воде, коснулся ее ладонью и шепотом прочитал короткое магическое заклинание. Вода в бассейне тотчас забурлила, из нее поднялось облако пара, а вместе с ним – совершенно голый белокожий мальчик лет десяти. Кожа его матово отсвечивала в лучах солнца, грудь и спина блестели от воды, волосы золотились и спадали длинными мокрыми прядями ему на грудь. А за плечами трепетали небольшие золотые крылья, разбрызгивая широкую радугу. Мальчик, казалось, стоял в этом облаке и, улыбаясь, смотрел на теурга как на отца. Ученики в изумлении не могли вымолвить ни слова. Эрот шагнул из облака пара к Ямвлиху и обнял его за шею. Теург взял его на руки и сказал, не оборачиваясь, своим ученикам:

– Теперь пойдемте к другому источнику.

Элпидий шел рядом с учителем, чувствуя на щеке колыхание воздуха от крыльев Эрота. Он хотел коснуться маленького бога хотя бы пальцем, но у него не хватало духу. Он даже боялся прямо посмотреть на мальчика и шел, дико косясь, как лошадь, с которой вдруг сняли шоры. У второго источника Ямлих отпустил Эрота и тот завис в воздухе, как стрекоза, бесшумно сверкая крыльями.

Теург наклонился к источнику Антэрота, коснулся его воды ладонью и прочитал такое же, как и в первый раз, заклинание. Вода в бассейне сразу же потемнела, из нее поднялось грозовое облако, а в центре его стоял другой мальчик, полная копия первого. Но только у этого близнеца Эрота струились длинные, блестящие и совершенно черные, как уголь, волосы, и были такие же черные подрагивающие крылышки за его плечами. От движения крыльев волосы Антэрота развевались, и поэтому его лицо казалась устрашающим. Ученики мага еще более изумились. Оба маленьких бога, совершенно беззвучно трепеща крыльями, обняли Ямвлиха и вознесли его над землей, затем божественный подал им знак головой, они опустили его и исчезли – каждый в своем облаке.

Побледневшие ученики недоуменно таращились в источник Антэрота, но вода в нем оставалась прозрачной и спокойной, как будто все то, что они только что видели, явилось им демоническим наваждением. Евфрасий, желая разогнать туман видения, даже бросил в бассейн камешек, но от этого по воде разошлись только круги.

– Друг мой, ты здесь?

Элпидий вздрогнул и открыл глаза.

– Что, мой любезный, задремал?

От увидел над собой смеющиемя глаза учителя.

Элпидий растерянно огляделся. Он сидел там же, где и застала его фантастическая дрема – на ограждении источника. А ученики Ямвлиха расселись рядком немного поодаль, свесив ноги в теплую воду, и блаженно щурились на солнце.

– А как же?.. Где?.. – юноша смотрел по сторонам, все еще барахтаясь в яви.

И тут он увидел в чаше бассейна маленькое черное перышко, открыл было рот, но Ямвлих приложил палец к губам и загадочно ему улыбнулся.

Таэсис, дочь Аммия, 25 сентября 324 года

Восточное побережье Боспора чернело от воронья. Все прибрежные скалы к югу и к северу от Хризополя, как скелетами китов, были завалены каркасами разбитых и сожженных кораблей цезаря Лициния. У берега целыми островами качались обломки мачт, снасти, вздувшиеся тела гребцов. Повсюду, словно пальцы Посейдона, из воды торчали обитые бронзой тараны затонувших трирем. А от прибрежных скал и до Хризополя, и от Хризополя на несколько миль в сторону Никомедии – резиденции бывшего цезаря Востока – на зеленых холмах Вифинии темнели трупы легионеров поверженного августа. Сам же Валерий Лициний ожидал своей участи в заточении в Фессалониках и, оставшись без свиты и без резерва, мог теперь только и набрать из брошенных под стенами Хризополя двадцатитысячную армию верных покойников.

После краха ненавистного всему Востоку так высоко взлетевшего сына дакийского простолюдина Империя окончательно воссоединилась под пурпурной мантией Констанциев. О тетрархии и о клятве Диоклетиана чтить своих соправителей, которую давали четыре цезаря Империи шестнадцать лет назад в Карнунте на алтаре Митры, мог сейчас говорить только самоубийца. Да и благосклонность Митры не нужна Флавию Валерию Константину. Он давно уже украсил свой златотканый штандарт христианской монограммой Видения Пылающего Креста: «Сим победиши!».

Лициний, лишившись диадемы и царского пурпура, ел чечевицу, пил гнилую воду и молился богам. А в Антиохии на бегах, устроенных сенатом в честь победы Константина, еще расплачивались монетами с его венценосным изображением с одной стороны и Юпитером, держащим глобус, с другой. Но сколько бы ни взывал из тюремного подземелья Валерий Лициний к Юпитеру, он явно уже от него отвернулся: глобус для Лициния оказался слишком тяжелым.

В праздничной тунике с позументом и вытканными по подолу цветами и ромбами, в венке с вплетенной в него алой лентой, с реденькой надушенной бородкой и влажным взглядом Элпидий походил на загулявшего друга жениха, бредущего поутру с богатой свадьбы. Он вышел из дома Панатия, своего приятеля по цирковому союзу зрителей и собутыльника на всех мало-мальски интересных пирах, куда после того, как Ямвлих уединился у себя в Дафне, зовут пофилософствовать всех его бывших учеников. Чтобы не пропустить бега, Элпидий еще с вечера приехал из Селевкии, где оставил на время красильню отца и только начатые комментарии к «Алкивиаду», который он так же, как и халкидский теург, считал вступлением в первую десятку диалогов Платона.

Он прошел из Старого города от подножия Сильфия узкой улочкой Стеклодувов в тени акведука, мимо форума Тиберия с высокой статуей императора и Нимфея, наполненного чистой родниковой водой, о которой поэты говорят, что она подобна вину, смешанному с медом. Элпидий хотел, было, освежиться этим нектаром, но, с усмешкой подумав, что с утра ему уже хватит, вышел на главную улицу Антиохии.

С обеих сторон широкой мостовой на целых две мили – от Восточных и до Золотых ворот вдоль всей улицы стояли величественные статуи императоров, тянулись красивые высокие портики с двумя рядами колонн из золотистого известняка и розового гранита. И этот золотисто-розовый легион состоял из трех тысяч колонн. Богатые дома выходили на улицу Трех Тысяч Колонн своими дверями, и от этого она казалась сплошной обжитой колоннадой. А на всем ее протяжении между колоннами, богами и цезарями, как гигантские канделябры из столовой атланта, на канатах висели масляные светильники, которые каждую ночь рассеивали темноту по окраинам города.

С запада, с берега Средиземного моря, дул теплый соленый бриз. Улица Трех Тысяч Колонн наполнялась толпой, спешащей по ней вниз к Оронту, и затем через мосты на остров – к стенам угрюмого дворца, похожего своими башнями больше на вместительную тюрьму, чем на резиденцию императоров. Нескончаемые волны антиохийцев в предвкушении зрелища катились по главной улице к воротам цирка. Веселые, хлебнувшие с утра в честь праздника, украшенные в цвета любимых команд возничих, одетые богато и не очень, увенчанные лавровыми, цветочными и травяными венками, закутанные в ветхие плащи, которыми, словно бреднями, можно ловить рыбу в Оронте, молодые и старые, больные и здоровые, двигаясь бегом и опираясь на палки и плечи рабов, – все стремились успеть к началу состязаний квадриг в честь триумфа Флавия Валерия Константина.

Увлеченный толпой, как галька мощным потоком Оронта, Элпидий дошел до центральной арки, обращенной на все четыре стороны света, прошел мимо храма покровительницы города богини счастья Тюхэ и свернул на набережную. Впереди, на мокром галечнике, как огромный панцирь мертвой черепахи, цепенел дворец, построенный Диоклетианом по одному проекту с его «гнездышком» в Салонах, где, уйдя на покой от дел, он до самой смерти усердно поливал на грядках капусту. Над южным фасадом здания, обращенного с острова всей своей мощью к городу, возвышались две квадратные башни, а по всей его длине на большой высоте проходила широкая галерея с полусотней мраморных колонн. И улицы перед дворцом также были обнесены колоннадами из розового гранита и золотистого известняка. Западная стена отражалась в реке, и от этого казалось, что она вдвое выше других. А в стороне от дворца, на берегу Оронта, за огромными колесами водяных мельниц и частоколом кипарисов стоял величественный цирк, способный за один зевок проглотить десяток тысяч зрителей.

У самого моста через Оронт, на углу площади Селевка философ столкнулся с грамматиком Каллиником. С ним он также не раз бражничал на ученых пирушках. Набравшись дурных манер у богатых горожан, в чьи дома он частенько нанимался учить азам наук их нерадивых сынков, Каллиник бывал со знакомцами неумеренно заносчив. Остроносый, как дятел, с закрученными в спирали волосами, он напоминал одновременно Носача Овидия и блудницу из сирийского квартала. Разговаривая на ходу с учеником, за которым еле плелся старый раб-провожатый, грамматик едва не выронил из-под мышки книгу, когда на него налетел философ.

– Радуйся, славный грамматик Каллиник! – взметнул как-то неискренне руку Элпидий. – Гляжу, у тебя новый ученик?! Даже в праздник ты остаешься тираном над бедным школяром и мошной его родителей.

– А ты, Элпидий, судя по твоему разудалому виду и запаху, уже успел стать тираном над целым кратером вина. Не так ли?

Элпидий с благодушной улыбкой кивнул.

– Одного только я не могу понять. Что ты здесь делаешь, у ипподрома? – желчь распирала Каллиника. – Неужели ты, Элпидий-философ, променял перо на петушиный хвост? Или же случайно надел в бане такую вот расписную тунику, как у твоего дружка Панатия?

– Нет, это Панатий постоянно крадет в бане мою тунику, – отшутился ученик магистра.

– Тогда засуди банного сторожа за этот петушиный гребень, – Каллиник кивнул на ленты, вплетенные в венок философа.

– Я так и сделаю, – парировал Элпидий. – Но я не считаю зазорным стоять за тот цвет, который делали мой отец и дед. А они слыли богами индиго и пурпура. И, к тому же, лихими крикунами на ипподроме. И если бы ты, Каллиник, чаще ходил на бега, то обратил бы внимание на то, что я всегда сижу на тех же рядах, где и все красильщики.

– Увы, это только ты знаешь толк в красках, – грамматик ехидно улыбнулся. Он-то знал, что Элпидий, несмотря на то, что он сдал в аренду и помещение, и ремесло, до сих пор состоял в селевкийской коллегии красилен.

Философ перевел влажный взгляд на мальчика.

– Тебя как зовут, ученик великого Каллиника?

– Либаний, – сказал мальчик негромко.

Элпидию показалось, что в его больших удивленных глазах навернулись слезы.

– А, юный племянник славного декуриона Панолбия?! Что, и тебя нисколько не интересуют бега, мужественные возницы, красивые лошади? Твой дядя – настоящий олимпиец! Он так любит бега, что сам вызвался получить венок и жезл распорядителя на следующих Олимпиях.

Мальчик потупил взгляд и смущенно ответил:

– Нет, я люблю голубей.

– Вот простая душа! И только-то? – деланно удивился философ.

Либаний покосился на своего учителя и сказал:

– Еще мне нравится Гомер.

Элпидий наклонился к Либанию, ленты его чудные упали на голову мальчика – и он шепотом спросил:

– Так сколько же кораблей привел Одиссей к стенам Трои?

– Двенадцать носов, горящих пурпуром и охрой! – выпалил ученик.

Теперь в его глазах действительно стояли слезы, но это сияли слезы радости.

– Всего-то? Не путаешь? – хитро улыбнулся философ.

– Не-а, – Либаний просиял, уверенный в своей правоте.

– Похвально, похвально, – потрепал его по щеке Элпидий.

– Так все же, почему ты идешь на бега, а не в Дафну к Ямвлиху? – с глумливой улыбкой разглядывая наряд знакомца, Каллиник явно решил допечь его своими вопросами.

– У божественного разыгралась желчь, и он временно не принимает друзей, – у философа-красильщика при этих словах нервно вздрогнули красивые ноздри. И он бросил взгляд мимо грамматика на угол площади Селевка, откуда неспешно и суетливо, величаво восседая в носилках, в сопровождении десятков рабов, как консулы в окружении ликторов, двигались богатые горожане на ипподром. По его виду можно было понять, что это внезапное немощное затворничество Ямвлиха сильно задевало его самолюбие.

Каллиник заметил это и добавил с издевкой, смакуя каждое слово:

– Неужели Ямвлих не принимает даже и Сопатра? А я слышал, что они породнились.

– Да, божественный выдал дочь за Сопатра Младшего, – устав от его вопросов, нехотя ответил ученик теурга и отвел взгляд.

Вдруг он заметил в толпе девушку и изменился в лице. Беззаботное и даже насмешливое лицо его внезапно просветлело и стало торжественным. В воздушном пеплосе цвета горной лаванды с вышитыми по нему золотыми львами, крокодилами и сернами, в голубой прозрачной накидке девушка плыла, как казалось ему, словно лиловое облачко над пестрой улицей. Стройная, как Артемида – с узкими бедрами и острой грудью без подвязки, с тонкими запястьями, увитыми змейками браслетов. С мягким, почти детским лицом невинной нимфы, маленькими припухлыми губами, блестящими от яркой помады. Со строгими черными бровями и полными тайны большими зелеными глазами, которые так лучились каким-то неземным светом, что сразу же и обожгли душу бедного философа, как только он увидел их в толпе.

Элпидий коснулся спрятанного на груди образа своего покровителя Сераписа, и прошептал страстно:

– О, богиня всех богинь, Афродита! Будь милостива ко мне!

Сердце его в ответ стукнуло в магический амулет и замерло. Он даже и не успел подумать, что погиб. Но девушка в голубой накидке этого не заметила и прошла мимо, говоря о чем-то со служанкой, так и не удостоив вниманием молодого философа.

Каллиник проследил за его взглядом и весело подбросил:

– Не выверни себе шею, друг-философ, а то перестанешь нравиться Эроту. Ты мечешь стрелы напрасно, уверяю тебя. Эта нимфа не интересуется философией.

Ослепленный зеленым светом таинственных глаз, теург не сразу пришел в себя.

– Неужели? Но зато, судя по тому, куда она направляется, ее интересуют бега. Хотя, если иметь в виду ее голубую накидку, она не из нашей команды. Но это же поправимо! Верно, друг? – попытался он призвать себе на помощь свое чувство юмора, которое до этого момента его еще ни разу не подводило. Но шутка не удалась.

– Вряд ли, – покривился грамматик.

– Почему? Что за птичка?

– Не та, уж точно, что станет петь на одной ветке с таким разукрашенным павлином, как ты, – усмехнулся Каллиник, имея в виду алые ленты Элпидия. – Это Таэсис, дочь Аммия, архитектора из египетского Антинополя. Отца отозвали на восстановление разрушенного войной Византия, а дочь пока осталась здесь.

– И она одна, без провожатого, ходит на ипподром? – не унимался ученик Ямвлиха.

– Ты, видимо, редко стал бывать в Антиохии и забыл, что здесь не любят деревенских, – съязвил Каллиник.

– Спасибо, друг, я это учту.

Элпидий быстро попрощался с грамматиком, пожелал мальчику Либанию стать знаменитым философом и поспешил за голубой накидкой. У входа на ипподром он догнал Таэсис и, улыбаясь, заглянул ей в лицо. Девушка встретилась с ним взглядом, нахмурилась, отвернулась к служанке и сказала с нескрываемой неприязнью:

– Смотри, Мелия – вот еще одна козлиная борода трясется у нашего виноградника.

Служанка через плечо бросила взгляд на Элпидия и прыснула в кулачок. Убежденный в своей неотразимости, философ не был готов к такому решительному отпору и опешил. Но из замешательства его быстро вывели нетерпеливые и нагловатые антиохийцы, которые, как известно, не привыкли, чтобы на их пути возникали какие-либо препятствия. Они, одержимые зрелищами, однажды чуть не затоптали величайшего эллинского святого Аполлония Тианского, тогда что и говорить об Элпидии? Кто бы из них заметил под ногами щуплого, отверженного красавицей, неизвестного селевкийского философа-красильщика?

Антиохийский цирк бурлил, как котел с чечевичной похлебкой, заваренной Лицинием еще в июле в битве под Андрианополем и которую сам он теперь расхлебывал в тюрьме в Фессалониках. Тысячи горожан и жителей округи пришли, приехали и приплыли по реке сегодня сюда, чтобы посмотреть на лучших возниц и редкостных лошадей, собранных со всех провинций Востока для состязаний в честь победы Константина. Оборванные калеки на костылях и тачках, странствующие философы в пыльных черных одеждах, вольноотпущенные рабы и даже дети, поминутно рискуя быть затоптанными напирающей толпой, стояли у входа в цирк и умоляли всех и каждого о подачке. Но они старались не ради куска хлеба, а ради того, чтобы попасть на бега. Однако желающих облегчить свои кошельки не находилось, и хор попрошаек становился все громче. Толпа ругалась по-гречески, сирийски, италийски, персидски, иудейски. Из этого многоголосья рвались пронзительные крики задавленных, неслись проклятия от имени всех божеств Востока. Охрана цирка из полусотни солдат, потных и злых, то сцепляясь, то расцепляясь, оттирала от ворот торопыг – и людская масса конвульсировала и ломалась, когда в нее, как прессы в оливки, впечатывались щиты легионеров.

Украшенные в цвета команд беговых квадриг, трибуны цирка пестрели, как сирийские ковры. Элпидий, опомнившись от первой неудачной попытки покорить Таэсис, не упускал из вида ее голубую накидку с самой площади.

Пробившись вслед за ней через ворота, он оказался выше и немного в стороне, но со своего места хорошо видел ее прозрачную накидку, собранные в диадему волосы, черные брови, и из-под них – зеленые волны души.

Гул над цирком постепенно стих и на арену выехали на своих квадригах возницы, одетые в яркие одежды. В коротких туниках без рукавов, в мягких шлемах, с широкими ремнями, накрученными от кулаков до локтей и от сандалий до колен, едва помахивая бичами, они проехали на легких колесницах, гордые собой, мимо главной трибуны ипподрома. Красивые белые, вороные, пегие, золотистые лошади, кося и фыркая, нетерпеливо перебирали тонкими ногами.

В первом ряду ехали кумиры публики, многократные победители ристаний и венценосцы антиохийских Олимпий – поджарый, как рысь, рыжебородый галл Геркулан с руками и ногами, увитыми тугими канатами мышц и густо заросшими рыжей шерстью, и бронзовокожий гигант из Египта Самбатион. Они ехали, сверкая улыбками, полные величественного достоинства, как и подобает живым богам. А впереди них, сотрясая землю, по рядам ипподрома с восточной трибуны на западную катился вал восторга, и под колеса колесниц олимпиоников летели цветы и венки. За олимпиониками следовали не менее известные в Сирии возничие: финикиец Ификл и Диомид из провинции Киликия.

Тяжелые трубы-букцины протрубили начало состязаний и цирк онемел. Рабы-привратники резко распахнули широкие ворота, и восемь квадриг выехали из загона. Трибуны загудели от восторга. Ряды ипподрома вмиг превратились из тысячеглазого Аргуса в одноглазого Полифема. Все, даже те, кто сидел на крышах соседних домов, увидели, как по ногам лошадей пробегают нервные судороги, как у возниц вздулись мышцы и их лица превратились в каменные маски. Взгляды устремились на сигнальный знак в виде бронзового дельфина, висящий над самыми головами лошадей. Словно кариатида, стоя на трибунале в мраморной тяжелой тоге, арбитр состязаний уронил платок, дельфин нырнул вниз, тубы тяжело выдохнули и квадриги вылетели из горловины цирка, как ужасающие стрелы из баллист. Через несколько секунд на месте старта возникло облако пыли, оно наполнилось грохотом кованых колес и стало вытягиваться вдоль арены. Всем отчетливо были видны только первые три квадриги, остальные же – будто прорывались сквозь завесу пыли. Обогнув поворотный столб, вперед вырвались Геркулан и Самбатион, за ними, в корпус лошади, мчались Ификл и Диомид. Элпидий сжал кулаки и начал молотить по скамье.

– Геркулан! Победа крылата! Дай! Дай! Дай! – закричал он увлеченный азартом трибун, враз забыв о своей сердечной ране. – Подрезай фараона! Раздави как муху!

Болельщики за египтянина тут же ответили со своих мест.

– Гер-ку-лан – рыжий! Мясник – не возница! У него каталка, а не колесница! Оотт-бей фии-илей, Самбати-оооо-ннн!!! – раскатисто покатилось по рядам.

Элпидий бросил взгляд на Таэсис. Щеки у девушки порозовели, глаза горели азартом, пухлые губы полуоткрыты как для поцелуя, или как будто с них вот-вот слетит признание в любви. Страсть, с которой она смотрела на Самбатиона, и ее голубая «египетская» накидка говорили о том, что она отдала свое сердце ему.

Лидерство галла и египтянина в начале состязания еще мало о чем говорило. Квадригам следовало сделать еще шесть кругов, прежде чем оказаться у финишной черты. К тому же, чтобы попасть под крыло победы, требовалось проявить завидную ловкость и по дороге к ней не свернуть себе шею или же не переломать ребра, что на бегах удавалось далеко не каждому.

Гонка становилась все безумней. Возничие нещадно били кнутами лошадей и выкрикивали боевые кличи, как будто они мчались мимо трибун в атаку на невидимого врага и, устрашив его, резко отворачивали у поворотных столбов. Объехав вторую мету, к началу третьего круга вперед вырвался Самбатион, рыжебородый галл отстал от него на лошадиный корпус, Ификл и Диомид гнали почти колесо в колесо. Посередине арены, прямо у трибуны арбитра, финикиец попытался обогнать Диомида, но тот направил своих лошадей ближе к краю, прижимая Ификла к заградительному валу. Колеса колесниц сцепились со страшным скрежетом, финикийца подбросило и отнесло в сторону, лопнула ось, квадрига перевернулась и накрыла атлета. Треснуло и отломилось дышло, колесница, мелькая спицами и очерчивая по песку широкую дугу, вкатилась под четверку. Лошади осадили назад и завалились на нее взмыленными крупами, давя своего возницу и не оставляя ему никаких шансов.

На арену выбежали рабы, остановили четверку и начали быстро резать упряжь. Из-под обломков вытянули за ноги перемолотое тело финикийца, оно оказалось настолько обезображенным, что искушенная в зрелищах публика довольно вздохнула. Мертвого Ификла уложили на носилки и понесли на задворки. Трибуны видели, как с носилок, как будто вино из худого меха, быстро стекает алая кровь. Толпа радостно закричала и зааплодировала этой крови.

Пока часть трибун смотрела на кровавое фиаско финикийца, другая следила за яростной гонкой. В конце пятого круга Самбатион просчитался и зацепил колесом знак поворота. Пристяжные дернули, колесница на миг замерла на одном колесе, рухнула оземь – и лошади с диким ржанием потащили ее по арене. Толпа взревела, увидев невероятное – как ее бог Самбатион опрокинулся с небес на землю.

Таэсис вскрикнула и закрыла в ужасе лицо руками. А Элпидий, с трудом сдерживая ликование, смотрел, улыбаясь, как ее любимец, привязанный накрепко к вожжам, покатился по арене. Обезумевшие лошади, швыряя с губ пену, упорно тащили возницу, колесница крошилась, как соломенная, и ее куски сыпались ему на голову. Зрителям стало ясно, что египтянин, пытаясь быстро перерезать вожжи, потерял свой нож и что он обречен. Но в этот момент произошло чудо. Лошади, храпя и спотыкаясь, дернули, ремни оборвались, и Самбатион замер посредине ристалища, утонув в облаке пыли. Все подумали, что он уже мертв, но египтянин вдруг встал и поднял над головой руку с куском вожжей. Трибуны заликовали. Атлет пошатнулся и опустился на колени. К нему подбежали рабы и чуть ли не насильно уложили на носилки. Другие ипподромные служки начали загонять в стойло его взбесившуюся четверку.

Первый забег ристалищ завершился победой галла. На последнем круге Геркулан, зная норов своего коренного, проехал совсем близко с поворотным знаком, его пристяжная часто-часто забила копытами, сдавая назад, но коренник резко рванул, колесница со скрежетом развернулась, и рыжий галл, прочертив невероятную траекторию, обогнал Диомида, вырвался вперед и пронесся мимо финишной меты. Взорвались трибуны, рявкнули горны и тубы. В воздух полетели венки с красными лентами.

Вторым за Геркуланом закончил гонку киликиец. Галл подъехал на покрытой грязными потеками пота четверке к подиуму, на котором восседали арбитр соревнований и знать. Префект города водрузил на его голову венок победителя, и Геркулан, не скрывая на пыльном рыжебородом лице самодовольства, проехал арену по кругу. Трибуны с его почитателями грохотали.

А Элпидий оставался раздираем противоречивыми чувствами. Он радовался победе галла, но, видя насупленные брови Таэсис, хотел растоптать свой алый венок. Девушка метала молнии в триумфатора, и казалось философу, что еще немного, и у Геркулана вспыхнет, как факел, его рыжая борода. Таэсис сказала что-то резкое служанке, Мелия в ответ ухватила ее за запястье и отрицательно замотала головой.

В перерыве между забегами на арену вышли ипподромные служки собрать щепки от колесниц Самбатиона и Ификла, засыпать из мехов песком следы крови и размести метлами мраморную финишную линию. А в это время мимы с набеленными лицами разыграли перед публикой целое представление, в котором без труда угадывался намек на недавнюю битву двух императоров.

Один из мимов вышел на высоких белых котурнах, в доспехе трибуна, с боевым мечом, в шлеме с ярко-красным султаном и в плаще, украшенном монограммой Константина: «X», скрещенная с «Р». Трибуны уже знали, что это означает «Христос Распятый». Второй карликмим, в стоптаных комических башмаках с накладным носом, изображал Лициния. На нем «красовалась» невероятно короткая туника с ядовито-грязными разводами, и такая же невероятно грязная повязка на голове, словно царская диадема Лициния-предателя. В завершение всего этого безобразия у мима выпирал огромный живот. Возбужденные зрители предвкушали какую-то каверзу и уже заводились, топоча ногами по трибунам цирка.

– Коли его! Коли нечестивого! – кричали иудеи и сирийцы, пострадавшие от жадности и властолюбия свергнутого августа Востока.

– Режь! Режь Лициния! – вторили им охочие до кровавых жертвоприношений эллины.

Под рев толпы мим, изображавший трибуна, выхватил из ножен короткий меч, сделал два быстрых шага и вонзил его «Лицинию» в живот. Из распоротого брюха ударила мощная алая струя. Набеленное лицо мима начало выделывать такие невероятные гримасы, что публика зашлась в гомерическом хохоте. Схватившись за живот, карлик начал долго, со смешными корчами и ужимками, умирать. Красуясь смертью пред публикой, он все быстрее и быстрее стал выплясывать какой-то непристойный танец. Он то приседал, то подпрыгивал, то вставал на одно колено, то изгибал спину назад и касался головой песка, пока наконец-таки не упал и не затих. Трибун со щитом Христа поднял меч над головой, поставил ногу «Лицинию» на живот и несколько раз с силой наступил, выдавив последнюю струю темной крови. Выждав паузу и получив свою долю аплодисментов, перепачканный мим встал и достал из-под туники пустой мех.

В это время Таэсис, поймав на себе радостный взгляд Элпидия, нахмурилась и отвернулась:

– Нет, Мелия, я не в силах смотреть на это, – сказала она нарочито громко.

Служанка схватила ее за руку:

– Госпожа, останьтесь до конца. Вас могут заподозрить в сочувствии к Лицинию.

– Ты говоришь глупость, Мелия. Идем отсюда.

Таэсис встала и, придерживая воздушную накидку, пошла по ряду к выходу из цирка. Элпидий понял, что пришло время совершать свой выбор, и кинул последний взгляд на арену. Там, сменив мимов, изгибались, растягивались и завязывались узлами гимнасты, гарцевали на диких зебрах вольтижеры, а над ними вверх-вниз летали канатные плясуны. Философ выбрался с трибуны и вышел из ворот цирка вслед за дочерью архитектора. Чтобы узнать, где находится заветная калитка в сад Афродиты, Элпидий, прячась в тени портиков, издали стал следить за Таэсис.

Он вышел следом за ней на главную улицу Трех Тысяч Колонн и прошел на запад два квартала в сторону Золотых ворот Дафны. Здесь, в тихом переулке, Таэсис и ее служанка исчезли за дверью дома с фруктовыми деревьями, стоящими в его стенах, как манипула легионеров перед боем. Элпидий взялся нерешительно за дверной молоток и… смутился. Он отошел от двери, постоял так несколько минут, пытаясь побороть свою робость. Осторожно прошелся вдоль стены, меряя взглядом ее высоту. В это время дверь дома Аммия отворилась и на пороге показалась Мелия. Элпидий оглянулся на нее испуганно и позорно бежал, как вор, так и не узнав в этот день, где находится потаенная калитка в сад Афродиты.

Белое и черное, 27 сентября 324 года

В Старом городе на улице Стеклодувов, на заднем дворе пропахшей чесноком таверны, где за липкими от вина столами пили дешевое халкидское, играли в кости и распевали пошлые песенки ремесленники и мелкие торговцы, имелись два зала и поблагородней. В одном из них на высоких ложах, покрытых истертыми коврами, друг против друга возлежали Элпидий и Панатий. Перед ними на столе стоял кувшин с вином, блюдо с тонко нарезанной головкой сыра, фиги и оливки в масле.

Владелец солидного куска земли с виноградниками и оливами, любитель ученого общества, редкозубый, с белесыми вьющимися волосами и наметившейся лысиной, широкий в кости, с маленьким животиком, заботливо уложенным рядом, добряк Патаний выглядел старше своих тридцати. Впав в благодушие после двух-трех чаш вина, он рассказывал Элпидию о сборе оливок, о том, что пшеница в этом году пойдет не меньше чем по золотому за десяток мер, и о том, что курия, привыкшая перекладывать все тяготы на плечи горожан, взимает новый налог для даров императору Константину и снаряжения посольства, которое отправится скоро к нему в Никомедию.

Элпидий слушал друга молча и изредка вздыхал.

Панатий, заметив это, поставил чашу на стол.

– Что с тобой, друг? Ты так вздыхаешь, будто разорился или болен.

Элпидий удрученно посмотрел на него.

– Ни то, ни другое, а худшее.

– Так что же может быть хуже этих двух несчастий? – искренне удивился Панатий.

Философ горестно вздохнул.

– Я погиб, друг.

– Что, прямо так и сразу? Давай допьем вино! – колыхнул животом Панатий и, посерьезнев, добавил, – В чем дело?

– Меня поразил Эрот, – печально кивнул ученик Ямвлиха.

– Несчастный! Эрот, Эрот, – заворчал недовольно Панатий, – ты знаешь, что он – этот Эрот? Нет? А!.. Он как чума! Подкрадывается к тебе незаметно, дышит в затылок – и вот ты уже в трупных пятнах. Поверь мне друг, Эрот – убийца! Гони его взашей!

Панатий откашлялся и пропел огрубевшим от выпитого голосом из какой-то народной песенки:

– Курносый мальчишка Эрот! Если посмеешь в меня стрельнуть из дитячьего лука – кудри тебе надеру! Поплачься, пойди к своей мамке!

Элпидий выслушал приятеля с напряженным вниманием.

Панатий, взглянув на друга с доброй иронией, спросил:

– И это из чьих же глаз пущена стрела? Я ее знаю? Кто она?

Элпидий помолчал, собираясь с духом, и со вздохом сказал:

– Таэсис, дочь Аммия.

– Дочка архитектора? – подскочил на ложе Панатий, – Несчастный! Она же из круга гордецов, забудь о ней!

Философ покачал головой.

– Ты посмотри на свой жалкий вид. – Панатий был само участие. – Друг, забудь скорее эту Таэсис! Давай поднимем чаши за бога дружбы. За Зевса Дружественного! – Панатий поднял чашу.

– Ты прямо-таки само красноречие, – глухо отозвался Элпидий. – Можешь уже биться за кафедру первого говоруна города. Вот прямо сейчас из этого сброда, что пьет за стеной, можешь набирать учеников и драть с них по триста монет. В пику Зиновию и Ульпиану.

Панатий улыбнулся, довольный таким сравнением. Зиновий и Ульпиан считались лучшими риторами и софистами Антиохии. Победить их в красноречии, занять место государственного ритора, получать хорошее жалование от городской курии и гонорары от учеников за то, что он просто будет чесать языком – перспектива для добряка показалась заманчивой. Он пожевал губами и начал рассуждать:

– Может быть, мне действительно поучаствовать в состязании за кафедру риторов? – Панатий, подперев кулаком толстую щеку, начал мечтать. – Оставлю дела на вилле, найму управляющего, заведу сотен пять домашних рабов, секретарей и переписчиков моих речей. Отберу у Зиновия патент, а вместе с ним и виноградник, который дал город ему за словоблудия. Куплю у императорского дворца большой дом с золотыми колоннами, с садом, павлинами, обезьянами и страусами. Стану всех учить уму-разуму и читать в театре панегирики императору Константину. Если, конечно, он приедет в Антиохию.

Элпидий смотрел, не мигая, на дно пустой чаши и не слушал приятеля.

– Знаешь, друг Панатий, она любит Самбатиона, – сказал он вдруг трагическим голосом.

– Кого? – посмотрел на него рассеянно Панатий, увлеченный своими мечтами, не совсем понимая тяжести положения друга.

– Возничего Самбатиона. Этого мужлана, который по-гречески-то говорит – точно жернова во рту ворочает. Она ходит на бега и пожирает глазами этого… этого конюха, который только и восседает, как статуя, на колеснице и ничего не видит дальше конского хвоста. Вчера на бегах, когда он упал с квадриги, она готова была выбежать к нему на арену. – Элпидий стукнул кулаком по столу. – А на меня даже и не взглянула!

– О-о, друг! Ты уже и ревнуешь? – сказал Панатий, подливая ему в чашу вина. – Вообще-то, Элпидий, я думаю, что ты преувеличиваешь. В том, что Таэсис восхищается Самбатионом нет ничего удивительного. Ты ведь тоже восхищаешься Геркуланом.

Элпидий метнул в друга прожигающий взгляд:

– Это другое! Это восхищение женщины! Вчера она сразу же и ушла из цирка после того, как грохнулся этот мужлан. Даже не посмотрела и двух забегов.

– Дело может быть не в нем, друг. А в том, что Аммий – отец Таэсис, до отъезда в Византий жил в городе в том районе, где все будто с ума посходили от этого египтянина. Я уверен, что причина тому не страсть, а азарт, за которым стояла, может быть, и сотня золотых, поставленных на него. Ты представь, что она разглядела в нем удачное вложение, а когда он проиграл – обиделась и ушла. Да, и ты не забывай, что Таэсис выросла среди египтян, и ей могут нравиться эти… – Панатий постучал по кувшину… – бронзовокожие с такими… яйцевидными головами фараонов. Может быть, он напомнил ей родину? – удивился он сам своему предположению.

Философ хмыкнул.

– Ты мне не веришь, а я тебе расскажу вот такую историю. Мне ее поведал мой старый раб Филоник. Это приключилось лет двадцать пять назад. Тогда в Антиохии, в честь приезда императора Диоклетиана впервые за много лет устраивались гладиаторские бои. Вот тогда, сидя на трибуне амфитеатра, некая гетера Гирона узнала в одном из гладиаторов своего родного брата. Представь, идет гладиаторский бой, и тут вдруг выбегает на арену известная всему городу гетера – и ну обнимать одного из ретиариев. Восторг! Венки! Крики публики: «Простить! Помиловать!».

Панатий рассмеялся, положив руку на свой круглый живот, будто боясь, что из-за смеха тот ускачет от него, как мяч.

– Представляешь, она белая, а ее брат черный, как головешка!

Философ пододвинулся ближе к Панатию.

– Ну, и что дальше?

Панатий блеснул глазами.

– Все завершилось благополучно. На глазах Гироны ее брату вонзили в горло меч.

Элпидий отвернулся.

– Скверная история.

Он надолго замолчал и задумался. Панатию стало жалко друга, так безнадежно влюбившегося в жестокосердую Таэсис. Он подлил еще вина, но Элпидий к нему не притронулся. Философ смотрел затуманенным взором куда-то в угол так, как смотрит дельфийская пифия сквозь жертвенный дым.

Панатий позвал хозяина таверны и шепнул ему что-то на ухо по-сирийски. Хозяин покосился на Элпидия черными масляными глазками и закивал. Через минуту за ковровой занавесью зазвенели струны.

Элпидий вышел из оцепенения и удивленно посмотрел на друга.

Панатий пожал плечами:

– Может тебя хоть это развеселит?

Кто-то отдернул занавесь и в дверях показались две аравитянки. В ярко-красных прозрачных шароварах, увитые по талии серебряными цепочками, с большими кольцами в ушах, они вплыли, подергивая бедрами, и запели протяжную гнусавую песню. Одна из них держала на левом плече маленькую треугольную арфу и, выставив острый локоть, перебирала струны тонкими пальцами, другая ударяла в бубен. Смуглые лица девушек скрывали полупрозрачные покрывала, но и сквозь них Элпидий видел, насколько некрасивы и резки их черты, а подведенные глаза – холодны как лед. Выворачивая запястья, и то откидываясь назад, то подаваясь вперед, одна из них приблизилась к философу. Аравитянка широко открывала ярко накрашенный рот, ее мелкие острые зубы окрасились помадой, и она стала похожей на хорька, задавившего цыпленка.

Элпидий невольно отодвинулся, когда девушка присела на его край. Под ритмичный звук бубна она придвигалась все ближе и ближе к философу. Элпидий бросил беспомощный взгляд на Панатия. Тот, поняв его, махнул на девушек, как на демонов, сказал по-сирийски «идите», и те, сильно ударив в свои инструменты, быстро удалились.

После ухода танцовщиц в комнате остался запах женского пота, смешанного с духами.

– А может, ну ее, эту вонючую таверну? Пойдем ко мне в гости? – Предложил участливо Панатий. – Жена будет рада. Я тебе покажу свой погреб с вином. И, клянусь Зевсом, мы с тобой откупорим каждую амфору! Это малахольные римляне по своему обычаю наливают гостю всего три чарки. А я тебе… А я тебе ванну из вина с шафраном приготовлю! Хочешь?

– Не хочу, – рассеяно отозвался философ.

– Почему? – искренне удивился Панатий.

Элпидий молчал.

– А хочешь – бассейн?

Элпидий не ответил.

Кувшин пустел.

– Так что же мне делать? – вздохнул наконец философ.

– Учить уроки Ямвлиха о красоте тела и красоте души, – ответил Панатий, глядя на занавесь на двери вслед танцовщицам. – Одно дело – любить тело Таэсис, а другое – ее душу. Вспомни, что говорил об этом Ямвлих: «Красота души является только через красоту речи и красоту ума». А ты с Таэсис не перекинулся и двумя фразами. Откуда же тебе известно о красоте ее души?

Элпидий насупился и молча протянул Панатию чашу, тот, не промолвив ни слова, наполнил ее. Друзья, нарушая все традиции пира, выпили в полнейшей тишине. Элпидий поставил на стол чашу и, подумав, сказал:

– Я должен с ней поговорить.

– О чем ты хочешь говорить с дочерью архитектора нового Византия? О красоте колонн храма Апполона в Дафне или о стройке по канонам Ветрувия? Сам кесарь пообещал сделать ее отца префектом города, если он за два года перестроит Византий. Скоро у этой девушки в женихах будут ходить римские сенаторы, а ты с ней хочешь поговорить. Ты посмотри на себя, на свой старый плащ, загляни в свой кошель, в котором если что и водится – так только моль.

– Тебе бы оракулы изрекать, – с горечью отозвался Элпидий.

– Раз ты не знаешь, что делать, то – пожалуй, – улыбнулся Панатий.

Ученик теурга снова погрузился в свои безрадостные мысли, но спустя минуту, как будто разглядев что-то в углу комнаты, внезапно оживился.

– Панатий, я знаю, что делать! Зевс Серапис мне поможет!

Панатий замер с поднесенной к губам чашей:

– Ты хочешь прибегнуть к магии?

Философ в ответ на вопрос показал ровный ряд белых зубов.

– Глупец, вспомни об эдикте против любовных заклинаний. Теперь царей у магов и теургов в Сирии нет. А новые римские законники, которых повсюду насадил Константин, обязательно воспользуются этим указом, чтобы показать свою силу. Подумай, подумай об этом!

Элпидий как-то сардонически улыбнулся.

– Константин и веру отцов назвал лживой, и ко Христу всех призвал, и жертвоприношения запретил. А сам при этом остался верховным понтификом.

– Берегись! Вчера на улице Сингон какие-то люди в рваных кукулях, ссылаясь на этот этикт, звали горожан жечь магические книги.

– Я все уже решил. Надо попасть в дом Таэсис и взять что-то из ее вещей.

– А ты не боишься, что тебя убьют на месте как вора?

– Я все уже решил, – упрямо повторил Элпидий.

Панатий подумал и сказал:

– В таком случае, я иду с тобой.

– Ты? – обрадовался и удивился Элпидий. – Но почему? Ты же только что говорил, чтобы я забыл ее.

– Я тебя испытывал, – Панатий осклабил редкие зубы. – Я старше тебя. Да и в любовных делах знаю побольше твоего. Кто-то же должен быть в этой вылазке главным. У тебя все есть для магического действа? – спросил Панатий, понижая голос.

– Да. И глиняная кукла, и медные иглы, и магический стилос, и свинцовая пластина для записи заклинания, – ответил Элпидий почти шепотом.

– Так чего же мы ждем? – прогрохотал добряк на весь триклиний. – Вперед, Аякс!

Расплатившись за сыр и вино, друзья вышли из таверны. Солнце уже зашло за крыши соседних многоэтажных домов. На улицах, как новые созвездья, поднимали на канатах гроздья горящих светильников. С Оронта, лениво вращающего огромные колеса водяных мельниц, вдоль улицы Тиберия потянуло вечерней сыростью. То ли от холода, то ли от страха перед вылазкой Элпидий поежился и неуверенно спросил приятеля:

– Что, прямо из таверны и пойдем к дому Таэсис?

– Смелее, мой друг, из таверны выходят не только в женихи, но и в императоры! Ведь и Константин вышел из таверны, – сказал Панатий во всеуслышание.

Элпидий сообразил, что Панатий имеет в виду мать Константина Флавия Елену, бывшую когда-то трактирщицей, и приложил палец к губам. Такие места, как это, просто кишели доносчиками. И из этой таверны можно было бы запросто попасть не в женихи, а в тюрьму.

Осенние вечера в Антиохии становились уже короткими, как плащи бедняков. Ближе к ночи в городе начиналась другая жизнь, он озарялся тысячами огней, и горожане устремлялись, как мотыльки, на огни светильников улицы Трех Тысяч Колонн. Сынки богатых куриалов, разряженные, как павлины, в дорогие разноцветные гальбаны, сбившись в свою коллегию, ходили по улицам от таверны к таверне, приставали к девушкам и затевали потасовки с парнями из коллегий пекарей, ткачей или медников. Старые нарумяненные грымзы в высоких париках из чужих волос присматривали себе юных жертв из-за занавесок носилок. Бородатые софисты и киники в намеренно извалянных в пыли плащах, надменные риторы со свитками своих речей, тонкошеие певцы и музыканты с арфами под мышкой – все спешили на ужин к меценатам. Смуглолицые сирийцы в полосатых далматиках водили по портикам ослов и верблюдов и, пытаясь сдать их кому-нибудь внаем, пели дифирамбы их достоинствам. Христиане в простых одеждах, причесавшись на прямой пробор и потупив взгляд, шли в Старый город к Древнему храму на вечернюю молитву. Статуи императоров, освещенные масляными светильниками, смотрели сверху из своей вечности на всю эту сутолоку у их ног брезгливо и многозначно.

Друзья встали перевести дух на углу улицы Сингон под небожительскими каменными сандалиями. Из темного переулка к ним подошел заплывший жиром евнух и, кивая в темноту головой, вкрадчиво предложил развлечься в обществе юношей. Элпидий заметил, как Панатий побагровел, будто пурпурная улитка, брошенная в чан с солью, и, брызгая слюной в щекастое лицо, гневно рявкнул:

– Мы не делаем сзади того, что надо делать спереди!

Евнух вздрогнул щеками и исчез внезапно, как и появился.

Приятели прошли мимо Трояновых бань и старого Кесариона с обветренной статуей богини Фемиды, мимо бронзового изваяния оберега города – богини Тюхэ, и мимо окон громадных гомонящих островов-многоэтажек. Они миновали просторные трех- и четырехэтажные дворцы богатеев, украшенные длинными золотистыми колоннадами, прошли мимо портиков и стоящих на опорах бассейнов, с которых огромными зелеными волнами спадали плющ и виноградные гроздья, листья карликовых пальм и тонкие нити водорослей.

И отовсюду – из освещенных светильниками портиков и из окон, забранных решетками, звучали органы, арфы и свирели, слышалось пение и пафосная декламация речей и стихов. Друзья дошли до театра Цезаря, где улица делает плавный спуск к подножию Сильфия, и, обогнув стену Селевка Никатора, свернули в переулок, в котором стоял дом Аммиев. В тихой, не освещенной улочке Элпидий посмотрел с опаской на высокую стену, через которую ему предстояло перелезть, и заметил, что на небе уже высыпали крупные, как семена бобов, звезды, и в самой гуще их пульсировал Сатурн.

Панатий прошелся медленно вперед вдоль стены дома архитектора, постоял, задрав голову, напротив соседней виллы, из-за стен которой доносился шум пира, подошел осторожно к двери дома Таэсис, кинул через стену камешек и, не услышав звона цепи собаки, вернулся довольный.

Элпидия смутила довольная улыбка Панатия:

– Может, подождем, когда угомонятся соседи?

– Соседи ничего не слышат. Они, как лягушки перед дождем, квакают один громче другого о любви к новому императору. Ну, давай, лезь на стену! Я узнал – в ее доме нет собаки.

– Подожди… я… я еще хочу подумать.

– Подумать? Над чем ты собрался здесь еще раздумывать? Над трактатом Ямвлиха «О промысле и судьбе»? Твоя судьба за этой стеной. Лезь на стену, тебе говорю!

Элпидий облизнул вдруг пересохшие губы:

– Панатий, я, кажется… боюсь.

– Он боится! Ха! Философ дрожит! – Патаний ухватился за свой большой живот. – Посмотрите на этого женишка! – Он посуровел. – Тогда, клянусь Зевсом, я сейчас пойду, постучу в ее дверь и все скажу!

– Что скажешь? – удивился Элпидий.

– Что ты трус и боишься не только признаться ей открыто, но и похитить для магии ее вещь. Не могла бы она сама дать что-нибудь для этого? Амулет или гребень, перстень или застежку? Так я иду?

– Нет, стой! Подожди, не надо. Я готов.

– Молодец! Вперед, Аякс! Давай, ставь мне ногу на колено.

– Подожди.

– Что еще?

– Хочу снять лишнее.

Элпидий нагнулся, развязал ремешки и сбросил сандалии, расстегнул застежку плаща и остался в одной легкой безрукавной тунике. Панатий подставил ему мясистое колено и Элпидий, взобравшись по рельефному телу друга, залез на стену, прошел осторожно по черепичной крыше дома и посмотрел вниз. Сад из гранатовых и персиковых деревьев в доме Таэсис был уже старый, верхушки некоторых из них достигали карниза, и Элпидию в полутьме показалось, что кровля держится не на колоннах, а на деревьях. Влюбленный философ спустился по ветвям и спрыгнул на землю. Осторожно ступая босыми ногами по мокрой траве между деревьями, стал искать дверь, ведущую во внутренние покои дома.

Пройдя по небольшому коридору, Элпидий прислушался: из дальней комнаты доносился храп. «Таэсис не может так храпеть, – решил про себя Элпидий, – так может храпеть только ее колода-служанка». Он прислушался и услышал ровное дыхание из-за занавески ближайшей комнаты. Затаив дыхание, он проник внутрь и разглядел в полутьме на ложе спящую Таэсис. Философ наклонился к ней и хотел поцеловать, но затем передумал, боясь себя этим выдать. Он подошел к столику, открыл небольшой ларчик и тут же почувствовал, что кто-то трется о его ногу. Он оцепенел и посмотрел вниз. В полутьме блестела глазами большая кошка с ошейником.

– Абрасакс, – прошептал теург и отбросил ее ногой. Та с мявком шмякнулась о канделябр, и с него сорвалась с медным стоном лампа. Таэсис вскрикнула, Элпидий схватил первое, что попалось, из ларца и выбежал.

Вслед ему тут же понеслось, дробясь в стенах комнат:

– Воры! Ворры!! Воррры!!

Когда Элпидий, царапая кожу о ветки, уже карабкался на дерево, кто-то ухватил его за ногу и фальцетом закричал:

– Сюда, сюда! Я поймал его!

Ученик теурга повис на ветке, как большая обезьяна, и, ничего не разбирая в горячке бегства, ткнул свободной ногой на голос, прямо в белеющее лицо, перемахнул через крышу и свалился, как мешок, прямо на могучие плечи Панатия. Тот подхватил друга и открыл, было, рот для вопроса, но Элпидий крикнул ему в лицо:

– Бежим!

И они ринулись наутек. Через квартал друзья остановились перевести дыхание. Панатий дышал, как загнанный в угол бойни боров, по его лицу катились крупные капли пота. У Элпидия гипсовой маской бледнело лицо, его тонкие ноздри трепетали, между красивыми подведенными бровями залегла глубокая, старящая его морщина.

– Земля и Солнце! Я, кажется, повредил лодыжку!

– Идти сможешь?

– Постараюсь.

– Ты успел что-нибудь взять?

Влюбленный философ кивнул и вытащил из-за пазухи вещь Таэсис. Добычей оказался браслет из черного янтаря.

– Подойдет, – удовлетворенно сказал Панатий, как будто он имел богатый опыт в заклинаниях. Прихрамывая, Элпидий медленно двинулся к своей любовной магии.

Магия любви и смерти, 1 октября 324 года

Между горой Пиерией Аманской и горой Касий, над широким устьем Оронта светит щербатым ракушечником старая крепость Селевкия. Основательные мраморные виллы и подслеповатые дома бедноты разбросаны вокруг нее серповидными террасами среди лавров, олив и винограда по всему южному склону Аманского хребта. Оттуда, с утесов Амана, открывается вид на забитую судами гавань и обветшалый мол, а дальше – на древний маяк Селевка и свинцовую гладь Средиземного моря. В стороне, у подножья Пиерии, на выветренном берегу моря, как одинокая скала, высится храм Зевса Вседержителя. На севере высокие горы Амана почти отвесно сползают в море, и в хорошую погоду с них виднеется на горизонте узкая береговая полоса Кипра.

Стояли календы октября. С моря нередко уже задували холодные ветра, еще дней десять – двадцать, и с севера и запада приморскую Селевкию обложат плотные грозовые облака, и вслед за дождями на город обрушатся штормы.

В гавани, ощетинившейся десятками мачт, торговые суда грузились огромными кедрами и корабельными соснами, пшеницей и ячменем, драгоценным ладаном, тюками с крашеными тканями, амфорами с вином и оливковым маслом.

Солнце уже клонилось к закату. По окраинным улицам города, мимо зарослей олеандров и жасминов пастухи сгоняли с гор в долину Оронта свои стада. И те спускались через высокие арки городского акведука к реке белесыми блеющими облачками. На берегу Оронта с длинными намывами речного песка на корточках с удочками сидели мальчишки. Здесь же, на отмелях, под обрывистыми берегами, топтались овцы и козы. Мимо, как будто тяжелые боевые корабли, проплывали большие груженые барки из Антиохии.

На отшибе Селевкии, рядом с прорубленным в скале акведуком, в заросшем вереском склоне Пиерии, – сквозящее зияние подземного некрополя. В полутемном склепе, среди украшенных барельефами саркофагов и грубых каменных ящиков, в льняной свободной тунике, с повязкой, вышитой магическими знаками, у зыбкого светильника сидел Элпидий. Лицо его заострилось. Перед ним на плите надгробия лежала глиняная фигурка. И загадочные черты ее лица, ее грудь и бедра, и даже расчесанные на несколько проборов и стянутые на затылке волосы – все вылеплено с великим тщанием. Кукла была сваяна в какой-то неестественной позе – руки опущены вдоль тела, а сама она как будто стояла на коленях. На шее поблескивал черными камнями браслет, на одной ее груди вырезано «Та», а на другой «Iσιξ». И если бы не темная страсть Элпидия, то можно было бы подумать, что эта кукла посвящена древней богине Изиде. Так же, как и повязка на голове молодого теурга, вся глиняная кукла пестрела магическими словами, значение которых мог знать только настоящий заклинатель. А рядом на плите, одна возле другой, лежали тринадцать медных игл, стилос, прямоугольная свинцовая пластина и маленький обломок человеческой кости. Завершал этот магический набор обыкновенный глиняный горшок, в котором обычно варят овощи.

Элпидий посмотрел на полосу кровавого заката, внезапно осветившую свод некрополя, взял с плиты куклу и замогильным голосом начал свое магическое действо:

– Я протыкаю, Таэсис, твой мозг, чтобы ты не помнила никого, кроме меня, Элпидия! – Голос его глухо, неузнаваемо отозвался из дальнего угла некрополя.

Он накалил на пламени светильника иглу и воткнул ее в голову куклы.

– Я протыкаю, Таэсис, твои уши, чтобы ты ничего не слышала, кроме моего имени, Элпидия! – каленые острия прокололи глиняные кукольные уши. – Я протыкаю, Таэсис, твои глаза, чтобы ты не видела никого, кроме меня, Элпидия! – длинные иглы вонзились в зрачки куклы. – Я протыкаю твой рот, чтобы ты не смогла вымолвить ни одного слова, кроме моего имени, Элпидия! – вставил он иглу между губ изваяния. – Я протыкаю твою грудь, – ввернул он по очереди иглы в «Та» и «Iσιξ», – твои руки и бедра… твой живот… – вонзал и вонзал он раскаленные иглы в глиняную копию Таэсис.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.