Элеонора Бостан
Инстинкт Убийцы. Книга 3. Остров Черной вдовы

Глава 1

1

Чудесное выдалось утро, может, потому, что сегодня у нее был выходной, а может, просто все утра в Такасе были чудесными, поэтому она тут и жила. Было самое начало лета, но курортники уже начали стекаться на побережье, наполняя городок шумом, грязью и своими деньгами, за это, собственно, их тут и терпели. И это только начало, со вздохом подумала она, любуясь сияющей под утренним солнцем морской гладью, скоро школьники сдадут экзамены, получат свои бумажки, и толпа хлынет на наши берега. Но в этом были и плюсы, особенно, для таких как она, владельцев отелей, санаториев и просто комнатушек у моря. Уже сейчас ее отель был наполовину заполнен, а все номера забронированы до ноября, так что не стоило жаловаться на курортников, они помогали ей гораздо больше, чем могли думать – они отмывали ее деньги. Да, она очень и очень давно не нуждалась в деньгах, но если раньше она моталась по миру, не задерживаясь нигде дольше, чем на месяц, то оседлый образ жизни обязывал, так что теперь она должна была делать то же, что и все члены общества – врать.

Не зря святые становились отшельниками, подумала она, а может, наоборот, отшельники становились святыми – потому что только наедине с самим собой можно не грешить. Просто нет надобности, а даже минимальное общество заставляет врать, притворяться, завидовать, злиться и… да-да, убивать. Именно на этом она и сделала свое состояние, на обществе, не представляющем свою жизнь без крови и ненависти. Но это была не она, не Кристина Агеева, приветливая соседка, заботливая мать и удачливая хозяйка отеля у самого моря. Уже 5 лет она улыбалась соседям, возила сына в школу, управляла отелем, и никто не знал, что эта милая и энергичная женщина иногда снимает ненавистную маску, и тогда в мир выходит она – Фатима, всё еще лучшая и всё еще неуловимая. Эти моменты были для нее настоящей отдушиной, глотком свежего воздуха перед длительным периодом задержки дыхания. Она бралась за самые интересные дела, но никогда не отсутствовала больше трех недель, моталась туда-сюда, якобы по делам отеля, а потом читала про себя в газетах. И как же она веселилась!

Она была Фатимой, ею и осталась, изменилось, по сути, не так уж много – разве до этого она всегда была собой, странствуя по миру? Нет, тоже носила маски, просто разные, а теперь маска была одна, но и в этом был свой плюс – к ней можно было привыкнуть. Но не свыкнуться. И потом, у нее всегда были моменты, когда она была только собой – моменты с сыном. И эти моменты были лучшими.

– Ровно 5 лет прошло, – прошептала Фатима, потрясенная и всё еще не верящая, – 5 лет!

Да, тогда в самом начале лета, после дела Роби она вернулась на побережье за сыном, пообещала начать новую жизнь и, как всегда, сдержала слово. Они оба решили, что не хотят покидать берег Черного моря, поэтому поиски дома они начали с Адлера, а закончили здесь, в Такасе (вымышл.), между Сочи и Абхазией. Им сразу понравился высокий скалистый берег, небольшой, но стремительно развивающийся городок, но окончательно они поняли, что останутся, когда увидели дом. Стоящий на холме, среди деревьев и немногочисленных соседей, он как будто был воплощением словосочетания «семейное гнездышко», два этажа, большой двор, но главное – вид из окон. Цена поспособствовала тому, что этот дом всё еще пустовал, но для нее цена не была проблемой. Этот дом ждал их, и дождался.

Лавина новизны обрушилась на них обоих, город принял их дружелюбно, но сдержанно, о лучшем она и мечтать не могла, все улыбались и судачили за спиной, но никто не набивался в друзья и не навязывал свое общество, может, потому – и это тоже послужило причиной, по которой они выбрали именно этот город – что здесь жизнь кипела не только в летний период. Санатории принимали людей круглый год, а еще в городе было три ВУЗа и промышленность, в основном пищевая, но люди работали здесь 12 месяцев в году, а не сидели по норам с ноября по май и не чесали языки от безделья.

Итак, они с Яном осели, пустили корни, он завел друзей, она – знакомых, здесь они впервые отметили его день рождения по-домашнему, здесь Ян Лебедев пошел в первый класс, а она стала хозяйкой отеля «Южный Бриз», и дела ее шли в гору, у нее были идеи и были деньги для их воплощения… Но самое главное, у нее была Фатима, и хотя она дала себе обещание «не пачкать там, где живешь», за пределами города с ее врагами иногда случались странные истории. И в этом тоже была новизна – впервые она работала на себя и для себя, впервые заказчиком и исполнителем была она сама. Но за эти 5 лет работала она всё же чаще на других, убивать для себя ей никогда не нравилось, слишком много воспоминаний, слишком много грусти, слишком много риска.

С момента последнего дела прошло почти полгода, шумиха еще не улеглась, но она уже скучала, уже рвалась в бой, размеренная тихая жизнь сдавливала ее, как стальной обруч, мешала дышать, поэтому уже две недели она снова принимала письма, отбирая для себя новое приключение, новую вершину. И сегодня она опять собиралась посвятить это чудесное утро поискам, прочтению сотен писем – просто поразительно, как много людей хотят смерти другим людям – и может, сегодня ей повезет найти жемчужину в куче дерьма. Большинство писем были ловушками, тут ничего не менялось, спецслужбы не могли смириться с поражением, но у нее был опыт и лучший спец по компьютерным делам – у нее был Пророк, так что такие письма на пару они щелкали, как орешки. Иногда, правда, маскировка была почти безупречной… почти, потому что никто не знал ее в лицо, а она всегда сначала присматривалась и следила, а уж потом выходила с согласием на клиента. С годами ее талант отшлифовался, опыт обогатился, и она по-прежнему была в отличной форме, так что поймать ее они не могли, это было слишком трудно. И я снова собираюсь поохотиться, подумала она, поднимаясь в свой кабинет на втором этаже с чашкой чая.

Полгода дома, полгода тихой ничем не примечательной жизни на одном месте. Если бы не Ян, она бы завыла, так что теперь она твердо решила найти себе дело. Ей просто необходимо было немного «подышать». Дом был полностью в ее распоряжении, домработница по выходным не приходила, а Ян ушел с друзьями на пляж рано утром, этот мальчик вставал с первыми лучами солнца, а вот она всегда предпочитала ночную жизнь. Ну, теперь, когда он немного подрос и стал самостоятельным, ей стало гораздо легче. Главное, чему она всегда учила его – уважение. К себе, к близким, даже к врагам. Она уважала его образ жизни, он уважал ее. И вот он, наглядный пример – записка, прикрепленная к холодильнику магнитом-дельфином. Он не стал ее будить, требовать завтрак, просто предупредил, что будет на пляже «Мальта» с друзьями – всех назвал поименно – и дедушкой одного из них, придет к обеду. И всё. Хотя нет, еще подпись «обнимаю тысячу раз» и смешная рожица, смайлик, он всегда рисовал такие в конце послания и всегда так подписывал. Хотя, как это – обнимать тысячу раз, ни он, ни она никогда не обсуждали.

Конечно, она позвонила. Фатима сама себе удивлялась, когда осознавала, что относится к категории «сумасшедших мамаш», она следила за всем, за каждым взглядом, за каждым шагом, за каждым неправильно уложенным волоском в его прическе, но при этом она никогда не ущемляла его свободу, за этим она тоже строго следила. Она замечала всё, но никогда не тыкала его носом в свои открытия. Меньше всего ей хотелось вырастить невнятного мямлю, не способного отвечать за свои слова и не способного и шагу ступить без того, чтобы не держаться за мамкину юбку. Нет, она приучала его к самостоятельности, к тому, что если вдруг он останется один, он выживет и сможет позаботиться о себе. Такая уж у нее была жизнь, она избрала этот путь задолго до его появления. Или это путь избрал ее, не имело значения, главное, что она на себе испытала: каково это остаться наедине с миром, когда ты к этому абсолютно не готов, и не хотела такой судьбы для сына. Она понимала, что к потере любимого человека нельзя подготовиться, нельзя просто перешагнуть через потерю и начать воплощать план, но когда шок проходит, человек начинает жить заново, жить дальше, и вот тогда план жизни становится необходим. И она позаботилась о том, чтобы у ее сына этот план был.

А она снова решила испытывать судьбу и удачу. Она не могла жить без этого, она родилась хищником, а хищник никогда не станет есть траву и блеять вместе со стадом. Что-то держало ее, контракт с Судьбой, заключенный где-то в другом мире, и пока срок этого контракта не истек, она слышала зов и обязана была повиноваться.

Ничего не бывает зря, каждая мелочь, каждый вздох и порыв ветра – всё в этом мире имеет причину, всё связано, всё для чего-то. Этому ее научила жизнь. Судьба или Бог правят бал, и все мы танцуем под эту музыку, все мы кружимся в танце, соприкасаясь и снова расходясь по велению небесного ритма, и кто мы такие, чтобы двигаться не по предназначенным нам траекториям в огромном бальном зале мироздания. Можно злиться и протестовать, но ты упадешь, а музыка будет продолжаться, думала Фатима, поднимаясь в свой кабинет, можно принимать это как должное и просто передвигать ноги в такт, а можно вообще не думать об этом и просто наслаждаться танцем и временем, отпущенным тебе на этом балу. Она прошла через все стадии и остановилась на последней, набив немало шишек и синяков, но жизнь научила ее еще кое-чему: если, прожив жизнь, ты найдешь в себе хоть крупицу мудрости – ты проживешь ее не зря, а то, что достается большой ценой – имеет большую цену. И она двигалась по своей траектории, она просто была собой, была тем, кем рождена была быть – Фатимой, убивающей по велению судьбы и сердца.

Ее кабинет был просторной комнатой с большим окном, выходящим на море, натертый паркет сиял в лучах солнца, у окна стоял стол, и хотя, работая, она сидела спиной к двери, и это ее нервировало, но она просто не смела отворачиваться от такой красоты. И потом, она всегда запирала дверь, когда входила в эту комнату, и никто не тревожил ее, пока она была здесь – она была в другом измерении, она отсекала мир от себя и себя от мира. И это правило было железным.

Еще один маленький уголок, где я могу побыть собой, подумала она, по привычке запирая за собой дверь, никаких масок, никаких имен – это мир Фатимы, таинственный и неприкосновенный.

Первым делом она открыла окно, свежий ветер, уже привычно пахнущий морем, тут же ворвался в комнату, раздул занавески, отбросил волосы, безупречно прямые и темно-рыжие. Ей шел этот цвет, глубокий, почти каштановый, и она выпрямляла их, Кристина Агеева должна была быть полной противоположностью Фатимы.

Несколько минут она постояла у окна, наслаждаясь видом, спешить было некуда, весь день принадлежал ей, и она чувствовала, что день будет удачным. На сверкающей бирюзовой поверхности моря она увидела несколько кораблей, вернее, маленьких прогулочных катеров и один парусник, за ним она и стала наблюдать, отпивая чай маленькими глоточками. Полная картина покоя и безмятежности, подумала Фатима, никаких посторонних шумов, только песня ветра и сверкающее море. Отсюда слышать прибой она не могла, дом стоял на холме далеко от воды, но это было нестрашно, зато у нее был этот фантастический вид и минимум соседей. Она любила море, здесь, в Такасе, оно было прекрасным всегда – и летом под солнцем, когда оно приобретало этот бирюзовый оттенок, свойственный более южным и теплым морям, и в пасмурные дни, когда небо, отражаясь в воде, наделяло ее своими темными красками. Картина была жуткая, но прекрасная – черное громадное зеркало, застывшее в ожидании бури. Это был маленький уголок мира, который она умудрилась полюбить по-настоящему, полюбить настолько, что уже считала его своим домом.

А ведь прошло всего 5 лет, подумала она, подставляя лицо ветру и щурясь от солнечных бликов на воде, 5 лет – и я уже привыкла. Она вспомнила первый Новый Год в этом доме, они с Яном нарядили громадную ель в почти пустой гостиной, а потом носились по пустым комнатам, распевая песни и веселясь, как сумасшедшие. В тот год шел снег, что было крайне удивительно для этого города, соседи говорили им, что это хороший знак, это к удаче. Они с Яном и соседским мальчиком, всего на год старше – а теперь эти двое стали не разлей вода – скакали во дворе и ловили ртом снежинки. Потом она оставила детей и пошла к обрыву – там кончался ее двор – и долго смотрела, как густой снег падает в темное море, оно казалось ледяным, как и ее сердце. Но это лишь видимость, думала она тогда, не в силах оторвать взгляд от этой завораживающей картины, под этой темной толщей скрыты теплые течения, никто их не видит, но они есть, и они согревают эту громадину, не дают ей промерзнуть. Дети бесновались под первым и, скорее всего, последним в этом году снегопадом, а она долго стояла, смотрела на снежинки, падающие в море, и думала о Нем. Она не знала, как его зовут, откуда он и кто он, но он стал тем самым теплым течением в ее сердце, невидимый никому, но согревающий.

5 лет. Свой день рождения она тоже впервые отметила не в разъездах, и не в депрессии. Может, потому, что Ян был с ней, он нарисовал ей открытку, очень трогательную и нежную, украсив ее приклеенными осколками ракушек и стеклышками, отполированными морем. С гордостью он рассказал ей, как после занятий по подготовке к школе он с Тимуром – так звали соседского мальчика – каждый день ходил на пляж и искал ракушки и стеклышки.

– Конечно, мы ходили не одни, – с серьезным видом добавил он, не успела она даже открыть рот, чтобы возмутиться или просто спросить, – его папа гуляет там с их собакой каждый день.

Он расторгал ее до слез, и это было так прекрасно. И осень была не такой угнетающей здесь, может, потому, что всё сглаживалось: деревья тоже желтели и облетали, но пальмы – нет, они удерживали лето вокруг себя, не давали осени и унынию проникнуть в город и завладеть им. А главное, в Такасе не было зимы. Не было морозов, не было ненавистного снега, за все 5 лет Фатима видела его лишь в первый Новый год. И это было просто чудесно. Да, в зимние месяцы было сыро и довольно промозгло, но она готова была мириться с дождем и пронизывающим ветром с моря, лишь бы не снег и мороз. Ну а весна, она везде была прекрасна, а дома – особенно.

Постепенно они обросли вещами и людьми, ее знакомые, партнеры, друзья Яна, домработница и няня, все они стали привычной декорацией их жизни, и это было неплохо, странно для нее, но не плохо. Они отремонтировали и обставили дом, привели двор в порядок, Фатима не жалела денег на безопасность, она-то знала все слабые места. Этот дом на холме стал их маленьким миром, где они могли отдохнуть и забыть обо всем, кроме друг друга. Иногда по вечерам они даже ходили в гости к соседям или приглашали их к себе, жарили мясо во дворе и пили вино или чай под звездами. Фатима была вынуждена признать, что то, чего она так панически боялась и избегала, оказалось на самом деле очень приятным и даже… счастливым? В душе она полагала, что да, но произнести это, признаться хотя бы себе самой – еще не могла. В один из таких летних вечеров, когда они с Яном только вдвоем сидели у горящего костра на заднем дворе и молча смотрели в огонь, исчерпав, казалось, уже все темы, он вдруг сказал:

– Знаешь, мам, я так рад, что теперь у нас есть дом и всё это, – он развел руки, показывая больше, чем двор и город за его пределами, – наверное, я счастлив.

Ему было 9 лет, и он смутился, говоря о счастье, но она не засмеялась.

– Я думаю, я тоже. – Ответила она, и каждое слово было взвешенно, было правдой.

И она была счастлива, потому что могла оставаться собой. Она как всегда что-то недоговорила, она была счастлива не только потому, что у них был дом и новая размеренная жизнь, она была счастлива, потому что ее старая жизнь никуда не делась, она по-прежнему была Фатимой. И она по-прежнему обманывала, и хуже всего было то, что она обманывала сына. А может, как раз это было к лучшему.

– И я всё ещё вру, – прошептала она, провожая взглядом парусник, – и сейчас снова займусь поисками тем для нового вранья. Такая уж у нас мама.

Она наконец оторвалась от прекрасного вида, парусник, на который она смотрела, ушел из поля зрения, но главное – время шло. Ян не будет весь день гулять, конечно, он не станет беспокоить её, если она захочет уединиться здесь, но она и сама не хотела проводить день без сына, свой выходной день. Она итак слишком много работала – как-никак, работала за двоих – поэтому не хотела тратить свободные часы ни на одну из своих двух жизней, ведь у неё была ещё и третья жизнь – жизнь матери.

Она отошла от окна и села за стол, глубоко вдыхая свежий воздух, ей нравилось, как ветер гладил ее по лицу, когда она работала, это освежало мысли и хоть как-то скрашивало скучное заполнение счетов или просмотр рекламных буклетов. Но когда за этим столом работала Фатима – никакого ветра она уже не замечала, разве что сознательно отвлекалась и делала паузы, и тогда красота за окном помогала думать, она могла долго сидеть, глядя далёким взглядом на синюю громаду моря, а мысли её летали очень далеко от этого места. Но сейчас она была здесь, и душой, и телом, и она знала, что её ждет кое-что интересное.

Она получала много писем, очень много, слишком много, большинство не заслуживало внимания, но некоторые были не просто ловушками – стоило открыть такое электронное письмо – и всё, ее местоположение высветится, как фонарик в ночи. Поэтому теперь все письма сначала проверяла специальная программа, автором которой был ее старый знакомый и, можно сказать, почти уже настоящий друг – Пророк. Вчера она поставила на проверку 20 писем, и с нетерпением ждала результатов. Потирая руки, она включила ноутбук и открыла почту. Из 20 писем осталось 7, и это только неопасных. А много ли стоящего в этих письмах, задумалась Фатима. Ну, пока не попробуешь – не узнаешь, это был жизненный девиз Яна, и он, надо сказать, волновал ее, но пока несильно.

Итак, начнем, подумала Фатима и открыла первое письмо. Ничего интересного, и она всё ещё ощущала ветерок, гуляющий по комнате – верный признак того, что она не погружена в то, чем занимается. Так она прочла первые три письма, отпивая чай маленькими глотками и с удовольствием подставляя лицо ветру. Все изменилось, когда подошла очередь письма под номером 4. Номер Судьбы и Смерти, подумала Фатима, вспоминая, как она ползла по вентиляции в международном посольстве, тогда цифра 4 спасла ей жизнь, а что она принесет сегодня, судьбу или смерть?

Но эти мысли недолго вертелись в голове, как только она начала читать, все мысли выветрились, даже ветерок пропал, она забыла где она и кто ее вторая личность, она полностью погрузилась в работу.

Это было самое необычное письмо из всех, которые она когда-либо получала, может потому, что ещё никогда её не просили отомстить за ребенка так холодно и расчетливо. Люди всегда хотели убрать конкурентов или отомстить бывшим друзьям или возлюбленным за совершенно идиотские вещи, а чаще всего просто за то, что кто-то стал счастливее и продолжает жить. Но у таких мстителей не было денег, чтобы нанять ее, как не было и веских причин, а ей нужны были причины, с некоторых пор это стало важным, может, с тех пор, как ее сыну понадобилось знать причины всего на свете.

Она привыкла работать с людьми, лишенными эмоций, это всегда было проще и правильнее, эмоции разрушительны, они полезны разве что в искусстве, но в деловом мире они – самое губительное зло. И это письмо выделялось тем, что эмоции, бушующие в нем, были холодными, как шторм в Ледовитом океане. И еще ее задели за живое – в письме речь шла о ребенке, ребенке, которому сейчас исполнилось бы 11 лет, то есть, почти ровеснике Яна.

Всё было просчитано и спланировано, ее это восхитило и даже немного насторожило, человек, столько лет живущий наедине со своей местью – тут есть от чего насторожиться. Но, в конце концов, она и сама прекрасно знала, что это за жизнь, и это тоже послужило причиной, по которой она дочитала письмо и просмотрела прилагающийся к нему видеофайл. И когда она закончила, губы ее были сжаты в тонкую полоску, а ногти так глубоко впились в ладони, что кое-где даже проступила кровь. И конечно, у нее не осталось сомнений, что тихий период закончился, и на охоту снова выходит Фатима. Это дело послала ей сама Судьба. Как, впрочем, и все предыдущие.

Отставив чашку в сторону, она погрузилась в письмо, становясь Фатимой всё больше и больше.

Здравствуйте!

Вы не знаете меня, а я – вас. Но я хочу предложить вам дело, которое покажется невозможным, фантастическим. Но это не так.

Когда не знаешь, с чего начать, лучше начать с начала, так я и сделаю.

Мое имя – Виктор Соболев, может, вы даже слышали обо мне, хотя, скорее, вы слышали о моей жене, уже бывшей, но всё еще царствующей нефтяной королеве Аде Терер. И если вы покопаетесь в газетах, наверняка найдете там мою историю, но я предпочитаю рассказать ее сам, так, как я прожил ее. Так, как всё было на самом деле.

Черт возьми, подумала Фатима, не веря своим глазам, похоже, этот ненормальный – она, конечно, решила проверить всё, о чём он говорил – собирался предложить ей убить саму Паучиху! Да, это явно было интересно, еще и потому, что он, судя по всему, знал что-то, что этому поспособствует.

Конечно, она слышала об Аде Терер, она схоронила 4 мужей – вот и опять магия чисел – и разбогатела за их счет. Все они умерли совершенно по-разному и совершенно «чисто», но люди говорили, что с такими деньгами и при новой жене умирают не по воле Божьей. И Фатима придерживалась той же точки зрения, эта Ада Терер была талантливой убийцей, как и сама Фатима, поэтому она с интересом наблюдала за ней через СМИ, но не более. Их пути никогда бы не пересеклись, и никто еще не предлагал ей убить Паучиху – так прозвали ее люди с легкой руки журналистов. А это дело было явно ее уровня и чертовски интересным.

Я был 5-м и последним официальным мужем Паучихи, поэтому я знаю, о чем говорю, когда предлагаю вам убить ее. Каждое мое слово проверено годами, я ведь не вчера захотел ее смерти. Нет, я поставил эту цель задолго до сегодняшнего письма. Я знаю, что глупо о чем-то просить, поэтому я просто скажу: дочитайте это до конца, прежде чем принимать решение.

Я – единственный выживший муж этой суки, но я заплатил, как все, и то, что я сейчас живу – скорее проклятие, нежели благо.

Когда мы познакомились, у меня была небольшая, но быстро развивающаяся транспортная компания, неудачный брак за плечами и единственное сокровище – 3-летняя дочь Маргарита. Магита – как она называла себя. Сегодня ей исполнилось бы 11 лет, и сегодня я готов.

Когда мы поженились, девочка часто бывала у нас, Ада просто души в ней не чаяла, порой мне даже казалось, что она смотрит за Магитой лучше, чем родная мать. Мы жили в ее особняке недалеко от Владивостока, там было всё, что любят дети: огромный двор с садом, фонтан, бассейн. В этом бассейне и погибла моя дочь, Ада убила ее. И за это она должна умереть.

Я думаю, вы не спросите, почему она не сидит, вы ведь знаете нашу систему лучше, чем кто-либо, а посмотрев файл, который я приложил к письму, поймете, почему я всё это делаю.

Я прожил год с Паучихой, и за этот год она так вошла в доверие, что Маргарита часто оставалась с ней без меня. Я забирал девочку на выходные, но компания моя как раз начала набирать обороты – скажу честно, не без помощи Ады – и меня часто дергали. Я уезжал всегда со спокойным сердцем и теперь готов вырвать его из груди, а Магита оставалась с ней. Такой любящей. Такой заботливой.

И вот в один такой день телефонный звонок прервал мое совещание, перечеркнул всю мою жизнь, с того дня я проклят, и мне не будет покоя, пока я не отомщу за нее. Звонила Ада, она плакала, сквозь рыдания я разобрал, что Маргарита мертва. Уже дома я узнал, что девочка упала в бассейн и утонула. Аду отвлек телефонный звонок, а моя дочь просто улизнула и каким-то образом оказалась в бассейне. Ей было всего 4 года.

Ничего криминального, кроме невнимательности. Обычный несчастный случай. Я бы тоже так подумал, если бы не нашел телефон.

Мир рухнул. Сознание мое помутилось. Не помню, плакал я или просто тупо сидел возле бассейна и смотрел в никуда, а в голове была лишь одна картинка – маленькое тельце в голубом платьице, плавающее в этой тошнотворно-синей воде.

Я плохо помню тот кошмарный период, моя первая жена покончила с собой, а я этого не заметил, просто кивнул, принял это как факт. Я не помню реакцию Ады, не помню ничего, кроме этой проклятой картинки в мозгу, хотя этого я никогда не видел. И еще помню, как глухо стучала земля, падая на маленький гроб, и как рыдала какая-то женщина. Возможно, это была моя бывшая теща, которая тоже вскоре отправилась за своей дочерью и внучкой.

Из тумана меня вывел всего один солнечный блик, отразившийся от металлического корпуса телефона. Одного из моих сотовых, который я оставил Маргарите в тот день. Но об этом я вспомнил потом, сначала я просто пошел на этот блик, и в зарослях недалеко от бассейна лежал он, мой старый мобильник-раскладушка, солнце отразилось от внешнего дисплея. Странно, что его не нашли раньше, полиция, казалось, прочесала тут всё. Как и Ада. Но он ждал меня. Судьба вмешалась, и теперь я пишу это письмо.

Я вспомнил, как оставил ей мобильник. Она играла с ним, носилась по двору и делала вид, что ведет переговоры – подражала мне. Иногда она и правда звонила, и, если мог, я всегда отвечал. Горе с новой силой сжало мое предательское сердце, я поднял телефон, думая о том, что еще так недавно его сжимали пухленькие ручонки моей живой дочери. А теперь она в земле. Больше она не будет носиться с ним по саду, не будет делать вид, что спорит с партнерами. Черт, она уже никогда не вырастет и не будет вести настоящих переговоров. Потому что она мертва.

Сжимая телефон – а он был в раскрытом положении, и тогда я даже не обратил внимания, как он лежит – я сел прямо на землю и рыдал. И лишь по чистой случайности я обнаружил то, что посылаю вам. Видео, случайно снятое моей мертвой малышкой, видео, на котором она сняла свою смерть.

К ментам я обращаться не стал, но с той минуты я уже не знал покоя, я понял, что никогда не смогу жить более-менее нормально, пока она не ответит. Пока не понесет наказание. Знаете, в какой-то фэнтэзийной книге я читал про общество, в котором не было законов и тюрем. Был лишь один закон: то, что ты сделал другому – сделают и тебе. Она убила мою дочь – она должна умереть.

7 лет я работал, я восстановил мой бизнес, почти рухнувший после смерти дочери – именно это меня и спасло, я думаю, у меня было нечего брать, поэтому я остался жив, я стал в ее глазах бедным и раздавленным, а значит, неопасным – и я ушел на дно. Я переехал, это было легко и приятно, слишком много плохого случилось со мной во Владивостоке, и на новом месте я начал новую жизнь. Жизнь ради мести.

Уже тогда я всё продумал, а годы отшлифовали мой план, 7 лет назад я понял, что кроме вас, никто не сможет сделать то, что я прошу. Итак, 7 лет труда позади, и вот я пишу вам, имея деньги и информацию. Кто ищет, тот всегда найдет, и я никогда не остановлюсь. Пока я дышу, я буду желать ей смерти. И сделаю всё, чтобы она всё-таки за ней пришла.

С каменным лицом Фатима откинулась на спинку кресла. Тут было от чего задуматься. Она еще не видела этого Виктора Соболева, не проверяла его историю, но сердце уже приняло решение, сердце уже знало, что каждое слово – правда, и что прав был тот фантаст – то, что сделал ты другому, должно вернуться тебе. В таком случае, я бы давно была мертва, подумала она, и не было ничего несправедливого в этом, всё так. Но жизнь лишь в мелочах копирует людские фантазии, и в этой жизни она была инструментом возврата, она возвращала смерть за отобранные жизни. И если бы она могла, она убила бы эту Паучиху дважды, а еще лучше – по разу за каждый непрожитый Маргаритой Соболевой год.

Убийца ребенка, эти слова красной пеленой заволокли разум. И не просто убийца, а еще и подлая убийца, она втерлась в доверие, стала другом, а потом… Она должна была просмотреть видео, и одна ее часть, та самая, что стала матерью Яну, уже закрыла глаза, не в силах вынести то, что ей предстояло увидеть. Но была и другая часть, которая готова была запачкаться в крови, лишь бы нести смерть тем, кто несет ее людям. Детям. Матерям. Она и сама убила много невинных, и эта раздвоенность, вечный внутренний конфликт – это было ее проклятием.

С бушующим в душе ураганом, она нажала на кнопку и открыла файл. Камеру болтало из стороны в сторону, в кадре мелькали кусты, небо, бетонное покрытие, плитка и краешек голубой воды бассейна. Она слышала детский смех, это смеялась мертвая дочь ее клиента. А он уже стал клиентом, и это больше не обсуждалось. Еще примерно 15 секунд она видела все ту же мешанину из окружающего мира, а потом девочка взвизгнула, и телефон полетел в кусты. Может, ее напугала пчела, предположила Фатима, или какое-то другое насекомое, посланное Судьбой. Мир промелькнул, а потом картинка установилась – из зарослей камера смотрела прямо на бассейн.

Конечно, обзор был не лучший, но Фатима готова была спорить, что это тоже маленькая милость судьбы. Она видела примерно половину бассейна и шезлонг, слышала детский смех, а потом взрослый женский голос. Она не смогла разобрать слова, но девочка опять засмеялась и пробежала мимо камеры влево, в сторону дома, как поняла Фатима. Потом опять смех и топот маленьких ножек… а потом она услышала всплеск. Слишком громкий, чтобы ошибаться, это упала девочка. Или ее столкнули.

А дальше начинался кошмар. Крики, бултыхание, один раз в кадр попали даже брызги над бассейном, маленькая Маргарита не хотела сдаваться. Она хотела жить. В этом не было ничего криминального, может, обладательница голоса действительно ушла и не видела происходящего, может, она вообще не сталкивала девочку, и всё было так, как Ада Терер потом рассказывала следователям. Если бы не это. На шезлонге спиной к камере спокойно села женская фигура в сиреневом платье, видно было лишь от шеи до поясницы. Женщина сидела спиной к бассейну и курила, совершенно не замечая криков и отчаянных попыток маленького ребенка прожить данную Богом жизнь. В кадре появлялись ее руки с длинными под цвет платья ногтями, пепел она стряхивала в хрустальную пепельницу. Эти руки даже не дрожали.

– Ах ты сука, – прошипела Фатима, глаза ее горели, но в груди как будто образовалась огромная сосулька. – Какая же ты мразь…

Она не хотела больше смотреть, хотела нажать на «стоп», но не могла. Из-за маленькой девочки, так отчаянно боровшейся за жизнь и все же проигравшей. Крики и плеск воды доносились еще какое-то время, а потом все стихло. И это была самая жуткая и давящая тишина. Женщина всё так же невозмутимо докурила, раздавила окурок в пепельнице и повернулась, это было видно по телу. Наверное, хотела убедиться, что всё кончено. Убедилась. Она посидела возле бассейна, а потом встала. Еще примерно 30 секунд в кадре была тишина и всё та же спокойная картинка – заросли, краешек бассейна, шезлонг. А потом, к счастью, запись обрывалась.

Ком в груди, тяжелый и тёмный, придавил ее, ей хотелось плакать, но она не могла, хотелось кричать, но ни звука не сорвалось с ее плотно сжатых губ. Самыми ужасным ей показались последние секунды, эта мертвая тишина, как будто ничего и не было. А ведь в бассейне плавала маленькая мертвая девочка в голубом, как говорил ее отец, платьице. Вот она жизнь, подумала Фатима, и она ужасна. Кровь льется под этим бесстрастным небом, люди умирают, их предают, а трава всё такая же зеленая, и каждый год приходит весна, но не для всех, лишь для тех, кто остался.

Она встала и подошла к окну, но даже красота не могла прогнать эту печаль. Этот тёмный тяжелый ком в груди. Мир казался ей уродливым, все его шрамы, изъяны и дефекты вдруг всплыли перед ее глазами, и даже море казалось ей чудовищем, пожирающим людей. Скольких детей поглотила эта синяя бездна? Скольких мужей, жён, братьев и сестер? Она отвернулась, не в силах смотреть на то, что так радовало еще полчаса назад. Она ненавидела мир, ненавидела Виктора Соболева за то, что он вновь ткнул ее носом в это уродство, а еще больше она ненавидела себя, потому что не могла быть такой, как все эти люди: не могла мириться, не могла закрыть глаза и перешагнуть. И это моё проклятие, подумала Фатима, закрывая глаза, моя раздвоенность, мое добро и зло, вечно дерущиеся во мне и разрывающие меня на части.

Единственный способ отвлечься – это начать работать, Фатима это знала, поэтому усилием воли заставила себя отойти от окна и вернуться к ноутбуку. Надо было всё проверить, ее ждало новое дело, а начинать всегда трудно, труднее и приятнее всего – любое начало, такова жизнь. Пальцы бегали по клавишам, а перед глазами всё стояла эта картинка: бассейн, шезлонг и тишина… Ничего, она знала, как прогнать ее, она знала средство, сейчас она погрузится в море новой информации, начнет думать, планировать, действовать. Но самая темная и тайная часть ее души знала, что ей не станет лучше, пока она не возьмет жизнь этой женщины с сиреневыми ногтями, эта часть уже испытывала жажду, которую могла утолить лишь кровь.

Особенно поразил ее конец письма, Соболев готов был поделиться с ней всем, что знал, но у него было всего одно условие: последнее, что должна услышать Ада Терер, – слова: «Это от Виктора Соболева и его маленькой дочки». Кем-кем, а мстителем Фатима еще не была, по крайней мере, за деньги. И ей просто не терпелось примерить эту новую роль.

Информацию она нашла быстро, прошло 7 лет, но дело было нашумевшим, и даже в недавних газетах были небольшие заметки про Виктора Соболева. В основном они касались его бизнеса, он переехал на Урал, но его транспорт по-прежнему возил грузы на побережье, где когда-то рухнула его счастливая жизнь. Один раз Фатима наткнулась даже на заметку о том, что он настоял на перезахоронении дочери. И конечно, она нашла массу фото, и самого Соболева, и его мертвой дочки. И он вызывал симпатию, чего тоже никогда раньше не бывало, клиент всегда был просто клиентом, кошельком с адресом и условиями, но здесь она увидела человека. Человека, пережившего практически то же самое, что и она, только он потерял ребенка, а она – родителя, единственного, кто у нее был во всем этом грязном мире. Да, она понимала его, и она хотела взяться за это дело, хотела так, как не хотела никогда.

Когда это случилось с ней, она тоже хотела мести, но сделала всё сама. Все люди разные, так всегда говорила ее мать, и потому в мире так много профессий – то, что ты не можешь сделать сам, сделает тот, кто может. Виктор Соболев хотел смерти своей бывшей жены, но не мог убивать, а вот Фатима могла.

Она долго смотрела на фотографию усатого мужчины, держащего на руках смеющуюся светловолосую девчушку в платье. Фото было не цветным, но Фатима готова была спорить, что цвет платья – голубой.

2

Она проснулась в абсолютной темноте, как в могиле, страх, нет, ужас, сдавливал сердце, мешал дышать. Она еще не до конца поняла, где находится, не поняла, кончился этот кошмар или нет, поэтому просто замерла, едва дыша и прислушиваясь к тишине вокруг. Прошла минута, а может, час, ничего не происходило, тогда она осмелилась пошевелиться, стала ощупывать рукой пространство вокруг. Рука скользнула по прохладному атласу простыни, не нащупала ничего, кроме подушки, и вокруг по-прежнему совершенно тихо. Это немного, но успокаивало. Рука двинулась дальше, нащупала выключатель лампы на прикроватном столике, и страшная чернота вокруг наконец исчезла. Приятный желтый свет залил огромную комнату, шикарно и со вкусом обставленную, прикроватной лампы было недостаточно, чтобы осветить ее всю, тени по-прежнему прятались по углам, но так было уже гораздо лучше. Так она могла видеть, где находится, и что ее окружает, видеть опасность. Но сейчас ее не было, да, похоже, это всё-таки был кошмар, она одна в своей шикарной спальне, а в этой громадной кровати никого, кроме нее, нет. И это успокаивало, так и должно быть, всё нормально.

Когда-то она делила постель с мужчинами, и не с какими-нибудь, а с самыми завидными женихами, самыми богатыми и влиятельными, но те дни остались далеко позади, как и те мужчины. И она не могла не признать, что так хорошо, как одной, ей никогда и ни с кем не было. Она была «большой и выдающейся личностью», как назвал ее журнал «Форбс», может, поэтому ей всегда было тесно с кем бы то ни было, слишком уж много места занимало ее Я. Но она умела потесниться, ее «большая личность» требовала больших средств и целей, и ради них она могла прижаться, о да, еще как могла. И 5 браков тому самое наглядное подтверждение, все они были на редкость удачными с ее точки зрения, только с последним она немного просчиталась. Но тогда она уже не нуждалась ни в чём, а когда ты на вершине и обеспечила себе надежный тыл, можно совершить пару ошибок просто так, ради прихоти. Это бедным и слабым мир не прощает ошибок, а богатый и сильный человек на этой земле уподобляется Богу, это еще древние египтяне поняли, а она убедилась, что древняя мудрость с веками никуда не исчезает.

Сама она не верила ни в бога, ни в дьявола, она верила в деньги, в оружие и в себя и считала это очень правильным вложение духовного капитала. А она никогда и ничего не делала просто так, если уж она вкладывала, то рассчитывала получить, и всегда получала. Всё она умела использовать себе на благо, каждую мелочь, каждую деталь, именно так она привыкла жить, именно это считала правильным, и жизнь доказала, что она не ошиблась. Никогда и ничего она не тратила зря, ни время, ни деньги, ни силы, ни людей, и вот результат – она в первой десятке самых богатых людей мира, она как богиня на этой земле, сильная и своевольная. И как у всех богатых и сильных, у нее были свои причуды, например, образ жизни.

Вот уже 5 лет она не покидала свой маленький мир и почти никого сюда не впускала, пресса называла это «эксцентричностью», и она соглашалась. Она позволяла людям создавать легенду и верить в нее, ведь богам без этого нельзя. Но была правда, и эту правду не знал никто, кроме нее, ни одна живая душа на всей планете.

Вот так Ада Терер привыкла жить, превращая всё, даже свои слабости, в силу. Этот мир на самом деле гораздо проще, чем кажется: есть пищевые цепи, охотник и добыча, земля притягивает всё, и всё рано или поздно кончается. Она не искала ничему глубоких объяснений, не питала иллюзий, она просто жила в данном мире, где основной закон гласил: выживи любой ценой или умри. Каждый живет в меру своих сил, а у нее их было много, и она выживала, карабкалась по крутым и скользким склонам жизненного Олимпа, чтобы в один прекрасный день вдохнуть свежий воздух на вершине.

Оглядев комнату, она рискнула сесть в постели, всё еще не до конца вынырнув из этого ужасного кошмара, ее цепкий разум всё еще пребывал там, в этом жутком сне, где таилась опасность, страшная и неумолимая, а если ей что-то грозило, во сне или наяву, она не упускала ничего. Нет, я проснулась, думала она, стреляя глазами в тени, ища там то, что так ее напугало, всё хорошо, это был просто грёбаный сон, кошмар. Они ведь всем снятся, подумала она, даже земным богиням. Просто путь к вершине не усыпан розами, скорее он красный от пролитой крови и по той же причине очень скользкий. Но у нее была мертвая хватка, и она водрузила-таки свой флаг на самом пике земного блага. Особой впечатлительностью она никогда не отличалась, она хорошо знала себя и свои пределы и считала это главным козырем – знать свои ресурсы, чтобы правильно ими распорядиться и использовать их по максимуму. Будь она мечтательной и ранимой, никогда бы не выбралась из той дыры, где родилась. Но всё же ей пришлось нелегко, а жизненный багаж никуда не девается, это она тоже хорошо знала, его приходится тащить на себе до самой вершины и делать всё, чтобы он не утащил тебя обратно на дно. Может, причины этого сна лежали в одном из тех самых сундуков, набитых не самыми приятными воспоминаниями. Но она так не думала. Нет, это было бы слишком легко.

Она приложила руку к груди, заметно изменившейся за годы, сердце билось ровно и сильно, она уже успокаивалась, разум уже понял, что здесь и сейчас угрозы нет. А вот о будущем ей надо было хорошенько подумать. Но сначала надо промочить горло, решила она, этот сон просто высушил ее изнутри, горло напоминало наждачную бумагу, а язык – пустыню. Она медленно встала с кровати, причина была не в возрасте, за бурные прожитые годы ее тело изменилось, но она по-прежнему могла двигаться тихо, быстро и легко, как жалящая змея, просто сейчас она задумалась. И про себя отметила, что думать в следующий период времени ей предстоит очень много. Она подошла к столу, где стоял кувшин с водой, решительно пройдя мимо мини-бара, иногда она выпивала на ночь рюмочку чего-то покрепче (возраст и тот самый проклятый багаж иногда мешали ей спать), но она никогда не притрагивалась ни к чему, что затуманивало разум, когда у нее были дела. А какое дело может быть важнее собственной жизни? Она повернулась со стаканом в руке, рядом с ней в высоком зеркале стояла красивая молодая девушка с оранжевой копной волос. Девушка, которую ничуть не потрепали годы и битвы, через которые она прошла. Девушка, над которой не властно было время, в которой билась сила и жажда, и эта девушка не собиралась отступать и не умела проигрывать.

Уже в 16 лет она поняла, что мир открыт, что нет ничего невозможного, если у тебя есть цель и есть сила. Нет, физическая сила была здесь ни при чем, хотя и ею природа не обделила рыжеволосую девочку из маленького сибирского поселка, сила была повсюду и во всём, она умела ее видеть и, что не менее важно, умела использовать. Сила слов. Сила фактов. Сила красоты. Пока ты молода, это твоя основная сила, на нее-то Ада и сделала ставку. Мужчины так и таяли от ее раскосых серых, как туманное утро, глаз и оранжевых волос, непокорной копной окружавших голову. Она была красива, как дьяволица, в ее красоте никогда не было нежности или невинности, в ее красоте даже в самые юные годы было что-то зловещее и порочное, она была похожа на опасную демоницу, и мужчинам это нравилось. Они просто с ума сходили от ее кошачьих глаз и опасной ауры, окружающей ее. И она умела использовать это, умела управлять, и хотя за всю свою жизнь она ни разу не любила и даже не влюблялась, у нее было много любовников. Очень много. И ни одного бесполезного. Иногда она даже получала удовольствие, но гораздо большую радость ей доставлял факт осознания того, что она движется к цели, что она имеет власть. Она была холодной и циничной, и, как ни странно, именно это так привлекало мужчин.

Впрочем, иногда ей приходилось играть, изображать из себя милую и заботливую женщину, и это тоже было в удовольствие, потому что она знала: когда придет время снимать маски, под ее маской будет лицо, а вот другим придется со своим лицом расстаться. Она будет в выигрыше, как всегда.

Люди звали ее Паучихой, и она не обижалась, она и правда была мастером сетей и ловушек, она была опасна и гордилась этим. А кроме того, разве пристало богине обращать внимание на то, что говорят букашки, ползающие под ее троном? Она плела свои сети, и ловила в них только отборную добычу, ее боялись, ее боготворили, она имела деньги, имела вес, а на остальное ей было наплевать. В мире Ады Терер была только она, ее желания, ее статус и ее враги, ее нужды, ее прихоти, ее цели. И больше ничего. Она ведь всегда была «Большой личностью» так что привыкла заполнять собой целый мир. А кто ей еще нужен? Они никогда не нуждалась ни в ком, разве можно ощутить вкус, когда ест другой человек? Разве можно быть счастливой, когда везет не тебе? Всю эту благородную чушь придумали слабаки, чтобы оправдать свои неудачи: «это против моих принципов», «совесть не позволяет мне», «я философски отношусь к жизни», «я не грешу» и так далее, жалкое блеяние жалких овечек. Во всём этом не было ничего, кроме слабости и лени, Бог, в которого они верили, и на которого валили свои неудачи, еще ни разу не спустился и не помог ни одному бедному барашку, блеющему о Нем круглые сутки в своем грязном загоне, как и не покарал молнией с неба ни одного «грешника». Дураки верят в то, чего не могут доказать, или опровергнуть, или с чем не могут совладать, и лишь дуракам надо всегда найти объект для поклонения. И умный это использует, либо сам станет таким объектом, либо подсунет им идею, и будет управлять. Всё просто, если ты не дурак, это для них жизнь сложна и полна трудностей, большую часть которых они создают для себя сами. Жизнь проста и прекрасна, и у каждого на самом деле есть реальный шанс сделать ее такой. Мы живем здесь и сейчас – вот что было для Ады самым важным, лишь в это она верила.

Хотя, было еще кое-что… но это было тайной. Еще один закон жизни, открытый и сформулированный Адой Терер гласил: спрячь свои слабости подальше, если не можешь уничтожить. Она уничтожила все слабости, которые могла, но не эту. Тут она вынуждена была признать, что есть кое-что за пределами материального мира, что-то недосягаемое, неподвластное, что-то, что даже земные боги не могут обуздать. Например, смерть.

В нее приходилось верить, всему наступал конец, это она вынуждена была признать. Она – как и любой сильный человек, по ее мнению – признавала только силу, а уж ничто в мире не обладало такой силой как смерть. Отчасти это и стало основой жизненной позиции Ады: всему придет конец, и тогда уже ничего не будет, так что живи и бери от жизни всё, пока еще можешь, пока та, что сильнее всех, не заметила тебя и не решила пополнить коллекцию. Смерть пугала и завораживала ее, но даже этот страх она умудрилась использовать, даже смерть она приспособила для себя – у нее было 5 мужей, 4-рых она благополучно отправила на тот свет, прикарманив их состояния, так что даже в самом ужасном было немало выгоды, уж она-то это знала. Конец – это просто конец, слово имеет исчерпывающий смысл, так что никто из покойных мужей не стал призраком и не вернулся с того света, чтобы отомстить. Как и не пало на нее никакое проклятие, молния с небес не поразила, разорение не наступило, и вообще, в жизни ничего не изменилось, и в этом она тоже видела правоту своей позиции – нет никакой загробной жизни или высшей справедливости, есть лишь материальный мир, в котором мы живем так, как захотим. А что хорошо или плохо, это каждый сам для себя решает. Зло или добро еще никого не защитили и не уберегли, как не принесли и видимой пользы, в этом океане жизни каждый сам за себя, каждый барахтается как может, и выплывает лишь сильнейший. Всё просто, если у тебя есть ум, чтобы разложить всё по полочкам.

Именно это мне и предстоит, подумала она, поднося стакан с водой ко рту, та же Ада, только гораздо моложе в зеркале повторила ее жест. Да, она часто видела себя такой, потому что на самом деле постарело лишь ее тело, а то, что жило в нем – мозг, или душа, или… да какая к черту разница – то, что было внутри, не старело и не уставало. Ада Терер была огнем, в котором сгорали судьбы, не зря же природа отметила ее огненными волосами, а огонь не гаснет, если есть пища. И в этом мире пищи для ее огня было предостаточно.

Ее мужья были совершенно разными людьми. Первый был романтиком, идеалистом, верящим в идею и живущим ради ее воплощения, у него были четкие жизненные принципы, и он сделал себе состояние, начав рядовым чертежником и став известным на всю Европу архитектором. Он любил всё прекрасное и яркое, он был мотыльком, у которого не было ни единого шанса перед пламенем. И он сгорел, как горели многие до него и после него. Однажды на стройке с ним произошел ужасный несчастный случай, и его принципы или мораль не спасли его. В ад он попал или в рай, какая разница, когда по его шикарным коврам больше не ходили его ноги, а дорогие вина, которые он так любил, распивала его молодая вдова – яркая и прекрасная – с любовником, лежа в его же шикарной кровати.

Второй ее муж ничем особо не выделялся, обычный делец, не слишком плохой или хороший, его она терпела дольше других, может потому, что он почти всегда отсутствовал, имел кучу любовниц, но всегда делал жене шикарные подарки и неизменно называл ее «любимая». Она тратила его деньги и жила как хотела. И в отличие от первого супруга, он не надоедал ей своими бредовыми идеями, размышлениями и дурацкими мечтами, она была его красивой «женой на выход», когда надо произвести впечатление на партнеров или блеснуть на благотворительном вечере, в остальное же время они жили каждый сам по себе. Только Ада прожила намного дольше.

Третий ее муж тоже прошел как-то вскользь по ее жизни, его она убила быстро, а вот о четвертом вспоминала до сих пор. 4 – крест, знак силы, смерти и судьбы. Тут она встретила себе подобного, опасного и жестокого соперника, убийцу с такой же неутолимой жаждой крови. Их брак был войной, оба понимали, что кто-то один не доживет до старости, и обоих это заводило. Благодаря четвертому мужу она стала нефтяной королевой, и она прекрасно понимала, какой ценой досталась ей эта победа – на этот раз у нее было гораздо больше шансов закончить свои дни не в этом шикарном доме, а в земле. Он был тираном, психом, он убивал людей, он любил кровь, любил боль, любил страдания. Иногда они делали это вместе, Ада не получала того удовольствия от смерти или мучений других, но не испытывала и ужаса, она делала это, потому что так было нужно. Иногда он бросался на нее, резал и колол, но не до смерти, у него был опыт, и он хорошо знал, что для человека смертельно, а что – просто мучительно больно. И она не терпела, кидалась на него в ответ, они дрались, как пара хищников, они кусали, били, кололи друг друга, валяясь в крови и крича, а потом яростно любили друг друга. Этот период жизни похож был на турпоездку в ад, но более пикантного времени у нее не было, никогда еще она так остро не ощущала дыхание смерти и неутолимую жажду жить, выжить любой ценой. И она выжила, всё же он недооценил свою дикую и яростную жену, его прокол был в том, что она была еще и умной.

И как бы он ни хитрил, всё равно она опередила его, в одно прекрасное утро его нашли с ножом в сердце в спальне собственного особняка. Ее не заподозрили, она была в отъезде, в клинике за городом, залечивала раны после очередной дикой любовной игры – в этот раз ей здорово досталось, смерть матери сделала его еще безумнее, чем обычно, если это вообще было возможно. Персонал клиники подтвердил, что вечером накануне смерти жена нефтяного кроля была в больнице. Все знали, что он бьет жену, так что она приняла обезболивающие и легла спать. Да только никто даже предположить не мог, какую боль испытывала Ада, вылезая из окна клиники, перелезая через забор, а потом еще и прокрадываясь через всю систему безопасности их семейного гнездышка. Она могла бы придумать более изящный способ избавиться от этого маньяка, но время уходило, она чувствовала, что их диким забавам приходит конец, он намерен нанести удар, и единственный шанс выжить – нанести удар первой. Он не был дураком, он как раз был слишком умным и, конечно же, связал странную смерть своей матери со своей кровожадной женой, и Ада знала, что месть его будет ужасной. Но даже не эта спешка заставила ее действовать именно так, причина была гораздо проще – он должен был заплатить за все ее раны, страх и боль. Она хотела сама вонзить в него нож, причинить ему боль, хотела, чтобы последним, что этот урод увидит в жизни, было ее лицо и его собственная кровь, хлещущая из смертельной раны. Она хотела, чтобы перед самым концом он понял, что проиграл.

Да, много чего она повидала за свои 54 года, много ран нажила, и они до сих пор болели, все ее шрамы, они ныли, ее сломанные кости, но она была жива, более того, она жила как победитель – в огромном шикарном доме на собственном острове. Большую часть времени она и не вспоминала про свои жизненные «сувениры», но иногда от погоды или просто от нервов все ее раны начинали болеть вновь. А сейчас она очень нервничала, этот сон, он никак не выходил из головы, терзал ее закаленное сердце. И эта душевная ноющая боль тут же разнеслась по телу, и ни удобная кровать, ни одеяла, ни даже рюмочка чего-нибудь горячительного не могли согреть ее, прогнать эту боль.

В теплом свете лампы Ада села в кресло, обхватила себя руками, шелк ее пижамы приятно заскользил под пальцами, она никогда не признавала никаких ночных сорочек, только пижамы, как будто она в любой момент готова была встать с кровати и бежать или драться, а в сорочке легко можно было запутаться. В общем-то, почти так оно и было, Ада всегда предпочитала быть готовой ко всему, поэтому и дожила до своих лет. Она не дрожала, по крайней мере, тело, но вот душа, или сердце, или интуиция, что-то внутри вдруг завибрировало, предупреждая об опасности. Она подтянула колени как могла близко к груди, когда-то стройное и сильное тело с годами приобрело лишние килограммы, но бесформенным не стало, и она всё еще сохранила свою красоту, хотя безупречно ухоженное лицо всё же выдавало возраст.

– Старая вояка, – прошептала она, глядя в зеркало, там ее молодой двойник копировал ее позу, – твои раны болят, ты устала, но жизнь – война. И пришло время для последней битвы. Я это чувствую.

Жажда не ушла, как будто ее внутренний огонь, почувствовав приближение врага, разгорелся и раскалил ее душу. Она выпила еще один стакан, снова наполнила, не вставая с кресла, но теперь пила маленькими глотками, наслаждалась каждой каплей. И это тоже жизнь, подумала она, сладкая, каждая ее капля – наслаждение, пусть воде и приходится пройти через камни, пески и толщу земли, чтобы стать такой чистой и вкусной. Ада жила каждой клеточкой, на полную катушку, пожирая каждую секунду и каждую возможность этой жизни. Она любила жизнь, да, любила, как, наверное, не любил никто, и не было в этой любви ничего возвышенного или философского, это была яростная, всепоглощающая одержимость. Любовь, как огонь.

Посидев немного, она встала, подошла к зеркалу. Люди на материке звали ее Паучихой, да, но в отражении она видела всего лишь немолодую уже женщину, уставшую сражаться, желающую покоя и тишины. Богатую, сильную и всё еще красивую женщину. И она не хотела умирать, она всё еще хотела выжить, выжить любой ценой.

Ей вдруг стало нестерпимо холодно, комната показалась склепом, она чувствовала себя замурованной в этом особняке, живой мумией. Она взяла с кровати одеяло и закуталась в него, выключила лампу – им на улице ни к чему видеть свет – нащупала в темноте пульт и нажала на кнопку. Ставни из особо прочного сплава почти неслышно поползли вверх, открывая освещенную прожекторами ночь. Да, о своей безопасности она думала, и думала очень хорошо. Многие называли ее эксцентричной, и на то были причины – одна ее система безопасности была шедевром, один арабский шейх даже скопировал ее для своего дома. А еще она уже 5 лет не покидала свой остров, на котором была единственной женщиной. И вот этот факт особенно веселил людей. Вся прислуга, вся охрана, косметологи, массажисты, повара и прочие работники, обслуживающие жизнь Ады Терер, были мужчинами. И если миру этот факт казался причудой и прихотью богатой тётки, то она не видела в этом ничего смешного, она знала правду: эта была лишь еще одна мера безопасности.

Некоторые жили на острове круглый год, другие работали посменно, она устроила здесь настоящий маленький мир, у нее было всё, чтобы не покидать этот клочок суши, и вот уже 5 лет она жила здесь, забыв дорогу на материк. Сюда же изредка приезжали и журналисты, всегда только мужчины, таково было ее требование, даже животные, которых держали ее слуги, живущие здесь круглый год, и те должны были быть мужского пола. Она прекрасно знала, как об этом пишут в журналах и показывают в передачах – богатая тётка окружила себя мужиками на райском острове, принадлежащем ей. Да, так оно и было, только не верила она в рай. Ни в земной, ни в небесный. Она никогда не ладила с женщинами, не любила их, но окружила себя мужчинами не поэтому, хотя никогда ничего не отрицала, пикантная аура, окружающая ее жизнь, нравилась ей, подчеркивала ее статус. А если кто думал, что с мужчинами так уж легко, тот просто никогда не играл с ними на равных. А она играла, играла с ними и играла ими, да, она была Паучихой и, поймав в свои сети очередного мотылька, она сначала дергала его за нити, которыми оплела, а уж потом высасывала. И здесь, на своем острове, она быстро навела порядок, хотя нелегко было наладить дисциплину, но после того, как она выбросила кошку одного механика в воду, а лазерная сетка, окружающая остров в радиусе километра, разорвала ее на частицы, другие поняли, что она не шутит.

Сам остров был скопищем ловушек и капканов, но даже самые посвященные охранники не знали всего до конца. Она была богиней, мифическим чудовищем, и в ее логово не так-то просто было проникнуть. Она окружила себя туманом таинственности, за которым прятала то, что не могла побороть или изменить, а тайны превращаются в секреты, если их знают больше одного человека, если больше двух – это уже слухи и мифы. В ее багаже было много секретов, мифов и тайн. Например, секрет ее браслета, который она никогда не снимала. Эту маленькую изящную хитрость придумал Роман, начальник ее охраны, он жил с ней всегда, все эти 5 лет, и был предан ей до безумия. Он видел в ней богиню, настоящую, неземную, по одному ее слову он готов был убивать или умереть, она это знала, поэтому и держала его при себе. Он любил ее, это она тоже знала, женщины всегда чувствуют такие вещи. И каким бы умным, сильным и сдержанным ни был этот мужчина, он тоже пал жертвой ее демонической красоты и сложной, сильной личности. Уже 10 лет он охранял ее, как настоящий ангел-хранитель. Он видел всё, думал за всех и обо всех, кто ее окружал или только думал о ней. Этот остров они строили вместе, и тут выяснилось еще кое-что – Роман был просто гениальным изобретателем, в его голове рождались такие идеи, которые Ада не видела и в голливудских боевиках, его фантазия работала с таким размахом, что иногда она даже боялась его – всё, что превосходило Аду по силе, внушало ей опасения. Но тут они были напрасны, Роман верил в нее, и поклонялся ей, как сверхъестественному совершенному существу. Он беспрекословно делал всё для своей богини, свою силу, свой опыт, свою гениальную фантазию и свое сердце он положил к ее ногам. Она знала это, очень хорошо знала, она могла бы наступить на это сердце, так бы и сделала, будь на его месте кто-то другой, но он был ей нужен.

Богиня или монстр, но она так же хорошо понимала, что без него выжить ей будет гораздо труднее, а она уже не была той девчонкой, готовой перегрызть глотку миру. По крайней мере, физически уже не была. Она хотела немного покоя, она это заслужила, заработала кровью и нервами. Время шло, оно отнимало ее жизнь медленно, по капле, но с этим она ничего не могла поделать, а вот с тем, кто шел по тропинке, протоптанной временем, шел к ней, за ее жизнью, она справиться могла, и давно готовилась к последней битве. У нее были деньги, у него – его фантазия, из этого они создали невиданную систему охраны, и когда она попросила его придумать последний рубеж обороны, он и здесь не отказал. И вот уже 5 лет, как она надела этот красивый золотой браслет, так плотно прилегающий к коже, чувствующий ее пульс. Сейчас он немного участился, но это ничего, вот если он пропадет, тогда…

Ада нежно погладила браслет. Она сделала всё, чтобы быть в безопасности, чтобы принять этот последний бой, тогда почему ей так тревожно? Всё этот проклятый сон и пророчество. Вот что было ее главной жизненной тайной – пророчество, в которое она поверила, едва услышав. У любого титана есть слабое место, и пусть от природы ты закован в броню, но та же природа гарантирует, что у тебя будет пусть одно и крошечное, но смертельно уязвимое место. Она всегда была сильной, всю жизнь она воевала с мужчинами, получала раны и вновь бесстрашно бросалась в бой, потому что знала: ни один мужчина на земле не станет угрозой ее жизни. Ее смерть придет от женщины. И пусть Ада никогда не верила ни в бога, ни в дьявола, ни во всю эту паранормальную чушь, в это она поверила. Клин клином вышибают, и кто, как не такая же убийца, женщина с сердцем тигра, способна достать ее, отобрать жизнь.

Она давно знала это, еще до первого замужества, и сколько же времени прошло с тех пор! Тогда она была молодой, красивой, полной планов и сил. Окрыленная своими мечтами, она шла по весенней Москве, и ветер развевал ее рыжие волосы. Она не могла сказать, откуда взялась та цыганка, она как будто материализовалась из воздуха или вышла из стены какого-нибудь здания. Старая, одетая в яркие тряпки, с серьгой в носу. Ада бы не заметила ее, прошла мимо, но старуха схватила ее за руку своим скрюченными узловатыми пальцами. Да, она помнила ту встречу до мелочей, помнила, что старуха выдернула ее из раздумий, помнила, как порыв ветра швырнул ей в лицо запах старой цыганки, от нее пахло какими-то специями и травами, помнила отвращение от прикосновения этой грязной, изуродованной старостью и артритом руки. Но, конечно, больше всего она запомнила голос и глаза. Черные и горящие, совершенно не старые глаза, они обжигали, просвечивали ее насквозь, и это было неприятно. Черт, да это было просто страшно. И сейчас, спустя десятилетия, стоя у окна и глядя на море, освещенное луной и прожекторами, Ада снова почувствовала жар этих глаз. И страх. А о том, что сказала эта старуха, она помнила всю жизнь, каждую секунду своей бурной жизни.

– Подай на пропитание старой женщине, – проскрипела старуха, – щедрая молодость – сытая старость.

– Отвяжись, – молодая рыжая девушка попыталась пойти дальше, но скрюченная рука крепко вцепилась, как будто неведомая сила припаяла руку этой карги.

– Не жадничай, – цыганка хитро улыбнулась, – ты ведь не бедная. Нет, не бедная.

Она пристально посмотрела на Аду:

– А будешь еще богаче. Да! Ты будешь очень, очень богатой, хотя сама не проработаешь в жизни ни дня.

Ада опешила и прекратила отстраняться, слова старухи заинтриговали ее, она хотела быть богатой, а кто же не хочет? Но недоверчивость всё же взяла своё, Ада не была дурой, а то, что говорили все эти уличные попрошайки, было рассчитано на дураков.

– Ладно, – Ада открыла сумочку и начала в ней рыться. – Вот тебе 3 рубля и оставь меня в покое.

Но старуха не отцепилась и, что самое удивительное, не проявила ни малейшего интереса к деньгам. Она пристально смотрела на Аду своими странными горящими глазами, а ее старая скрюченная рука вдруг как будто налилась силой и до боли сжала плечо девушки.

– Эй, пусти, – Ада попыталась выдернуть руку из этой мертвой хватки, теперь она поняла: ей попалась сумасшедшая, в большом городе это не редкость, и теперь надо было решать, что делать с ней. Можно позвать на помощь, а можно врезать старой карге как следует и удалиться, да еще и прихватить свои 3 рубля, всё же деньги. И Ада могла врезать, еще как могла, но эти глаза останавливали ее, сковывали, пугали.

– Да, теперь я вижу, – задумчиво проскрипела цыганка, – теперь я многое вижу.

– Слушай, – Ада решила еще раз попробовать мирно разрешить эту нелепую ситуацию, – если тебе мало, я дам еще, только исчезни и оставь меня в покое.

– Я исчезну, исчезну, – проговорила старуха, – я исчезну, а ты еще долго будешь ходить по этой земле. Будешь жить в роскоши и достатке. Мужчины будут у твоих ног, ты ведь красавица. Вижу кровь. Много крови…

Она замолчала, а Ада перестала вырываться, эта цыганка уже не просто пугала, она наводила ужас, и что самое страшное – Ада верила, и не могла разорвать эти чары и просто уйти. А старуха, смотревшая как будто сквозь нее, вдруг уставилась прямо в лицо Ады, а ее черные глаза как будто вспыхнули.

– Но ни один мужчина на этой земле, – она повысила голос и подняла скрюченный указательный палец, как бы подчеркивая важность своих слов, – ни один не причинит тебе серьезного вреда. Ты будешь всю жизнь ходить по лезвию, но не порежешься. Можешь не бояться мужчин, ты им не по зубам.

Ада молчала, в испуге глядя на эту странную старуху, а та снова уставилась куда-то сквозь, но хватка ее не ослабла. Она еще не всё сказала, и Ада ждала, повинуясь ее чарам и собственной интуиции.

– Нет ничего абсолютного в грязном, слабом мире, – проскрипела цыганка. – Ты будешь сильной, будешь смелой, ты ничего не будешь бояться. Тебе и не надо.

Снова пауза, обе застыли среди потока людей, спешащих по своим делам, не желающих замечать никого вокруг.

– Но бойся женщин. – И старуха зловеще улыбнулась, медленно фокусируя взгляд на девушке. – Да, смерть твоя придет от женщины. Я вижу ее, несущую смерть, твою смерть, девочка. Черная тень среди теней. Призрак в тумане. Женщина со множеством лиц. Твоя смерть придет от женщины… от женщины.

Побледнев, Ада сама стала как призрак, а старуха вдруг убрала руку, как будто выходя из транса, и удивленно взглянула на Аду, стоящую с широко распахнутыми глазами. В руке девушка всё еще сжимала 3 рубля. Цыганка равнодушно посмотрела на деньги и заковыляла прочь.

– Эй! – позвала Ада, всё еще шокированная, – не возьмешь деньги?

Но старуха не ответила, просто еще раз одарила ее неопределенным взглядом своих странных горящих глаз и отвернулась. А через минуту уже скрылась в людском потоке. Больше Ада ее не видела, но запомнила навсегда.

Прошло много лет, очень много, и всё сбылось. Ада, не проработавшая в общепринятом смысле ни дня, стала богатой, сильной, смелой. Она действительно всю жизнь ходила по лезвию и так и не порезалась. Предупрежден, значит вооружен. Было много крови, и тут цыганка не соврала, после той встречи Ада убила всех своих подруг, всех родственниц и родственниц мужей. Все они исчезали, а люди поговаривали, что Ада на самом деле дьяволица, несущая проклятие, что ее ведьминская внешность не случайна. И если в средние века ее бы давно сожгли на костре, то современное правосудие было бессильно – все смерти, окружающие Аду Терер, были абсолютно «чистыми», и связать хоть одну с ней никто так и не сумел. Зло 20-го века убивало ядом и оружием, а не заклинаниями, так что не было в ней ничего демонического или сверхъестественного, она была обычным человеком, прокладывающим себе путь на вершину. А путь этот никогда не был чистым и прямым. И немало своей крови пришлось ей отдать, чтобы быть сейчас там, где она есть, чтобы быть той, кем она стала.

И за всю ее долгую и бурную жизнь многое для нее так и осталось тайной, она любила, но не людей, единственный человек, которого она любила, смотрел на нее из зеркала каждый день, а вот другой любви она так и не узнала. И не считала, что прожила жизнь зря или чего-то лишилась. У нее не было друзей, не было любимого дела, не было хобби, зато у нее был весь мир и она, готовая положить его к своим ногам и упиваться своим могуществом. У нее не было детей, причем она никогда не старалась специально оградить себя от материнства, у нее было много мужчин и некоторые, и правда, были как дети, но Ада Терер не произвела на свет никого. Хотя однажды у нее была беременность, всего один раз, и закончилась она выкидышем. Но Ада не расстроилась – это была девочка.

Вот так она и прожила жизнь, и ни о чем не жалела. И она любила жизнь, всё еще не устала от нее, всё еще хотела выжить, выжить любой ценой. Предупрежден, значит – вооружен, подумала она, ловя в зеркале смутный силуэт, а она-то как никто умела распорядиться всем, что подбрасывала ей жизнь, превращая это в оружие. У меня есть шансы, и очень даже неплохие, подумала Ада, стоя у окна и глядя на темное море задумчивым взглядом своих всё еще красивых глаз. Здесь, на острове, ее трудно достать, а станет еще труднее, уж она-то об этом позаботится. Она не верила в судьбу, она делала ее сама, своим руками, так что она не собиралась сдаваться, просто сидеть и ждать, когда смерть, обещанная много лет назад, придет за ней. Вместо этого она решила подготовиться, устроить незваной гостье такой прием, чтобы ее костлявая задница еще сто лет звенела, вспоминая имя той, которую трогать не следовало – Аду Терер.

Время пришло, она чувствовала это, знала. Она никогда не отличалась впечатлительностью и не страдала от разгулявшегося воображения, и этот сон был не простым кошмаром – это заговорил ее инстинкт, предупреждая ее об опасности. И как всегда в жизни, Ада решила броситься в бой, но на этот раз она будет осторожна, крайне осторожна, ведь на этот раз на ней не будет ее невидимых доспехов. В этот раз она будет воевать обнаженной. Но не безоружной.

Первым делом надо сократить полеты на материк, решила она, уже составляя в голове план, и конечно, усилить охрану. Роман обо всём позаботится, не задавая ни одного лишнего вопроса, наведет справки, а она проконтролирует, и пока угроза не исчезнет, она будет сидеть за стенами своей крепости, она это умеет, жизнь многому ее научила, лишь одно Ада так и не освоила – она не умела проигрывать.

Ночь за окном вдруг стала пугать ее, в этой темноте ходила ее смерть, где-то по пыльным дорогам этого старого мира, она ходила давно, но теперь подходила близко. И Ада чувствовала ее. Внезапно ей стало не по себе в этой пустой комнате, тени снова стали угрожающе-черными, а тишина – давящей. Надо вызвать Романа, мелькнула мысль, невыносимо здесь сейчас одной. Ночь для нее закончилась, это она твердо знала, а вот ее маленький мир крепко спал, за исключением тех, кто нес ночную вахту. На какую-то секунду она даже позавидовала этим маленьким людям, спокойно спящим в своих постелях. Им не о чем волноваться, кроме налогов и их житейских бытовых проблем, им не надо думать – а это очень трудное занятие. Да, на вершине воздух чище, но обороняться приходится от всего мира, подумала она, там внизу, в толпе, ты защищен такими же как ты, вы – одна масса, а здесь ты один, таков закон пирамиды. Один, потому что ты сильный.

Секундная слабость пришла и ушла, а она осталась, она всё еще была собой, Адой Терер, завоевавшей мир. И ее снова ждала битва.

Можно подождать утра, подумала она, и пока всё обдумать. Но она была не из тех, кто тратит время понапрасну или беспокоится о других. В конце концов, она ведь платит им за то, чтобы в любую секунду, когда ей что-то понадобится, любой из ее подчиненных был рядом. А уж Роман так вообще не имеет права на сон и отдых, тем более сейчас, когда над ней нависла угроза. Решив не терять больше ни минуты, Ада отошла от окна и надела халат, всё же не пристало никому видеть ее такой уязвимой. В темноте она подошла к столу и нажала всего одну кнопку на телефоне. Роман как будто и правда не спал, бодрый голос, абсолютное понимание ситуации. Уже через минуту он будет здесь, подумала Ада, опуская ставни обратно, свидетели ей были не нужны.

В ожидании она села в кресло и задумчиво начала поглаживать браслет, а перед глазами снова и снова всплывала страшная картинка ее сна – черная пантера, огромная, грациозно шла по ее особняку, совершенно бесшумно, сверкая глазами и неспешно оглядываясь по сторонам. От нее волнами исходила сила, внушающая даже не страх – ужас, шкура переливалась в проникающем из окон свете фонарей, иногда она полностью сливалась с темнотой, и тогда только ее зеленые глаза вспыхивали то там, то тут. Она искала Аду, она пришла за ней. Ада хотела убить ее, но руки и ноги не слушались, хотела позвать охрану, но голоса тоже не было, сила, исходившая от пантеры, парализовала ее, сокрушила ее волю. Тогда, собрав последние силы в кулак, Ада поползла, она не хотела сдаваться, она хотела жить. И хотя хищная кошка не спешила, расстояние всё равно неумолимо сокращалось, и впервые в жизни Ада почувствовала обреченность. Заползла в спальню, плача от бессилия и страха, и тут вспомнила про браслет. Лежа на спине и наблюдая за приближением своей смерти, она потянулась к запястью правой руки… И пантера прыгнула. Последнее, что помнила Ада, это блики голубого света фонарей на ее клыках. И то, что пантера была самкой.

3

На другом конце страны другая женщина тоже проснулась среди ночи, но это была другая ночь и другая причина. До отъезда на Дальний Восток оставалось всего два дня, все дела были улажены и переданы на время ее помощнику, няня Яна уже привезла часть вещей в их дом, ей ведь предстояло 2 недели жить здесь. Конечно, она волновалась, но это был не первый ее отъезд, Ян был очень самостоятельным мальчиком, и всё должно было идти по уже хорошо знакомой схеме. Так почему же она вдруг проснулась среди ночи?

Не зажигая свет, Фатима протянула руку и нащупала телефон, часы на дисплее показывали 3:07, и, учитывая то, что дни в июне самые длинные, до рассвета оставался примерно час. Окна ее спальни выходили на улицу и во двор, так что море она не видела, о чем очень пожалела сейчас. Откинувшись на подушки, Фатима стала прислушиваться к себе и к миру. Она должна была понять, почему так внезапно проснулась, как будто кто-то выбросил ее из сна. В доме и на улице всё было тихо, где-то далеко привычным гулом шумели проезжающие машины, ветер шелестел листвой на деревьях, а больше ее слух ничего не уловил. Может, просто волнение, подумала она, вглядываясь в темноту вокруг, может, это дело Паучихи меня так взбудоражило?

Но она и сама прекрасно знала ответ, она была профессионалом, много лет она была лучшей в своем деле, так что избыточной впечатлительностью не страдала и не теряла сон по пустякам. Может, интуиция? Но она тоже молчала, как и темный мир под ночным небом. Просто бессонница, подумала Фатима, такое со всеми… И тут это случилось. Знакомая, но уже почти забытая огненная роза в груди вдруг снова ожила, как будто в душе взорвалась бомба. Фатима ахнула, дыхание прервалось. Может, я умираю, пронеслась в голове мысль, может, вот это мой конец? Но она знала, что нет, сердце билось так же ровно, а в глазах не заплясали разноцветные точки, нигде ничего не болело. Была только эта сумасшедшая вибрация в груди. И Фатима уже знала, что это такое.

– Нет, не может быть, – прошептала она, чувствуя, как чужеродная энергия вливается в нее, растекается по венам, беснуется в груди, – только не это.

Но одновременно со страхом и сильным возбуждением она ощутила знакомую уже радость. Чем бы ни была эта энергия, она приносила с собой восторг, эйфорию, желании лететь, кричать, желание жить. С широко раскрытыми глазами она лежала в кровати, чувствуя, как огненная роза снова поднимает свою красивую сияющую голову и начинает медленно разгибать лепестки. И да, она знала, что это значит, уже знала. Он где-то рядом, и он думает о ней.

Может, это и звучало как бред или сказка, но в самый разгар ночи так легко поверить в то, что при дневном свете кажется смешным или безумным. Ночь – время волшебства, время необъяснимого, время, когда мир отдыхает от примитивных правил, навязанных такими же примитивными людьми. Поэтому сейчас она даже не стала отрицать это чувство или искать ему объяснение, она просто позволила себе поверить, почувствовать, полюбить.

Такая же странная тоска сдавила сердце, а роза в груди всё пела, посылая импульсы счастливой грусти по телу. Фатима встала, просто не могла больше лежать, энергия распирала ее, требовала выхода, требовала действий. Не должна я сидеть в этой комнате, подумала она, это чувство – оно волшебное, и не зря оно дает такой прилив сил. Люди, ощутившие это, уже не могут и не должны сидеть на месте, они должны бежать навстречу друг другу, искать друг друга, преодолевая сотни километров и препятствий, вот зачем нам дается эта бурлящая энергия, чтобы преодолеть всё и найти того, кто зовет тебя.

И всё же она сидела здесь, загнанная в рамки своим же сознанием, и от этого ей самой было тошно. Но сейчас она хотя бы не пыталась подавить или отрицать это чувство, у нее уже был опыт, и он говорил, что это пустая затея. Бог – есть любовь, вспомнила она, так говорила ее мама и добавляла: «Ты можешь в него верить или нет, ему всё равно. Придет день, Он призовет тебя, и, независимо от твоих убеждений, ты предстанешь перед Ним, упадешь на колени и будешь молить». И сейчас Фатима начала понимать, насколько ее мать была права. Не смотря на всё ее отношение к людям и любви, это странное чувство пришло к ней, и уже не имело никакого смысла верить или не верить, отрицать или бороться. Можно было только повиноваться и лететь навстречу неизвестному. И всё же, она пыталась, она сбежала тогда в Праге, и, наверное, сбежала бы снова… но не сейчас, не в 3 часа ночи, когда в тишине под звездами волшебство правит бал.

– Где же ты? – прошептала Фатима, подходя к окну и осторожно выглядывая на улицу, – ты где-то рядом, я чувствую. Но почему?

Она и сама толком не знала, о чём спрашивает, наверное, обо всём происходящем, почему всё так странно и почему это вообще происходит? Улица была пуста, как она и ожидала, даже в самое сказочное время сказки всё равно остаются всего лишь красивой выдумкой, картинкой идеального мира, придуманной уставшими, израненными душами. Сказка, вера, мечта, всё это – наркотик, дурман, затуманивающий сознание, и не зря люди спят по ночам, когда сказки оживают.

Фатима села на подоконник – а они в этом доме были очень широкими, и это ей нравилось – и посмотрела на звезды. Фонари уже не горели, так что она видела их, крошечные бриллианты, рассыпанные чьей-то божественной рукой. Во всём этом так легко запутаться, но всё же кое-что реальное и незыблемое во этом было: он был реальным, это раз. И она любила его, и всё еще любит, это два. А большего мне и не надо, подумала она, чувствуя, как огненная роза в груди расцветает, расправляет лепестки. Бог – есть любовь, и если Он призовет меня, тогда я упаду на колени и буду молить.

А пока она просто сидела, подтянув колени к груди, и мечтательно смотрела в звездное летнее небо.

4

«Когда она спит рядом со мной, я слышу ее дыхание, я вижу, как опускается и поднимается ее грудь. И я понимаю, что люблю ее. Просто потому, что она дышит». Эта фраза, прочитанная в сети месяц назад, так и крутилась в его голове, как будто кто-то бесконечно прокручивал пленку с записью или нажимал на «реплей». С недавних пор он стал коллекционировать такие вот небольшие словесные зарисовки о любви, это стало его маленьким хобби. И очень приятным хобби, потому что под каждую такую фразу он мог подставить ее лицо. Он уже даже не пытался сопротивляться или задумываться о том, что дальше или почему всё так, он просто жил, каждый день начиная с ее образом в голове и заканчивая мыслями о ней. И это не было паранойей или наваждением, он был на удивление спокоен, он даже мог спать с другими женщинами, но она всегда была с ним, в его сердце, в его мыслях, в его душе. Она – самая прекрасная женщина на земле, Фатима.

– Любовь – как воздух, – пробормотал Пророк, сидя на берегу под звездами и глядя на дом, в котором она сейчас, наверное, спала, – каждый вдох не вызывает бурю эмоций. Но не дышать мы не можем, всё так.

Никогда еще он не встречал более полного и точно описания настоящей любви. Да, она как воздух, она не кружит голову, но без нее не прожить. Темные волны накатывали на берег, ветер свистел в ушах, он был один на пляже, и это его очень радовало. Он чувствовал себя виноватым, он шпионил за ней, и пусть никто этого не знал, от этого лучше не становилось – он знал, и этого ему всегда было достаточно. Как глупо, смешно и просто нереально, подумал Пророк, на секунду отрываясь от дома на холме и глядя в небо. Я влюбился в своего самого лучшего клиента, черт, влюбился в Фатиму! И этим всё сказано.

И как же раньше он не замечал, что Диана и его виртуальная подруга так похожи? А может, они и не были похожи, Диана – выдуманная личность, созданная ими двумя: он сделал ее существующей гражданкой с паспортом и именем, Фатима вдохнула в нее жизнь. И всё прошло бы незамеченным, если бы тогда за этой маской он не увидел те черты, которые его зацепили. Диана смотрела взглядом Фатимы, имела тело Фатимы, и, наверное, он единственный, кто мог различить настоящее за поддельным. А может, она никому больше и не позволяла увидеть так много. Что это было, Судьба, или Случай, или может, вообще ничего, просто обычная жизнь со всеми ее причудами, он не знал, но это что-то пробежало между ними, ударив обоих. Да, ее тоже зацепила сущность, которую она увидела под маской Яна, он видел это в ее глазах тогда в гостинице, видел и в тот сумасшедший вечер на набережной в Праге. Это что-то никуда не исчезло, время шло, но оба они чувствовали одно и то же. Мы встретились под масками и сумели заглянуть за них, подумал Пророк, одно это уже можно назвать чудом, и вот время проходит, но мы по-прежнему чувствуем что-то, может, это любовь? Настоящее проверяется временем, и если это она, то она – настоящая.

Удивительно крупные южные звезды мерцали прямо над ним, так же, как и над ней, и осознание этого наполняло нежностью его отбившееся от разума сердце. Большую часть времени он был далеко, он изо всех сил старался держаться подальше от нее, понимая, что с ее инстинктами она учует его, и что будет тогда, одному богу известно. И находясь в другом часовом поясе, на другом континенте или просто в другой стране, он всегда смотрел на небо и думал о ней. Мы оба под одним небом, думал он, нам светит одно солнце и одна луна, и от мысли, что у них есть хоть что-то общее, одно на двоих, ему становилось лучше.

Она всегда была с ним, он мог общаться с ней каждый день, ведь она даже не подозревала, кто ее виртуальный помощник. Зато он знал о ней всё, он делал ей документы, он проверял ее почту, он боялся за нее, он уже стал частью ее жизни, хотя она даже не подозревала об этом. И иногда, когда потребность увидеть ее становилась настолько сильной, что он бросал всё и летел туда, где она, ему становилось стыдно. Он шпионил за ней, следил за каждым шагом, чувствуя себя предателем, ведь он нарушил свою же клятву и вторгся в жизнь человека, которого уважал, как никого и никогда. А она даже не знала, что Пророк и Ян – один и тот же человек. И если она чувствует то же, что и я, думал он, тогда ей гораздо труднее, я-то в более выгодном положении. Но она и сильнее меня, это он прекрасно осознавал, она как стихия, как богиня. И эта сила влекла его и пугала. Отчасти поэтому он предпочитал держаться на расстоянии, столкновение со штормом еще никому не приносило ничего хорошего, а вот любоваться бурей издалека, с безопасного расстояния – совсем другое дело.

– Я конченый человек, – прошептал он, не сводя глаз с темных окон ее дома, – предал себя, свои принципы. А хуже всего, я предал ее.

И хотя его открытие никак не изменило ее жизнь, Пророк все равно не мог избавиться от гнилого привкуса, как ни крути, а он нарушил слово, поступился принципами, а таких людей он сам никогда не уважал. Если это любовь, подумал он, то она еще и подлая, она толкает нас на то, чего мы никогда бы не сделали, не попади под ее власть, она заставляет говорить то, что мы никогда бы не сказали, думать о том, о чем мы думать не могли. И он не хотел прикрываться любовью, как оправданием своего бесчестия, это было бы слишком грязно, всё равно, что плюнуть в лицо всему светлому и прекрасному просто потому, что слюна во рту скопилась.

Я такой, какой есть, подумал Пророк, опуская голову, с такими мыслями он не мог и не хотел смотреть в ее сторону, и случилось всё, как случилось, мне с этим жить, мне это расхлёбывать. Любовь, чувство вины и тоска, его сердце, пребывающее в покое многие годы, вдруг начало работать на износ, и пока это было приятно. В каком-то смысле он был инвалидом почти всю свою жизнь, самая главная мышца в его теле не работала, и вдруг случилось чудо, и она ожила, и теперь никакие нагрузки на нее не казались чрезмерными. И если порой он и чувствовал усталость, то она была приятной, такой, какую, наверное, ощущает человек, много лет прикованный к посели и вдруг снова начавший ходить.

– Фатима, – прошептал он, поднимая глаза и глядя на темные волны, медленно и сонно катящиеся к берегу, – ты слышишь меня, Фатима?

Он не знал, какое имя ей дали при рождении, этого он не знал, но сейчас она звала себя так, и это имя было для него самым прекрасным на свете. Он будто чувствовал сладкий вкус, когда произносил его. И он чувствовал ее. Каждый раз, когда он называл ее имя, как будто какая-то невидимая антенна в его голове настраивалась на ее частоту, и тогда он мог чувствовать, ощущать ее. И теперь, по прошествии лет, это уже не казалось безумием. Он часто произносил ее имя, но никогда не мог сказать «моя Фатима», потому что она не была его или еще чьей-то, эта женщина никогда не принадлежала никому и не будет, он знал это, непонятно откуда, но знал. И всё равно любил, без надежды, или веры, или планов на будущее, он просто любил, и такую любовь его верующая мать называла абсолютной.

Ветер, развевающий его всё еще не тронутые сединой и всё такие же длинные волосы, пах мечтами, в мире было абсолютно тихо, кроме шума волн он ничего не слышал, а над ним кружились миллиарды неведомых миров. Может, там тоже происходит что-то подобное, подумал Пророк, может, там живут существа, умеющие любить. Сам он ощущал себя призраком в этом спящем мире, как будто он был совсем один на этой планете, невидимый и почти несуществующий, наблюдающий за жизнью людей, даже не подозревающих, что за ними наблюдают. Зато в этой тишине хорошо слышен голос сердце или души, или чего-то, что заложено в нас тем, в кого так верила моя матушка, подумал Пророк, а днем шум от всей этой пустой человеческой возни заглушает этот тихий робкий и такой прекрасный голос. А его стоит послушать, потому что если он говорит, то только истину.

Я изменился, осознал он, задумчиво глядя на красоту ночи, как же я изменился. И когда это произошло? Он не знал. Как будто кто-то просто щелкнул выключателем у него внутри, превратив его в совершенно другого человека. Более совершенного человека, более счастливого.

– И более безумного, – пробормотал он и рассмеялся, – сижу на пляже в самый разгар ночи и пялюсь на дом, как какой-нибудь школьник. Вот уж чистое безумие.

Самый разгар ночи, это точно, а они сейчас такие короткие, подумал Пророк, и сколько же темноты мне осталось? Спрятав часы под ладонью правой руки, он нажал на кнопку подсветки, часы показывали 3:07. Ну да, время влюбленных и безумных. Спит ли она сейчас, задался вопросом он, и что видит во сне? Он снова перевел взгляд на темный дом на холме, и вдруг тоска ледяной иглой пронзила его сердце. Такое бывало с ним иногда с тех пор, как он увидел ее на мосту в Праге, неожиданно его сердце сжималось и начинало стонать от неизвестной тоски. Как будто он что-то потерял, что-то ценное, что-то, без чего уже не мог жить, на мгновение он вдруг ощущал такую пустоту, такую острую нехватку чего-то, что ему хотелось выть и кататься по земле, как раненый зверь. А еще больше в такие моменты ему хотелось увидеть ее, заговорить с ней, прижать ее к груди, почувствовать, как она дышит, увидеть, как она смотрит ему в глаза. В такие секунды ничто в мире не могло заменить ее, ничто не приносило утешения. Но, к счастью, это длилось недолго, всего несколько минут, и эта острая ледяная стрела, пронзив его ожившее сердце, вылетала и улетала прочь… но никогда надолго, как бумеранг, она всегда возвращалась, снова и снова превращая мир в вакуум на несколько секунд.

Я отравлен, подумал Пророк, мечтательно глядя на стены дома и видя за ними ее, она ужалила меня в самое сердце, отравила своим горько-сладким ядом. И мне никогда не станет лучше, этот яд противоядия не имеет. Единственное, что приносит хотя бы временное улучшение – это максимальная приближенность к источнику этого волшебного яда. И вот он здесь, сидит под покровом ночи и смотрит на ее дом, он в городе всего несколько часов, ему бы отдохнуть, выспаться, прогуляться, в конце концов, но нет, он заражен, и поиски противоядия приводят его сюда, к источнику. Я стал психом, подумал Пророк, так что ночь – время безумных и влюбленных, всё так. Он должен был ее увидеть, или хотя бы что-то, что связано с ней, он должен был подойти ближе, она звала его, эта жажда, неутолимая жажда, знакомая всем влюбленным – чем больше видишь объект своей любви, тем больше хочется. И хотя он прекрасно понимал, что сегодня уже вряд ли увидит ее, уже поздно, и она скорее всего спит… но понимал это ум, а сердце никогда его не слушало.

Но у меня есть еще два дня, подумал Пророк, не сводя глаз с темного дома на холме, завтра я увижу ее и послезавтра, а потом… Потом она уедет, он знал это, он знал всё о ее новом деле, опасном деле, но такова ее природа, он ведь всегда это знал. Ее не остановить, тех, кого ведет Судьба, люди тронуть не могут, так что ему опять остается только ждать, волноваться и надеяться, что судьба, которая стоит над ней, не отвернется, не отойдет в сторону в самый важный момент. И было еще кое-что, еще одна цель его приезда в Такас – пока ее не будет, он присмотрит за ее сыном. Он делала так всегда, с тех пор как нарушил слово и открыл истину. С того дня, когда она уезжала, следовала зову своей природы или судьбы, он оставался, чтобы быть рядом с мальчиком, которого она назвала его именем. Да, у сына Евгения Ситко появилась новая жизнь, новая семья и новое имя, и это имя стало самым верным и твердым доказательством того, что он тоже оставил след в ее сердце. А иначе зачем бы она назвала сына Яном?

Странно всё это, подумал Пророк, какая-то безумная история, и самое верное решение – не копать глубже, не пытаться распутать этот клубок, иначе сам запутаешься и, чего доброго, задушишься в этих нитях человеческих чувств и отношений. Но одно лежало на поверхности, и он понял это в самый первый раз, когда остался в Такасе присматривать за маленьким Яном – если любишь человека, любишь всё, что с ним связано. Она любила этого пацана, так непохожего на нее, и Пророк его полюбил. Иногда он даже говорил с ним, ничего серьезного или запоминающегося, он не хотел, чтобы мальчик заметил его и рассказал своей опасной маме про странного дядю. Но всё же, преодолеть искушение он не мог, ему хотелось узнать ее сына, услышать его голос, заглянуть в его глаза, это ведь была ее частичка, а для него даже самая крошечная мелочь, связанная с ней, приобретала огромное значение.

Один раз он спросил, как пройти на самый лучший общественный пляж, второй раз поинтересовался, где ближайший банкомат. Оба раза в центре города, чтобы мальчик не запомнил его, пацан был с няней и охранником, но всегда отвечал сам, брал инициативу на себя и вел себя очень вежливо и как-то по-взрослому. Ещё бы, с такой-то мамочкой, думал Пророк всякий раз, отходя в сторону и пряча улыбку. Он и сам не знал, зачем именно он остается, но он был наготове, каждый день наблюдая за жизнью маленького Яна и точно зная, что если что-то пойдет не так, он ринется на помощь. И в эти дни он чувствовал себя не таким подлецом, то, что он страховал ее, приносило хоть какое-то облегчение, так он частично искупал свою вину за то, что нарушил слово и открыл Фатиму. И если всё пойдет хорошо, она никогда не узнает о его пребывании в городе в дни ее отсутствия, а если что-то случится, и ему придется открыть себя… что ж, он готов пойти на этот риск, по-другому он уже не мог.

Я опять здесь, подумал Пророк, а она опять уезжает, она выбрала себе цель и готовится добыть очередной трофей. Ее не изменить, по крайней мере, людям. Тех, кого ведет Судьба, она же и меняет, это он знал. Он мог бы поехать за ней, но в ее делах он скорее будет помехой, нежели помощником. Да и потом, с ее инстинктами она быстро вычислит его, и что тогда? Она опасна, очень опасна, как дикий зверь в своих охотничьих владениях, и когда она голодна, ей лучше не попадаться. Нет, гораздо лучше остаться здесь, рядом с ее сыном и ждать вместе с ним, волноваться, думать о ней и ждать, что на этот раз она не промахнется, что охота будет удачной. Что она наконец насытит свой проклятый аппетит и больше никогда не оставит дом ради чьей-то смерти.

Она такая, какая есть, подумал Пророк, и я люблю ее такую. И мне, как и любому человеку, жизнь предлагает всего два варианта: принимай или уходи. Третьего не дано, таков закон жизни. Самая большая ошибка – считать, что ты можешь что-то изменить, сделать не тем, чем создал до тебя Кто-То великий. И уж точно самая горькая ошибка – пытаться менять людей, он понял это, еще будучи совсем молодым, и до сих пор жизнь не опровергла, а только подтвердила его правоту. Времена всегда одни и те же, люди всегда одни и те же, ничего не меняется под этими вечными звездами, только день сменяет ночь, а зима – лето. И всегда, испокон веков тебе дается весьма ограниченный выбор – либо принимай правила, либо уходи. Может, для того, чтобы найти место, где примут твои правила. Революции, войны, открытия, в основе всего лежат эти скромные два пути: принимай или не принимай, уходи от того, что не приемлешь. И даже меняя всё, люди так ничего и не меняют, вот чему его научила жизнь, вот что он узнал, годами наблюдая за обществом, как настоящий призрак.

И сейчас, став старше и мудрее, Пророк понял, что на самом деле даже Бог, в которого так верила его мать, живет по этим простым законам, принимая людское несовершенство, но не принимая свое. Да, выходит, и Он не такой уж идеальный, если имеет врага и периодически, ужаснувшись уродством своего творения, уничтожает его. Но есть и прекрасное, почти совершенное, подумал Пророк, Бог есть – Любовь. И она почти совершенна.

5

Большая вода всегда поражала ее своей силой, была в ней какая-то особенная мощь, какая-то совсем другая энергия. Это было совсем другое море, хотя разница в общем-то не видна, подумала Фатима, с удовольствием подставляя лицо ветру, наполненному брызгами, с берега всё равно видно только горизонт и бескрайнюю массу воды, но всё же каждое скопление воды – другое, и это нельзя увидеть, только почувствовать. Уже три дня она пробыла в маленьком городе-поселке на самом берегу залива Петра Великого в Японском море, его еще называли Восточным, что нравилось ей гораздо больше. Поселок располагался на одном из целой цепочки островов, связанных с Русским островом вполне приличными мостами. Она ничем не выделялась, здесь было много туристов, они снимали летние домики, бродили по пляжу и собирали ракушки, а по вечерам жгли костры и горланили песни. Тут было скучно, грязно и людно, но она терпела всё это ради одного самого важного достоинства – отсюда было прекрасно видно остров, на котором уже 5 лет затворницей жила Ада Терер, больше известная в народе как Паучиха. Да, в ясную погоду прямо с берега можно было видеть, как кружат возле острова лодки с охраной, или подлетает вертолет. Фатима даже как-то попросила бинокль у одного из туристов и попыталась рассмотреть крепость, которую ей предстояло штурмовать, всё шло как-то слишком гладко и легко, она чувствовала подвох и оказалась права.

– Я, конечно, могу вам дать бинокль, – улыбнулся мужчина. От него несло перегаром, впрочем, как и от 90% населения Ухтинска, – но если вы хотите поглазеть на тот остров, так толку от бинокля не будет никакого.

– Это почему? – удивилась Фатима.

– Да потому, что там стоят какие-то приборы, невооруженным глазом их излучение не видно, а вот в бинокль или еще как, вы уже ни черта не увидите. Вот так-то. Круто эта богатенькая сучка придумала.

– Откуда вы знаете? – поинтересовалась Фатима, чувствуя, что натолкнулась на первый из тысячи подводных камней.

– А мне местные сказали, – ответил мужчина, – у них тут все только и спрашивают про этот остров. Можете, конечно, сама попробовать, но я уже убедился – ни хрена этот остров не видно, только так, с берега.

– Я всё же хочу убедиться сама. – Ответила Фатима, мужчина возражать не стал.

Минус иногда компенсируется плюсом, подумала Фатима, взяв бинокль и отправившись с ним туда, где потише, может, остров и не видно, зато местные жители – такое же море информации, и никто не удивится, если я начну задавать вопросы. Она пошла на скалы, там почти всегда было безлюдно, купаться было невозможно, рыбачить тоже, слишком высоко над водой поднимался скалистый берег. Это место напоминало ей Такас, почти на таком же берегу стоял их с Яном дом, отчасти поэтому ей так здесь понравилось. Да и вид на остров был просто отличный. Она облюбовала одну скалу, выделяющуюся среди неприступной каменной гряды, на нее, в отличие от ее соседок, можно было забраться. Странно, думала она, всякий раз приходя на это место, почему здесь никогда никого нет, ведь здесь так красиво. Отличный вид открывался не только на остров, из воды торчали громадные валуны, и волны пенились и ревели, разбиваясь о них, поселок лежал внизу, как разбросанный ребенком конструктор, а прямо пред глазами расстилалась бескрайняя синяя гладь. Особенно красиво было, когда ветер приносил облака, иногда они медленно плыли над этим синим зеркалом, как воздушные замки, иногда неслись, тревожно и как будто испуганно. Фатима могла весь день провести здесь, на этой скале, но понимала, что это будет выглядеть странно.

На третий день она с отвращением – и радостью, ведь польза для нее была налицо – поняла, что людям совершенно неинтересно это сказочное место, они хотели только жрать, напиваться и валяться в шезлонгах или кроватях. Всё. И никакая красота их не интересовала, они просто не видели ее, как сказал бы Ян: «Процессор слишком слабый, ма, не тянет». А местные, наверное, уже насмотрелись, да и потом, в самый разгар сезона им явно было не до созерцания родных красот. А вот она просто влюбилась в эту скалу, хотя тропинка, ведущая на маленький пятачок ровной поверхности, была очень крутая, это служило еще одной защитой от всех этих примитивных лентяев.

С биноклем, висящем на шее, Фатима легко забралась наверх, ничуть не сбив дыхание, даже сердце не стало биться чаще – она была в форме, ведь она всё еще была в деле. Здесь, как будто специально принесенный кем-то, лежал большой круглый камень, когда солнце палило весь день, он становился горячим, как печка, но сегодня тонкие облака как дымка заволокли небо, не пропуская обжигающие лучи, так что камень просто нагрелся до приятной теплоты. Фатима с удовольствием уселась на него, чувствуя себя королевой на троне Мира, ветер свистел в ушах, пытался выдернуть пряди ее тщательно собранных волос, а прямо под ней ревел прибой, осыпая белоснежной пеной камни и скалистый берег. Только здесь она могла почувствовать пьянящее и волшебное чувство полной свободы. Сила, живущая в ней, была такой же дикой и неукротимой, как этот ветер, как море, как скала, которая тысячи лет выдерживает натиск водной стихии, выдерживает ее гнев, противостоит ей. Да, эта скала была местом силы, местом слияния 4 стихий, и ей здесь было хорошо, как, наверное, нигде в мире. Разум очищался, приходили удивительный покой и легкость, так что это действительно было местом силы, которую можно было черпать… при условии, что «процессор потянет».

Полюбовавшись и зарядившись силой, Фатима подняла бинокль, она ничего не ожидала, это был простой интерес, и она всегда привыкла сама во всем убеждаться. Отсюда, со своего камня, она видела остров, его окутывала прозрачная дымка брызг, и он был далеко, отметила Фатима, просто так туда не доплыть. Она запомнила картинку и поднесла бинокль к глазам. Сразу она их не открыла, немного боялась, а вдруг это странное излучение повредит глаза, но потом рассудила, что местные, неоднократно таращившиеся на остров, на зрение не жаловались, и медленно открыла глаза. Ничего, кроме белой молочной плены, она не увидела, Фатима опустила бинокль и проверила, сняла ли пластиковые накладки для защиты линз. Но ответ она итак знала, конечно, сняла, и конечно, люди были правы, Ада позаботилась о том, чтобы ее частную жизнь не разглядывали как под микроскопом. Умно, ничего не скажешь.

И это только начало, подумала Фатима, иметь дело с женщиной всегда сложнее и опаснее, женщины видят дальше и копают глубже, плюс фантазия и интуиция и всё – если она твой враг, берегись, легко не будет. Женщина – гораздо более сложное, а потому опасное существо, а если она еще и кровожадна… В общем, скучать мне не придется, со вздохом поняла Фатима и снова подняла бинокль. Как будто она смотрела в плотный туман или в стакан с молоком, разбавленным водой, и в этой мутной белизне иногда вспыхивали искорки всех цветов радуги. Была в этом даже какая-то красота, и Фатима подумала, что местные детишки, должно быть, часами глядят на это чудо.

– И правда, выглядит как колдовство, – пробормотала она, опуская бинокль и снова глядя на остров в прозрачной дымке. – Вот он есть, а вот его нет. Прямо фильм про Гарри Поттера.

Больше экспериментировать она не собиралась, всё итак было понятно. Теперь пришло время задавать вопросы.

Время как всегда бежало вперед, и теперь она никак не могла управлять им. Если раньше, когда она была одна, она еще могла выкроить денек-другой и продлить где-то свое пребывание, то сейчас всё было расписано по часам. У нее будет всего 2 недели и ни днем больше, в воскресенье вечером она должна приземлиться в аэропорту Адлера, чтобы в понедельник утром посмотреть, как ее сын участвует в показательных выступлениях по айкидо. И нарушить обещание она не могла, только не это. Ян увлекся этим единоборством почти сразу после их приезда в Такас, чему она была только рада. Человек, а особенно мужчина, должен уметь защищаться, да и сама философия айкидо ей понравилась – не нападай первым, но используй действия противника против него самого, для воспитания ребенка лучшей школы и быть не могло. И никаких соревнований, вот еще один большой плюс. Она всегда учила Яна, что гоняться за кем-то, что-то доказывать – глупость, не позволительная для человека с достоинством, если хочешь что-то доказать – докажи себе, хочешь соревноваться – соревнуйся с самим собой, этого противника всегда превзойти сложнее.

– А главное: знай, – сказала она ему, протягивая новенькое кимоно перед его первым занятием, – всегда знай глубоко внутри, что ты – на своем месте в этом мире, и что в нем нет ничего идеального или абсолютного.

– А что значит «абсолютное»? – спросил он, прижимая к груди новую форму и глядя на нее своими серьезными бездонными глазами.

– Это значит, что на свете нет самого сильного или самого умного, – улыбнулась она, восхищаясь его серьезностью. Он был как Маленький Принц, иногда он становился таким задумчивым, таким взрослым, – а против силы всегда найдется другая сила. Понимаешь?

Он кивнул.

– Ты такой, какой есть, ты стараешься быть лучше, как любой умный человек, – она снова улыбнулась, нежной светящейся улыбкой, Фатима так улыбаться не умела, – и это главное, стремление к тому, чтобы быть лучше. Но помни: в этом мире нет ничего идеального.

– Тогда зачем к нему стремиться? – он все так же серьезно смотрел на нее, – если этого нет, зачем к этому стремиться?

– Я не знаю, – честно сказала она, – наверное, потому что это правильно. Это один из тех вопросов, на которые никто не знает ответ. Можно сказать, это абсолютный вопрос.

– Как «почему все стареют и умирают?»

– Да, – она нежно потрепала его золотистые волосы, – ты как всегда ухватил самую суть.

Следующие дни она потратила на разговоры, просто слонялась по поселку, как и все приезжие, сидела в кафе, болтала то с тем, то с этим, гуляла по берегу, открыв, что скучающие рыбаки – лучшее информационное средство, даже лучше бабушек или домохозяек. Они, в отличие от женщин, проводили всё свое время на берегу или в море, так что об острове и его обитателях знали гораздо больше. Как правило, она начинала разговор с каким-нибудь пожилым морским волком, когда они не ходили в море, обычно сидели на берегу на пристанях или прямо на камнях на пляже и чинили сети или натирали лодки мальчишкам. И они охотно общались, год за годом вот уже 5 лет отвечая на вопросы об Аде Терер и ее замкнутом мире. Люди слушали их истории, в которых правду никак нельзя было проверить и отличить от вымысла, люди кивали, люди спрашивали, с блеском в глазах погружаясь в эту сказку для взрослых. Только вместо прекрасной царевны на острове жила злая и коварная Паучиха, и это было еще интереснее. Она тоже кивала, спрашивала и восхищалась, прекрасно понимая, что многое из услышанного придется просто выбросить из головы после проверки, да она и сама уже немало узнала об Аде и теперь искала только мелочи, которые могли открыть только те, кто жил с ней бок о бок. Так она выяснила, что лазерная сетка в радиусе километра от острова – правда, более того, установки находятся так глубоко под водой, что до них просто не добраться, да и не отключить, в этом она не сомневалась.

– И эта сетка, как дьявольское лезвие, – делился с ней один рыбак, в процессе рассказа ловко починяя сеть, – один раз мы с мужиками подплыли, ну якобы случайно…

– А как вы узнали, где границы этой сетки? – спросила Фатима, у нее было множество вопросов, и она намеревалась задать их все, но она умела ждать и умела слушать.

– А там над водой такие красные буи, – ответил рыбак, довольный тем, что его рассказ интересен, – но самое удивительное, дочка, так это то, что если смотреть в воду, то можно увидеть, как эта сетка заканчивается.

Он поднял глаза, оторвавшись от своего дела ради такого момента, и, заглянув в них, Фатима с радостью поняла, что этот человек не лжет, в отличие от многих местных, он действительно был там и видел лазеры.

– Такие тонкие светящиеся линии под водой, – он не отрывал от нее блестящих серых глаз, – и вот они есть, – он махнул рукой, рассекая воздух по вертикали, – а вот их уже нет. Как будто кто-то отрезал.

– Интересно, – восхищенно выдохнула Фатима, хотя и сама давно уже знала об этом, – жуткое, наверное, зрелище…

– А то! – он поднял руку, на которой висела сеть и потряс, – противоестественно всё это, от того и жутко. Как будто дальше какая-то зараженная, злая зона.

– Зараженная злом зона, – пробормотала Фатима, выражение ей понравилось, оно абсолютно точно отражало действительность.

– Да, верно говоришь, – согласно закивал рыбак, – но это еще не всё. Мы ведь туда не ради зрелища припёрлись, мы хотели кое-что проверить. И проверили, хоть нас почти поймали.

– А что проверить? – с нетерпением спросила Фатима, вот это уже было по-настоящему интересно, – и кто вас чуть не поймал?

– Сейчас расскажу, – довольно ответила мужчина, на время откладывая свою сеть, – вот только пивка хлебну.

Фатима терпеливо ждала, понимая, что эта театральная пауза была частью рассказа, старый проныра уже столько раз пересказывал эту историю, что сумел превратить ее в хорошо отрепетированное шоу. Готова спорить, долгими зимними вечерами он здесь – главная звезда любой вечеринки, подумала Фатима, холодным взглядом оценивая собеседника, пока он увлеченно пил пиво.

– Ну вот, – совершенно не стесняясь ее, мужчина смачно рыгнул и вытер рот рукой, – теперь самое интересное.

Фатима предпочла этого не заметить, и он продолжил.

– Там вокруг этого острова за лазерами, конечно, круглые сутки плавают катера с охраной, их не так уж много, так что, если выждать момент, можно подойти вплотную, вот так как мы. Ребята там крутые, на этих катерах, с оружием, и дважды они не повторяют. Если поймают, могут и лодку продырявить, деньги хозяйки им руки-то поразвязали.

Он выругался, а Фатима уже переваривала полученную информацию. Она видела катера, но подробностей не знала и чувствовала, что самое интересное и правда впереди.

– Ну вот, подплыли мы, значит, к самой границе, стали за буем и смотрим на эти лазерные сети. От одного зрелища мурашки по коже бегут. Но нам этого показалось мало.

Он усмехнулся и покачал головой, как будто одновременно осуждал их безрассудство и гордился им.

– Стоим мы, значит, смотрим, и вдруг Лёха говорит: «А чё будет, если мы за буй зайдем?», «Разорвет тебя дурака и нас вместе с лодкой, – отвечаю, и мужики, кто еще с нами был, согласились. – Но ради проверки, – говорю, – можем тебя одного за борт отправить». Ну, все заржали, а потом нам и самим стало любопытно, а Лёха еще и нагнетает: «А что?», «А как?», «А почему?». Короче, пока охрана нас не сцапала, решили проверить. На всякий случай двигатели включили, а потом поняли – напрасно, если тревога поднимется, охрана на их катерах нас в секунду догонит, на нашей-то посудине рыбацкой далеко не уплывешь. И решили: скажем, что, мол, случайно принесло нас и случайно мы уронили…

– О! Так вы всё же уронили Лёху? – она засмеялась, но на самом деле ей было не до смеха, она впитывала каждое слово, чтобы потом составить самую полную картину того, с чем ей предстоит иметь дело.

– Нет, Лёха жив здоров, в прошлом году второго ребеночка родили, – улыбнулся рыбак, – а уронили мы кое-что другое.

Фатима напряглась, но не проронила ни звука, чем больше выказываешь нетерпения, тем дольше будет ожидание – еще одно золотое правило жизни.

– Сначала мы решили бросить в эту сетку что-то небольшое, нашли тряпку и, едва не дрожа от возбуждения, швырнули ее за борт. Ветер подхватил ее, она же легкая, и немного отнес в сторону, мы уже было расстроились, но она всё же медленно спланировала точно по ту сторону.

Он снова умолк. Фатиму уже прилично достали его театральные паузы, но она не подавала виду, всё же ценность информации перекрывала эти небольшие неудобства.

– Короче, никто такого не ожидал, – вынужден был продолжить рыбак, ведь его собеседница молчала, – едва тряпка упала на воду и коснулась одного луча, как в воде вспыхнула синяя вспышка, такая яркая, что стало больно глазам.

Он заморгал, как будто снова увидел тот режущий свет.

– В глаза у всех у нас так и стояло это синее сияние, а когда мы немного пришли в себя и снова могли видеть, тряпки уже не было.

Он многозначительно посмотрел на нее совершенно серьезными глазами.

– Ни единого лоскутка, ничего, как будто ее и не было.

– Вот это да, – выдохнула Фатима, и на этот раз она не играла. – Черт!

– Вот-вот, – мрачно кивнул рыбак, – именно черт всё это и сделал.

– Но ведь это еще не всё, не так ли? – теперь ей хотелось услышать остальное, хотя она поняла, что то, что произошло с неорганическим предметом, скорее всего случится и с органикой, но раз уж было что послушать, она хотела послушать до конца.

– Ну да, не всё. – Согласился он, – нам стало страшно, но любопытство взяло верх. Мы решили скинуть в лазеры рыбу…

Узнаю ход мыслей, улыбнулась про себя Фатима, продолжая внимательно смотреть на мужчину.

– Принесли небольшую рыбешку из улова, – продолжал он, – и после секундного раздумья отправили туда же.

– И снова вспышка, такая же яркая, только побольше, рыба, она всё же живая материя, наверное…, – он задумчиво почесал затылок, – на этот раз мы уже были ученые и закрыли глаза, но даже сквозь веки видели этот синий свет. А когда открыли глаза, никакой рыбы тоже не было и в помине. Эти дьявольские лучи как будто испаряют всё, к чему прикасаются.

– А охрана? – теперь ее интересовало, узнают ли об уничтожении чего-то, вторгшегося на острове, – шум не поднялся?

– Не знаю, – покачал головой рыбак, – то ли так совпало, они же там патрулируют, то ли эти лучи нас засекли, но не успели мы отплыть, как к нам подлетел катер. Ну, мы отпираться не стали и рассказали придуманную историю про случайность. Они нас отпустили, но их колючие глаза… эти парни – настоящие убийцы. В общем, больше мы туда не плавали, и никому не советовали. А если видели, что ветер относит нас к буям, включали моторы на полную и гребли оттуда к чертовой матери. Вот так-то.

Хорошая история, подумала Фатима, уже вечером сопоставляя все собранные факты. Одно пока было понятно: когда включены лазеры, по воде на остров не попасть. Но когда-то же их отключают? Должно быть так, она ведь сама видела, как иногда к острову плывут эти самые патрульные катера. Может, у них есть какая-то защита? И поскольку выяснить у местных больше ничего по этому поводу не удалось, она решила потрясти Соболева, как-никак, уж он-то знал гораздо больше других. Да, это было против правил, но она сама ввязалась в это дело, а чертов остров казался просто неприступным. Вот он, женский подход, подумала Фатима, отправляя письмо с вопросами. Соболев откликнулся уже через 15 минут, извинился за то, что рассказал не всё, он думал, что выложил всё известное.

– Милый, думать буду я, – прошептала Фатима, сидя с ноутбуком на балконе номера местной крошечной гостинцы, – и решать – тоже.

То, что она узнала, ее не порадовало. Ада Терер всерьез заботилась о сохранности своей многомиллионной задницы, что крайне усложняло и без того трудное дело Фатимы. Система безопасности – шедевр. Так сказал Соболев, прекрасно осознавая, что говорит. Всё просто и гениально, никакой защиты на катерах нет, просто когда им нужно причалить, капитаны или кто там у них за главного, передает на остров пароль, а с острова отключают часть излучателей, образуя коридор. При этом у системы есть и автономный режим, и если через 10 мин. люди не включат лазеры, они включатся сами. Можно и продлить время, написал Соболев, но для этого нужен отдельный пароль, а большего он не знал.

Весело, подумала Фатима, в какое дерьмо я опять ввязалась? И тут же пришла забавная мысль: представляю, какой экстрим испытывают эти молодцы на катерах, мчась к берегу за 10 минут! Наверняка страх не только стирает это колючее выражение их глаз, но и заставляет чаще стирать бельишко.

Не в силах сдержаться, она тихонько захихикала, ей нужна была разрядка, потому что на сегодняшний день она понятия не имела, как попадет на этот проклятый остров, а отступить уже не могла.

6

Всё же я везучая, думала Фатима, лежа в тени небольшой лесополосы с биноклем, как киношный шпион, или это Ада невезучая, одно из двух. Солнце палило немилосердно, даже в тени воздух был раскаленным и неподвижным, прямо перед ней в поле за колючей сеткой располагалась небольшая военная база, и даже без бинокля она могла видеть марево, поднимающееся над всем объектом – раскаленный воздух дрожал и вибрировал, делая воинскую часть похожей на мираж в пустыне. Собственно, почти пустыней это и было, на сотни метров вокруг ни одного дерева, только степь, созданная человеком, и лишь эта небольшая лесополоса к востоку вдоль трассы и еще одна намного дальше к югу. Пыльная грунтовая дорога вела к высоким воротам с проржавевшими звездами, а ведь когда-то они наверняка были красными, думала Фатима, разглядывая военный объект в бинокль, красными как кровь, которую проливали люди за забором во славу этих звезд. А сейчас? Сейчас всё стало бесславным. Вокруг степи тянулись поля, но сама воинская часть стояла одиноко в окружении травы и свистящего ветра. И хотя всё выглядело заброшенным и упадочным, но караул там по-прежнему выставляли, забор был таким же высоким, а главное – там по-прежнему садились и взлетали вертолеты. И почти все они летели на остров Ады, доставляя людей и запасы.

Когда стало совершенно ясно, что по воде путь закрыт, Фатима начала искать другие варианты, и, конечно, в глаза сразу бросились вертолеты, кружащие над островом как гигантские насекомые из фильма про динозавров. Оставалось только выяснить, где они садятся, и дальше решать – сможет ли она пробраться на одну такую «стрекозу» или придется придумать что-то другое. Хотя, что она могла еще придумать? Это остров, и пути туда всего два: вода и воздух, если, конечно, она вдруг не научится телепортироваться. А если выхода всего два, и притом один уже закрыт наглухо, значит, остается сделать всё, чтобы вторая дверь не оказалась запертой.

На этот раз спрашивать она не стала, такое детальное и целенаправленное любопытство могло запомниться, так что, проследив взглядом за вертолетами, она просто села в автобус и стала колесить по окрестностям, изображая скучающую туристку, здесь таким никто не удивлялся. Несколько раз она проехалась до соседнего города и обратно, и этого ей вполне хватило, чтобы понять – это ее единственный шанс, другого уже не будет. И вот она здесь, сначала шла по трассе вдоль полей, вроде как обычная заблудившаяся или просто ждущая автобуса или маршрутки местная, а потом свернула на грунтовую дорогу и неспешно пошла по ней, всем своим видом показывая, что просто гуляет, просто не знает, куда идет. Она шагала одна под палящим солнцем по этой пыльной дороге, готовая ко всему, но ничего не произошло, никто не появился, не спросил, что она тут делает и куда идет, так что вскоре она уже перестала играть в заблудшую овечку и стремительно пошла к деревьям. Сумка с биноклем болталась на плече, почти ничем не отличаясь от обычной дамской сумочки, но она все же была напряжена, мало ли что там на этой военной базе, за ней ведь вполне могут наблюдать даже при всём этом внешнем спокойствии.

Прежде всего она обследовала лесополосу, не нашла там ничего подозрительного, кроме бутылок и использованных презервативов, подняла голову, осмотрела деревья и рассмеялась: ну что она там ожидала увидеть? Микроскопические камеры? Лазерные пушки? Здесь даже ворота не могут покрасить, не говоря о большем. Но все же она продолжила подходить к каждому дереву и разглядывать ветки, покрытые густой листвой, в ее деле правила решали всё, и один раз махнув рукой, можно было лишиться жизни. Я Белоснежка, гуляю по лесу, думала она, представляя, что за ней вполне могут наблюдать, и не без интереса. Разум утверждал, что бояться нечего, но тот же разум настаивал на продолжении игры – ведь то, что лежит на поверхности, часто бывает обманом. Суть кроется внутри, таковы правила этого мира, подумала Фатима, и это тоже, можно сказать, абсолютная истина.

Выбрав дерево потолще, она укрылась за ним и достала бинокль, ей не терпелось посмотреть, наблюдают ли за ней, и что вообще творится за этими воротами с ржавыми звездами. Осторожно, понимая, что рискует, она выглянула из-за ствола. Никаких вышек или людей с биноклями она не увидела, только крыши, колючую проволоку и раскаленный воздух, танцующий над всем объектом. Никто не наблюдал. Никому, похоже, вообще не было ни до чего дела, времена дисциплины и готовности прошли, как красная краска на этих звездах, вся часть вместе с окружающей ее степью выглядела старой, заброшенной и крайне усталой. Однако на КПП у ворот она увидела человека, он сидел в своей будке и что-то читал, большего не позволял увидеть забор, но она знала, как с этим справиться, в конце концов, не так уж давно она проделывала то же самое ради того, чтобы увидеть двор посольства в Праге. Это было 5 лет назад, напомнила она себе и ужаснулась, так быстро пролетело это предательское время, и хотя она по-прежнему была в отличной форме, цифра 5 как-то угнетала. Время – вот кто лучший убийца, подумала Фатима, и с ним никак не договориться, его не победить, время – абсолютный убийца.

Вздохнув, она повесила бинокль на шею и стала выбирать дерево, которое смогло бы стать ее личной обзорной вышкой. После нескольких минут нашла подходящее, высокое и не слишком неприступное, а главное, соседние деревья могли надежно скрыть ее в своей густой кроне. Только бы эта крона не помешала мне увидеть то, что я хочу, подумала она и быстро перебралась из своего укрытия к выбранному стволу. Еще раз осмотрелась по сторонам, а потом быстро и грациозно полезла наверх, как настоящая дикая кошка.

– Мяу, – прошептала Фатима, устроившись на ветке, с которой открывался более-менее приличный обзор, – вот я и на вершине.

Она прикинула, что если налетит ветер, на такой высоте ствол наверняка будет раскачиваться, как качели, но горячий воздух был совершенно неподвижным. А ведь ветер мог бы и помочь, подумала она, стараясь выбрать наиболее удобный промежуток между ветками, чтобы хорошенько разглядеть объект. Прямо как в старые добрые времена, улыбнулась она, обхватывая ногами ствол, а руками освобождая себе пространство, только по сравнению с посольством в Праге, эта военная деревня почти как детский сад.

Сначала она смотрела просто так, без бинокля, ей надо было сориентироваться, привыкнуть к виду и решить, что именно она будет рассматривать более тщательно. С высоты картина изменилась ненамного, вся часть растянутым прямоугольником стояла посреди степи, зоркие глаза Фатимы пытались выхватить в этой пожелтевшей от зноя пустыне хоть какое-нибудь укрытие, что-то, за что мог бы зацепиться взгляд и что могло бы послужить ее ширмой на подходе к объекту, но тщетно – когда-то давно об этом очень хорошо позаботились. И пусть с тех времен прошло немало лет, но ничего, крупнее высокой полевой травы, до сих пор здесь не росло. А за этими тонкими стволами и кружевными ветками не очень-то спрячешься, подумала Фатима, уже анализируя и прикидывая возможные варианты, разве что ночью. Такой подход пока казался единственным возможным, тем более, что никаких сторожевых вышек или камер здесь не было. Значит, всё по старинке, подумала она, ночь – лучший камуфляж воина.

Никакого плана у нее пока не было, она ведь даже не знала, что там, за этим забором, а главное, не знала, как часто и по какому графику приземляются и улетают вертолеты, и кого они доставляют на этот долбаный остров. Но я узнаю, подумала она и улыбнулась, теперь, когда я нашла лазейку, я не отступлю, поселюсь в этой гребаной лесополосе, но выясню всё, что мне нужно. Всё еще улыбаясь, она подняла бинокль, крепко держась ногами за ствол, и начала изучать местность. Часть оказалась приличных размеров, она увидела плац, казармы, множество построек, судя по внешнему виду, многие давно были заброшены и не использовались, она увидела высокие нагромождения из сложенных друг на друга железок, наверняка это были какие-то запчасти к военным машинам или что-то в этом роде, но сейчас они ржавели возле забора, образуя целый лабиринт. Это можно было использовать, ее глаз сразу ухватил возможность, а разум тут же принял и обработал. Она увидела ангары и взлетную полосу, определитель ветра висел, как тряпка, усугубляя депрессивное впечатление, возле взлетной полосы было какое-то небольшое строение, а рядом с ним – круглая вертолетная площадка. Она увидела также еще одни ворота и КПП, и то, чего, по ее мнению, тут явно не хватало, и все же она была – демонтированная и проржавевшая смотровая вышка. Ну конечно, подумала Фатима, это все же военный объект, не могли его построить без обзорной вышки, не логично как-то. То, что от нее осталось, располагалось в центре базы, и этот невысокий ржавый скелет как ничто другое показывал всю суть положения – воинская часть умирала, можно сказать, это была самая длинная и жуткая агония из всех, какие доводилось видеть Фатиме.

Никаких проблем здесь не возникнет, поняла она и сама удивилась той горечи, которая сопровождала эту вроде бы радостную мысль, легко, как захватить детский сад. Но так не должно быть, кричало что-то внутри, это всё равно, что пинать умирающего зверя, когда-то сильного и опасного, а теперь погибающего от голода или старости. Она поразилась, но ей было больно смотреть на то, как уходит сила. Она знала, что такое уважение, даже к врагу, поэтому на какую-то долю секунды даже устыдилась – одно дело победить в трудном бою, в равной схватке, и совсем другое – победить слабого. Тут нечем было гордиться.

Ну, это еще и не победа, успокоила она себя, вот когда ты заберешь жизнь Ады Терер – вот тогда можешь праздновать, и по праву, а это всего лишь перевалочный пункт на пути к вершине. И потом, как она видела в бинокль, в умирающей воинской части все еще были люди, и они все еще были вооружены. Умирающий или нет, этот зверь все еще мог кусаться.

Она навела бинокль на центральную часть, там ходили люди, казавшиеся игрушечными солдатиками с ее высоты. Какая-то суета была возле взлетной полосы, вот ей и хотелось получше рассмотреть, в чем там дело. Хотя, одна мысль у нее была, но это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Не может мне так везти, – прошептала она, – слишком это странно, если не сказать – страшно.

За всё надо платить, уж она-то это знала, и сейчас, сидя на этом дереве, невольно испугалась той цены, в какую судьба оценить эту порцию везения. Старая, жадная Судьба, она вела дела по настроению, могла необоснованно завысить цену, а что-то могла отдать почти даром. Почти. Но никогда и ничего она не дарила просто так.

Игрушечные солдатики с помощью бинокля в миг превратились в обычных людей, в опасных людей, так как у каждого Фатима разглядела автомат. Они махали руками и что-то кричали друг другу, показывали на какие-то строения, на ворота и – да, ей, похоже, очень везет – на небо. Сейчас прилетит вертолет, это было понятно, и Фатима невольно улыбнулась, хотя в груди шевельнулось что-то холодное и большое, что-то пугающее. Цена может быть высока, услышала она чей-то голос в голове, сможешь ли ты заплатить? Что ж, если жизнь Паучихи Судьба оценила слишком высоко – а похоже, так оно и было, чего только ни случалось с этой рыжей бестией, а она по-прежнему была жива – значит, Фатиме придется ее выкупить. А сможет ли она переплатить? Она не знала, да и не хотела сейчас думать об этом, охотничий инстинкт взял верх, она видела добычу, видела путь, а всё остальное на время потеряло значение.

А стоит ли тревожиться о том, что зависит не от нас, подумала она, прежде чем предложить товар и, тем более, продать его, Судьба оценивает риски, ведь эта дама никогда не остается в минусе, а значит, какова бы ни была цена, всегда найдется тот, кто сможет заплатить. Может, никто, кроме меня, не сможет выкупить жизнь этой суки, значит, пришло время больших торгов.

Она снова улыбнулась опасной хищной улыбкой, никто в Такасе никогда не видел ее, и она готова была на всё, чтобы и не увидел. Там, дома с сыном, она была другой личностью, Фатима отступала, тихо наблюдала за ее жизнью, готовая в любой момент вырваться и делать то, что она умела лучше всего – убивать. И здесь и сейчас она получила свободу, наконец могла выйти из клетки, в которой теперь проводила большую часть времени. И она хотела охотиться, она хотела убивать.

– И кружит снова голову пьянящий запах крови, – тихонечко проговорила она, она не помнила, где услышала или прочитала эту фразу, а может, она приснилась ей, но в ней была вся ее жизнь, – клыки и когти острые, пружинят лапы сильные, мы будем тенью смерть нести, вся наша жизнь – охота.

Сзади до нее донесся шум, похоже, к базе что-то приближалось. Нет, это был не вертолет, пока еще нет, хотя теперь Фатима не сомневалась, что выбрала как нельзя более удачный день для своей       прогулки, скорее это была машина, или микроавтобус. Ну да, всё логично, подумала она, вот почему они показывали на ворота, вертолеты не летают туда-сюда просто так, сейчас наверняка будет смена персонала, тех, чья смена – или срок, ха-ха – на острове закончилась, доставит вертолет, а новую порцию свежей крови заберет обратно на остров. Ухватившись за ветки, она оглянулась, шум по-прежнему был хорошо слышен, и, судя по звуку, к ней действительно приближалась машина, но пока ветки не позволяли разглядеть ее. Не может быть, думала Фатима, первая вылазка, и сразу такая удача! И пусть в груди спит этот ледяной гигант, может, он и не проснется, но она-то уж поохотится на славу, это точно!

Прижимаясь к ветке, она продолжала вглядываться в промежутки между ветвями. Конечно, она бы итак увидела подъезжающую машину, но любопытство никто не отменял. Шум нарастал, и вот среди листьев мелькнул желтый борт «Газели», всё точно, новая смена торопится на остров. Похоже, зрелище будет интересным, радостно подумала Фатима и вернулась в прежнюю позу, она увидела то, что хотела, а так долго сидеть в вывернутом положении могли, наверное, только обезьяны. Вот она уже видела облако пыли, поднятое машиной, а через несколько минут микроавтобус подкатил к воротам. Сейчас они откроются, подумала Фатима, и кое-что еще станет понятнее. Она снова приложила бинокль к глазам, отсюда люди казались ей игрушечными, не больше человечков из конструктора «Лего», который так любил Ян. Стекла в машине были абсолютно прозрачными, что нисколько ее не удивило. Она присмотрелась, похоже, микроавтобус был заполнен до отказа, хотя занавески на окнах мешали рассмотреть всё получше.

Водитель вышел и направился к КПП, достал из нагрудного кармана рубашки документы, просунул в отверстие в окне. Похоже, его тут знали, все его жесты и поза говорили о привычности всего происходящего, и они явно переговаривались с солдатом на КПП, потому что мужчина кивал, а потом рассмеялся, забрал документы и вернулся за руль. Вот оно, с замиранием подумала Фатима, прижимая бинокль к глазам, сейчас. После секундной паузы ворота с ржавыми звездами медленно разъехались в разные стороны, открывая небольшую площадку. С двух сторон ее ограничивали здания, с третьей – ворота, а вот прямо перед носом автомобиля возвышались еще одни ворота, микроавтобус с людьми попал в буферную зону.

Так я и думала, Фатима не знала, радоваться или наоборот, слишком уж всё просто выглядит снаружи. Ну конечно, там в этой «комнате досмотра», солдаты обыщут машину, проверят людей, и только потом откроются вторые ворота, пропускающие бывших незнакомцев на территорию базы. Армия есть армия, подумала она, даже не в лучшие свои времена. Что происходило потом, она не увидела, первые ворота закрылись до того, как из машины или КПП кто-то вышел, оставалось лишь ждать.

Вдруг налетевший откуда-то ветер донес до нее еле слышный шум, и этот шум спутать было невозможно – к базе летел вертолет. Ну просто караван событий, подумала Фатима, прижимаясь к стволу, с вертолета ее могли и увидеть… при условии, что кому-то еще интересно смотреть на мертвый пейзаж полей и искусственной степи. У нее в запасе было несколько минут, так что зря терять их она не стала, снова приложила бинокль к глазам и направила его на воинскую часть. Желтый микроавтобус еще не выехал из буферной зоны, должно быть, там проверяли каждого и делали это на совесть. Какая жалость, подумала она, хотя и не планировала попасть на территорию базы через ворота, но сам факт того, что на умирающей на вид военной базе всё еще соблюдают порядок, вызывал двоякое чувство: для нее это было явно не полезно, а в остальном… да, можно было назвать это гордостью.

Зато она увидела, как засуетились люди возле вертолетной площадки, а шум всё нарастал. Ладно, подожду, пока эта стрекоза сядет, решила Фатима и прижалась к стволу, прячась за ветками. Грохот от подлетающего вертолета был просто оглушительным, как будто небо разрывалось, а вместе с ним и ее барабанные перепонки. Адская машина, думала она, прижимаясь к дереву и невольно жмурясь, больше всего ей хотелось заткнуть уши руками, да поплотнее, но она продолжала цепляться за ствол, изо всех сил стараясь стать невидимкой. Вертолет пролетел так низко, что казалось, вот-вот зацепит верхушки деревьев лесополосы, подлетел к базе и пошел на снижение. Теперь она могла немного передохнуть, и с большим удовольствием отпустила руки, наблюдая со своей импровизированной смотровой вышки за посадкой вертолета. В эту секунду, глядя на блестящие черные бока летающей машины, она поняла, что полетит на нем, вот он, ее счастливый билет, ее путь на остров сокровищ.

Вертолет сел точно на крест, нарисованный на асфальте, а Фатима вернула бинокль на прежнее место и теперь видела, как из вертолета медленно выходили люди. Некоторые были с сумками, один пожилой мужчина даже с небольшим чемоданом, к ним тут же подошли военные и начали проверку документов, сумок и самого вертолета, при этом она видела, что люди переговаривались, кто-то смеялся, и все без исключения обменялись рукопожатием. И это было не хорошо, даже очень.

Что-то мелькнуло внизу объектива, она тут же сместила взгляд и увидела группу людей, они тоже были с сумками и пакетами, нестройной не то шеренгой, не то колонной, они шли к вертолету. Двое из прилетевших – а они сразу бросились ей в глаза, сильно уж они отличались от простых рабочих – выступили им навстречу, остановили, не дали смешаться с группой прилетевших, начали обыскивать. 13 человек на борту, сразу подсчитала Фатима, 10 пассажиров, двое – охранники Ады и пилот. Что ж, этот путь оказался не таким уж легким, но единственным. И это всего лишь первое наблюдение, напомнила она себе, ничего еще не известно, кроме того, что вертолеты садятся здесь, и сюда попасть можно. А это уже немало, она это понимала и поэтому не спешила с выводами.

Солдаты закончили проверять прилетевших, а вот охранники, похоже, только вошли в раж. Они открывали каждую сумку, перетряхивали каждую вещь, не говоря уж о тщательном обыске каждого мужчины. И никаких женщин, отметила Фатима, ни одной. Правду говорят, что у миллионеров свои причуды, хотя, будь она богатой безумной стервой, запертой на собственном острове, может, она бы тоже пожелала окружить себя одними мужчинами.

С досмотром всё было итак понятно, поэтому она навела бинокль на охранников, вот они были ей интересны, как-никак именно с ними ей предстояло иметь дело. Соболев писал, что глава безопасности маленького королевства Ады – некий Роман, очень опасный человек и настоящий профессионал. А кроме того – гений и большой выдумщик, все эти заморочки с лазерами и прочими диковинными штуками – целиком его идея, и какими бы ни были фантастичными идеи этого Романа, деньги Ады превращали их в реальность. То, что он ее враг на острове номер 1, Фатима итак поняла, но были и другие, и по ним она могла составить собственную картину компетентности главного сторожевого пса Ады Терер. Этим она и занялась.

Крепкие парни с суровыми лицами производили серьезное впечатление, никаких лишних движений, никаких эмоций на лицах, но и никакой показухи, они молча и быстро делали свое дело, не теряя ни секунды и не отвлекаясь ни на что. И даже несмотря на то, что все они прекрасно знали, что ничего не найдут у этих работяг, они методично открывали сумки и просматривали каждую вещь с равнодушным и беспристрастным видом робота. В каком-то смысле они и есть роботы, подумала Фатима, радужное настроение не улетучилось совсем, но заметно потускнело, уж эти парни с широкими плечами и совсем не глупыми лицами никак не производили впечатление легкой добычи.

Трудности делают жизнь интересной, напомнила себе Фатима, ты сама в это влезла, теперь не жалуйся. Нет ничего невозможного, есть лишь Судьба, и если она посчитает, что это дело должно быть сделано – оно будет сделано, так что соберись и работай. И потом, слишком долго Ада Терер испытывала свою судьбу, слишком долго она была на подъеме, а жизнь – не только круг, но и качели, так что за движением вверх всегда следует движение вниз. Кому-то Судьба дает крылья, подумала Фатима, она многое способна простить, но некоторые вещи делать просто нельзя, кем бы ты ни был или кем бы себя ни возомнил. Ада перешла черту, когда убила маленькую девочку, и наверняка это была не первая жертва-ребенок.

Люди созданы для войны, это давно стало очевидностью, человечество – огромная армия в чьих-то руках. Иногда ей казалось, что возгордившиеся глупые люди на самом деле не что иное, как игрушка какого-то божественного ребенка, купленная или созданная его более могущественным Отцом. Мы даже не развлечение главного бога, думала она, мы – всего лишь жалкие куклы малыша, сильного и великого настолько, что он ради забавы сумел вдохнуть в нас жизнь. Для него это – игра, но любая игра должна идти по правилам, иначе она теряет смысл, женщины и мужчины имеют тут равные права, и лишь детям война противопоказана, таковы правила. Но люди и их умудряются нарушать, и за это платят, нельзя злить того, кто тебя придумал, потому что тот, кто легко создает, так же легко может и разрушить.

Нет, она не питала иллюзий и не считала себя карающим судьей, она была инструментом Судьбы, не больше и не меньше, еще одной игрушкой в большой коллекции божественного малыша. И она тоже воевала, всю свою жизнь провела на поле боя, а потому хорошо знала правила и уважала их, хочешь крови – иди и убивай равных себе, но не смей трогать тех, кто еще не успел пожить, не успел понять, что родился на поле боя, не успел решить, на чьей он стороне и возьмет ли вообще в руки оружие.

Итак, она еще раз внимательно разглядела двух охранников, насколько позволял бинокль, конечно. Оружия не увидела, но это еще ничего не значило, оно могло быть спрятано под одеждой, и потом, она нисколько не сомневалась, что эти парни и без оружия опасны, сами по себе, голыми руками они могли натворить такого, что некоторым, с позволения, специалистам безопасности, даже не снилось. Она много повидала и сразу отличала профессионала от любителя, так вот: эти двое знали свое дело. И это ее не радовало.

Те, кого они уже обыскали, отходили немного в сторону от оставшихся, но не смешивались с группой прилетевших. Все знали порядки, так что никто даже не пытался подойти и поговорить, как никто и не пытался их удержать или объяснить, что делать, всё проходило на полном автоматизме. А вот это уже был плюс, маленький, но всё же плюс. Рутина притупляет чувства и усыпляет бдительность, даже у таких крутых ребят, какими были охранники Ады. Слишком давно тут ничего не происходило – если вообще когда-то что-то случалось – так что, как бы все эти люди ни готовились к неведомой угрозе, а на самом деле, по факту, никто по-настоящему ее не ожидал и не был готов.

Фатима не раз видела и прекрасно понимала, почему некоторые могущественные люди набирали в охрану солдат с боевым опытом и через время меняли состав – просто тот, кто уже рисковал жизнью, кто испытал на себе цену каждой секунды, тот уже не мешкает. Реакции такого человека обострены, восприятие шире, каждую секунду он готов действовать, готов принять решение за сотые доли секунды. Но это не вечно, время и тишина притупляют остроту реакции, ничто не может быть в постоянной готовности – слишком большое напряжение. Конечно, навыки никуда не деваются, но на их восстановление требуется всё больше и больше секунд, а в критической ситуации секунды бесценны, потому что именно они решают всё. Вряд ли Роман этого не знал, подумала она, другой вопрос: видел ли он в этом необходимость, всё же менять состав охраны – дело всегда сложное и рискованное, а они ведь жили на острове, в своем изолированном мире.

И возможно, был еще один фактор – его собственное тщеславие, будучи таким изобретательным и, как говорил Соболев, гениальным, Роман вполне мог решить, что с такой системой безопасности бояться им нечего. А главное, с таким гением как он, его обожаемая хозяйка в полной недосягаемости для всего мира. Такое вполне могло быть, каким бы крутым спецом ни был этот Роман, но он тоже был всего лишь человеком, со всеми присущими людскому роду слабостями и грешками. Если только он не один на миллион, подумала Фатима, если только он не «солдатик класса люкс».

Пока она размышляла, двое подчиненных Романа закончили наконец перетряхивать чужое белье и снова стали собирать людей в группу. Всё это выглядело как погоня скота, две овчарки умело руководили стадом, направляя и контролируя его. В каком-то смысле так оно и есть, подумала Фатима, эти мирные барашки не умеют кусаться, максимум, на что они способны – лягнуть или боднуть, а вот эти двое явно родились с клыками, так что всё верно: хищники пасут овец.

Не сталкиваясь, даже не подходя на расстояние вытянутой руки, две группы людей прошли мимо друг друга, ну точно – разделенные пастухами две отары. Прилетевшие прошли к воротам, где в буферной зоне их ждала желтая машины, чтобы отвезти домой, прибывшие двинулись к вертолету, неся свои заново собранные сумки. И может, ей показалось, но те, кто только должен был отправиться на остров, шли тяжело и нехотя, но держали ритм и скорость, было что-то едва уловимое в жестах, в манере движения, что позволяло так думать – люди не хотели снова оказаться на неопределенный срок в маленьком мире Ады Терер. Почему-то ей вспомнился Дурацкий остров из книги «Незнайка на Луне», которую она читала Яну, там люди постепенно превращались в барашков от безделья и обилия удовольствий, этим людям безделье не грозило, но сама система, похоже, способствовала превращению в рогатый скот.

И всё же ей было очень интересно попасть в мир Ады, этот остров сам по себе стал маленьким чудом, и любопытство раздирало Фатиму на части. Что там, за этим белесым туманом, который она видела в бинокль? Как там всё устроено? Было во всём этом что-то сказочное: злая колдунья, живущая на волшебном острове, окруженном колдовским туманом, и ее верный страж. Да, Яну бы такая история точно понравилась.

Ну и мамочка у этого мальчика, подумала Фатима, наблюдая, как две группы людей всё больше удаляются друг от друга, просто не человек – а ходячая сказка, то ползает по вентиляции как человек-паук, то готовится проникнуть на остров злой колдуньи. Только вот за взрослыми сказками часто стоят грязные истории, где героями движут деньги, а не принципы, и смерть в них не красивая и не романтичная, а страшная и бесповоротная. И она не была исключением, она убивала за деньги, вот уже много лет, но двигала ею совсем не жажда наживы, а гораздо более страшное чувство – ненависть. И сейчас, впервые за свою долгую и блестящую карьеру киллера она взялась за дело ради принципа. Но ненависть никуда не делась, просто из общей ненависти она трансформировалась в конкретную – она ненавидела Аду Терер, по конкретной причине, и это было новым и пугающим. Не слишком ли много личного она принесла в это дело? Эмоции губительны, они разрушают всё на своем пути, и нет ничего опаснее и глупее, чем смешивать эмоции и дела. А она, похоже, смешала.

Значит ли это, что я выдыхаюсь, задалась вопросом Фатима? Холодная безличная ненависть полезна для такой профессии, но обретая конкретный объект, ненависть становится горячей и опасной, прежде всего для того, кто ее испытывает.

– Какого черта! – прошипела она, как огромная кошка-мутант сидя на дереве, – время для самокопания еще будет, а сейчас работай, если не хочешь всё завалить. Вопрос по-прежнему стоит остро: докажи, что ты лучшая или умри. Вот и думай.

Все эти мысли пронеслись в голове за секунды, но неприятный осадок внутри остался. Не слишком ли часто в последнее время она спрашивала себя: не пора ли на покой? Уходить надо в зените славы, когда твое имя гремит, а о делах ходят легенды. Никто не остается на вершине вечно, лишь образ человека может остаться там, но не сам человек, поэтому есть выбор: скатиться у всех на виду или спрятаться за сияющую молву о тебе и тихонько спуститься, не привлекая внимания и взглядов. Гордость требовала второго пути, но Фатима слишком давно играла в эту игру, чтобы знать – гордость заткнется, когда заговорит Судьба, будет так, как скажет Судьба, против ее голоса человеческий лепет желаний, принципов и страхов бессилен.

А группа улетающих уже подошла к вертолету, один из охранников открыл дверь и залез внутрь, второй остался снаружи, провожая взглядом спину каждого человека, исчезающего в вертолете. Ну точно, считают скот, подумала Фатима, или заключенных. Видимо, Ада очень и очень хорошо платила, потому что с таким отношением к людям найти персонал было бы довольно сложно. Садящихся в маршрутку никто не пересчитывал по головам, и хотя она этого не видела, но была уверена, потому что через пару минут ворота открылись, и яркий желтый микроавтобус покатил по пыльной дороге, и даже в его движении было что-то радостное, что-то едва уловимое, может, только на интуитивном уровне. Ворота тут же закрылись, а Фатима задалась вопросом: уж не поют ли люди, уезжающие прочь от этой умирающей базы и подальше от «злой колдуньи». Очень возможно, что и поют.

Она не стала провожать взглядом машину, всё ее внимание занимал вертолет, готовящийся к взлету. Было что-то завораживающее в этом зрелище, и как же ей хотелось тоже оказаться там, стать невидимкой и хорошенько узнать, во что же на этот раз она ввязалась. Лопасти завертелись быстрее, стали невидимы глазу, а потом вертолет медленно оторвался от земли, наполняя окрестности адским грохотом. Придет и мой час, подумала Фатима и улыбнулась, скоро и я полечу на этой «птичке».

Разрывая небо, вертолет улетал прочь, а жизнь в воинской части возвращалась в привычную рутинную колею. Больше делать здесь было нечего, для первого раза она итак увидела гораздо больше, чем могла мечтать. Так что можно было немного передохнуть и обдумать увиденное. В голове у нее уже созрел не план, но его набросок, нечеткие контуры и пунктирные линии будущего Ады, которые только предстояло соединить.

– И все-таки я очень везучая, – прошептала Фатима, спускаясь с дерева, – хвала Судьбе.

Жизнь – это весы, думала она, осторожно пробираясь по лесополосе, и сейчас на ее чашах оказались мы с Адой. И кто из нас перевесит – решит Судьба.

7

Последний день ее пребывания на восточном побережье выдался ветреным и пасмурным, но Фатима не возражала, такая погода ей очень даже нравилась, ветер освежал ее мысли и бодрил, а она очень устала. Времени было слишком мало, так что ей приходилось сжимать свои планы, растягивая время, жертвовать сном и думать, думать и действовать. И такая организованность принесла свои плоды – она закончила всё, что намечала, даже немного раньше, так что успела немного вздремнуть, но опять пожертвовала сном, на этот раз ради этой прогулки. Не могла она уехать, не увидев это вид еще раз, не подпитавшись неиссякаемой силой, которую излучало это место, так что она заставила себя встать с кровати и направилась сюда, на свою скалу. Она не сомневалась, что здесь ей сразу станет лучше, да, она устала и чувствовала себя каким-то бродячим зомби, но это место всё исправит, здесь билась энергия, и если ты умел к ней подключаться, она вливалась в тебя, заполняя каждую клеточку своим живым светом. Ее тянуло сюда, и этому зову она не противилась, а с удовольствием следовала за ним.

Послеполуденное солнце так и не выглянуло из-за облаков, а ветер стал еще сильнее, и Фатима с удовольствием подставляла ему лицо, шагая по поселку и автоматически приветствуя знакомых, кому-то кивала, кому-то улыбалась, а один раз даже вступила в небольшой и бессмысленный разговор, какие обычно заводят люди на курортах от безделья. Она была вежлива и дружелюбна, но мыслями она была далеко, за привычной для всех маской кипела совсем другая жизнь, и даже усталость не смогла замедлить бешеный темп ее мыслей.

Прошедшие дни проносились перед глазами, как слайд-шоу, все дни, что она провела в лесополосе и в поле, изучая распорядок дня и местность вокруг воинской части. Она даже ночевала там, чтобы выяснить, сможет ли она под покровом темноты подобраться к забору. Выяснила, что сможет, и эта ночь врезалась ей в память – таких громадных звезд она давно не видела, а так, лежа в поле, под этим черным куполом, вдыхая запах трав и ощущая буквально физически таинственную ночную тишину – такого с ней еще не случалось. И она улыбалась этим звездам, таким далеким и таким равнодушным, улыбалась, потому что этот момент был прекрасен, и она знала, он не повторится. Чувства бывают волшебными всего один раз, и она умела ценить эти мгновения, она знала, что в жизни нет ничего дороже этого секундного волшебства. И она твердо решила передать это знание сыну, пусть он будет богат по-настоящему, а только то, что можно сохранить в душе – истинное богатство.

Вертолет больше не прилетал, но ей и без этого зрелищ хватало, она изучала врага, чтобы напасть и одержать победу, и хотя каждый день за высоким ржавым забором походил на предыдущий, она не упускала ничего, внимательно следила и запоминала, а во время ночной вылазки даже прошлась по периметру. Она подошла так близко, что могла даже ощутить запахи, идущие от кухни и от машин, стоящих под открытым небом. Неслышно, как тень, она кралась вдоль забора, внимательно осматривая его на предмет камер или проводов с током, ничего подобного не обнаружила, и это радовало, но она понимала, что не зная четкого расписания прилетов, вся эта легкость станет бесполезной – не могла же она проникнуть на базу и жить там в ожидании вертолета. Хотя, подумала она, вдыхая маслянистый запах техники, которая стояла меньше чем в метре от нее за забором, будь у меня волшебное кольцо как у мистера Бэггинса, я бы могла жить тут хоть месяц, как он во дворце короля эльфов. Она читала эту историю Яну, и вместе они немало пофантазировали на тему кольца, которое способно подарить невидимость. В ту ночь она поняла, что ей придется стать невидимой, чтобы проникнуть на борт вертолета, только вот волшебное кольцо еще никто не изобрел, и никакие деньги в мире не могли ей помочь в этом. Впрочем, подумала она, в какой-то степени я всегда была невидимкой, и на деле не раз становилась ею, так что придется прибегнуть к не волшебным способам обмануть людские глаза.

Но главный вопрос по-прежнему оставался открытым – ей нужно было знать, как часто прилетает вертолет и есть ли вообще какой-то график, без этого всё теряло смысл. И единственный способ это выяснить – наблюдение, это она понимала, но не могла же она поселиться здесь, в этой лесополосе, на месяцы и ждать, у нее была и другая жизнь, сын, отель. Сложно жить за двоих, когда имеешь всего одно тело, думала она, и особенно, когда физически надо раздвоиться, но как? Одну ее часть ждали на другом конце страны, у второй были дела на этом. Нужно было срочно найти решение, и она нашла. Деньги многое решали в этом мире, и не только фантазии Романа, телохранителя Ады, превращались в реальность, у Фатимы тоже была фантазия, и ее деньги тоже сделали ее настоящей.

За приличную сумму из своего скрытого счета – не всё же надо светить, у нее ведь было две жизни, одна теневая, вторая на виду, и обе были обеспечены всем необходимым – она купила себе вторую пару глаз, теперь она могла раздвоиться. Маленькая камера питалась от аккумулятора, заряда хватало на полгода, но ей столько и не понадобится, спутник транслировал картинку 24 часа в любую точку мира, так что закрепив этот маленький глаз где нужно, она могла спокойно уезжать и жить своей обычной жизнью, при этом наблюдая за базой в прямом эфире или отсматривать записи.

Чудо техники, подумала Фатима, получая на почте соседнего города посылку, за срочность ей пришлось еще доплатить, но чудеса никогда не бывают дешевыми, и она считала, что еще немного отдала за возможность быть одновременно в двух местах. Теперь оставалось только установить этот электронный глаз и убираться восвояси, этот занюханный поселок и пьяные туристы ей уже порядком поднадоели. Ей надо было знать, как часто прилетает вертолет, и самое простое и самое верное решение – лесополоса напротив воинской части.

Все гениальное просто, думала Фатима, весь вечер возясь с инструкциями и настройками, а наутро отправилась в ставшую уже почти родной лесополосу. На этот раз она прихватила с собой ноутбук, она ведь должна была проверить картинку – какой от камеры прок, если она будет исправно показывать ей поле или ветки. Несколько раз она лазила туда-сюда, пока наконец не нашла идеальное место, позаботилась о том, чтобы ветки не закрывали обзор, но при этом скрывали бы крошку от возможных наблюдателей. Хотя в глубине души понимала, что эти меры уже чересчур, военные здесь напоминали сонных пчел поздней осенью, они лениво и медленно блуждали по территории, не замечая ничего и совершенно не ожидая подвоха. Но правила есть правила, железная дисциплина – залог долгой жизни, а она хотела прожить еще много лет, хотела увидеть, как вырастет Ян, как девушки станут виться вокруг него, черт, да она даже подумывала о внуках, а почему нет?

И уж точно она не хотела умирать, так не узнав, кто был тот голубоглазый молодой человек, именем которого она назвала сына, так и не получив ответа на главный вопрос: что он испытывал к ней, и что она испытывает к нему? Когда-то давно, когда она еще не была Фатимой, она хотела умереть, но с тех пор многое изменилось, ее жизнь снова обрела смысл, а когда есть что терять, начинаешь бояться, и этот страх заставляет цепляться за жизнь, защищать ее всеми доступными способами.

Итак, потратив почти весь день на установку и настройку своих вторых глаз – или третьего глаза – Фатима уже ночью, лежа в кровати, любовалась прекрасной картинкой, даже ночью инфракрасное излучение делало видимым всё, что творилось на сонной военной базе. Звука, правда, не было, но зачем ей звук, слушать пение птичек она могла и у себя дома. Главное – было четкое изображение в любое время суток и показатель время/дата, так что она могла составить график прилета, уж за 2 месяца вполне могла. Молодец я, подумала она, с наслаждением погружаясь в сон, такой желанный и такой долгожданный, но недолгий – ее ждало еще одно дело, самое приятное прощальное дело. Упаковав все вещи и приготовившись к отъезду, Фатима отправилась на скалу, к волшебному месту силы.

Едва она вышла за пределы города-поселка, как местность стала абсолютно безлюдной, как будто за невидимой линией с надписью Ухтинск начиналась зона отчуждения. Но ее это радовало, компанию они никогда не любила, особенно в таком волшебном месте. Ветер свистел в ушах, трепал одежду, как будто пытался схватить ее своими невидимыми руками и увести куда-то за собой, пустая дорога и низкое темное небо выглядели как ожившая картина, иллюзию нарушали только голоса и шум моторов, ветер приносил их из поселка. Если здесь, на равнине, ветер имеет такую силу, подумала Фатима, любуясь окружающей ее зловещей красотой, то там, на скале, он, наверное, как ураган, еще сдует в море. И мысль эта вызвала улыбку. Да, она любила играть с опасностью, и ничего не могло ее исправить, она была такой, какой ее родила мать, и научилась принимать себя, пусть на это и ушли долгие годы.

По тропе она поднималась глубоко погруженная в свои мысли, ветер, действительно усилившийся на высоте, толкал ее, пытался вырвать сумку, которую она перекинула через плечо – в ней был термос с чаем и булочки, она хотела пообедать именно здесь – если уж получать удовольствие, то по полной. Была и еще причина: ей хотелось провести здесь как можно больше времени, потому что в глубине души она знала, что больше никогда не вернется сюда, никогда не увидит это место и этот фантастический вид.

Она так погрузилась в себя и свои мысли о камере, Аде и ее острове, что даже не заметила сразу, как перед глазами промелькнуло что-то яркое, лишь когда боковое зрение поймало объект и послало сигнал в мозг, ее рефлексы проснулись. Фатима резко повернула голову, сильный порыв ветра заставил ее прижаться к валунам, она поднялась уже достаточно высоко и увидела, что ветер унес платок, женский и яркий, и унес его с вершины. На ее месте кто-то был. Разочарование и даже злость кольнули ее сердце, это место было волшебным, оно требовало уединения, оно не предназначалось для компаний, там был только один источник энергии, и подключиться к нему можно было лишь в полном одиночестве. И что, пойти обратно, спросила она себя, прекрасно понимая, что если сейчас уйдет, то уже не увидит эту красоту, другого времени на визит у нее не было. Сейчас или никогда, подумала Фатима, проклятая фраза проклятой жизни, вечный выбор, и, как правило, не из приятных вещей. Несколько секунд она постояла, вслушиваясь в ветер, но ничего не услышала, тот, кто был наверху, молчал, что ж, уже что-то. Когда решения нет, подумала она, лучшее, что можно сделать – дать выбрать судьбе… или прислушаться к себе.

Пока она размышляла, ветер крутил платок в своих невидимых рука и вдруг внезапно бросил, только что ветер дул почти с ураганной силой, и вдруг разом затих. Яркая шелковая ткань красиво спланировала на склон и повисла на ветке кустарника. Вот тебе и ответ, подумала Фатима, как зачарованная глядя на пеструю материю, как огромный цветок украшающую куст. Особенно не задумываясь над тем, зачем она это делает, она начала спускаться, это был порыв души, тихий голос интуиции, и она по привычке доверилась ему. Пришлось сойти с тропы и пробираться по крутому и шаткому склону, но она не думала об этом, ей нужен был этот платок, и она шла к нему, а все эти «зачем» и «почему» она просто выбросила из головы.

Не надо искать объяснения самым простым и самым сложным вещам, вспоминал она давний совет, человеку уготована середина, поэтому ее и называют золотой, мы живем между небом и землей, между адом и раем, здесь, как раз посередине.

Снова налетел ветер, но ветки крепко держали платок, так что Фатима, преодолев склон, без труда схватила его. Ткань была прохладной и приятной на ощупь, она поднесла его поближе, по-прежнему не думая, и до нее долетел едва уловимый нежный запах духов. Кто ты, задалась вопросом Фатима, еще раз поднося платок к лицу и поворачивая голову к вершине, и ей вдруг нестерпимо захотелось это узнать, увидеть хозяйку платка, женщину, носившую такие изысканные духи. Она чувствовала, что это нужно ей, а может, это было простое желание или интерес, она снова не стала углубляться и искать объяснения, просто пошла на зов, как делала всю свою жизнь. Она вернулась на тропу и поднималась чуть ли не бегом, время уходило, она чувствовала это. Ветер пытался отнять у нее свою игрушку, вернуть себе, но она крепко сжимала шелковую ткань, наслаждаясь ее прохладой и гладкостью. Перед смой вершиной Фатима снова приложила ее к лицу и глубоко вдохнула нежный и такой призрачный аромат, она уже почти влюбилась в него и решила, что, может быть, даже спросит у хозяйки платка название ее духов. Только очень необычная женщина выберет такой запах, подумала Фатима и сделала последний шаг к вершине.

Перед ней открылась площадка и валуны, на которых она сидела, теперь на них сидела женщина, всё правильно, хозяйка платка была здесь, всё еще была. Она не повернулась, скорее всего не слышала приближения Фатимы, так что она могла рассмотреть незнакомку, оставаясь невидимой столько, сколько пожелает. Со спины трудно было определить возраст, но Фатиме показалось, что она уже не молода, хотя и до старости ей явно было далеко – спина прямая, черные как у нее самой волосы стянуты в тугой пучок, она куталась в большой черный жакет и не сводила глаз с моря. Женщина сидела совершенно неподвижно, как статуя, но что-то в ней было, что-то исходило от нее, какая-то мощная энергия, и Фатима это почувствовала.

Ей стало еще интереснее. Она застыла, наблюдая за незнакомкой, не решаясь нарушить тишину и неподвижность женщины. Фатима стояла совершенно бесшумно, ни один камешек не укатился у нее из-под ног, она ничем не выдала себя, но вдруг женщина на камне повернулась. И не резко, как поворачиваются в испуге или от неожиданности, нет, она повернулась не спеша, как будто давно знала, что она больше не одна и теперь просто решила нарушить молчание.

– Не стоит стоять там слишком долго, – сказала она, спокойно глядя на Фатиму, – а то просверлите мне дырку в спине.

Раньше ее никто не заставал врасплох, поэтому Фатима крайне удивилась, а кроме того, разве не она считала, что застала женщину врасплох и целиком владеет ситуацией? Вот это поворот, подумала Фатима, поднимаясь на площадку с платком в руке. Женщина снова отвернулась, уставилась на море, свистящий и яростный ветер трепал вязаный пояс ее жакета, но совершенно не мог нанести вред тщательно уложенным волосам. Могу поклясться, я не шумела, думала Фатима, ступая по каменистой площадке, я ведь просто стояла. Может, она видела меня раньше, пока я бегала за ее платком? Однако стоять и дальше столбом не имело смысла, поэтому она двинулась вперед, осознавая, что нервничает, или даже смущается. А такого с ней не было со времен… в общем, в жизни Фатимы такого точно не было. Теперь она могла не стараться быть бесшумной, но ревущий ветер всё равно уносил любой звук, и Фатима снова задумалась: а как эта женщина узнала о ее присутствии? Спросить было бы проще, но она вдруг поняла, что не решится. Да, странный выдался денек.

– Думаю, это ваше, – сказала Фатима, поравнявшись с сидящей женщиной, и протянула ей платок.

Несколько секунд незнакомка сидела так же неподвижно, глядя на море, Фатима уже начала думать, что она либо не слышит ее, либо специально игнорирует, но тут она повернулась. На красивом волевом лице больше всего выделялись глаза, такие же черные, как у самой Фатимы, и такие же горящие. В них она увидела мудрость и силу, и что-то, что нельзя было описать словами, что-то, что пронизывало всю ауру этой женщины.

– Да, верно, – она протянула руку, пальцы у нее были длинные и ровные, а ногти ухоженные, отполированные и не слишком длинные. – Спасибо.

Платок она намотала на руку, которая быстро исчезла под жакетом, и снова уставилась на море. Молчание напрягало, Фатима чувствовала себя крайне неуютно, как будто вторглась в чужой мир или нарушила чей-то ритуал. Уйти она не могла, что-то держало ее, может, интуиция, а может, простой интерес, таких необычных людей она явно еще не встречала, если не считать одного человека, но это было очень давно. Будем надеяться, я не стану причиной ее смерти, почему-то подумала она, я не хочу.

– Редко встретишь человека, с такой сильной энергетикой, – вдруг проговорила женщина, не сводя своих завораживающих глаз с моря, – такие люди как лампочки, светятся. Они чувствуют силу этого места и приходят сюда. Для того, чтобы светиться, нужна энергия, а здесь ее полно.

Она медленно повернулась и посмотрела Фатиме прямо в глаза.

– Обычно мы не сталкиваемся здесь. Что-то, может, природа, разводит нас, потому что источник тут только один и черпать из него можно только в одиночестве. Но раз уж ты здесь, и я здесь – значит, такова воля судьбы.

Фатима спокойно смотрела на нее, не отводя глаз, собственно, ей и не хотелось, взгляд незнакомки не был тяжелым или смущающим. И то, что она сказала, разве не о том же 5 минут назад думала сама Фатима? Нет, теперь ей точно не хотелось уходить, и она уже почти не жалела, что ее одиночество так и осталось в планах. И она тоже верит в судьбу, подумала Фатима, с интересом разглядывая женщину, но та снова отвернулась, как будто сказала уже всё, что хотела сказать. Только вот Фатима так не думала, чувствовала, что самое интересное еще впереди. Она огляделась в поисках камня, чтобы сесть, раз уж ее любимое место было занято, и через несколько секунд уже сидела рядом с женщиной, так же обхватив себя руками, потому что ревущий ветер был просто ледяным.

Какое-то время они сидели молча, смотрели на облака и водную гладь. Фатима не чувствовала дискомфорта, и это ее сильно удивляло, всё же незнакомый человек в таком месте… но спустя пару минут прошло и удивление, остался только комфорт. И всё было замечательно, если бы не этот ледяной ветер, он врезался в Фатиму, как будто старался выбить и унести из нее всё тепло, а может, и саму жизнь. Надо было одеться потеплее, подумала она, сжимаясь на валуне и тщетно пытаясь сохранить тепло. Стараясь, чтобы это не было заметно, она бросала косые взгляды на теплый длинный жакет незнакомки и даже немного завидовала. Вот что значит местный житель, подумала она, знает все тонкости, а я типичный пример приезжей недальновидности. В этот момент она совершенно забыла про термос с горячим чаем и булочки, это помогло бы согреться. Женщина в жакете не шевелилась, но каким-то образом заметила, что Фатима замерзла, а может, просто знала это, она ведь успела рассмотреть девушку и сравнить ее легкую кофточку со своим толстым жакетом.

– Тут холодно, – сказала она, всё так же не сводя задумчивых глаз с горизонта.

– Это точно, – прошипела Фатима, растирая себя руками, но теплее не становилось, – надо было надеть что-то потеплее, но я не местная, как вы, наверное, уже и сами поняли.

– Здесь высоко и ветер усиливается. – Сказала женщина, по-прежнему не глядя на Фатиму, – мне тоже холодно, как и тебе. Но позволь спросить: холод ощущает твое тело или душа? Твоему сердцу холодно?

Что за странный вопрос, подумала Фатима, но в глубине души понимала, что ничего странного в нем не было, разве она не ждала чего-то подобного, разве не хотела такой беседы? Пока она обдумывала ответ, женщина ответила за нее:

– Твое тело мерзнет сейчас, всё так, но твое сердце пылает, – она слегка улыбнулась, и улыбка у нее была доброй и скромной, – оно горячее, твое сердце, и даже здесь я чувствую этот жар. Люди с холодными сердцами не приходят сюда, им нечего подпитывать.

Пожалуй, она права, подумала Фатима и снова ощутила какое-то головокружение, но оно не было неприятным. И уж точно эта незнакомка не напрягала ее, Фатима уже не хотела, чтобы она уходила, что-то в груди снова завибрировало. Нежно и тихо, но эту вибрацию она уже знала и научилась верить ей. Что-то важное ждет меня, поняла она, и я не должна это пропустить.

– Вы такая странная, – сказала Фатима, и эта фраза не прозвучала как грубость, в установившейся атмосфере комфорта она была искренней и не более.

– Странная, – повторила женщина и снова улыбнулась, на этот раз шире, и повернулась к Фатиме, – скажем так: не больше, чем ты. Да, не больше. И скажу еще кое-что: не вижу в этом ничего плохого.

Договорив, она снова отвернулась и задумчиво уставилась на море. Несколько минут они сидели молча, обе смотрели на открывающийся со скалы вид. Фатима хотела заговорить, но не знала, что сказать, и это было так необычно. Я должна ждать, подумала она, слушать и ждать – два самых главных таланта, доступных только мудрецам. «И даже самые мудрейшие лишь слушают и ждут, потому что право Говорить и Решать принадлежит лишь Богу», – так говорил давным-давно один необычный человек, научивший Фатиму почти всему, что она сейчас знала. Многие знания были как бомбы с таймером, сквозь года она пронесла их с собой, и они взрывались, когда приходило их время, пополняя ее мудрость и ее знания о себе и о мире.

– Ты вся дрожишь, – наконец нарушила молчание женщина, – но не бойся этого холода.

Она вновь пристально посмотрела на Фатиму, ее горящие глаза как будто прожигали ее насквозь, выведывая все тайны ее души.

– Это холодный мир, – сказала незнакомка, и Фатима, затаив дыхание, внимала каждому слову. – Таким уж его создал Господь. Но если холод добирается до сердца – человек умирает. Не обязательно физически, хотя бывает и так.

Она смотрела прямо на Фатиму, и ее черные глаза сверкнули.

– Запомни хорошенько то, что я сейчас скажу: найди человека, рядом с которым тебе тепло, это единственное средство, единственный способ согреться. А значит, единственный способ не умереть. И я сейчас не про физическую смерть говорю, потому что гораздо страшнее смерть души, смерть сердца.

Она оценивающе окинула взглядом Фатиму и добавила:

– Но тебе, я уверена, не нужно ничего разжевывать. Раз ты здесь – значит, должна быть здесь и услышать то, что услышишь.

– Вы говорите про любовь? – спросила Фатима, разговор и эта женщина всё больше увлекали ее. Она – как колдунья из сказки, подумала Фатима, но злая или добрая? А может, и то, и другое, потому что в реальном мире добро и зло уже давно срослись головами, как сиамские близнецы.

– Любовь. – Она снова отвернулась к горизонту, – любовь не всегда дает это тепло, как и дружба. Любовь бывает такой холодной, даже взаимная любовь. И тогда надо бежать, потому что такая любовь погубит. Знаешь, она такая разная, такая сложная…

Она покачала головой, показывая, что ей не дано проникнуть во все эти сложности и постичь их.

– Этот мир вообще гораздо сложнее, чем кажется. Но одно я знаю точно: найди свой источник тепла и никогда не покидай.

На этот раз Фатима задумчиво отвернулась и уставилась на море. Она понимала каждое сказанное слово, понимала не только умом, но и сердцем, и понимание это причиняло боль. Да, ей было холодно, все эти годы она мерзла, лишенная единственного источника тепла. У нее было горячее сердце, поэтому она выжила, но да, она всё еще не могла согреться, и всё еще помнила, как это приятно, согреваться теплом чьей-то любви, теплом сердца.

Некоторое время они сидели молча, каждая была погружена в свои мысли, а потом Фатима спросила:

– А вы? – она просто не могла не спросить. Эта женщина, казалось, знает очень и очень многое, а Фатиме очень нужен был проводник, потому что по таинственным землям Сердечных Дел, она еще не ходила. – Вы нашли свой источник?

Она не ответила сразу, улыбнулась теплой и нежной улыбкой, это и был ответ, но женщина добавила:

– Нашла и потеряла. Мне очень повезло, потому что сердце у этого человека было такое горячее, такое пылающее, что его тепло греет меня до сих пор, хотя он давно покинул меня.

Они снова помолчали.

– Это жакет моего мужа, – нарушила тишину незнакомка, – я всегда надеваю его, когда иду сюда. Скорее всего это мои грезы, но эта вещь до сих пор хранит его запах, а может, его хранит моя память, а это волшебное место просто делает чудо для меня.

– А почему он покинул вас? – спросила Фатима, ей было комфортно с этой женщиной, она чувствовала, что может спрашивать всё, не переходя грань – эту грань она тоже чувствовала. – Он умер, так?

– Да, уже 7 лет как умер. – Она всё так же задумчиво наблюдала, как ветер гонит темные облака над водой. – Вечный вопрос: что лучше, любить и потерять или не любить совсем? Только трусы выберут втрое, трусы и мертвецы. Живое сердце хочет любить и готово платить за это. Всё в этом мире кончается, но то, что было настоящим, продолжится там, где бесконечность и свет. Он говорил так, и каждое слово – истина для меня.

– Кем он был? – спросила Фатима, завороженная ее словами, они повторялись в ее голове, и она подозревала, что теперь никогда не забудет их.

Женщина снова улыбнулась и хмыкнула:

– Мой муж был человеком, которому и целого мира мало, – она посмотрела на Фатиму, и та увидела гордость в ее глазах. И любовь. – И в то же время, достаточно горсти песка, капли воды, одного солнечного лучика.

Незнакомка предостерегающе подняла палец:

– И не спрашивай, я не буду объяснять. Ты либо понимаешь, либо нет.

Фатима и не собиралась спрашивать, итак всё прекрасно понимала.

Налетел очередной ледяной порыв, и Фатима снова обхватила себя руками, чтобы удержать хоть немного тепла, а вот женщину, сидящую рядом, ветер, похоже, не беспокоил. Она как будто и не замечала его, только периодически куталась в толстый жакет, но это скорее для того, чтобы ощутить запах любимого человека, поняла теперь Фатима, и какая-то тоненькая серебряная игла кольнула ей сердце. Любовь – это слабость, так она привыкла считать, но эта женщина не выглядела слабой, совсем нет, она выглядела сильной и непоколебимой, как эта скала, как ветер, как бушующий под ними прилив… и всё же она любила. Мне предстоит еще многому учиться, вдруг поняла Фатима, и многое узнавать. Открыв и постигнув одну грань жизни, она вдруг обнаружила, что у жизни их миллионы. Ну, как минимум две она уже узнала.

– О, я знаю, как согреться, – совершенно неожиданно она вспомнила про свой термос с чаем и булочки. Вот что значит – нужный момент, подумала она, радуясь, что захватила с собой легкий обед и – невероятно – радуясь тому, что разделит его с этой дамой.

Стараясь не обращать внимания на холодные объятия ветра, Фатима сняла с плеча сумку и начала доставать содержимое. Незнакомка повернулась и с легкой улыбкой наблюдала за ее действиями.

– Вот, – Фатима налила в кружку-крышку чай и протянула женщине, – надеюсь, вы не откажете мне и разделите со мной не только время и место.

– Спасибо, – женщина чуть наклонилась за кружкой, и это напоминало легкий поклон, – мне будет очень приятно это сделать, действительно. И ты можешь смело пить из самого термоса, больше одной кружки я всё равно не выпью, а брезгливость, по моему мнению, говорит о человеке скорее хорошо, нежели плохо.

– И я так думаю, – согласилась Фатима, восхищаясь тем, как просто и изящно эта дама вышла из щекотливой ситуации.

Булочек, в отличие от кружек, было две, так что никакой неловкости больше не возникло. На скале опять воцарилась тишина, нарушаемая лишь ревущими волнами и свистящим ветром. Обе молчали и смотрели на море, Фатима наслаждалась каждой минутой, горячий чай действительно согревал, булочка была свежей и вкусной, а вид пред глазами – просто фантастический. Ветер разрывал облака, создавая причудливые фигуры своей невидимой сильной рукой, некоторые напоминали узоры, некоторые были похожи на фигуры зверей, а один раз Фатима даже увидела букву, совершенно точную и отчетливую букву М. Что бы это могло значить, думала она, ощущая, как приятное тепло, попадая внутрь, растекается по телу, и значит ли это вообще что-нибудь?

– Видишь букву? – неожиданно спросила женщина, как будто прочитала ее мысли.

– Да, – ответила Фатима, не сводя глаз с облака.

– О чем-нибудь тебе она говорит?

– Нет, а должна?

– Только не говори, что не веришь в знаки, – усмехнулась дама, тоже глядя на облако, не желающее растворяться, – я просто не поверю. А обман меня оскорбит.

– А может, это не мой знак, – возразила Фатима, она не привыкла, чтобы ее видели насквозь, поэтому чисто инстинктивно запротестовала, но не стала отрицать. Невидимую грань она по-прежнему чувствовала очень хорошо.

– Твой. – И никаких сомнений в голосе, – я это чувствую. Знаю.

– Почему? – не унималась Фатима, теперь она повернулась и в упор смотрела на женщину, – почему вы так уверены?

– Потому что мы здесь ради тебя, – и тут она снова предостерегающе подняла палец, но не повернулась, – и не вздумай спрашивать, объяснять я не буду. Просто знаю и всё.

Они снова замолчали. Буква еще несколько минут упорно держалась в небе, а потом поддалась ветру и растаяла, став очередным размытым пятном. У Фатимы голова шла кругом, но вместе с тем она чувствовала какую-то ясность, какую-то предопределенность, но не обреченность, это чувство было другим. Приятным.

– Когда делишь с кем-то что-то свое, это сближает, – сказала вдруг женщина, – будь то чай, хлеб, время или место, или жизнь. Ведь все эти мелочи, в конце концов, и есть составляющие жизни, так что протягивая человеку кусочек, отломанный от своего, ты протягиваешь ему свою жизнь, говоришь: вот, возьми, Я удостаиваю тебя такой чести и делю с тобой самое ценное – мою жизнь.

Фатима слушала, глядя на облака, может, искала там новый, более понятный знак, но она чувствовала это, то, о чем говорила незнакомка – разделив трапезу, они стали как будто ближе.

– Спасибо тебе за такую честь, – сказала дама, возвращая Фатиме кружку, – за добро надо платить добром. Никогда не бери больше, чем отдаешь – таково правило.

Фатима молча приняла кружку, кивнув и улыбнувшись, не хотела перебивать.

– И раз уж мы стали немного ближе, значит, Судьба того хотела, поэтому, скажу как есть. Я ждала тебя, еще не зная, что это ты и как ты выглядишь. Просто не хотела уходить, чувствовала, что нужна тому, кто придет ко мне, так распорядилась Судьба, а у этой дамы стальной характер и такая же рука.

– Да, она учитывает всё до мелочей, – продолжала женщина, – пылинка никогда не упадет без причины и без ее ведома. Вот что такое Судьба или Бог. Это уже как кому больше нравится.

Фатима, завороженная, смотрела на нее, ощущая себя ребенком, к которому вдруг пришла фея-крестная и буднично заговорила о чудесах.

– Видишь ли, у меня есть дар, – сказала дама, глядя Фатиме прямо в глаза, – и Судьба утверждает, что он тебе нужен. Здесь и сейчас.

Она развернулась к Фатиме:

– И я делаю это с чистым сердцем и от души, и в этом тоже Судьба, потому что иначе мой дар не работает, иначе он бесполезен.

Фатима молча смотрела на эту странную женщину, она всё больше казалась ей призраком, колдуньей, пришедшей из сказочных миров. Ее ждало волшебство этой женщины, она хотела подарить его Фатиме, и разве могла она отказаться? «Судьба утверждает, что он нужен тебе». Ее дар, ее магия. Судьба свела их, а она ничего не делает напрасно. И даже если бы у меня был шанс уйти, я бы осталась, поняла Фатима, и если бы она сама не предложила, возможно, я бы попросила ее использовать свою магию для меня. В логичном и скучном мире так мало необъяснимого. Да, все эти чудеса показывают по телевизору, пишут в газетах, но почему-то случаются они всегда где-то и с кем-то, но не рядом и не с тобой. А каждому из нас нужно чудо, подумала Фатима, хотя бы одно за жизнь.

– Но прежде, чем начать, – произнесла дама, сверкая своими черными глазами, – я должна спросить: принимаешь ли ты меня и мои мысли? Веришь ли ты мне? Потому что нельзя дать человеку то, что он не принимает.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – честно ответила Фатима, – но я верю.

И в эту секунду она действительно верила во всё.

Женщина кивнула, ее лицо снова осветила легкая безмятежная улыбка, Фатима не сводила с нее широко раскрытых блестящих от предвкушения глаз.

– Да будет так, – сказала дама, – во всем воля Судьбы. Воля Бога.

Она сидела, спрятав руки под жакетом, а теперь достала их, и Фатима увидела колоду карт, зажатую в одной руке. Она появилась, как кролик из шляпы фокусника, где она прятала ее раньше? А может, она всё время держала карты в руке. Но это были необычные карты, они были больше и, хотя Фатима могла видеть только «рубашки», она не сомневалась, что на обратной стороне совсем не тузы и короли с дамами.

– Судьба, – усмехнулась незнакомка, – она всё знает наперед и гораздо лучше нас.

Она приподняла руку с колодой:

– Я ведь не таскаю их с собой 24 часа в сутки, – сказала она, – и сюда я не всегда их беру. Только иногда, когда чувствую, что им надо «зарядиться». Это место, оно ведь волшебное, вот я и беру карты сюда, и они «заряжаются» энергией, делающей предсказания возможными.

Она взяла колоду двумя ладонями, не сводя с Фатимы глаз.

– В другой день, ты, может, и застала бы меня здесь, но без них. А может, без них ты меня и не увидела бы, потому что иначе наша встреча не имела бы смысла, а я уже говорила, Судьба бессмыслицы не терпит.

– Так вы гадаете? – спросила Фатима, испытывая смешанные чувства, – а себе?

– Никогда. – Дама твердо покачала головой, – разве может хирург, даже самый блестящий, делать себе операцию?

Она иронично приподняла бровь, давая понять, что такое просто невозможно.

– Знаете, – начала Фатима, она решила играть в открытую, быть честной с этой женщиной, она это заслужила. – Я не верю в гадания. Я верю в судьбу.

Ей стало неприятно, она подумала, что незнакомка обидится, а ей так не хотелось ее огорчать. Но женщина совершенно не изменилась в лице, а когда заговорила, чувствовалось, что она привыкла к такой реакции. И что знает она гораздо больше Фатимы.

– Да, Судьба. – Она посмотрела в глаза Фатиме, и взгляд ее был спокойным и мудрым. – Когда она говорит, все мы замолкаем. Нельзя изменить дорогу, но можно ее осветить. Чтоб не набить слишком уж много шишек.

Дама продолжала смотреть на Фатиму, а она задумалась. Разве она сама не противоречит себе? Она сказала, что верит женщине, а теперь вдруг заявляет, что не верит в гадания, не верит в ее волшебство. Но самое главное – она ведь только что сама сказала, что верит в Судьбу, а значит, всё, что происходит, происходит по ЕЕ воле.

Незнакомка терпеливо ждала, пока Фатима примет решение, на ее красивом лице невозможно было прочитать ничего.

– Я жду твоего решения, – спокойно произнесла женщина, когда поняла, что короткая битва в душе ее спутницы закончилась, – нельзя дать человеку то, что он не принимает.

– И не думай, ты не обидишь меня, – добавила дама, как будто прочитав ее мысли, – то, что я делаю, я делаю от чистого сердца, по-другому нельзя. И Судьба или Бог, всегда знают всё лучше и знают наперед, тогда как мы, люди, слепо тыкаемся в стену, почему-то решив, что там есть дверь. Многое из того, что кажется понятным – туманно, и наоборот, то, что непонятно сейчас, становится таким простым и ясным со временем.

Она усмехнулась.

– Когда поймешь эти простые истины, уже никогда и ни на что не реагируешь так остро.

Налетел очередной порыв, ударил ледяной рукой, забирая те крохи тепла, которые помог сохранить чай. Фатима повернула голову, взглянула на море, на темное тревожное небо над ним, и внезапно приняла решение. Твердое и осознанное, никакого транса или тумана в голове, она точно знала, чего хотела.

– Я верю вам, – сказала она, глядя прямо в глаза незнакомки, – и мне нужно то, что вы можете мне дать.

На секунду она задумалась, а потом добавила:

– И я принимаю это с чистым сердцем.

– Ну что ж, – сказала дама, и глаза ее сверкнули, – будь по сему. Начнем.

Одной рукой она протянула Фатиме платок, унесенный ветром и возвращенный Фатимой, и повернулась спиной к морю. Платок она расстелила на земле и наступила на два угла ногами, защитив от ветра свой импровизированный стол. Жестом предложила Фатиме занять место напротив и придержать оставшиеся два угла.

– Тебе придется потерпеть неудобства, – сказала женщина, – но таковы уж обстоятельства. Ты молодая и гибкая, а мои годы ушли далеко вперед.

– Ничего, – ответила Фатима, упираясь коленями в шелковистую ткань, – неудобства никогда меня не пугали.

Да и могло ли быть по-другому? Даже без приглашения, Фатима бы не допустила, чтобы пожилая дама сидела на земле, тогда как она с комфортом расположилась бы на валуне. У нее были недостатки, но невоспитанность в их число не входила.

Вдвоем они растянули платок, и Фатима впервые заметила, что на нем изображены знаки зодиака и какие-то незнакомые символы, может, руны. Очень кстати, подумала она, разглядывая замысловатые знаки, дух волшебства в каждой частичке.

Фатима сидела лицом к морю, и хотя не могла видеть его из-за женщины, но видела небо, облака снова разошлись, образуя ровную и светящуюся букву П. Ущипните меня, подумала Фатима, я, кажется, попала в другую реальность или в Страну чудес. Но сердце забилось быстрее, потому что буква П, в отличие от буквы М, ей кое-что говорила. Вся ирония этого мира в том, почему-то подумала она, наблюдая, как ветер постепенно размывает контуры небесной буквы, что с тобой всегда случается то, чего ты больше всего боишься. Этот мир вообще состоит из страхов и испытаний. Вот она, например, всегда стремилась к независимости, но и ей пришлось зависеть от одного человека, она знала его как раз под именем на букву П. Нет в мире ничего абсолютного, так она сказала сыну и сказала правильно, ее карьера и жизнь зависели от Пророка, ее сердце зависело от маленького мальчика по имени Ян. Неужели она допустит и третьего в свою жизнь? И самым пугающим было то, что она не могла твердо и честно ответить на этот вопрос.

Пока она наблюдала за небом, погруженная в свои мысли, дама тоже ушла в себя, закрыла глаза и обхватила колоду двумя руками. Фатима не обращала на нее внимания, у каждого, кто знает свое дело и вкладывает в него душу, есть свои маленькие чудачества и ритуалы, поэтому она просто продолжала смотреть на небо, где ветер нарисовал уже совсем другую картину, и ждать. Но тут что-то привлекло ее внимание, что-то мелькнуло внизу, на платке. Фатима резко перевела взгляд, на яркой шелковой ткани лежала карта, ветер не мог добраться до нее, они обе об этом позаботились, поэтому она лежала неподвижно. Две вещи сразу бросились в глаза и поразили ее, первое: карта была нарисована от руки, и нарисована мастерски; второе: на карте был изображен черный силуэт, в котором безупречно угадывалась мужская фигура, не было видно ничего, кроме глаз, смотрящих из черноты, и глаза эти смотрели на нее. Прямо на нее, как живые. В одной темной руке силуэт держал меч, сверкающий и прорисованный до мельчайших деталей, меч был воткнут в землю, во второй – огромное алое сердце.

– Она упала, – прошептала Фатима, видя, что женщина тоже смотрит на карту, но не берет ее, – случайно…

– Нет, – оборвала ее дама, и покачала головой, – нет ничего случайного, и ты сама это прекрасно знаешь.

Ее лицо смягчилось, она подняла карту и внимательно посмотрела на изображение, повернула, чтобы показать Фатиме.

– Рыцарь, – сказала дама, – так спешит к тебе, что выпал из колоды. Не может ждать, страсти бушуют в его огромном сердце.

Она постучала ногтем по картинке.

– Но их всегда уравновешивает меч. Долг, честь и разум, холодные и твердые, как сталь – вот что значит этот меч. И он воткнут в землю, как ты видишь, это как раз признак не агрессивности, но благородства. Этот воин не станет махать своим клинком ради бравады или без убеждений. Его сердце управляет мечом, а меч – сердцем.

Фатима внимательно слушала ее, жадно впитывала каждое слово, и чувствовала, как знакомое чувство раздирает грудь. Да, кажется, она знала этого рыцаря. И, кажется, она его любила.

– Он требовал, чтобы его увидели, – женщина улыбнулась и на этот раз спрятала карту в колоде, – он подает сигналы, знаки. Его нельзя проигнорировать. И конечно, я не могла отпустить его, не объяснив тебе то, что он хотел сказать.

– Карта, – во рту пересохло, Фатима откашлялась и продолжила, – она нарисована вами? Она такая красивая!

– Да, – кивнула женщина, – я ведь сказала, кажется, что это необычные карты. Как и мой дар. Я ведь не простая деревенская гадалка. Знаки и символы приходят ко мне, иногда во сне, иногда я вижу их в окружающем мире. Они несут знание, а я собираю его по крупицам и отдаю людям, которым оно нужно. Как тебе сейчас.

Она замолчала на секунду, а потом продолжила:

– Я сама нарисовала каждую из этих карт, – она снова обхватила их двумя руками, – и никто никогда не учил меня с ними обращаться. Я просто знаю и всё. Думаю, всё прекрасное и настоящее в этом мире происходит не из обучения, потому что дар – это то, что дает Господь, а не люди.

Фатима, которая тоже имела свой дар, согласно кивнула, опустив глаза. Ее ведь тоже никто не учил делать то, что она делает, только чуть-чуть направили, помогли прийти в равновесие. Конечно, то, что она делала, вряд ли можно было назвать прекрасным, но это тоже был дар, темный дар, и не такой уж бесполезный.

Незнакомка снова закрыла глаза, пока Фатима размышляла над ее словами, колода снова устроилась между ладонями. На этот раз ничего из нее не выпало, и, посидев несколько минут неподвижно и с закрытыми глазами – возможно, закрыв их для этого мира, она открывала их внутри себя, чтобы видеть то, что недоступно обычному человеку в обычном состоянии – женщина медленно подняла веки. Ее взгляд изменился, стал далеким и отсутствующим, но огонь всё так же плясал в ее черных глазах, он никуда не делся.

– Итак, – произнесла дама, протягивая Фатиме карты, лежащие на раскрытой ладони, – если твоя вера по-прежнему крепка, а желание – горячее, положи руку на колоду. Сверху, так, чтобы она оказалась между нашими ладонями.

С гулко бьющимся сердцем, Фатима протянула руку и положила ее на колоду. И ее очень порадовало то, что рука не дрожала, значит, она еще не совсем потеряла себя.

– На ладонях написаны судьбы, – задумчиво проговорила женщина, – твоя судьба и моя, а между ними – вот эта колода. Не убирай руку, пока я не скажу.

Фатима внимательно смотрела на нее, ожидая дальнейших инструкций.

– А теперь закрой глаза и загляни внутрь себя, – сказала дама, – ты найдешь там вопросы, много вопросов. Не убегай от них и не пугайся, повернись к ним лицом.

И как будто в подтверждение ее слов налетел порыв ветра, отбросил волосы Фатимы, как будто расчищал ей путь в себя, в самые глубины сознания. Она закрыла глаза, боясь и надеясь одновременно. Она так долго мучилась от всех этих вопросов, так долго убегала от них, загоняла их в самые темные уголки души, что теперь испугалась: а сумеет ли она найти их и извлечь. И еще больше боялась, что сумеет.

– Открой глаза только тогда, когда почувствуешь, что тебе больше нечего спросить у себя, больше не от чего бежать. Когда встретишься лицом к лицу со всеми своими вопросами.

Какое-то время обе сидели молча и не подвижно, обе с закрытыми глазами, только один раз дама открыла глаза и несколько секунд внимательно разглядывала лицо девушки, сидящей напротив и погруженной в себя. А может, это была молодая женщина, сказать было сложно, ее тело выглядело молодым, а глаза – древними и мудрыми, как будто она ходила по этой земле уже не одну сотню лет в поисках ответов, да так их и не нашла. Может, я сумею помочь ей, подумала женщина, а потом снова закрыла глаза, и на лице ее расцвела добрая любящая улыбка.

Отмеченная темным даром, но ее душа не черна, услышала она голос, она слышала его всегда, с самого детства, иногда он говорил ей инструкции, иногда просто приносил знание. Чей это был голос? Может, ее собственный… дама, сидящая на валуне, никогда не задумывалась об этом, чудеса можно только принимать, но не искать им объяснения, такого оскорбления они не терпят. Всё в этом мире не напрасно, всё имеет свое место. Границы размыты, добро и зло сплетены. Она несет свой крест, и никто не вправе осудить ее, как и любого живущего на этой земле. Посланники судьбы – такие же ее рабы, как и те, кому они доставляют послание.

– Всё, – сказала Фатима, медленно открывая глаза, сияющие и огромные, – я заглянула в себя. Я готова услышать ответы.

И когда этот голос вырвал женщину из внутренней темноты, где она внимала Голосу, она уже многое знала об этой девушке-женщине. И многое могла ей простить.

– Что ж, – дама медленно открыла глаза, сначала они были затуманены, но она моргнула, и взгляд стал снова острым и глубоким. – Пусть Судьба скажет свое слово. А мы послушаем и послушаемся.

Быстро и виртуозно дама перетасовала колоду, ветер стих, как будто тоже хотел послушать и посмотреть, что же такое ответит Судьба на сокровенные вопросы Фатимы. С глубоким вдохом женщина начала раскладывать карты на платке, вытаскивая их медленно и беспорядочно, после каждой карты – а она клала их рубашками вверх – она выдерживала паузу, прислушивалась к чему-то, наверное, к внутреннему голосу, а потом доставала следующую. Фатима внимательно следила, сердце билось в груди как бабочка, пойманная в сети паука. Но это не сети, поправила себя Фатима, впиваясь взглядом в каждую пеструю рубашку очередной карты, и она не паук, настоящий паук живет совсем недалеко, и на этот раз сеть плетется для него. Ну или для нее, чтобы быть точной. Но узор из карт на платке действительно чем-то напоминал паутину, карты располагались вдоль и поперек, по кругу, лишь центр пока был пустым. Это последняя карта, поняла Фатима, она ляжет здесь, в самой сердцевине расклада, и она самая важная. И действительно, после очередной секундной паузы, незнакомка достала последнюю карту и положила ее в самый центр.

– Всё, – выдохнула она, как будто проделала тяжелую работу. А может, так оно и было, ведь затрата душевных сил не так заметна, как физических, а то, что она делала, было невозможно без усилий тех самых невидимых мускулов. – Теперь слушай и запоминай, потому что ничего не повторится дважды, такой уж это мир. Ты можешь спрашивать меня, но лишь пока карты здесь, как только я соберу их, расклад сотрется из моей памяти. Такова цена.

– Вы и правда всё забудете? – спросила удивленная Фатима, необъяснимое накрыло ее как цунами, а она всё еще пыталась выплыть.

– Всё, от первой и до последней карты и от первого и до последнего слова, – кивнула дама, – это к лучшему, поверь. Маленькая услуга мне от невидимого мира. Мы ведь не можем повлиять на то, что нам предначертано, а карты не всегда показывают радугу, ты понимаешь. Всё, что говорит Судьба, она говорит для одного человека, я лишь проводник.

Она слегка улыбнулась, и их горящие глаза встретились.

– Посланник, – сказала дама, – такой же, как и ты.

Она предостерегающе подняла руку.

– Довольно вопросов и разговоров о ненужном. Пора открыть карты.

Сердце Фатимы скакнуло куда-то высоко и застучало в голове. Волновалась ли она так когда-нибудь? Наверняка да, но сейчас она уже ни о чем не помнила, всё отошло на задний план, всё стало неважным. Остался только этот пятачок на скале, и они обе, разделенные ярким платком, на котором лежало послание для Фатимы, оставленное самой Судьбой.

8

Молча и сосредоточенно дама начала открывать карты. Фатима не имела ни малейшего понятия, что значит каждая из них, но все они были очень красивыми. Она увидела половину солнца на фоне ясного неба, у солнца было лицо, и оно улыбалось, Фатима сочла, что это хороший знак. Но почему только половина? Она решила не копаться в этом. Сейчас она получит ответы на все свои вопросы, так что незачем гадать самой и затуманивать мысли. Ее поражало качество изображения, эта дама, помимо всего прочего, была еще и очень одаренным художником, ее загадочная аура отражалась в каждом рисунке, придавая картам магический ореол. Она не спеша переворачивала карты, на ее лице не отражалось ничего, и Фатиме на какую-то секунду стало страшно. А вдруг карты показывают то, что незнакомка называла «не радугой»?

Ты сама в это ввязалась, услышала она внутренний голос, холодный и беспощадный, именно он советовал, нет, приказывал ей отдать ребенка, забыть того, чьим именем она назвала малыша. Этот голос хотел всегда одного – холодного расчета, точного исполнения, одиночества и никаких перемен. Он был нужен ей, это правда, но с некоторых пор она больше не позволяла ему командовать, и теперь этот свергнутый император ее сознания пытался вернуть власть. Не выйдет, строго сказала ему Фатима, я давно устала бояться и сожалеть, быть одной и мерзнуть от твоего холода, так что заткнись и дай послушать.

Мысли ее прервала карта, открытая ухоженной рукой, сердце снова подпрыгнуло и на этот раз взорвалось фейерверком, потому что с карты на нее смотрел уже знакомый ей Рыцарь. На этот раз даже бесстрастное лицо незнакомки тронула улыбка.

– Не смог остаться в стороне, – сказала она, качая головой, – я так и знала. Не в его это духе – отступать. И его энергия очень сильна, страсти бушуют в сердце, как я уже говорила.

Сама не зная, почему, и не в силах удержать эмоции, Фатима обрадовалась. Черт, да если бы не все эти карты и ветер, который мог их унести, встань она с платка, она бы запрыгала на этом пятачке как горная козочка. Копаться в себе будешь позже, предупредила она возможные возражения внутренних голосов, а сейчас просто лови момент.

Она взяла себя в руки и стала рассматривать остальные, открытые уже карты. Увидела ночное звездное небо, что это могло значить, она даже не стала думать. А также взгляд притягивал еще один Рыцарь, но этот был прорисован, он был в доспехах, забрало скрывало глаза, обеими руками он сжимал длинный меч, стоя в боевой стойке. И Фатиме сразу стало понятно, что это явно не друг, и что он опасен. Впрочем, разъяснения она всё равно получит позже, а пока… Ярким пятном на платке выделялась карта, на которой был изображен паук. Красный с черным, его кровавые глаза-бусинки, казалось, сверили Фатиму с ненавистью, на которую нарисованная картинка просто не могла быть способна. И, тем не менее, паук ее ненавидел. И значение этой карты она знала и без толкования – с карты на нее смотрела Ада Терер, известная так же как Паучиха. Значит, какое-то значение в моей судьбе она имеет, подумала Фатима, не зря она вылезла, ведь она далеко не первая моя мишень. Дама продолжала неспешно открывать карту за картой, и скоро все они были открыты, кроме одной.

– Центр расклада, – сказала женщина, ее рука застыла над последней скрытой картой, – в одной этой карте заключен весь смысл, остальное просто дополнение. Как определения и дополнения в предложении, они делают его красивее и полнее, но суть не меняют. А суть – вот она.

Она коснулась карты и убрала руку, глядя Фатиме прямо в глаза.

– Ты должна принять то, что тебе откроется без страха и без сомнения. Твоя судьба давно написана на небесных скрижалях, это – лишь выдержки и цитаты, обрывки слов и фраз. Они подскажут лишь то, что ты сейчас должна понять, не больше и не меньше. И уж конечно, это не вся твоя судьба.

– Я готова, – ответила Фатима, а сердце в груди билось, как птица в клетке. – Открывайте.

Дама кивнула и положила свои длинные пальцы на карту, а через секунду резко перевернула ее. Обе уставились на карту широко раскрытыми глазами, Фатима не знала, что она значит, но она была, как и все, просто фантастически красива, и первые мгновения она просто рассматривала и любовалась, не замечая ничего вокруг. Эти карты не были зеркальными, как обычная колода, на каждой была совершенно уникальная картинка, так что некоторые для Фатимы лежали верх ногами, но не эта. Эта была специально для нее, и она лежала так, чтобы Фатима могла всё хорошенько увидеть. С низа карты начиналась дорога, по обеим ее сторонам была просто черная земля, но на середине карты дорога раздваивалась, одна тропа шла влево, другая – вправо. И тут карта делилась напополам, с левой стороны, тропа уходила в рассветное небо по зеленым лугам, на горизонте она упиралась в дерево с пышной кроной. Правая тропа вела к кроваво-красному закату по растрескавшейся земле, и упиралась в такое же дерево, но сухое и мертвое. Его скрученные ветви тянулись к небу, как будто молили о пощаде или смерти. Прямо из центра развилки шла невидимая линия, разделяющая левую и правую половины, и там соединялись два светила – половина солнца слева сливалась с половиной полной луны, только если на солнце было улыбающееся лицо, то на луне был скалящийся череп, точнее, его половина. Энергетика от карты шла просто бешеная, и Фатиме стало жутко. Без сомнений, сейчас с ней говорила сама Судьба, а этой даме Фатима, как и любой смертный, ничего не могла противопоставить.

– Что это… – начала Фатима, но в горле запершило, она кашлянула и заставила себя продолжить. Она привыкла лететь навстречу своим страхам, сжав кулаки, и не собиралась отступать. – Что это значит? Я хочу знать.

– И узнаешь, – заверила ее дама. – Начинать принято именно с центра, с самого важного. В центральной карте заключено твое прошлое, будущее и вся твоя сущность. Но не торопи меня, и не указывай. Ты можешь только спрашивать, не больше.

– Извините, – пробормотала Фатима, отмечая, что под благородным бархатом у этой дамы сталь, твердая и сияющая. И это ей нравилось, человек со слабым характером не смог бы удержать в руках силу, которой обладала эта незнакомка. Но судьба ведь ничего не делает зря. – Я нервничаю.

Последние ее слова женщина пропустила мимо ушей, внимательно глядя на карту в центре и на весь расклад. Казалось, она снова ушла в себя, только на этот раз глаза остались открытыми. Каждое нервное окончание в теле Фатимы звенело и визжало от нетерпения, но она сидела молча, сверля глазами непонятную, пугающую и такую красивую карту в сердце расклада. В сердце моей судьбы, подумала она, вот она, суть моей жизни. Ну чего она медлит?!

Налетел очередной порыв ветра, как будто подчеркивал важность момента, засвистел, внизу под ними ревел прибой, раздраконенный этим ветром, волны неистово бросались на скалы, как будто хотели добраться до этого дразнящего ветра и не могли. Всё как во сне, подумала Фатима, всё какое-то нереальное, гадалка с волшебными картами, это место, это низкое зловещее небо, даже ветер и волны – всё как полагается, если бы я снимала фильм, то этот эпизод был бы именно таким.

Мысли отвлекли ее, помогли хоть какое-то время не пялиться на карты и не прикусывать предательский язык, который хотел поторопить женщину напротив, попросить ее встряхнуться, если потребуется даже заставить… А ты уверенна, что сможешь заставить ее, спросил насмешливый голос, ты действительно думаешь, что сможешь ей приказывать или угрожать? И с новой вспышкой смешанных чувств Фатима поняла совершенно ясно и точно, что никакого влияния на эту даму она не имеет и не будет иметь. Она была недосягаема для нее, сила Фатимы, какой бы там она ни была, совершенно не действовала на эту странную женщину, против нее она не работала, была бесполезна, как попытки волн догнать ветер. Вся ее сила разбилась бы, как волны об эту скалу, на которой они сейчас сидели, и это тоже была Судьба.

– Любовь и ненависть, – неожиданно сказала дама, указывая на центральную карту, – добро и зло, жизнь и смерть, вот что такое твоя жизнь. Раздвоенная, имеющая две сущности и два конца. Каждый твой день – это выбор, который ты так и не можешь сделать. В тебе живет и то, и другое, добро и зло, ты даришь жизнь, ты ее забираешь. И судьба забрала у тебя что-то, отдав что-то взамен. С тех пор ты раздвоена, и нет тебе покоя.

– Это правда, – прошептала ошарашенная Фатима, – каждое слово.

– Иначе и быть не может, – кивнула женщина, – Судьба не врет и не ошибается, она свободна от людских пороков, как и от людских слабостей. Жалости или сострадания она тоже не знает, так что всё уравновешенно.

– Так что же значит такая карта в сердце расклада? – вернулась к гаданию Фатима.

– Она значит, что Судьба твоя не определена, вернее, тебе дается шанс. Твоя дорога может привести как к смерти и несчастьям – она указала на засохшее скрюченное дерево, – так и к счастливому финалу, к жизни, к любви. В силу твоей особенности, раздвоенности, у тебя есть два пути, два финала, оба уже записаны в книге Судеб, но оба записаны карандашом, и как только ты сделаешь выбор, один из этих вариантов сотрется, а второй впишется в твою судьбу чернилами.

Фатима, затаив дыхание, слушала и ловила каждое слово, в глубине души радуясь и страшась. И еще, каким-то шестым чувством она знала, что из всех этих слов запомнит лишь несколько, и то, что останется в памяти, и будет самым важным, будет ее указателем на пыльной и туманной дороге жизни.

– Редкая карта, – продолжила незнакомка, задумчиво глядя в центр расклада – и хотя я не могу вспомнить ничего после того, как карты собраны, могу утверждать, что редко кому она выпадает. Слишком уж редким людям Судьба дает такую привилегию – выбор, большинство она просто тащит на веревке, как скотину на убой.

Секунду обе молчали.

– Надеюсь, тебе всё понятно? – спросила женщина, – потому что время не резиновое, надо двигаться дальше. В итоге могу сказать: как центр, как твоя сущность, эта карта показала твою двойственную натуру и ее истоки – смерть и рождение новой жизни; как главное определяющее в будущем – два варианта судьбы, и твой выбор.

– У меня нет вопросов по этой карте, – сказала Фатима, задумываясь: если только из одной карты на нее свалился целый ворох информации, как же она сможет уместить в своей голове всё остальное? И как это всё переварить? – Я готова слушать дальше.

Остальное было как в тумане, в памяти действительно остались лишь обрывки фраз и некоторые образы. Половинка солнца – в твоей жизни есть радость, есть свет, твое солнышко, но лишь половина, потому что лишь половину своей жизни ты отдаешь этому свету, и радость поэтому не может наполнить всю твою жизнь, какая-то ее часть так и остается темной. Да, это был ее сын, ее солнышко, которому она действительно отдавала всю себя… но лишь в одной половине жизни. Это она поняла.

Ночь и звездное небо – тайна, загадка, жизнь как тайна. Твоя душа полна секретов и обманчивого покоя. Как под покровом ночи кипит бурная, незаметная глазу жизнь, так твоя душа и твоя жизнь кипит, скрытая от всех, спрятанная под покров тайны. Как говорится, в темноте делаются темные дела, это не лучшая часть твоей души и жизни, но и она не лишена прекрасного, как свет звезд. И как ночь нужна и необходима этому миру, так и эта тайна, эта темнота полезна и необходима для тебя и для мира, раз уж всё это происходит. Да, ее жизнь, одна сплошная тайна, ее темный дар, прекрасный и уродливый одновременно. Тут тоже всё было понятно.

Паук – опасный человек, коварный, терпеливо и тонко плетущий сети хищник, без души и сердца, одержимый голодом. Ты столкнешься с ним, он уже начал плести для тебя сеть, и исход этой битвы скрыт от меня и от тебя. Чья-то смерть лежит в конце, но чья? Может, вы оба умрете, может, лишь один из вас, но столкнувшись, ваши дороги уже не разойдутся, дальше пойдет лишь один из вас, или никто. Но эта карта лежит «на обочине», это не главное и не определяющее в твоей жизни, поэтому могу сказать: сейчас это занимает тебя, но пройдет время, и это уйдет. Хотя, раз уж она появилась в раскладе, этот человек и ваша битва сыграют какую-то важную роль, окажет влияние на всю твою жизнь, уйдя в прошлое. Да, Ада Терер, Паучиха, она сейчас очень занимала Фатиму, да и встретились они здесь только благодаря тому, что Фатима прилетела, чтобы плести свои сети для паука. Может, это она имела в виду, говоря о влиянии на всю жизнь? Такое ведь не забудешь. А что до битвы, так было всегда, либо Фатима возьмет жизнь этой старой дьяволицы, либо Судьба отправит ее на покой, такова уж ее жизнь.

А вот чего ей не хотелось, так это отправиться в загробный мир вместе с Адой, а такой финал, судя по всему, вполне мог иметь место. Подумаю об этом позже, сказала себе Фатима, она не хотела пропустить важную информацию, поэтому сейчас просто запоминала, с сожалением и бессилием отмечая, что часть слов и карт каким-то магическим образом действительно проходят сквозь разум и уходит в никуда. Как крупа, просеянная через крупное сито, лишь самые большие зерна остаются, остальное безвозвратно уходит.

В ней действительно есть магия, подумала Фатима, как зачарованная глядя на даму, предсказывающую ее судьбу, в ней и в этих картах, это ее магия, и она настоящая. Черт, и я попала под ее воздействие. Но она не злилась, интуитивно она понимала, что, вырвавшись, эта сила уже не принадлежит женщине с горящими глазами, как только она отпускает ее, она больше не может ее контролировать. И лишь нагулявшись, эта сила заходит обратно в нее и снова смирно ждет случая, когда ее выпустят на волю. И сейчас обе они на равных правах кружились в вихре этой древней силы.

Рыцарь, сжимающий свой длинный меч обеими руками – вот кого тебе стоит остерегаться. Он в самом центре, не на обочине, значит, он в твоей жизни, он постоянно присутствует, хотя лицо его скрыто забралом. Это агрессивный и воинствующий человек, охотник. Он сжимает меч сразу двумя руками, что говорит о его хватке и жажде боя, такой не раздумывая пускает свой меч в ход для достижения личных целей. Весь он в броне, как ты видишь, он защищен, он умеет обезопасить себя, но сам он очень опасен. И у него нет сердца, а если и есть, оно скрыто под этой броней, никто его не видит и не знает о нем. Это железный человек, и что там, под этим забралом, он вряд ли покажет кому-нибудь. Остерегайся его, потому что его меч наточен на тебя, он стоит у самой главной карты, он замахнется мечом на твою жизнь и разрубит ее, как нитку, если подберется достаточно близко, на расстояние удара. И да, Фатима это видела, этот «стальной рыцарь» лежал рядом с раздвоенной картой в центре расклада. И конечно, с правой стороны, там, где в кровавое небо беспомощно тянулись скрюченные ветки мертвого дерева. Это серьезно, поняла Фатима, колокольчик тревоги, такой знакомый и привычный, прозвенел внутри. Кто же он? У нее было много врагов, да, такова уж ее профессия, но разве не она была скрыта от всех? Неужели кто-то сумел подобраться так близко? Но кто и как? Хотя, пока этот воинствующий «железный дровосек» не подошел на расстояние удара, так сказала женщина, и так чувствовала Фатима. И тебе не избавиться от него, он – часть твоей судьбы. Он – ее возможный конец. Как бы там ни было, но тебе придется столкнуться с ним, а дальше – развилка.

Судьба любит шутить, но у нее очень своеобразное чувство юмора, Фатима давно это знала, и вот теперь убедилась еще раз – прямо напротив «железного дровосека» с левой стороны главной карты на нее смотрели глаза другого рыцаря, сжимающего огромное сердце в той руке, что не держала меч. Он охранял ту часть, где сияло солнце, а у дерева была пышная крона. Два рыцаря бьются за прекрасную даму и ее будущее, подумала Фатима и даже не знала, было ли в этой мысли больше разочарования или надежды. Но, в любом случае, карты говорили свое:

Рыцарь с сердцем и мечом – о, он не желает уходить за горизонт, он в самом центре, в самой гуще событий, он на твоей стороне, он не враг. И он олицетворяет собой светлое и прекрасное в твоей раздвоенной жизни. Я уже говорила тебе о нем, ты знаешь уже, что он из себя представляет. Но сейчас он выпал на своем месте, и я должна сказать: в решающий час он встанет на твою защиту. Я не знаю, как, но он поднимет меч, чтобы отстоять тебя, он уравновешивает чашу весов, на одной ее стороне – тот воин, на другой – этот рыцарь. Он – твоя судьба, как и тот, другой, но этот – твой хороший конец, как ты сама видишь. Любовь и смерть, победа и трусость – вот что переплетено между вами троими. Не противься светлому, не противься любви, потому что она спасет тебя, тогда как трусость – погубит. У каждой карты много значений, и помимо людей, эти две карты яснее, чем когда-либо, говорят тебе, что делать. Скрыв свое сердце от мира и от себя под броней – ты обрекаешь себя на гибель, тогда как имея смелость вытащить его, показать, оставить беззащитным – ты обретешь шанс на спасение. Всё сложно и просто, это и есть наш мир.

Все сказанное вихрем закружилось в голове, карты, символы, слова. Страх смешался с надеждой, злость с любовью, и Фатима уже сама не знала, что она на самом деле чувствует и как дальше быть со всем этим ворохом информации. Может, она задавала какие-то вопросы, может, итак всё было предельно ясно. Очнулась от транса она лишь тогда, когда дама закончила толкование и замолчала.

– Я сделала свое дело, – сказала она, глядя прямо в глаза Фатиме, – и я отдала тебе свой дар с чистым сердцем. Чудеса, как я тебе уже говорила, не терпят объяснения и понимания, их надо просто принимать, поэтому сейчас, когда я соберу карты, я забуду всё. Но ты помни.

– Судьба дает нам слишком много знаний, они разбросаны по миру, он кишит ими, их гораздо больше, чем может воспринять наш слабый разум – продолжила она, – поэтому, большую часть ты тоже забудешь, или уже забыла. Но то, что останется в памяти – и есть главное, и есть та суть, которую ты должна была узнать. Остальное не так важно. Храни эти зерна в памяти, если хочешь, запиши, когда придешь домой. Потому что это – твои путеводные огни, твои указатели, чтобы ты не заблудилась на тропе и не набила слишком уж много шишек.

Фатима молча слушала, впитывая каждое слово. Их время подходило к концу, она тоже это чувствовала и испытывала грусть и сожаление. В этой женщине была магия и была сила, и, оказавшись под зонтиком этой силы, так не хотелось снова выходить в холодный пустой мир. Но она запомнила, да, то, что было важно, действительно осталось в ее голове, остальное же как будто унес ветер.

– И еще, – сказала дама, – я не даю советы, не имею такого права, как, впрочем, и любой другой человек. Но пока я не сложила карты, и этот расклад не ушел в темноту прошлого, я скажу тебе одну вещь. И мне всё равно, примешь ты это или нет, это не то, что я пытаюсь дать тебе. Это просто мое наблюдение.

– Жизнь ломает нас, – сказала дама, задумчиво глядя на карты перед собой – и нет на свете таких людей, которых ей не под силу сломать. Просто не все люди могут признаться даже себе, что сломлены. Так вот, ломай себя, делай это сама, чтобы научиться сращивать эти переломы, и чтобы укрепить слабые места. Ведь сам к себе человек всегда отнесётся мягче, чем безжалостная рука Судьбы. Учись быть сломленной и снова прямой как стрела – в этом и есть простой секрет жизни. От тяжелых ударов Судьбы не спрячешь свои слабые места, она знает их лучше, чем мы. И единственное, что мы можем – ломать себя сами, потому что там, где был надлом, при должном усердии будет более плотная и прочная материя.

Она подняла длинный палец, заглядывая Фатиме в глаза, и добавила:

– При должном усердии, обрати на эту фразу внимание. Я не знаю, что это за мир, но каждая его частичка обязана трудиться, пока она является его частью. Жить – это уже труд, даже дышать – это работа, не говоря уж обо всём остальном. Этот мир не прощает ленивых, он забирает у них жизнь, ведь жизнь – это труд. И колесо, как ты и сама заметила из моего монолога.

– И я так всегда говорю, – рассеяно сказала Фатима, мысли как будто кипели в ее голове, раздирали ее на части. – Жизнь – это колесо.

– Судьба знает, что делает, – кивнула с легкой улыбкой женщина, – мы встретились и поговорили, как она того и хотела. А теперь наше время ушло.

И она принялась собирать карты, смешивая их, а потом убирая в колоду. Фатима молча следила за тем, как смешиваются и теряют значения все эти красивые символы, как рыцарь прячется, уходит обратно в неизвестность, как то, что еще минуту назад было отражением ее судьбы, становится просто набором нарисованных чьей-то рукой карт. Хорошо, что она не помнит, подумала Фатима, это так грустно. Волшебство уходит, и то, что было только для нее, завтра, может быть, заработает для кого-то другого.

– Говорят, нельзя благодарить за гадание, – сказала Фатима, – когда я была девчонкой, так говорили. Но я не могу не сказать «спасибо». И это от чистого сердца.

Женщина замерла, подняла глаза, карты нестройным ворохом она держала в руке.

– Ты неплохой человек, но в тебе есть тьма. Значит, она нужна, это меня не касается. Но у тебя доброе сердце, просто оно забыло, как это – позволить себе жить. Я принимаю твою благодарность, потому что чувствую: она искренняя. А насчет всех этих глупостей, которые люди мелят про гадания и гадалок – забудь, правды в них столько же, сколько ума у тех, кто это говорит.

Договорив, дама вернулась к прежнему делу, аккуратно сложила карты, перетасовала и сжала на несколько секунд в обеих руках. Фатиме было грустно, она не хотела отпускать эту женщину и знала, что не сможет ее удержать. Рядом с ней ей было хорошо и уютно, она знала все ответы и все вопросы, рядом с ней Фатима снова ощутила то далекое и почти забытое чувство – каково это, быть ребенком, спрашивать и не сомневаться в том, что человек рядом знает больше и лучше.

Она так давно была одна, сама по себе, она слишком рано стала взрослой и одинокой и теперь чувствовала этот ненасытный голод, жажду общения со старшим. Она всегда сама искала свой путь и ответы и теперь так остро почувствовала, чего на самом деле лишила ее судьба. Да, дорогу каждый выбирает сам, но так приятно, ели рядом есть кто-то, кто прольет хоть немного света на первые шаги.

Одиночество и тоска навалились на Фатиму, мир стал таким ледяным и таким пустым, она чувствовала себя маленькой и беззащитной и ненавидела себя за это. Да, у нее есть сын, и она любит его всем сердцем, она должна позаботиться о нем, а кто позаботиться о ней? Она сама всегда заботилась о себе и так долго повторяла себе, что ей это нравится, что почти поверила. Почти, потому что одна не задутая искорка сейчас превращалась в пламя, сжигающее все ее ложные взгляды и самовнушения. Она всегда хотела быть сильной, и она стала сильной, но где-то ошиблась, и где – это ей еще предстояло понять.

Да, похоже, по пути домой скучно мне не будет, поняла Фатима, провожая взглядом каждое действие незнакомки, слишком много мыслей и знаний. Слишком много темных пещер осталось в ее сознании, куда она долгие годы не решалась даже заглядывать, но теперь понимала, что рано или поздно, но ей придется навести порядок в себе. Слишком уж много чудовищ развелось в этой темноте, и теперь они грозили сожрать ее.

– Ну что ж, – произнесла дама, закончив сборы, платок она отряхнула и снова надела на шею, а карты исчезли где-то под объемным черным жакетом. – Пришла пора прощаться. Но я вижу, что мои труды не пропадут зря. Мысли кружатся в твоей голове, образуют лабиринт. Но я верю, ты найдешь выход, в тебе есть всё, чтобы побеждать. В том числе и своих демонов.

– Да, мне есть о чем подумать, – ответила Фатима, глядя далеким взглядом на горизонт, – и мне, скажу честно, грустно, что наше время истекло. Я знаю – как, думаю, и вы – что больше мы не встретимся. А если встреча была приятной, это всегда грустно.

– Я не ошиблась, – довольно улыбнулась женщина и – невероятно – подошла к всё еще сидящей на земле Фатиме и нежно погладила ее по волосам. – У тебя доброе сердце, просто судьба распорядилась так, что ему пришлось заковать себя в броню. Но сколько же тепла в нем не растрачено! Ведь оно не умерло там, под этими доспехами, не задохнулось, оно продолжало жить и греть тебя. Поэтому ты не замерзла в этом холодном мире. Оно светится там, внутри, твое сердце, и оно так отзывчиво даже на самые крохотные добрые позывы.

Женщина тоже посмотрела вдаль, продолжая нежно перебирать черные шелковистые волосы Фатимы.

– Я ничего не помню из расклада, такова цена, но я точно знаю: такое сердце не должно светиться впустую, ни для кого. Судьба отдаст его в хорошие руки, только ты позволь.

И как будто прочитав ее мысли, а может, так оно и было, дама сказала:

– Все мы маленькие и уязвимые, это наш крест. И все мы хотим иногда быть слабыми, беспомощными, хотим, чтобы кто-то позаботился о нас. Просто укрыл от мира и согрел. И знаешь, что я тебе скажу? Самое великое счастье не в том, чтобы обрести огромную силу, оно в том, чтобы доверить кому-то свою слабость. Я могу это утверждать, потому что сама испытала.

Она снова улыбнулась грустной мечтательной улыбкой, а Фатима не шевелилась, слушала ее и наслаждалась прикосновением ее руки к волосам. Это определенно был один из самых странных дней в ее жизни, и она отбросила все свои привычки и установки и просто ловила каждую его секунду, точно зная, что ничего не повторится.

– Мой муж был моим счастьем. – Сказала женщина, – я много чего могу рассказать о нем и много вспомнить. У нас было много счастливых моментов, очень много. Но когда речь идет о главном, о самом счастливом, я всегда вспоминаю утренние часы, да и ночные тоже. Часы, когда мы спали рядом, разделяя тепло друг друга, ощущая сердцебиение.

– Вот что было самым счастливым – спать с мужчиной. – Она на секунду оторвала свою руку от волос Фатимы и подняла палец, подчеркивая значение своих слов, – и я не про секс сейчас говорю. Случайные любовники редко занимаются этим в кровати, а если и так, они спешат покинуть постель, потому что нет доверия, нет близости.

– Когда человек спит – он уязвим и беззащитен, – продолжила женщина, – и спать рядом с кем-то – значит, доверить ему свою уязвимость. А это высшее доверие. Мать спит с детьми, друзья спят друг с другом без всякой сексуальной подоплеки. И, конечно, те, кто любит.

– И я спала рядом со своим единственным человеком, – она отвела взгляд от горизонта и наклонилась, чтобы посмотреть в глаза Фатиме, – и именно эти часы я вспоминаю как самые нежные, самые правдивые. Когда за окном капал дождь или ревел ветер, я просто прижималась к нему, а он ко мне, и всё зло этого мира отступало.

– Запомни мои слова, – сказала дама, убирая руку, в голосе ее слышалась бесконечная доброта и легкая грусть, – потому что и тебе может открыться это счастье. Твое сердце засветится для кого-то, кто возьмет его в свои руки и согреет дыханием. И тогда ты поймешь, что всё остальное в мире – пустота, важен лишь этот свет и тепло.

– Я запомню, – сказала Фатима, и она точно знала, что каждое слово, сказанное здесь навсегда впечаталось в ее сердце. Может, это был результат слияния двух стихий – человеческой и природной, союз двух волшебных сил, они расплавили броню на ее сердце и вдавили в мягкую податливую сталь то, что должно было там остаться.

– А теперь прощай, – дама улыбнулась и поплотнее закуталась в жакет, – не беги от себя. И пусть судьба хранит тебя.

– Прощайте, – Фатима тоже улыбнулась, ощущая острое чувство потери и принимая его как неизбежность, некоторых людей нельзя удержать, и тогда лучше отпустить их с чистым сердцем. Это лучше, чем признать поражение. – Спасибо за вашу мудрость и за ваш дар, который вы отдали мне.

Женщина еще раз кивнула с легкой улыбкой, и Фатима поняла, что ей тоже грустно, почувствовала это, потому что на лице этой женщины ничего нельзя было прочесть без ее желания. А потом дама отвернулась и пошла вниз по тропе. И ни одна из них больше не оглянулась.

Оставшись в одиночестве, Фатима еще некоторое время посидела, не думая ни о чем, позволяя грусти щипать ей сердце, иногда это было приятно. И она знала, что мысли вернутся, налетят как ураган, заполнят ее голову, лишая ее покоя и сна. Да, ей было о чем подумать, но она не торопила события, просто наслаждалась покоем, красотой и странным коктейлем из чувств, наполнившим сердце. Она решила предоставить мыслям самим течь в ее голове, не направлять их искусственно ни в какое русло. И опять же, так приятно было отключиться и хоть какое-то время не думать об Аде Терер и ее острове, путь на который был всё еще очень туманным. Сейчас у нее появились более важные и более приятные мысли. Например, о рыцаре с большим сердцем. Он спасет ее, так сказала незнакомка, и он любит ее, любит всем своим огромным сердцем, и он поднимет свой меч, чтобы защитить Фатиму в минуту опасности. О, это прямо как красивый средневековый роман, какие так любила читать ее мама, и она верила в рыцарей и благородных дам, хотя сама в жизни не видела ничего доброго или благородного. Со мной жизнь такую шутку не сыграет, всегда думала Фатима, но что же это: она сама поверила?

– Нет никаких рыцарей, – прошептала она, но ветер подхватил ее слова и унес, как будто знал, что она не права, – только не в этом мире.

И всё же есть, сказал какой-то новый голос в ее голове, его она еще не слышала, а может, это были всё те же старые голоса под новыми масками, ты и сама рыцарь, одна из последних рыцарей этого мира. И у тебя есть сердце, пусть оно и не всегда управляет твоим мечом, закованное в темницу, оно помалкивает, давая тебе иллюзию, что разум управляет всем. Но в решающие моменты оно показывает, кто по-настоящему правит твоей жизнью, так было с малышом, которого ты теперь зовешь сыном, так будет и с тем, чье имя ты дала мальчику. Твое всё еще живое сердце – сильное и горячее, оно не позволит тебе сделать то, что погубит тебя, твою душу.

Я совсем не знаю себя, в который уже раз поняла Фатима, и это удивляло. Как можно прожить столько лет, причем не в заточении, узнать людей, узнать мир, но не узнать саму себя? Нет, я была в заточении, сказала она сама себе – а может, это сказала очередной голос, ведь все они были в конечном счете ее голосом, ее сущностью – все эти годы я была в темнице, заперла сама себя и выбросила ключ. А теперь мне вдруг предложили его найти, потому что от этого зависит моя жизнь. И если раньше она убивала, потому что хотела умереть, то теперь она хотела жить, у нее появились причины остаться и снова полюбить этот мир. Две причины.

– Да, – тихо проговорила она, глядя, как ветер играет темными облаками, – значит, мое сердце действительно живое, оно не умерло. И оно больше не хочет сидеть взаперти.

Печати на его темнице треснули, когда она поцеловала того, кто назвался Яном, и окончательно сломались, когда она вернулась и забрала корзинку с малышом, так и не постучав в дверь. Жизнь меняется, подумала Фатима, и я меняюсь вместе с ней, так, может, хватит держаться за то, что уже отжило свой срок? Ни одному человеку еще не удалось остаться во вчерашнем дне. Мы не можем остановить солнце или время, значит, единственный выход – идти вперед вместе с миром, принимать то, что он дает, потому что всё движется только в одном направлении – вперед, и ни у кого не будет второго шанса взять то, что уже прошло мимо. Рыцарь еще здесь, он всё еще рядом, прошептал загадочный голос в сознании, но это твой последний шанс. Ничто не длится вечно, и он тоже пройдет мимо, если ты не возьмешь то, что предлагает тебе судьба. Более того, ты погибнешь, так сказали карты, и он – твоя единственная ниточка, твой путь к спасению. А ты ведь хочешь, чтобы тебя спасли?

– Да, – прошептала она одними губами, опустив глаза, – и рыцарям иногда нужно снимать доспехи. Слишком тяжелые они, и в них так трудно дышать.

Но карты сказали, что этот рыцарь рядом, что он постоянно в ее жизни, а это было не так. Она не знала, где он, в последний раз она видела его в Праге, и было это 5 лет назад. Но она чувствовала его, это она не могла отрицать, после той встречи на мосту она поняла, что роза у нее в груди на самом деле – компас, радар, подсказывающий направление, настроенный только на одного человека. И как только этот человек появлялся в зоне покрытия радара, он начинал подавать сигналы. Значит, он где-то рядом, всегда поблизости, подумала Фатима, и если я не вижу его, это не значит, что его нет. Простая детская логика, но сердцем и душой она знала – она права, это странное чувство в груди говорило ей две вещи: первое – он где-то рядом, второе – он думает о ней. Вот почему карты показали его так близко и вот почему предупреждали, что она не должна отказываться от него. Пока их чувства взаимны, этот волшебный радар в груди будет работать, но как только кто-то один оборвет эту связь – всё прекратится.

Ей вдруг стало страшно, она испугалась. То, что было между ними, эта странная связь, она была такой хрупкой и в то же время такой сильной, что преодолевала расстояния и время, но одна ее неосторожная мысль – или его – могла всё разрушить. Чудесам не надо искать объяснения, их не надо понимать, вспомнила она слова только что ушедшей дамы, их надо просто принимать.

– Похоже, у меня уже не осталось выбора, – прошептала Фатима.

Но выбор был, и она сама это знала. Карты показали ей возможности. И только ей судьба на особых условиях предоставила два варианта развития событий. И может, как плату за ее службу, судьба позволила ей выбирать. Очередная издёвка, разозлилась вдруг Фатима, тебе оказывают милость, заставляют выбирать между двумя страхами, о, какое счастье! Жить иногда так же страшно, как и умирать, и когда выбор сделать трудно, почти невозможно, тогда судьба вдруг предоставляет тебе такую привилегию. Уж лучше бы ткнула носом в выбранный финал, как делает это обычно. Почему-то раньше она не спрашивала, хочет ли Фатима потерять семью, остаться сиротой, хочет ли она скитаться по жизни, как призрак. А может, она хочет встретить красивого и интересного мужчину, когда почти убедила себя в том, что убила в себе способность любить, что будет одиночкой до конца? А почему бы не спросить ее, хочет ли она возиться со случайно оказавшимся на яхте малышом, хочет ли убить его мать и оставить его сиротой, как когда-то оставили ее? Почему, черт возьми, ничего подобного у нее не спрашивали?! А теперь вдруг оказывается, что ей дают право выбора?!

– Пошла ты к черту! – прошипела Фатима, – к черту! Проклятая карга! Ненавижу!

Чувства захлестнули ее, она была совершенно сбита с толку, всё смешалось в ней, и она поняла, что больше не может удерживать всех демонов, живущих в ее душе, они просто разрывали ее на части. И тогда она упала на колени, обхватила себя руками и закричала в темное небо. Волны и ветер заглушили ее крик, но он остался в мире, понесся по нему вместе с ветром, потому что шел из самой глубины души, и в этом крике была вся ее боль и надежда, страх и одиночество. Это кричала ее душа, умирая или вновь рождаясь, потому что мир – колесо, и конец – это всегда новое начало.

9

А на другом конце страны тот, о ком думала Фатима, дремал в шезлонге на балконе своего номера. Теплый ветерок едва шевелил его черные волосы. Когда он спал, он был похож на ангела. Он много работал, да еще и приглядывал за мальчиком, оставшимся дома без матери, так что приятный легкий сон быстро захватил его в свои объятия. Вокруг было тихо, утро здесь начиналось позже, люди ведь приехали отдыхать, и гуляли все ночи напролет, так что никто не тревожил его сон. Балкон его номера выходил прямо на море и зеленый парк отеля, пустой и тихий в этот час, и он любовался этим видом, думая о ней, а потом незаметно уснул. Может, ему бы даже что-то и приснилось, потому что он быстро соскальзывал в глубокий сон, такой необходимый его усталому разуму, но вдруг налетел порыв ветра, и солнечную тишину утра разорвал крик. Отчаянный и громкий, он заполонил собой весь мир. Пророк вскочил, его глаза распахнулись, он был напуган, сердце билось, как молот в груди. Что это было, спросил он себя, кто кричал? Он стал оглядываться в поисках того, вернее, той, что кричала. Да, это была женщина, теперь, немного придя в себя, он уже это осознал. И как она кричала! Такого отчаяния и одиночества он никогда не слышал ни в чьем голосе.

Пророк подошел к ограде, свесился, посмотрел во все стороны, но парк был абсолютно пустым, ни души, только птицы стрекотали в деревьях. Но крик был, я его слышал, говорил он себе, хотя ничто в окружающем его мире не указывало на то, что с кем-то что-то было не в порядке. Может, кто-то кричал в номерах? Он прислушался, но в отеле было так же тихо, никакой суеты, никаких хлопающих дверей или возбужденных голосов. Может, мне это приснилось, подумал он, опираясь руками о заграждения балкона и задумчиво глядя на зеленые кроны деревьев и синее море за ними, такой крик не остался бы незамеченным, слишком… слишком страшным, да, страшным, это именно то слово, был этот крик. Или я опять переутомился, со вздохом признал он, глядя на безмятежно спокойное утро вокруг, здесь у всех было всё хорошо, и никто не кричал. Разве что его усталый мозг, требующий нормального сна в кровати.

Он уже почти убедил себя в том, что это был сон, последствия переутомления, когда увидел старика в соломенной шляпе со шлангом, что-то бормоча под нос, он протягивал зеленый шланг через клумбы, стараясь не повредить цветы. Пророк видел его и раньше, этот садовник всегда строго в одно и то же время поливал цветы и ухаживал за этим сектором парка.

– Извините, – окликнул его Пророк, – вы давно здесь?

Старик удивленно вскинул голову, в это время обычно все еще спали, да и не привык он, чтобы его замечали, обслуживающий персонал, если он непосредственно не связан с нуждами отдыхающих, всегда для них невидим. Но он узнал этого молодого человека, ему всегда не спалось, и хотя для гостей обслуга была невидимой, сами работники отеля видели и замечали всё.

– Доброе утро, – улыбнулся старик, утро ведь действительно было солнечное и прекрасное. Так почему бы и нет? – Не спится?

– Да я как раз уснул, – ответил Пророк, – поэтому и хотел узнать: вы давно тут?

Старик сразу насторожился, прикидывая, не шумел ли он, не он ли стал причиной пробуждения одного из гостей. За это ему «спасибо» точно не скажут, а где сейчас найдешь такую работу, особенно в его возрасте? Поэтому он поспешил уточнить и извиниться, пока не разгорелся конфликт и не дошел до начальства. А это парень казался ему милым, он вроде был не из тех, кто любит затеять свару только чтобы показать свою значимость.

– Если я шумел, прошу извинить меня, – сказал садовник, – я не хотел вас будить.

– Ну, если это не вы кричали, – улыбнулся Пророк, – тогда извиняться вам не за что.

– Кричал? Нет, я точно не кричал. – Настроение у старика сразу поднялось, что бы там ни случилось, он тут ни при чем.

– Это я и хотел у вас узнать, – терпеливо повторил Пророк, поражаясь, как люди умудряются отвечать на вопросы, которые им не задают и игнорировать те, ответа на которые от них ждут. – Вы слышали, кто-то кричал? Поэтому я и проснулся, услышал крик.

Старик даже не стал задумываться, сразу решительно покачал головой в соломенной шляпе. Не будь вопрос для Пророка таким важным, он мог бы и улыбнуться, очень уж комично выглядел садовник, как мультяшный гномик.

– Нет, молодой человек, – уверенно заявил он, – я уже час тут вожусь, никто не кричал. В такой тишине я бы это услышал.

– Странно, – пробормотал Пророк, – я точно слышал.

– Может, вам это приснилось? – осторожно спросил старик, – здесь никто не кричал, я вам точно говорю.

– Да, наверное, – рассеяно улыбнулся Пророк, – спать надо вовремя и нормальное количество часов, вот и снится… Но было так реально…

Он уже начал отворачиваться, собираясь зайти в номер и лечь наконец в нормальную постель, ему и правда надо было отдохнуть. Но тут старик сказал:

– Ну, может, кто и кричал где-то, на другом конце земли, – обращался он больше к самому себе, но эти слова в момент привлекли внимание Пророка, его как будто окатили ледяной водой.

– Что? – он снова перегнулся через балконное заграждение, его голубые глаза сияли от возбуждения, – что вы сказали?

– Да так, просто, – смутился садовник, такой реакции он не ожидал, – сказал, что, может, кто-то кричал на другом конце земли, а ветер принес крик. Чушь, так детям иногда говорят. Ну, или еще вроде как бабочка тут крылом махнет, а на другом континенте цунами случается. Вы наверняка о таком слышали.

В последней фразе слышалось уважение, для старика Пророк был образцом образованного и успешного человека, но сам он этого даже не заметил. В груди шевельнулось знакомое чувство, похоже, он только что получил ответ.

– Да, конечно, – теперь ему срочно понадобилось зайти в номер и скрыться от всех, садовник сыграл свою роль, сам того не зная, и теперь Пророку требовалось уединение и отдых, чтобы принять очередное необъяснимое, свалившееся на него. В последнее время жизнь – просто как сказка, подумал он, отходя от перил, осталось дождаться, пока прилетит фея на ковре-самолете и подарит мне тыкву-лимузин. – Извините за беспокойство. Всего доброго. Пойду отдохну.

– И вам всего наилучшего, – разулыбался старик, из всех многочисленных гостей отеля никто с ним так не говорил, ну, может, раз или два за всё время работы, – спите спокойно. Тут обычно хорошо спится, морской воздух, вы понимаете.

Пророк кивнул и поспешил удалиться, думая про себя, что морской воздух или нет, а если кто-то кричит в твоей голове, тут уже не до сна. Ветер принес, подумал он и усмехнулся, черт, а похоже на правду, невероятную и сказочную, но всё же правду. Никто не кричал здесь, только в его голове. На другом конце страны. Да, он знал, кто сейчас был на другом конце страны, и теперь уже почти не сомневался – кричала Фатима, там, далеко, за тысячи километров. И он услышал ее здесь.

Почему? А почему такое вообще возможно? Если возможно. В любом случае, он слишком устал, чтобы снова копаться в этом. Он быстро разобрал постель и улегся под одеяло, не устанавливая будильник, ему нужно было хорошенько отдохнуть, и потом, его вахта закончилась, сегодня она вернется домой. Если вернется. Этот крик, он помнил его, такой отчаянный и такой… такой несчастный. Но не крик раненого или умирающего, он был почти уверен.

– Надеюсь, с тобой всё хорошо, – прошептал он, закрывая глаза и видя ее, такую, какой она была на набережной в Праге. Там она была настоящей. – Возвращайся домой. Мы ждем тебя. И не кричи больше, мне надо поспать.

С этими словами он завернулся в одеяло и, несмотря на щекочущее чувство в груди, уснул.

Глава 2

1

В самолете ей досталось место у окна, чему она была только рада. Мужчина, сидящий рядом с ней, пытался завязать разговор, но она вежливо отшила его. Не было у нее никакого желания трепаться с незнакомыми людьми, выслушивать их жалобы на жизнь или россказни о таких важных для них и таких ничего не значащих для окружающих победах. Поэтому она попросила подушку, отвернулась к окну и погрузилась в свои мысли. Но не настолько глубоко, чтобы не заметить недовольного лица соседа и его жадного взгляда. Ей хотелось воткнуть вилку ему в глаз или в член, который так жаждал приключений, но она невозмутимо притворялась спящей, из-под густых ресниц наблюдая за этим искателем дорожных развлечений. Он уснет, причем скоро, об этом говорила его тучная фигура и выпитое спиртное, и вот тогда она сможет спокойно подумать обо всем, что на нее свалилось, не отвлекаясь на похотливые взгляды толстяка в дорогом костюме.

Ждать пришлось недолго, заскучав, ее сосед основательно налег на алкоголь и вскоре засопел, откинувшись на спинку кресла. Фатима с отвращением разглядывала его, розовые щеки, внушительный живот, маленькие свинячья глазки – ну вылитый гигантский поросенок. Убедившись, что надоедать ей он больше не будет, она устроилась поудобнее и позволила мыслям течь самим по себе.

Вернувшись в гостиницу, она действительно нарисовала всё, что помнила из расклада, и подписала все карты. Она старалась вспомнить как можно больше, но та дама оказалась права – большая часть утекла в какие-то неведомые дыры в ее памяти, как вода сквозь решето. Значит, осталась только суть, самое важное, сдалась наконец Фатима, не имело смысл продолжать то, что явно не удавалось. И поскольку с «рыцарем» ей было всё относительно понятно, мысли ее то и дело возвращались к тому, кого она окрестила «железным дровосеком». На самом деле он тоже был своего рода рыцарем, но только сердца у него не было, ну, или по крайне мере, билось оно не для Фатимы. Это враг, так сказала женщина, и его острый меч наточен на Фатиму.

Всё произошедшее там, на этой скале, всё еще казалось каким-то сном, в реальную жизнь эти слова и события не вписывались. Реальность скучна, подумала Фатима, и мы к этому привыкли, нет в жизни ничего волшебного. Нет ни фей, ни вампиров, ни оборотней, есть лишь пыль, асфальт, деньги и секс, а всё, что выходит за эти рамки – удел художников, детей и умалишенных.

И, однако, получается, что что-то всё же есть? Есть еще в мире остатки чего-то древнего и волшебного, не поддающегося никакому объяснению и не влезающего ни в одни рамки. Чудеса надо просто принимать, так сказала ей дама, они не терпят никаких попыток объяснить или понять. Что ж, похоже, только это ей и остается. И всё равно, она это знала, как бы близко обычный человек ни подошел к заветной границе, за которой возможно всё, за нее не дано преступить обычному смертному, максимум, что мы можем – это балансировать на грани, так и не зайдя за черту. Волшебство или совпадение, чудо или просто то, что мы еще не в силах осмыслить и объяснить, ведь для древних людей и радуга была чудом, а увидев в небе комету, они приносили друг друга в жертву, желая угодить неведомым богам. Человечество обречено вечно искать истину у самой границы, но так ее и не найти. Это вопрос веры, подумала Фатима, верю ли я в то, что кто-то может видеть будущее на картинках, нарисованных собственной рукой? Или любые события можно подвести под желаемую черту, в жизни ведь не происходит ничего нового, люди всё так же любят, ненавидят, делают выбор между добром и злом, и всё в том же духе. Поиски истины – это змея, кусающая себя за хвост, как бы ты ни гонялся за тенями или шел напрямик с фонариком из собственных знаний, а придешь к одному – факту, и тысячам возможностей его происхождения.

Она злилась сама на себя за эти мысли, но такова была ее натура, и она сама это прекрасно знала. Сказав от всего сердца «верю» там, на скале, она верила, но знала: пройдет совсем немного времени, и рационализм возьмет свое, она начнет искать ответы, сомневаться, пытаться понять. А чудеса, как известно, этого не терпят.

Ладно, сказала она себе, раз уж ты всегда любишь заходить с обоих концов, то, ради эксперимента, предположим, что всё это правда. Рыцарь с сердцем, паук, «жизнь как тайна» – слишком много похожего на твою жизнь. Да-да, у всех есть тайны, а люди от природы плетут сети не хуже пауков, но разве ты не веришь в того рыцаря, в его сердце? Разве ты считаешь, что всё это выдумка? После всего того, что случилось с тобой в Праге, после той розы в груди? Не ври хоть сама себе, не опускайся до этого.

И внимательно прислушавшись к себе, Фатима со страхом и раздражением поняла, что верит. Ее сердце тихонечко напевало, и песня эта была совсем не о том, что сердце – это просто двухкамерная мышца для разгона крови. Что ж, если веришь в Бога, верь и в Дьявола, подумала она. Значит, она тоже, как и все, балансирует на грани между верой и знанием, между простотой мира и его непостижимой сложностью. И значит, если есть тот, кто любит ее и готов защитить, по логике (да, смешная штука эта волшебная жизнь) должен быть тот, кто ее ненавидит и от кого ее надо защищать. Мы снова вернулись к главному вопросу на повестке дня, подумала она, кто такой «железный дровосек»? Спроси интуицию, подал голос один из «обитателей ее головы», ты пользуешься ею уже много лет, а как она вписывается в твою рациональную картину мира? Ответа у нее не было, разве что она снова пришла к тому, что весь этот мир – змея, кусающая себя за хвост, или колесо, как, оказывается, заметила не только она.

А, к черту вас всех, разозлилась она и в этот самый момент почувствовала, как что-то мелькнуло в голове, какой-то образ. Смутный и слишком быстрый, он мелькнул и спрятался где-то в тенях ее сложных мыслей. Если это было озарение, то его свет еще не дошел до сознания, но где-то в глубинах недремлющего ока бессознательного всё уже сложилось в картину, ответ был готов, просто еще не всплыл на поверхность. Ну же, подумала Фатима, она ненавидела это чувство, как будто пытаешься ухватить что-то скользкое и прозрачное, или как будто где-то в глубине не то головы, не то сердца, что-то чешется, но никак невозможно добраться до этого места и почесать.

Снова интуиция, да, она это знала, но твердо решила, что не будет копаться в этом и спрашивать себя о вере и неверии. Что ж, буду просто принимать то, что происходит, сказала она себе, по крайней мере, пока нахожусь между небом и землей. Скорее всего, как только самолет приземлится в аэропорту Адлера, и она снова окунется в привычную жизнь, она снова займет привычную позицию, но сейчас она позволила себе не вмешиваться и просто наблюдать. Ответ был готов и вот-вот должен был всплыть на поверхность, где она ухватила бы его, и всё стало бы ясно.

Воин, не рыцарь, думала она, глядя куда-то в пустоту, на самом же деле она заглядывала в себя, беспощадный, агрессивный. Мой враг. У нее было много врагов, ничего необычного в этом не было, но лишь один выпал в раскладе, причем так близко от нее. Я недосягаема, потому что невидима, думала она, никто не знает, как я выгляжу, поэтому я в безопасности. Но этот «железный дровосек», неужели он…

И тут ответ всплыл в сопровождении ослепительной вспышки озарения. Как будто кто-то показывал ей кино, так четко она увидела тот самый вечер в Праге. В ту ночь было много сюрпризов, но больше всего ей запомнились две встречи. Да-да, две. Какая она глупая, она же видела их обоих в ту ночь, два рыцаря, как добро и зло, сошлись на границе, а она так обрадовалась, увидев того самого Яна, что почти забыла о второй встрече. Но теперь ответ пришел, ее подсознание выбросило его, презрительно швырнуло ей в лицо, и сейчас, сидя в кресле самолета на немыслимой высоте, она снова оказалась на набережной, снова увидела его. Он ведь как будто светился, он выделялся из толпы, она помнила его ледяные глаза и силу, исходящую от него. Их взгляды встретились, энергии соприкоснулись на каком-то невидимом уровне и заискрили, ударяясь друг о друга. И пусть эта связь длилась недолго, она до сих пор помнила свои чувства. Пред ней был охотник, воин, сильный и беспощадный, и он учуял ее, так же, как и она учуяла его. Разница была лишь в том, что она охотилась на другую дичь, поэтому он ее не заинтересовал, а вот она его… Хищник для хищников, подумала Фатима, вот кто он, и он видел меня.

Теперь у нее не осталось сомнений, интуиция точно подсказывала – тот мужчина, сверливший ее глазами, и есть «железный дровосек», рыцарь в броне с поднятым мечом. И поднял он его для того, чтобы отрубить ей голову. Она не знала, откуда такая уверенность, но не сомневалась больше: это был он, и он не забыл ее. И он был опасен.

Неужели он смог подобраться так близко, подумала она, чувствуя, как тревога заполняет сердце, неужели он уже на расстоянии удара? Нет, рассуждала она, иначе он бы его уже нанес, не так ли? Так, если у него нет каких-либо своих целей. Он не похож на тупую машину для убийств, нет, он ведет свою игру, а так как благородство явно не входит в число его достоинств, то ради своих целей он может и поступиться чем-то важным, отложить это на время, заморозить. Черт, подумала Фатима, и карты ведь предупреждали меня именно об этом, об близко, очень близко, и его меч наточен на меня. Но когда он ударит, вот в чем вопрос?

Какая ирония, оба рыцаря уже тогда были там, добро и зло, жизнь и смерть, они как тени ходили за ней, а она была так погружена в свои дела и так уверена в своей неуязвимости, что не заметила хвост. Два хвоста. Какая же я дура, сокрушалась Фатима, и как многого я не знаю? Что еще шевелится за моей спиной? Что еще скрыла от меня завеса самоуверенности? Ей было стыдно и страшно. Много воды утекло с тех пор, как она мечтала умереть или просто плыла по жизни, наплевав на все угрозы. Теперь у нее была жизнь, был сын, и больше всего она боялась, что, желая уничтожить ее, «железный дровосек» нанесет удар в самое сердце – 10 летнего мальчика по имени Ян. Если уж он сумел подобраться так близко, то наверняка знает о нем, думала она, стараясь сдержать волну паники, она понимала, что рано еще делать выводы и тем более нельзя суетиться и паниковать, именно так попадались все жертвы – сгоряча совершая необдуманные поступки и выдавая себя.

Сейчас мы оба в засаде, и я тоже не овечка, так что подождем, у кого первого сдадут нервы. Правда, сражались они на его территории, так что Фатима чувствовала, что принимает боевую стойку в темноте, совершенно не представляя, откуда может начаться атака, полагаясь только на свои инстинкты. Что ж, судьба навязывает свои правила всем, и кроме как принять бой, ничего ей не оставалось. И впервые в жизни ей захотелось, чтобы тот второй рыцарь вышел из тени и поднял свой меч. Впервые ей хотелось поддержки и защиты. И за это она ненавидела себя.

Добро и зло, жизнь и смерть, рок и спасение, как же всё это надоело ей. Внезапно она разозлилась. Ее жизнь никогда не напоминала сказку, а теперь еще и это?! Мало того, какие-то два козла тянут ее в разные стороны, делят, как добычу, а она, что же, должна стоять в центре и покорно ждать, как девица на средневековом турнире – кто одержит победу, тот и заберет?! Ну уж нет, почти прорычала она, и ее черные глаза сверкнули настоящей яростью, если бы ее сосед проснулся и увидел ее в ту секунду, желание приставать ушло бы навечно. Я не пешка, которую делят добро и зло, пусть и в таком обличие, думала она, и я не позволю делить меня, как вещь, не позволю портить мне жизнь и угрожать моей семье. Я не козочка, пасущаяся на лужайке, так что вы оба еще пожалеете, если попытаетесь делить мою шкуру.

Черт, она была просто в бешенстве! Два рыцаря делят ее, один нападет, второй защитит, ну прямо роман для домохозяек! Только вот она не дама в пышных юбках, падающая в обморок по триста раз на день, так что лучше бы им не играть в свои мальчишеские игры, потому что в эти игры она тоже умеет играть, и ничуть не хуже.

Один, значит – добро и жизнь, второй – зло и смерть, и она посередине, как главный приз… И тут вдруг ее злость лопнула, как мыльный пузырь. Она злилась и отрицала, что она пешка? А кто не пешка на этой земле? Кого из всех людей не разрывают на части добро и зло в своем вечном споре? И эти двое тоже были всего лишь марионетками судьбы, возможно, они были посланы ей, чтобы она могла наконец сделать выбор. Она итак всю жизнь жила на пограничье, посылая подальше и зло, и добро, но в мире есть только два пути, по крайней мере, в этом мире. И возможно, пришло ее время выбирать свой путь и сражаться за свой выбор. Два рыцаря на чашах весов, подумала она, и если я прыгну в одну чашу, содержимое второй улетит к чертям. Что ж, ухмыльнулась она, кому-то из вас, парни, придется полетать.

2

– Ма, можно мы с Андреем подойдем к воде?

Вопрос вырвал ее из размышлений. В последние дни она много времени проводила в себе, ей было о чем подумать. Она стала рассеянной, и сама раздражалась от этого, она пыталась контролировать себя и свои мысли, но редкий человек преуспевал в этом деле. И вот она снова соскользнула и снова начала винить себя.

– Да, конечно, – она улыбнулась сыну, нетерпеливо дожидающемуся ее разрешения, – только так, чтобы я вас видела. И глубже, чем по колено, не заходить. Договорились?

– Да! Погнали, Андрей!

Мальчики сбежали вниз по ступенькам с радостными криками и смехом, а она осталась стоять на набережной, облокотилась на перила и следила за ними, гадая, как скоро ее мысли снова унесут ее отсюда. Но всё же какая-то ее часть всегда оставалась, была начеку, в каждом прохожем видя потенциального врага. Любой мог оказаться тем самым рыцарем с поднятым мечом, и это незнание и постоянное ожидание опасности сводили с ума. Она отсутствовала неделю и теперь считала своим долгом компенсировать это время Яну, нехорошо оставлять ребенка одного так надолго, хотя она понимала с самого начала, что так будет, и в будущем ему, возможно, придется жить без нее и подольше. И об этом она тоже думала все эти дни после возвращения. Камера, оставленная на дереве возле воинской части, работала отлично, но прошло слишком мало времени, вертолет еще не прилетал, а ждать Фатима всегда не любила, хоть и умела.

– Ян! – крикнула она, видя, что мальчики увлеклись и вот-вот намокнут. – Мы, кажется, договорились!

Дети скакали в волнах, с каждым шагом вода утягивала их всё глубже и глубже, и хотя погода стояла жаркая, она не хотела, чтобы они намокли, не имея смены одежды. Иногда она сама ловила себя на том, что готова оградить Яна от мира и от самой жизни, и старалась сдерживать себя. Она хотела, чтобы он вырос сильным, умным, имеющим свое мнение человеком, и понимала, что ее гиперопека только навредит и сделает всё наоборот… но так трудно удержаться от того, чтобы не спрятать самое дорогое от всего мира. Она так много от него хотела и в этом тоже частенько тормозила себя.

– Извини мам! – ответил он, перекрикивая шум медленно накатывающих волн, но, похоже, они оба знали, что это извинение на 5 минут – играя, мальчишки забывали обо всем. – Мы не намокли! Правда!

Сегодня она закончила свои дела пораньше и повела Яна на прогулку. Он спросил, может ли его друг Андрей пойти с ними, сегодня она возражать не стала, первые три дня после ее возвращения они провели только вдвоем, Ян и сам никого не звал, а сегодня ему уже захотелось компанию, ей – возможность погрузиться в свои мысли. Они погуляли по парку, съели по огромной порции мороженного, дети смеялись и смешили Фатиму, и она догадывалась, что позже Ян попросит у нее разрешения оставить Андрея на ночь. И она решила, что разрешит, свободный вечер ей сейчас был очень нужен. Дела отеля, дела Фатимы, и пусть дети беснуются внизу в большом зале, она всегда может подняться к себе в кабинет и погрузиться в работу. Да и потом, Ян никогда не бесился слишком уж сильно, а если она работала, так и вовсе был тише воды – этот мальчик уже очень хорошо выучил правила. Иногда он оставался у Андрея или у кого-то из друзей, но это бывало слишком редко, Фатима охотно разрешала ему принимать друзей у себя, но ночевки вне дома были почти под запретом. А теперь, с учетом новой информации, они будут сведены на нет, больше она его от себя не отпустит, по крайней мере, до тех пор, пока не разберется с «железным дровосеком».

Но тебе придется уехать, шепнул голос, придется оставить его. Да, неохотно согласилась она, придется, и я это знаю, но таковы правила. А о его безопасности я позабочусь, насколько смогу. Но это нечестно, возразил голос. Да, нечестно, но мне плевать, я не могу всё время играть роль идеальной мамаши, я человек, и у меня могут быть свои слабости и прихоти. И моя прихоть такова: пока я здесь, я не отпущу его от себя, а когда придет время уезжать, может, он тоже уедет. Такое уже бывало, он дожидался ее в лагере, пока она возилась с Роби, и может поехать куда-нибудь снова. Она даже оплатит поездку всем его друзьям. Конечно, она понимала, что это, скорее, самоуспокоение, нежели реальная мера, но она ведь была всего лишь человеком, и ее слабостям требовалась хотя бы видимость решения, если уж ничего более реального она предложить не могла.

На набережной было людно, но в этой части никогда не бывало столько народу, как в центральной, сюда забредали в основном местные или любители долгих прогулок. И здесь, по мнению Фатимы, были просто потрясающие закаты. В Такасе вообще было много красивых и нетронутых мест, не загаженных туристами и местными компаниями, но сегодня она с самого утра знала, что хочет встретить закат именно здесь. В этой части не было ни пирсов, ни прогулочных катеров с гидроциклами, только водная гладь до самого горизонта и изогнутая линия берега, прерывающаяся скалами, вдающимися в море. Она хотела прийти именно сюда, сама не зная почему, и пришла. Мальчики не возражали, им, собственно, было всё равно где беситься и есть мороженное, а вот ей нет. И похоже, она всё рассчитала правильно, солнце уже клонилось к закату, еще немного, и оно повисло бы над водой, как огромный тяжелый шар багрового цвета, это она любила больше всего: золотую дорожку на волнах и этот странный золотисто-розовый свет, в нем всё казалось нереальным. И она была очень рада, что в этой части набережной нет ни музыкантов с их скрипучими инструментами и фальшивыми голосами, ни гадалок с бобами и обезьянками, здесь было тихо и спокойно. Хотя, пожалуй, гитара бы очень подошла к этому виду, подумала Фатима, любуясь вечерним небом и одновременно следя за мальчиками. Они были в том возрасте, когда закат и необыкновенные оттенки неба их еще не волновали, они носились по берегу, убегали от волн, толкались и хохотали как ненормальные.

С каждой секундой свет дня становился более густым, приобретая золотистый оттенок, многие, как и Фатима, восхищенно и мечтательно смотрели на угасание дня, облокотившись на перила, кто-то сидел на лавочках, не таких красивых, как в центре, эти были исписаны инициалами и кое-где подпалены, но всё же они были. Несколько человек сидели прямо на берегу, расстелив покрывала, в основном парочки, они мечтательно смотрели за горизонт, как будто видели там свое счастливое будущее. Дети, как и Ян с Андреем, носились по берегу и кидали камешки в волны. Здесь было тихо и спокойно, и невозможно было поверить во что-то плохое или неправильное, может, потому она так хотела побыть здесь. Среди людей и покоя она могла хоть на время погрузиться в иллюзию, что и у нее всё хорошо, что она тоже живет обычной жизнью с обычными бытовыми проблемами и верит, что всё будет хорошо. Да, иногда ей так хотелось и правда стать таким человеком. Но только иногда.

Солнце медленно опускалось к воде, как будто эта синяя громадина притягивала его, к ней подбежал Ян, спросил, можно ли им сбегать в киоск за мороженным и газировкой. Она дала ему деньги и внимательно следила, как они подбегают к киоску в сквере за набережной, ни на секунду она не могла выпустить его из поля зрения, даже здесь. Мысленно она торопила его, она хотела увидеть, как солнце коснется воды, но не могла отвернуться, зная, что сын за спиной. К счастью, продавщица уже закрывала, поэтому быстро обслужила двух мальчиков и поспешила повесить табличку «закрыто».

– Мам, можно мы посидим на песке? – спросил Ян, в одной руке он держал еще нераспечатанный рожок, в другой банку газировки. – Я отряхнусь потом очень хорошо.

– Ладно, – она улыбнулась, он всегда был таким серьезным, таким предусмотрительным. Но всё же взрослой была она, и она забыла коврик, – Только не снимай полностью обертку с мороженного, ты знаешь, что бывает от грязных рук. Это и Андрея касается.

Он знал и, дав ей честное слово, поскакал вниз, где его друг, расположившись на песке, уже возился с упаковкой. Она снова улыбнулась, наблюдая, как он объясняет другу, что нельзя трогать вафельный рожок грязными руками, а потом перевела взгляд на небо, до соприкосновения солнца с водой оставалось всего несколько минут.

3

Он задержался в Такасе гораздо дольше, чем планировал. А куда ему, собственно, было спешить? У него не было ни дома, ни друзей, ни родных. Его никто не ждал, он привык носиться по миру как ветер, нигде не оставаясь дольше, чем диктовали его прихоти, так почему он не мог задержаться здесь? В конце концов, в этом месте у него кто-то был, и пусть они не знали и не подозревали об этом, но они были дороги ему. Она – потому что он любил ее, мальчик – потому что он был ее сыном, и она любила его.

Она вернулась задумчивая и какая-то странная, как будто что-то случилось там, на другом конце земли, но что могло случиться? Она никого не убила, он это проверил, а уж обидеть ее точно никто не мог. Тогда что?

Он мог бы списать эту задумчивость на предстоящее трудное дело, но он знал ее, да-да, знал, а к тому же, еще и чувствовал. И его чувства говорили: нет, дело не в Аде Терер и ее неприступном острове, тут что-то другое, что-то, что она пустила в сердце, а дела она никогда туда не пускала.

Он собирался уехать еще в воскресенье ночью или в понедельник утром – если уж желание увидеть ее станет непреодолимым – а вместо этого застрял еще на два дня и конца своего пребывания в Такасе пока не видел. Причина была отчасти в этой задумчивости, такой она нравилась ему еще больше, без агрессивности или настороженности, эта погруженность в себя делала ее такой прекрасной, что на нее было больно смотреть. И всё же он не мог отвести глаз, все эти дни он как второсортный шпион следил за ней, каждый раз с замиранием сердце ожидая, что она появится где-то за спиной и спросит, кто он такой и что ему нужно. А скорее всего, она даже спрашивать не станет, просто тихонько убьет его, даже не узнав, что убила своего единственного друга. И, возможно, возлюбленного. Но она не засекла его, и это тоже было странно. Может, причина была в этой погруженности в себя, казалось, она престала замечать всё вокруг, а может, просто она была настроена на что-то другое, более важное. При таких мыслях ревность больно колола его в сердце, но он продолжал следить, теперь он просто обязан был выяснить, если сможет, что с ней не так, и каково его место во всём этом. Возможно, она встретила там мужчину своей мечты, думал он, поэтому она не чувствует больше меня, поэтому так рассеяна и так задумчива… черт, это идеальное объяснение.

Да, в этом была логика, и если бы он слушал ее, он бы уехал в тот же день, когда увидел ее такую, но он слушал сердце. А оно говорило, что дело тут точно не в безответной любви Фатимы к мифическому принцу. Даже если так, понял Пророк, наблюдая, как она мотается по делам, забирает сына с тренировки или просто задумчиво сидит у окна, я не смогу отвернуться, перечеркнуть всё и просто сохранить деловые контакты. Он не мог бороться с желанием просто быть рядом, просто смотреть на нее и защитить ее, если потребуется. Как бы смешно в его случае это ни звучало. Но я многое могу, думал Пророк, и если кто-то появится рядом с ней, я буду знать всё об этом человеке. И если у меня появится хоть один процент сомнения в его намерениях… я разберусь с ним сам или предоставлю это ей. И неизвестно, что будет хуже.

А если все будет хорошо? Что ж, тогда он просто будет рядом, как ее невидимый ангел-хранитель, в этом он был честен с собой. Мама бы мной гордилась, подумал Пророк, духовности во мне всё же гораздо больше, чем даже я мог предполагать. Раньше я не был таким, подумал он, но тут же себя поправил: а может, я всегда был именно таким, просто не было повода всему этому проявиться. А теперь он есть.

Сегодня он как обычно следил за ней. Все эти дни слились для него в один какой-то сон, похожий на это золотое закатное сияние, в мире не осталось ничего, кроме нее, он думал о ней даже когда работал, невероятным усилием заставляя мысли исчезнуть. Она снилась ему по ночам, он видел ее в каждом лице, слышал в каждом звуке. Это какое-то помешательство, думал он, но даже эти мысли казались далекими и неважными. Всё было неважно, кроме нее.

Я должен заставить себя уехать, сказал он себе, вставая утром как всегда с мыслями о Фатиме, это плохо кончится, любая зависимость до добра не доводит, во всем хороша умеренность. Но пока он не представлял, как сможет бросить ее, вынырнуть из этого золотого сна и улететь, мучаясь мыслями и ревностью. Если бы он знал наверняка, что его время кончилось, и она больше не думает о нем, он смог бы отпустить все это, но пока оставалась хоть тоненькая ниточка надежды, хоть один шанс, он не мог от нее отказаться. Может, я узнаю что-то, что поможет мне улететь или остаться, но прекратит это лихорадочное состояние, надеялся он, наблюдая, как она гуляет с сыном и еще одним мальчиком, может, хоть сегодня что-то прояснится?

Он следовал за ней как тень, но она не чувствовала его, она смеялась, покупала детям мороженное, любовалась небом, и на ее лице он снова видел то самое задумчивое выражение, она была где-то далеко, что-то тревожило ее, и весь мир для нее становился призрачным. Но она внимательно следила за сыном и его другом, он и это видел и не сомневался: какая-то ее часть не спит, ту часть не обмануть и не затуманить, ее темная натура, отвечающая за инстинкты, не дремала ни секунды, не отвлекалась ни на какие переживания. Под верхним слоем задумчивости и рассеянности кипела жизнь, там всегда начеку была сама Фатима, опасная и неутомимая. И возможно, она не чувствовала его просто потому, что он не был опасен, а эта дама чуяла только опасность, за всё прекрасное отвечала другая честь, та, что была сейчас занята собой и своими внутренними переживаниями. А может, я просто успокаиваю себя, подумал Пророк, ведь редко кто предпочтет горькую правду сладкой лжи, для этого нужно мужество, особый его вид, которой любовь как раз забирает в уплату.

Солнце почти коснулось воды, до встречи двух стихий оставались считанные минуты. Море уже стало золотым, как расплавленное стекло или само золото, по воде побежала красная дорожка. Золото русалок, подумал Пророк, они собирают его и кроют им крыши своих подводных дворцов, прекрасные и опасные девы, чарующие своей красотой и несущие смерть морякам. И она была похожа на русалку, вышедшую из воды, волосы трепал ветер, и пусть они не были черными, такими, какими их создала природа, какими они должны были быть, но он навсегда запомнил ее такой. Закатный свет окрасил всё в свои тона, поэтому, даже будь ее волосы настоящего цвета, сейчас они всё равно стали бы таким же алыми, как последние лучи. Ее стройная фигура выделялась черным силуэтом на фоне заката, она смотрела на воду, прекрасная, как никогда.

А всего в нескольких метрах от нее стоял тот, о ком она думала, зачарованный моментом и позабывший про свою маскировку. Он не мог отвести от нее глаз, такой он ее еще не видел, может, это красивый закат сделал свое дело или ее задумчивость, но сердце Пророка сжалось, застонало, и он понял, что никогда еще так сильно не любил, даже ее. В эту секунду он бы умер за нее не раздумывая, он вырвал бы свое сердце из груди и протянул ей, он не мог жить без нее, не мог дышать, не мог думать. Боже, как она прекрасна, эта мысль билась в его голове, пока он как зачарованный смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Я не заслуживаю ее, подумал он, никто не заслуживает, она слишком красива, слишком умна, она – само совершенство, сильная, опасная, смелая и благородная, и еще она мать, любящая и заботливая. Какой же я был дурак, устыдился Пророк, как я мог думать, что Фатима – грубая мужичка, компенсирующая свою некрасоту и неуспех у мужчин! А она… она… у него даже не было слов, только эта сладкая ноющая боль в сердце и желание защитить ее, сделать для нее всё, чтобы она могла оценить его, принять, чтобы она не сомневалась в нем. Она была такой сильной и опасной и одновременно такой хрупкой и уязвимой, этот мир был слишком грязным и слишком жестоким, а она смело смотрела ему в лицо и при этом смеялась.

Я буду защищать ее, подумал Пророк, до последней капли крови, до последнего вдоха, я буду рядом всегда, и мне ничего не надо взамен. Ничего, кроме возможности видеть ее и знать, что с ней всё в порядке. Никто не подойдет к тебе так близко, чтоб навредить, он говорил с ней в своих мыслях, не отводя глаз, никто не нанесет тебе удар, потому что я встану между тобой и любым твоим врагом, я подставлю свое сердце, чтобы никто не добрался до твоего, и отдам свою жизнь, чтобы твоя продолжалась, я клянусь, Фатима. Потому что я люблю тебя, и это навечно.

И как только он отпустил эту мысль, посылая ей, солнце коснулось воды. И она обернулась.

4

В какой-то сказке говорилось, что когда солнце садится в море, дорожка на воде становится золотой, но это золото доступно не всем, люди не могут добраться до него, и лишь русалки, используя свою магию, могут собирать его. И каждый закат они всплывают и собирают солнечное золото, чтобы украшать им свои подводные дворцы, красоту которых не может увидеть и оценить ни один живой. Они искусно маскируются, поэтому никто почти никогда не видит, как они забирают по крупице всё золото, но если кто-то заметит, морские принцессы забирают его с собой на дно, чтобы сохранить тайну, и человек остается навечно в их прекрасных дворцах, уже никогда не всплывая на поверхность.

Она не рассказывала эту сказку Яну, они ведь жили у моря, и она не хотела, чтобы он боялся воды или ее вымышленных обитателей, но сама она росла среди гор и страстно мечтала увидеть море и проверить, сможет ли она увидеть русалок, собирающих золото, и при этом не оказаться на дне. Так просто я им не дамся, думала маленькая девочка, слушая сказку и мечтая о дальних берегах и приключениях, я убегу, а они не догонят, у них ведь нет ног, только хвост. Она уже тогда проявляла характер, не желала играть по чужим правилам, только по своим. И сейчас, глядя на широкую золотую дорожку на волнах, она вспоминала ту сказку и то, как планировала обмануть русалок.

Красота заката вытеснила наконец надоевшие уже мысли о неведомых врагах, об Аде и ее чудо-острове, сейчас она могла не думать ни о чем, просто наслаждаться моментом, которого ждала весь день. Рядом с ней на песке мальчики продолжали бесноваться, пытались пройти прямо по золотисто-красной солнечной дорожке, и Фатима улыбнулась, снова думая о русалках и о том, что не все сказки должны доходить до детских ушей. Недалеко от мальчиков молодая пара тоже смотрела на закат, держась за руки. Обычно Фатима не обращала на такие вещи внимания, но сейчас почему-то они привлекли ее, и то, что они держались за руки и выглядели влюбленными, совсем не раздражало, наоборот, они очень вписывались в картину. Возможно, подумала Фатима, и сама себе удивилась, если бы у меня была пара, я бы тоже пришла сюда и взяла его за руку, и мне тоже было бы плевать, кого это раздражает или кому не нравится. Возможно, я бы даже поцеловала этого человека, как только солнце коснется воды, подумала она и даже улыбнулась, но не попыталась прервать эти мысли или отрицать – она уже усвоила, что рано или поздно вещи выходят из-под контроля, нельзя контролировать всё постоянно, это закон. И если уж что-то сорвалось с цепи, вышло из-под контроля, то лучше дать этому «нагуляться». В противном случае, цепь порвется навсегда.

– Ян, Андрей, осторожно, не подверните ногу на камне! – крикнула она, из песка торчали небольшие камни, некоторые с острыми краями, а мальчики не замечали ничего вокруг, как и все дети.

Они кивнули, но она не сомневалась – в одно ухо ее слова влетели, в другое тут же вылетели, таковы дети. Она с нежностью посмотрела на светловолосого мальчика, он не был ее сыном от рождения, а может, как раз, от рождения и был. Может, судьба уже тогда знала, что матерью ему станет совсем не та женщина, которая его родила. Я виновата, подумала Фатима, так сильно, что никогда не смогу загладить свою вину, и лучше ему никогда не узнать правду. Правда убивает, и Фатима в тысячный раз поклялась, что сама убьет кого угодно, только чтобы правда не отняла у нее то, что она так любила.

А он вырастет красавчиком, подумала она, любуясь сыном, эти голубые глаза и то, как он смотрел уже сейчас, его густые волосы, которые начали темнеть, приобретая красивый пепельный оттенок, сама манера держаться, в этом мальчике уже сейчас было столько мужественности. Видимо, все Яны вырастают сердцеедами, по крайней мере, одного такого я точно знаю, подумала она и почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке. А как же по-другому, ведь этого маленького мужчину она назвала в честь другого голубоглазого красавца. И он – тот самый рыцарь, в этом она уже тоже не сомневалась. Рыцарь, прячущийся в темноте со своим огромным сердцем, которое бьется для нее. Романтично, как раз для такого заката.

Где он сейчас вдруг подумала Фатима, на что или на кого смотрят его удивительные глаза? О ком он думает, с кем говорит? Она вспомнила их встречу в Праге, как он выглядел тогда, он как будто светился, он выделялся среди толпы, его волосы, его сияющие глаза… Черт, она влюбилась, как школьница, и пусть ей самой противно от этих слюнявых мыслей, она была не в силах контролировать их. А сейчас, глядя на эту парочку, на необыкновенный закат, она поняла, что именно в эту минуту не хочет ничего контролировать, единственное, чего она сейчас хотела – увидеть его, разделить с ним этот закат, познакомить с сыном… Глупые мечты, нереальные, несбыточные, но люди ведь состоят из таких вот грез, а она была человеком, пусть не совсем таким, как большинство, но всё же просто человеком.

Солнце уже почти дотронулось до горизонта, и тоска вдруг пронзила ее сердце золотой стрелой, она устала быть одиночкой, устала сражаться с собой, ей нужен был друг, с которым она могла бы снимать надоевшие маски, и, может, это всего лишь мечта, но разве хоть на нее она не имеет права? Он мог бы стать моим другом прежде всего, а может, и кем-то большим, подумала она, наблюдая, как солнце и море, две противоположные стихии, вот-вот соединятся, это было бы огромное счастье, и большего я бы никогда не попросила.

Солнце коснулось воды, всё стихло, как будто сама природа хотела услышать зашипит ли раскаленный красный шар, погружаясь в холодную воду, и в эту секунду ее сердце, как будто пронзенное золотой стрелой, вдруг вспыхнуло. Она уже знала это чувство, глаза Фатимы распахнулись, это был компас в ее груди, и сейчас он снова ожил. Он здесь, она знала это совершенно точно, она чувствовала его, это невозможно было объяснить словами, но в эту секунду она знала – он где-то рядом. Это было похоже на теплую волну, эта энергия была дружественная, она ласкала ее, дразнила и пела. Не отдавая себе отчет, она резко развернулась с быстро бьющимся сердцем, ее глаза не видели и не замечали никого, они искали лишь одного человека.

И да, он стоял там.

Фатима задохнулась от неожиданности и радости, в глубине души она всё еще не могла поверить, что всё это возможно, что в мире есть что-то, выходящее за пределы простой логики, что-то прекрасное и чистое. Но он был там, живой и настоящий, стоял возле пальмы и смотрел на нее, солнце освещало его лицо, окрасило его в свои золотые и красные тона, и она видела, что он удивлен не меньше, чем она. Мыслей не было, только одна четкая команда пробилась сквозь эту пелену восторга и неожиданности. В прошлый раз ты все испортила, но судьба дает тебе шанс, еще один, хотя ты этого и не заслуживаешь. Беги к нему, скажи всё, что хочешь сказать, и будь честна.

Так я и сделаю, черт возьми, подумала Фатима и улыбнулась. И, невероятно, он улыбнулся в ответ, его рука поднялась, двинулась к сердцу, накрыла его. Просто и древний жест, понятный без слов. Он не двинулся с места, просто стоял, приложив правую ругу к груди, и смотрел на нее в этом странном золотом свете. И как же она любила его, так сильно и остро она еще никогда не чувствовала! Ее сердце стало громадным раскаленным шаром, как солнце, садящее за ее спиной. Не думая, даже не позволяя себе думать, она медленно подняла свою руку, намереваясь отзеркалить его жест, ладонь достигла уровня сердца… но в этот момент за ее спиной раздался крик.

Фатима повернулась так резко, что казалось, она никогда и не стояла спиной к пляжу. На песке лежал Ян, ее сын, и внимательно разглядывал рану на ноге. Едва Фатима увидела кровь, она забыла обо всем на свете и рванулась к сыну. Что-то случилось с ним, у него кровь, больше ни о чем думать она не могла. Она не стала терять время на лишние шаги до спуска и просто перемахнула через перила набережной, мягко приземлившись на песок рядом с Яном, как огромная кошка. Я между двух Янов, пронеслась в голове мысль, и у меня полно желаний. А уже через секунду все мысли вылетели из головы.

– Что случилось, Ян? – она уже убирала его руки от раны, чтобы самой ее осмотреть, – как это произошло? Тебя толкнули?

Она завалила его вопросами, готовая растерзать прямо тут любого, кто навредил ее сыну. Второй мальчик, Андрей, почувствовав опасность, отступил на несколько шагов, хотя был ни в чем не виноват. Но вдруг ему стало страшно, просто как-то не по себе.

– Всё нормально, мам. – Ян уже перестал хныкать и даже немного смутился такой бурной реакции его мамы, – я подвернул ногу и упал на камень, их тут полно.

– Да, это точно, – согласилась она, разглядывая ранку, ничего серьезного, просто острая кромка порвала кожу. – Зашивать не придется, – сообщила она, – но вот прогулка, увы, подошла к концу. Надо обработать ранку и заклеить.

– Ненавижу это, – он сказал это с такой искренностью, что Фатима не смогла сдержать улыбку, – только зеленкой не мажь, я не хочу выглядеть как малышня.

Фатима снова улыбнулась, иногда он был таким смешным, просто невозможно забавным.

– Нет, – заверила она его, – мы всё сделаем по-взрослому: спирт или перекись. Ты даже сам выберешь, как взрослый человек.

Она достала платок и стерла кровь, текущую по ноге.

– Если хочешь, – предложила она, – зайди в воду и подержи там ногу. Морская вода убивает микробы.

– Правда? – он тут же начал вставать, она не помогала, хотя удержаться было трудно, она знала, что он начнет протестовать и обижаться. Этот мальчик уже в 10 лет хотел быть мужчиной.

Увидев, что всё, похоже, нормально, Андрей подошел немного и осторожно смотрел на друга и его странную маму.

– А ты не ушибся? – Фатима повернулась к нему, но не так резко, она заметила, что мальчик напуган, – с тобой всё нормально?

– Да, – он кивнул и подошел еще на шаг, – я не упал и не поранился, всё хорошо.

– Вот и славно, – она улыбнулась ему, – я могла бы сказать, что баловство всегда кончается чем-то подобным, но уверенна, ты это уже не раз слышал.

– Точно, – мальчик улыбнулся, расслабился, но не до конца, было что-то пугающее в это женщине. И он удивлялся, как его друг этого не видит и как не боится свою маму.

Ян уже дошел до воды и теперь подставлял накатывающим волнам ранку.

– Кстати, – крикнул он, чтобы перекрыть шум волн, – классный прыжок, ма! Ты прямо как женщина-кошка!

– Я просто испугалась за тебя, – она улыбнулась, ругая себя за то, что поддалась эмоциям, нельзя вытворять такие вещи, потому что никогда не знаешь, кто всё это может увидеть и какие выводы сделать, – а когда мамы пугаются, они и не на такое способны.

– Ну, это всего лишь царапина, – геройски отмахнулся Ян, чем снова насмешил ее.

– А теперь ты говоришь, как герой боевика, – сказала она, и на этот раз все трое рассмеялись.

Как только она убедилась, что ситуация под контролем и никакой опасности нет, мысли ее тут же вернулись к тому, что произошло всего несколько минут назад. Сейчас, когда волшебный золотой свет померк, ей начало казаться, что всё это было видением, что он не был реальным, не стоял там, приложив руку к сердцу. Она отвернулась от мальчиков, они снова стояли рядом, на этот раз спокойно, и подошла к набережной, она знала, что ничего там не увидит, но не могла не посмотреть. Фатима подошла к перилам и глянула сквозь них, но, конечно, никого там не было, только пустая аллея. Если он и был там, то ушел. А почему? На этот вопрос, подумала она, мне предстоит отвечать не одну бессонную ночь. А эту уж точно.

Он был там, она ведь еще не выжила из ума, но сейчас он стал таким прозрачным и далеким, как настоящий призрак, как мечта, вырвавшаяся в жизнь из измученного сознания. И он ушел, исчез, растаял как дым, как сон. Чувство потери заполнило ее, как будто что-то забрали у нее, что-то дорогое, что-то, без чего она уже никогда не сможет быть целой и единой. Она буквально чувствовала, как ее сердце разбивается, как осколки колют в груди. Но одновременно с этой грустью в ней поднималась радость, медленно, но неуклонно. Он был там, был рядом, и он подал ей знак. Он сказал ей всё, что она хотела знать, самое главное, а остальное она, возможно, смогла бы выяснить потом. У меня к тебе сотни, нет, тысячи вопросов, подумала она, вспоминая его в этом золотом свете с рукой, прижатой к сердцу, но они могут подождать, на главный вопрос ответ я уже получила. Как, надеюсь, и ты.

Почему он ушел? А почему она сбежала тогда в Праге? Не стоит спрашивать, если уже знаешь ответ. Они были так похожи, даже слишком, и ей не требовалось задавать вопрос, потому что она итак всё знала, с ней ведь происходило то же, что и с ним. Но на парочку других вопросов ответ она не могла знать, но очень, очень хотела. Первый: кто он такой на самом деле? И второй: как он находит ее? Таких совпадений не бывает, слишком уж часто они оказываются в одинаковых местах. И заглянув в себя, она с удивлением обнаружила, что эти странные появления ее не тревожат, ну, может, только чуть-чуть, ту ее часть, что всегда была начеку по привычке. Он не был опасен, это говорило не возбужденное сердце, это говорила интуиция, а она всегда была права и не раз спасала жизнь Фатиме. Мой рыцарь, подумала она, твое сердце я уже видела, осталось проверить, есть ли у тебя меч и готов ли ты сражаться, потому что нас ждет битва, и если ты и правда на моей стороне, тогда твои внезапные появления могут быть весьма кстати.

А карты-то не врут, вдруг осознала она, отворачиваясь от пустой аллеи, «он всегда рядом, он так близко, он в самом эпицентре твоей жизни», так сказала гадалка. И похоже, знала, что говорит.

5

Было уже далеко за полночь, фонари почти везде давно погасили, но здесь, в этой части города, где жила Фатима, они горели круглосуточно. Это всегда ей нравилось, но сейчас раздражало, сейчас ее всё раздражало, эти приступы агрессии появлялись внезапно и так же внезапно исчезали, сменяясь нежностью и тоской. Окно было открыто, но занавески почти не шевелились – ветер дул с моря, а ее окна выходили на улицу, и это тоже ее раздражало в данный момент. Меня мучает неудовлетворенность, думала Фатима, ставила себе диагноз и знала, что права, и так будет, пока я: а) не доберусь до этого голубоглазого демона или б) забуду о нем. И тут ее накрыл очередной приступ ярости, потому что и первое, и второе казалось абсолютно невозможным. Его не поймать, он кот, который гуляет сам по себе, притом, кот Чеширский, появляется и исчезает, когда сам вздумает. А о том, чтобы забыть о нем, теперь не могло быть и речи. Она заболела, безнадежно и глубоко, болезнь под названием Любовь поразила уже всё ее сердце, здоровых участков уже не осталось. Хорошо, хоть ее разум всё еще держал оборону, хотя и она ослабела. Если вспомнить, как она ответила на его жест. Черт, и о чем она думала?

– Ответ прост, – прошептала Фатима, – я не думала. Вот что страшно.

И снова она показалась себе такой отвратительно слабой, что возненавидела и себя, и его. Для нее лучше было сразу броситься в море с самой крутой скалы, чем жить в слабости, поддаваться ей, раскисать или проигрывать. Нет, это не ее удел и никогда не был. И никогда не будет, такое обещание она дала себе давно и всегда держала слово. И тут приступ ярости сменился отчаяньем, потому что она не представляла, как отказаться от того, что так приятно, что так пугает и так манит. И как убить то, что неподвластно даже Богу. Она раздваивалась, одна ее часть не хотела быть слабой и готова была на всё, лишь бы отстоять свою независимость, вторая хотела того, чего хотят все живые существа – любить и быть любимой. И о рабстве или слабости речи тут не было. Это больше походило на танец двух равных партнеров, когда один страхует и подхватывает другого. Но в танце всегда кто-то ведет, вкрадчиво сказал голос в ее издерганном сознании. Да, музыка, вот кто на самом деле ведет любой танец, ответили ему.

Она закрыла глаза, уставшая, но слишком возбужденная, чтобы спать, в окно светили фонари, и она порадовалась, что свет этот голубой, а не оранжевый, как было, когда они только купили этот дом. Холодный свет как-то успокаивал и охлаждал ее мысли. Но стоило ей закрыть глаза, как она снова видела аллею, затопленную золотым закатным светом, и его, поднимающего руку и прижимающего к сердцу.

– Нет, это невыносимо, – простонала она и закрыла ладонями лицо, разметавшись на большой кровати, слишком большой для одного человека. – Убирайся, хоть сейчас оставь меня в покое.

Покой – это смерть, вдруг перед ее глазами оказалось лицо той дамы с картами, как будто установился какой-то сеанс телепатической связи, а может, просто ее сознание пыталось найти выход из этого лабиринта чувств и эмоций, жизнь беспокойна, жизнь суетлива, жизнь течет, она движется, она бурлит. Не желай покоя, пока ты жива, потому что покой необратим. Покой несет смерть, как и война, а любовь дарит жизнь, потому что любовь – это не война, глупая.

Но она не знала другой жизни, для нее вся жизнь была войной, бесконечной и безнадежной, потому что в конце концов все проигрывали битву за жизнь. Так может, среди этого хаоса есть островок мира, вдруг подумала Фатима, а что, если дама права, любовь – это мир, это территория, где нет войны изначально, а иначе это еще одна подделка, на которые так щедр этот поганый мир. Поэтому мне так трудно, поняла Фатима, это не было новостью или откровением, она снова и снова проходила один и тот же путь, но при этом каждый раз замечала что-то новое. Я привыкла воевать, сражаться, а на этой территории мои навыки бесполезны, более того, они запрещены, там я ничего не умею, там я… беспомощна. А уж ей меньше всего в жизни хотелось быть беспомощной или незнающей. Я привыкла контролировать всё, думала она, но это нельзя контролировать, на территории мира я остаюсь без навыков и без контроля, конечно, мне хочется бежать, спасаться, вернуться туда, где я снова умею делать то, что необходимо, и умею хорошо.

Но там и он теряет свои навыки, пришла вдруг мысль, оказавшись на территории мира, люди всегда теряют все свои военные привычки, там они не работают, иначе в мире бы не осталось ни одного чудесного уголка, который люди бы не наводнили своей жестокостью и грязью. Мы все беспомощны в тех землях, думала она, там мы на равных, так может, не стоит так паниковать?

И тут на нее накатил приступ нежности. Ощущения были такими новыми. И такими приятными. Ее никто не любил очень много лет, слишком много, да и то, любовь матери или ребенка к матери совсем не та, что любовь мужчины и женщины. Любовь, она такая разная, вспоминал Фатима слова гадалки, и да, в этом мире всё было таким разным, таким сложны и простым одновременно. Она была готова к этому, носила это в себе, просто никогда раньше не пользовалась, механизм, отвечающий за любовь, пылился все эти десятки лет в темных подвалах ее сознания. Но теперь она чувствовала, что готова достать его, отряхнуть и начать изучать инструкцию. Собственно, ее нет, подумала она, ты просто учишься, нажимаешь все кнопки и рычажки и наблюдаешь, что будет. И если любовь – это танец, подумала она, то я этого танца не знаю, и никто меня не научит, остается только импровизировать. И сегодня она выдала экспромт, даже сама себе удивилась. Хотя, ее жест был ответом на другую импровизацию. Нет, она никак не могла поверить, но факт никуда не делся – он признался ей в любви, сегодня она впервые в жизни получила признание и впервые ответила на него. Да, тут было от чего сходить с ума.

Я как школьница-переросток, думала она, пожизненно оставшаяся на «второй год», все пережили это в школе, или в ВУЗе, а я только сейчас. Поздно же до меня доходит. Да, она не была как все, не прошла обычные этапы развития, у нее не было первой любви, признаний или свиданий, ее жизнь оборвалась, так и не начавшись, она «вышла с другой стороны», она училась жить не в обществе, а вне его, и она любила свою жизнь, а может, просто к ней привыкла. Старые раны затянулись, и она сама не заметила, как в ее жизнь вошло нечто, чего она не знала, и теперь это нечто сражалось за свое место в ее душе. Она была красивой, и не раз слышала признания, но все они были пустыми, и для того, чтобы это знать, опыт не требовался. Лишь один раз слово «люблю» сказал ей тот, кто действительно в это верил, давно, когда она еще не стала Фатимой, а была просто девушкой, потерявшей свою жизнь и мечтающей обрести новую. И для нее тогда это не имело значения, как не имело бы и сейчас, поскольку ответить тем же она не могла, как и не могла бросать слова на ветер.

А сегодня случилось знаменательное событие, это она понимала. Очень давно один мудрец сказал ей: «Счастье – это взаимность, можно прожить долгую жизнь и так и не найти ее, растрачивая любовь и ненависть зря». Получается, что ее чувства, какими бы они ни были, не уходят в пустоту, они взаимны. И лежа в темноте на этой большой кровати, она в полной мере осознала, что мудрец был прав, никогда еще она не ощущала такую удовлетворенность и такое счастье. Она бывала счастлива, но именно такого рода счастье испытала впервые. И мне понравилось, подумала она, ох черт, как же мне понравилось.

А что дальше, не унимались мысли в ее голове, они спорили, сражались, не желали сдавать позиции новичкам, любовь как наркотик, за кайф придется расплачиваться жизнью, ты готова отдать свою жизнь? Нет, она не была готова, эти подлые мысли знали, на что надавить, она все эти годы избегала любых отношений не только в силу профессии, это было хорошим оправданием, но не истиной. На самом деле она не могла отдать то единственное, что обрела, не могла опять позволить втянуть себя в ту же ловушку – это конечный мир, здесь всё кончается, и это всегда больно.

Но ты могла бы ничем не жертвовать, тебе не привыкать вести двойную игру, и, в конце концов, еще не известно, кто он такой.

– Как будто мы уже решили пожениться, – фыркнула Фатима, в сотый раз переворачиваясь в кровати, – не будь дурой окончательно. Можешь немного подурить, но всему должен быть предел.

Да, что неизменно и окончательно, так это ее позиция – она не уступит. Я ничего не требую, подумала она, но и требований не потерплю, либо мы делим поле поровну, и ты не суешься на мою половину, либо мы не играем в эту игру. А в другие игры со мной лучше не играть, подумала она и буквально ощутила, как температура в ее сердце упала градусов на 100. Любовь – это не война. Да, не война, подумала она, именно поэтому правила будут такими – чтобы не превратить то, что может быть настоящим в подделку.

Она встала, злая и на себя, и на него, в душе всё смешалось, как после торнадо, любовь, злость, ненависть и страх, желание перемен и желание неизменности. Чем больше она думала и пыталась понять, тем больше запутывалась, и это просто бесило. Не могла она жить без логики, без контроля, а сейчас и то, и другое не имело ни силы, ни смысла. Ей хотелось кричать и швырять всё, что попадется под руку, но в доме спали два мальчика, один из которых был ее сыном, и меньше всего она хотела, чтобы он видел эту ее сторону. Она любила этого человечка, любила всем сердцем и по-настоящему, с ним она могла позволить себе снова быть живой. И разве это не втягивание в ту же ловушку? И внезапно до нее дошло, озарение вспыхнуло, как молния в сопровождении грома темной ночью, и осветило то, что пряталось во тьме.

– Любить того, кто слабее – легко, – прошептала она, садясь на подоконник и вглядываясь в ночь, – и так трудно любить равного себе. Даже решиться на это трудно.

Все голоса в голове смолкли, как будто переваривали новое открытие, и только в сердце что-то тихонько ворочалось и стонало. Не смотря на все свои страхи и протесты, Фатима ощущала нехватку, такую острую и необъяснимую, как будто кто-то выдернул часть ее души и унес с собой, а там, в образовавшейся пустоте, свистел ледяной ветер. Это чувство потери было таким сильным, что хотелось кричать, хотелось отдать всё, лишь бы быстрее заполнить пустоту, вернуть то, что было утрачено, вернуть тепло. Но, к счастью, это чувство было настолько же непродолжительным, насколько и сильным. Оно уходило, иногда казалось, что навсегда, а потом вдруг возвращалось, обрушивалось на нее, терзало и раздирало на части.

Любовь – это болезнь, подумала Фатима, вот что это такое. И если она настоящая, то она вернется, от нее не излечиться. Можешь тешить себя иллюзией в период ремиссии, но она затаилась и ждет, она никуда не делась, и ты всё так же больна. Она подтянула ноги и обхватила их руками, сидя у открытого окна и глядя на спящий мир, ей вдруг стало так холодно и одиноко. Это был тот самый душевный озноб, подтверждающий, что ее поразила эта странная неизлечимая болезнь, которую люди веками прославляют и воспевают. Да, всё как положено, подумала она, когда чувствуешь тоску, душевный холод и никак не можешь согреться – это повышается температура любви. А когда она становится критической, затуманенный, воспаленный мозг начинает бредить, видеть то, чего нет, и делать то, что не вписывается в привычные рамки. Вот и весь секрет любви, подумала Фатима, не зная, радоваться или пугаться.

Тысячи вопросов крутились в голове, слишком многого она не знала, да почти ничего, как же было не бояться. Обхватив себя руками, она сидела и просто смотрела на свет фонарей, позволяя мыслям в голове самим выбирать направление, не вмешиваясь в их битву. Ночь успокаивала, может, потому, что под этой темнотой тоже было много тайн и загадок. Я больна, осознавала она, иначе как объяснить эту странную смесь эйфории и напряжения, ожидания и страха. И лекарства нет, как и любая неизученная и неподвластная человеку, эта болезнь либо проходила сама по неведомым причинам… либо не проходила.

И что теперь, подумала Фатима, что дальше? Она не знала, и даже не хотела думать об этом, провидцем она не была, а простые смертные так далеко не видят. В любом случае, он ушел, и какими бы ни были его причины, в данный момент так было лучше. Потому что она совершенно не знала, что со всем этим делать, не знала и всё.

Она закрыла глаза и глубоко вдохнула теплый ночной воздух, чувствуя, как ночь делает свое дело, скрывая спасительной темнотой ее страхи и переживания. Пусть она ничего не знала о будущем, но одно она знала совершенно точно, самое главное: человек, которого она любила, любил ее. И сейчас этого ей было вполне достаточно.

6

А в ночном небе те же мысли и страхи мучили молодого мужчину, который имел множество имен и множество жизней и давно привык к отсутствию своей, настоящей. И вот теперь она появилась, и это было страшно, это было непривычно и… да, это было приятно. Это был его второй перелет за эту ночь, но никакой усталости он не чувствовал, наоборот, энергия так и билась в нем, распирала, не давала усидеть в кресле самолета. Ему казалось, что если сейчас он откроет люк и выпрыгнет, то полетит, как супермен, а если приземлится, то асфальт под ним треснет и расколется.

Он стремился убраться подальше, потому что перестал себя контролировать, надо же было так учудить там, на берегу. Черт, да он же просто признался ей, сказал без слов всё как есть. Это было так глупо, что ему хотелось утопиться в этом проклятом море, он чувствовал себя полным идиотом, пускающем слюни школьником, а ведь он не был таким, никогда не был. Женщины любят крутых мужиков, сколько бы они ни твердили, что мужские слезы для них как бриллианты, и сильный пол тоже должен выражать чувства. Он кое-что повидал в жизни и знал, что всё это просто треп. Еще одна вариация женского «нет», которое на самом деле «да». Но Она, она была не такая как все, она была уникальна, и она была сильнее, чем любой крутой мужик, а он так размяк при ней. Он ведь шел туда просто, чтобы увидеть ее, как наркоман за дозой, но, как и любой наркоман, он вдруг потерял контроль. Это было стыдно.

Но какая-то его часть тихо и настойчиво уверяла, что это было правильно, и эта часть утверждала, что знает, о чем говорит. И спорить с ней не было никакой возможности, потому что вопреки всем его страхам и убеждениям, Она ответила ему тем же. Да, он бы уже точно утопился или пустил пулю в свою дурную голову, если бы не ее ответный жест. Если бы он не видел ясно и четко, как поднялась в ответ ее рука и точно скопировала его жест. И вот это было просто невероятно. Одно дело тешить себя иллюзиями и фантазиями насчет ее чувств, и совсем другое – получить подтверждение, это сбивало с толку. Вроде как увидеть в жизни текущие часы, как на картинах Дали, подумал Пророк, этого не может быть, но ты это видишь, это есть. Это ведь была не просто женщина, это Фатима! Уж он-то очень хорошо знал, что из себя представляет эта леди, и она всего несколько часов назад призналась ему в любви. Нет, откройте люк, подумал Пророк, я сейчас спрыгну и полечу, кресло подо мной уже дымится.

Видимо, заметив его нервозность, к нему подошла стюардесса, вежливо улыбнулась, спросила всё ли в порядке. Всё отлично, заверил ее Пророк, даже не заметив оценивающего взгляда и модельной внешности девушки, а будет еще лучше, если он выпьет водички без газа. Девушка кивнула и удалилась, оставив его наедине с бурлящими мыслями. Пить ему не хотелось, просто нужно было хоть что-то делать, чтобы кресло под ним действительно не задымилось, или он не взорвался, как какой-нибудь человек-граната. Соседей у него не было, так как некто Петр Василевский на полет не явился по причине того, что никогда не существовал, так что Пророк спокойно нырял в пучину собственных мыслей и переживаний, не отвлекаемый никем, кроме стюардесс. За время полета он уже успел выпить не одну бутылочку воды и прогуляться в туалет, а всё ради того, чтобы просто двигаться, отвлечься хоть на секунду. Но мысли не оставляли его, радостные и пугающие.

За всю свою жизнь он ни разу не признавался никому в любви и, не смотря на вчерашнюю выходку – уже вчерашнюю, так как время перевалило за полночь даже там, где отставало от московского – вслух он так и не произнес слова «люблю». Ему всегда было трудно говорить о том, что с ним происходило, он мог шутить и отмахиваться, говорить на любые темы, но никогда не открывал свое сердце, эта территория была закрыта для всех. Всегда легче написать письмо, прикинуться кем-то другим и говорить от его имени, создать новую личность или просто стать призраком, но так сложно сказать словами, говоря за себя. И то, что он сделал несколько часов назад, для него было подвигом, шоком, прорывом.

Это ее сила, думал он, машинально принимая очередную бутылочку воды от стюардессы и даже не глядя на нее, никто никогда не мог вытащить из меня личное, а она смогла. А стоило ли удивляться, таких, как она, больше не было, она была уникальна, как богиня. Опасная, умная как дьявол и такая же дьявольски красивая, и то, что в ней было немало хорошего, делало ее просто невообразимо, запредельно желанной. Как коктейль из самых несочетаемых ингредиентов, который вдруг получался волшебным на вкус, и от которого просто взрывались сердце, разум, душа.

В ней всегда было и всегда будет что-то демоническое, думал он, отпечаток той силы, которая сделала из нее Фатиму. И когда эта темная красота накладывалась на светлую, от этой абсолютной красоты любой сошел бы с ума. А я точно сошел, подумал Пророк и сделал глоток, осознавая, что от воды его уже тошнит. Минутное помешательство, но он опомнился, взял себя в руки и исчез до того, как она повернулась, до того, как смогла бы окончательно захватить над ним контроль. И его в тот момент совершенно не волновало, как это может выглядеть, в голове взрывались фейерверки – он признался и получил ответ. Такая женщина, выбрала его, тут было о чем подумать и от чего потерять голову.

Но были и вопросы. У всего есть последствия, а какие ждут их? Что дальше? Он ушел, чтобы подумать, вероятно, так будет лучше для них обоих. Он знал ее, не так хорошо, как хотел, но, несомненно, лучше, чем кто-нибудь вообще, и не сомневался – ей тоже надо прийти в себя, обдумать и решить. А что она решит?

– Мне бы с собой сначала разобраться, – прошептал он, радуясь, что соседей у него нет, – а за себя она как-нибудь сама подумает.

Момент у моря был красивым, но будущее надвигалось, и оно пугало. Что ему делать, что делать им обоим? Они ведь необычные люди, как им соединить то, что не предназначено для соединения? Он не знал, что думала она, но о себе мог сказать: он призрак, у него нет жизни, и ему такая жизнь нравится. Сегодня он здесь, завтра – там, у него нет друзей, для врагов он невидимка, он привык жить между мирами, жить в вакууме, и боялся выходить из него. Да, если уж быть честным с собой, он боялся потерять свою невидимость, свою защиту от мира, в котором столько плохого и почти нет хорошего. Он не умел подпускать к себе людей, он отвык от них, он в них не нуждался. Он боялся ответственности, слишком многое в мире людей его пугало. И он так хорошо жил, пока не встретил ее, даже потом он еще какое-то время жил нормально, а затем всё покатилось. И за это он иногда ненавидел ее, но никак не мог избавиться от чувства тоски, от желания увидеть, узнать. Она стала призраком, следующим за ним во все уголки мира, она была с ним 24 часа в сутки, на задворках сознания, в его снах, в его мыслях. И он на самом деле хотел быть с ней, хотел всем сердцем, но совершенно не знал, как.

Легко не будет, то, что кажется чистым, как хрусталь, озером, может превратиться в черный зловонный омут, и они оба рискуют увязнуть в этом омуте и утонуть, а он так боялся разочарований. Фатима была его настоящей любовью, не первой, но настоящей, и больше всего на свете он боялся потерять эту красивую мечту, единственное, что осталось у него от мира, от света, от добра, в которое так верила его мать. Если она убьет эту мечту, этот светлый образ, как привыкла убивать, у него больше ничего не останется, и он не знал, сможет ли он жить в мире, где нет ничего прекрасного, только вечная тьма.

Любовь как мечта – это его всегда устраивало, и он совершенно не был готов к тому, чтобы она сделала шаг в его реальность. Но у него был выбор. Он мог оставить Фатиму своей мечтой и больше никогда не попадаться ей на глаза, а мог вернуться и посмотреть в лицо своей ожившей фантазии, рискнуть своим сердцем, которое он так берег. И это было так подло, прямо в духе судьбы – предоставлять выбор, когда сделать его слишком трудно.

– Мне нужно время. – Прошептал он, закрывая глаза и прикладывая холодную бутылочку с водой ко лбу, – оно – лучший советчик, я смогу решить.

А пока он мог просто наслаждаться тем, что сама Фатима любит его, это было просто невероятно. Бойтесь своих желаний, подумал Пророк, потому что они сбываются. Ну мы и парочка, улыбнулся он, откидываясь в кресле. Но о большем он пока и мечтать не смел.

Глава 3

1

Судьба приходит с ураганом. Судьба и есть ураган, непредсказуемый, стремительный и беспощадный. Она разрушает, освобождая место новому, она крушит, она захватывает самые несочетаемые предметы и кружит их в своем безумном вихре. И как ураган, судьба нарушает привычный порядок вещей, перекраивает жизнь, оставляя последствия. И возможности.

Когда утром 12 августа с моря подул легкий ветерок, никто на побережье Дальнего Востока и предположить не мог, во что перерастет этот бриз, и чем закончится этот красивый день. Жара, донимавшая всю неделю жителей знакомого Фатиме Ухтинска и близлежащих районов, в это утро пошла на спад. Свежий ветерок наконец дал возможность подышать, а облака, которые он пригнал откуда-то из-за моря, закрыли палящее и такое надоевшее уже солнце. Да, все радовались, люди открывали окна и не закрывали их, даже уходя из дома, так всем хотелось свежего воздуха, пахнущего морем и приключениями, а не пылью и выжженной травой. Был рабочий день, и это единственное, что огорчало взрослых, такой день хотелось провести на берегу или на балконе, потягивая что-нибудь холодное и подставляя лицо прохладному ветерку, а вот детям жаловаться было не на что, у них были каникулы, и они с самого утра радостно носились по улицам поселка и соседнего города, многие собирались на пляж с бабушками и дедушками, у которых каникулы были бессрочными. Рыбаки как обычно вышли в море, недоверчиво поглядывая на небо и тут же улыбаясь, подставляя обветренные лица ласковому ветру. Никто не предупреждал о буре, никто ее не прогнозировал, природа в очередной раз посмеялась над людьми, показала им свою мощь и свою волю. И когда всё случилось, это случилось внезапно.

Небо темнело, пока к полудню не стало фиолетово-черным, а ласковый ветерок стал порывистым и холодным. Но никто не паниковал, грозы летом не такая уж и редкость, а это определенно было похоже на очередную грозу. После жары всегда так, говорили люди, хоть остынем немного, да и земля уже растрескалась от засухи. Никто не уходил с пляжей, ведь грозу всегда можно переждать под навесом или в кафе, в парках города люди тоже не собирались домой, а лодки по-прежнему мелькали светлыми пятнами в потемневшем море. Даже на военной базе, которую снимала камера, оставленная Фатимой, никто не знал о надвигающемся шторме, жизнь шла строго по распорядку и по уставу… ну, может, не совсем. В одной из многочисленных пристроек прапорщик, который должен был запирать их на ночь, пил со своим товарищем, так что, когда всем стало понятно, что начинается что-то недоброе, и лучше укрыться и переждать, эти двое спали мертвым сном, а в общей суматохе их никто не хватился. Они стали добычей урагана, но далеко не первой его жертвой.

Заката в этот день никто не увидел, но стемнело явно раньше положенного – небо стало таким черным, что уже начало пугать, как будто откуда-то из глубин самого ада вырвалась тьма и теперь заполняла мир, а ветер стих совсем. Мир погрузился в вакуум, небо давило, жара вернулась, но вместе с ней пришла какая-то странная зловещая тишина. День стал темным, в воздухе повисло ожидание. Но такого никто не ждал. Незаметно для всех в воде поднялся вихрь, первый его порыв налетел на одну из рыбацких лодок, рабочий день еще не кончился, так что их было как всегда много. Возникший как будто из ниоткуда порыв ударил судно, качнул его так, что не ожидавшие такого люди чуть не посыпались за борт.

– Что за хрень? – крикнул молодой матрос, чудом успевший ухватиться за канат, на котором висела сеть.

В наступившей секундной тишине его услышали все, но никто не успел ответить. Следующий порыв перевернул судно, а последовавшая за ним первая громадная волна похоронила его под собой. Так команда из 11 человек стала первой жертвой урагана, о котором говорили еще много лет.

Это было похоже на нашествие, шторм и ветер просто приходили из моря, надвигались на сушу, захватывали ее, волны вырастали в абсолютно спокойной воде, огромные, как многоэтажки, и черные, как небо. На берегу первой добычей шторма стала 6-летняя девочка, она сидела у самой кромки волн и смотрела на небо, когда тот самый порыв, что напугал рыбаков, ударил по берегу. Девочка упала на спину, но не испугалась, ей даже стало смешно, но смех как отрезало, когда она села и увидела то, что надвигалось на нее из моря.

– Бабушкааа! – Закричала она, – бабушка, волна!

Но ее голос утонул в поднявшемся крике – люди тоже увидели надвигающуюся массу воды, а через секунду снова ударил ветер, и на этот раз 6-летнюю Лизу оторвало от земли, она пролетела 5 метров и упала прямо на чей-то закрытый пляжный зонт. Он пронзил ее как копье, но на этот ужас мало кто обратил внимание – на побережье начался настоящий кошмар. Ветер уже не давал передышек, люди, предметы, машины – всё вдруг стало подвижным, смешалось в каком-то диком миксере. Тяжелый мангал из пляжного кафе вдруг ожил, заскользил по гальке, как по льду, налетел на мужчину, прижимающегося к бетонному заграждению, и раздавил его как жука. Те, кто еще не потеряли способность мыслить, пытались укрыться в помещениях кафе и магазинов в надежде, что волнорезы не пропустят огромные волны или хотя бы ослабят их, остальные же метались среди оживших автомобилей, шезлонгов и столиков, вопя и умирая. Кое-кто сумел добраться до своих машин, но вот никуда уехать они не смогли, ветер катал машины, как обезумевший ребенок, ударяя их о дома, столбы и друг о друга.

Первая волна, достигшая берега, похоронила надежды на спасение вместе с теми, кто надеялся, укрывшись в маленьких прибрежных кафе. Огромный черный язык моря слизнул постройки вместе с людьми, как с начинкой, оставляя лишь бетонные стяжки на верандах и заграждения, тоже бетонные. Машины, не успевшие отъехать подальше, тоже накрыло волной, сотни людей кричали, но гул ветра и шум наступающего моря заглушали всё. Из многоэтажных домов, стоящих рядом с пляжем, посыпались люди, в панике выбрасывающиеся из окон и балконов, теперь всем, кто еще уцелел, стало ясно, что спастись будет не так просто, если вообще возможно. Дорога за пределами пляжа тоже стала морем, плавали машины, обломки разрушенных строений, трупы людей. Волна продвигалась вглубь, разрушая всё на своем пути, но слабея. Город наполнился криком и плачем, но ветер перекрывал всё, и там, куда не дошла волна, он делал свое дело. Под черным небом слышался только дикий вой ветра, а те, кто пытались пережить этот кошмар, слышали еще и крики, звон разбивающегося стекла, треск и грохот, всё вокруг рушилось вместе с привычной жизнью.

Полный мужчина 50 лет, живущий на 15 этаже одной их прибрежных многоэтажек, не потерял самообладания, чем очень гордился, он отошел подальше от окон и теперь наблюдал с побелевшим лицом, как восставшая вдруг стихия уничтожает его город. Его расчет оправдался, волна не смогла разрушить дом, хотя первые этажи разворотила, но здесь, на высоте, он был в безопасности. По крайней мере, бежать вниз всё равно уже не имело смысла. Спутниковую тарелку давно унесло, как и всё его белье, сушившееся на балконе, но евроокна пока держали оборону, так что в квартира была в привычном виде. Чувствую себя смотрителем маяка, подумал мужчина, рискнув немного подойти к окнам, выходящим на море, вокруг одна чертова вода. Если выберусь отсюда, начал он, но не додумал – в эту секунду он поднял глаза, и все мысли оборвались. На берег шла новая волна, такая огромная, что неба он увидеть не смог. В последние минуты жизни он ни о чем не думал, совсем ни о чем, стоял, как кролик, парализованный лучом света, и просто ждал. До 15 этажа волна не достала, но, ударив по дому, разрушила и без того пострадавшие стены, просто сломав высотку, как карандаш. Верхние этажи рухнули, и вода поглотила их, понесла в город, разрушая всё то, что еще уцелело.

В поселке жители не были такими беспечными, может, благодаря тому, что жили на земле, рядом с животными, а о природе они всё знают лучше людей. Еще до первого порыва залаяли собаки, стали рваться с привязи, лошади били копытами в стойла, мычали коровы, блеяли овцы. Те, у кого не было хозяйства, держали кошек, и те вдруг занервничали, стали царапаться, рваться из дома. В поселке ждали беды, хоть и не знали, откуда она придет и какой будет. Матери кричали, зовя детей домой, люди бегали по улицам, загоняя скотину в сараи, но это было почти бесполезно. Многие стали спускаться в подвалы, другие просто закрывали окна и двери и включали телевизоры, в надежде, что кто-то им объяснит, скажет, что делать.

Пострадавших в Ухтинске было гораздо меньше, и не только потому, что и жителей там было меньше, спасло их соседство со скалами, часть городка-поселка стояла на возвышенности, но и это бы не помогло, если бы волны были такого размера, как обрушились на город. Это была странная буря, жестокая, но странная. Ветер срывал крыши с домов, рушил и крушил, но вот море здесь было гораздо спокойнее. Многие потом говорили, что это какие-то секретные устройства Ады Терер погасили волны, чтобы ее остров не смыло ко всем чертям, другие говорили о Боге. Истину не узнал никто, но в тот день жителям поселка казалось, что именно на них легла вся тяжесть гнева природы, и они сражались за жизнь, запоминая каждую секунду той адской бури.

Волны поднялись в море, и пусть они не были такими громадными как те, что двинулись на город, их силы и высоты вполне хватило, чтобы ударить по берегу и снести причалы, небольшие доки и служебные будки. Досталось и стоящим ближе всех к воде домам, заборы и машины, стоящие во дворе, снесло, как будто всё это было сделано из бумаги, вода разбила стекла, затопила дома и кричащих людей, но она отступила. На этот раз ее силы не хватило на полное разрушение, так что дома остались стоять, побитые и жалкие, как и их жители, пережившие кошмар. Пока вода хозяйничала на улицах, все временно забыли про ураганный ветер, люди не покидали дома, даже те, в чьи жилища ворвалось море, как наглый незваный гость, они понимали, что стены спасут их, на этот раз спасут, а вот на открытой местности их просто смоет в бушующее море, как песчинки. Никто пока не оплакивал потерянное имущество, люди радовались тому, что волны забрали их машины, сараи, технику, но пощадили их самих и их детей. Шум бьющегося стекла и крики на время заглушили рев ветра, но когда вода начала отступать, жители поселка поняли, что радоваться еще рано. Волны бились о берег, плескались на улицах, лизали дома, как огромные серо-зеленые языки, но уже не разрушали, теперь пришла очередь ветра показать себя. И он показал.

То, что не взяла вода, взял он, крыши полетели, как нелепые воздушные змеи, по пути разрушая дома и ломая деревья, стихия хватала животных и швыряла, как разбушевавшийся великан, летало всё, что не унесла вода – стулья, велосипеды, игрушки, ветки. Те, кто жил в глубине поселка, спустились в подвалы, те, кто уже «искупался», понимали, что делать этого нельзя, очередная волна могла превратить подвал в могилу, так что им оставалось только закрываться в комнатах без окон и ждать.

Еще до начала этого кошмара, когда ветер только стал усиливаться, и залаяли первые собаки, возле аккуратного дома на самой окраине поселка остановился большой джип. Женщина за рулем озабочено посмотрела на небо, черное, как душа грешника, перевела взгляд на кусты и траву, ветер уже не ласкал их, а теребил, как увлекшийся щенок. Ей это не нравилось, и хотя она сама убеждала себя, что это просто обычная летняя гроза, интуиция, особенно обостренная у хороших матерей, говорила обратное. Нет, она пока не вопила, но настойчиво требовала спрятать ребенка, пока не началось что-то страшное.

– Мам, почему мы остановились? – спросил с заднего сиденья ее 6-летний сын, вот он нисколько не волновался, играл себе с фигурками супергероев. – Мы что, приехали?

– Нет, – рассеяно ответила она и снова посмотрела на небо.

Они собирались выехать за пределы поселка и взобраться на высокую скалу, которую она заприметила еще вчера, когда они только приехали. Посмотреть на грозу оттуда будет, конечно, очень эффектно и незабываемо, но машина туда не заедет, а ребенок мог намокнуть, так что придется от этой идеи отказаться, поняла она, когда сильный порыв ветра вдруг ударил по машине. От неожиданности она ойкнула, чем очень рассмешила сына. Они смеялись вместе, и это разрядило обстановку, ее страх стал призрачным, начал казаться глупым. Обычная, гроза, летом это не редкость, просто, может, в этот раз еще пойдет град, поэтому небо такое черное. Может, они успеют доехать до пансионата и отправятся на скалу в другой день, а можно переждать в машине и попытать счастья после дождя, летом они не бывают затяжными. Жалко машину, если пойдет град, думала она, взвешивая все «за» и «против», да и поздно уже, а после дождя еще и скользко будет. Нет, лучше вернемся, так все будут целее.

– Мам, а мы что, не поедем на скалу? – подал голос ее сын, – ты же обещала мне.

– Знаю, но погода испортилась, сам видишь, – теперь, приняв решение, верное решение, она совсем успокоилась. Только тоненький голосок интуиции советовал поспешить. – Поедем завтра.

– Нет, ты обещала! – закапризничал мальчик, – так нечестно! Ты сама говорила, что обещания надо выполнять.

– Надо, но сейчас будет гроза, – она повернулась к сыну, время поджимало, она это чувствовала, – может, еще и град пойдет. Я не собираюсь мокнуть, а если град побьет машину, папа будет очень недоволен. И что я ему скажу? Мы не вернулись и не поставили машину под навес, потому что Коля хотел на скалу именно в этот день? Может, сам тогда ему скажешь?

При упоминании отца мальчик сразу успокоился, замолчал и перестал требовать. Просто надулся и отвернулся к окну. Вот и славненько, подумала женщина, еще несколько секунд посидела лицом к сыну, убедилась, что разговор окончен, и отвернулась с твердым намерением убраться отсюда как можно быстрее. Стало еще темнее, а ее тревога вдруг вернулась.

– Пристегнись, – строго сказала она, протягивая руку к ключу в замке зажигания, когда ветер снова ударил по машине. На этот раз с такой силой, что ее тряхнуло в кресле, как тряпичную куклу. И с той минуты она поняла, что обратно они уже не вернутся. Не только сегодня, может быть никогда.

Всё это время из дома за ними наблюдали два черных глаза. Конечно, женщина была так увлечена своими мыслями, что не могла этого увидеть, но другая женщина, в доме, следила за ними, принимая свое решение. Не менее трудное.

После второго порыва ветер уже не стихал, а только набирал силу, тяжелый джип трясло, как игрушку, ребенок на заднем сиденье начал плакать, а мать даже не повернулась, чтобы успокоить его, она лихорадочно пыталась сообразить, что же ей делать и как спастись. Похоже, ничего другого, кроме как переждать эту бурю в машине, им не оставалось. Но как же страшно, подумала она, интуитивно чувствуя, что машина на этот раз их не спасет, нужно укрытие получше. Мимо пролетел пластиковый стул с чьего-то палисадника, за ним – кукла, ветер свистел, набирая силу, но еще не ревел.

– Я хочу домой, – плакал мальчик, с ужасом провожая взглядом предметы, которые вообще-то не должны летать. – Мама, отвези нас домой!

– Сейчас никак, – она повернулась к сыну, протянула к нему руки, поэтому не увидела, как открылась калитка, напротив которой они остановились, – ветер слишком сильный, может снести машину, и мы врежемся.

Никто не заметил, как из ворот вышла женщина, согнулась под натиском ветра, пошатнулась, но не отступила, начала двигаться к машине. В руках она несла по ведру, наполненному камнями.

– Но это всего лишь ветер, обычная буря перед грозой, – утешала сына молодая женщина, хотя сама не верила в то, что говорила, но счастье детей в том, что правда для них – то, что говорят взрослые. – Мы пока посидим тут. Поиграем в «слова», если хочешь, и не заметим, как ветер стихнет, тогда и пое…

Последнее слово заглушил пронзительный вой очередного порыва, а потом в борт машины ударилось что-то, мальчик закричал и заплакала еще сильнее. Во что же мы влипли, подумала его мать, бледнея, может, попросить переждать бурю у кого-то из местных? Но с этим она опоздала, это было итак понятно, как в такой ветер они выдут из машины? Остается только ждать, подумала она, поглаживая сына по голове, ждать и молиться.

Ударивший в машину предмет оказался веткой, довольно большой, чтобы нанести серьезные травмы человеку, врежься она в него, очередной порыв вытащил ее из-за джипа и понес дальше. Мать мальчика проводила ее широко раскрытыми глазами, в которых читался абсолютный ужас. Она по-прежнему не видела приближающуюся к ним даму, просто не смотрела в боковое стекло, всё ее внимание было занято веткой и плачущим сыном. Надо бы перелезть к нему, решила она, всё равно в ближайшее время никуда мы не поедем. Она начала поворачиваться, когда в борт снова что-то ударило, на этот раз с ее стороны. От неожиданности она вскрикнула и наконец повернула голову. Несколько секунд она просто не верила в то, что видит, не могла осознать. Среди набирающего силу урагана стояла немолодая уже дама, ветер трепал ее когда-то тщательно уложенные черные волосы, она смотрела прямо на мать мальчика, и ее черные глаза были абсолютно спокойными. Как загипнотизированная, молодая женщина смотрела на незнакомку, не понимая, что она там делает и почему, а та, видя, что реакции нет, постучала снова.

– А… да.. сейчас, – ступор начал проходить, и молодая женщина сообразила, что даме либо нужна помощь, либо – нет, так хорошо просто не бывает – она собирается предложить помощь им.

Открыть дверь она не решилась, всё же осторожность никуда не делась, но нажала на кнопку и опустила стекло.

– Мам, кто эта тетя? – всхлипывая, спросил мальчик, но появление другого человека его явно успокоило. Как, вообще-то, и его мать.

– Сейчас узнаем, – ответила она, окно опустилось наполовину, и она отпустила кнопку, ветер тут же ворвался в салон, как ледяной призрак.

– Что-то случилось? – прокричала мать мальчика, – вам нужна помощь?

В уме она уже прикидывала, пускать ли эту даму в машину, придется пустить, подумала она, но сядет она рядом со мной.

– Нет, – прокричала дама в ответ, – помощь нужна вам. В машине оставаться нельзя, ураган крепчает. Вылезайте и пойдемте в мой дом.

И она указала рукой на тот самый аккуратный одноэтажный дом, напротив которого стояла машина. Секунду мать мальчика просто не могла переварить услышанное, мысли метались в ее голове, предлагая и просчитывая возможные варианты. Но наконец здравый смысл и страх перед стихией взяли верх, она робко улыбнулась и кивнула.

– Коля, – сказала она, поворачиваясь к сыну, – сейчас я выйду, а потом открою твою дверь, и мы пойдем в гости к тете. Сиди спокойно, пока я не вытащу тебя, понял?

– Да, – мальчик отвлекся и перестал плакать, – я хочу пить, у нее есть попить?

– Думаю, найдется, – женщина уже вытащила ключи из замка зажигания и теперь поднимала стекло, дама немного отошла, чтобы не мешать открыть двери, и тогда она впервые увидела, что в руках у нее по ведру, наполненному камнями. Похоже, всё гораздо серьезнее, подумала мать мальчика, в груди шевельнулся не просто страх – настоящий панический ужас.

Добраться до дома оказалось сложнее, чем они думали, ветер всё усиливался, ревел, как разъяренное чудовище, и так же крушил всё вокруг. Не смотря на ведра с камнями, он толкал женщин, как пушинки, и если бы не удача и быстрая реакция хозяйки, они проскочили бы мимо ворот и вряд ли дожили бы до утра. Но она успела ухватиться за ручку калитки, благо одна рука у нее была свободна – одно ведро она отдала женщине с ребенком, сам мальчик вцепился в мать руками и ногами, как детеныш обезьяны, головой уперся в грудь и закрыл глаза. Ветер пытался оторвать его от матери, забрать себе, но инстинкт сцепил конечности ребенка как замком, даже оказавшись в безопасности, мальчик не сразу смог отпустить мать. Во дворе передвигаться стало легче, помогал высокий забор, а когда двери дома закрылись, отсекая ураган, обе почувствовали, как чудовищная сила, противостоявшая им и почти победившая, вдруг отступила.

– Забор снесет, – уверенно заявила хозяйка, ветер растрепал ее черные волосы, превратил их в патлы. – Но здесь мы в безопасности. По крайней мере, в относительной.

– Ветер поднялся так быстро, – проговорила мать мальчика, сейчас она сама была похожа на испуганного ребенка, – если бы не вы…

Вместо концовки она просто покачала головой. Ветер снаружи гремел, как будто что-то обрушилось на дом с неба.

– Да, никогда еще у меня в доме не стояли ведра с камнями, – последнюю фразу дама пропустила мимо ушей, – благо я еще не закончила обкладывать грядки, а то бы и вовсе пришлось выходить без камней, и тогда мы бы точно здесь сейчас не стояли.

Она хмыкнула, критически оглядывая прихожую, маленькое окошко над входной дверью не давало много света, так что освещалась она светильником, который тут же погас, как по команде.

– Этого и следовало ожидать, – вздохнула дама, – ладно, в темноте, да не в обиде.

Она жестом пригласила своих гостей пройти в дом. Мальчик всё так же крепко держался за мать, и она пока не спешила его отпускать, мысленно она всё еще сражалась с невиданной силой ветра на улице. Сама хозяйка первым делом попыталась вернуть прическе прежний вид, используя стеклянные панели в мебели как зеркало. На ней был черный вязаный жакет, явно большой ей, но она хорошо в нем смотрелась, черные волосы без намека на седину были стянуты в тугой узел, над которым успел потрудиться ветер, хотя даме почти удалось это исправить.

– Меня зовут Маргарита, – представилась дама, покончив с прической, – меня всегда так называли, не смотря на возраст и отношение. Никаких отчеств я не признаю, прошлое должно оставаться в прошлом, так я считаю, а потому незачем таскать за собой чужое имя. Родители – прошлое поколение, дети – настоящее. Ты – уже прошлое поколение для своего сына, он – настоящее.

Женщина с ребенком всё еще стояли неподвижно, но уже начали приходить в себя, рассматривали обстановку, женщина даже смогла улыбнуться, совсем слегка, но и это уже было хорошим признаком.

– Спасибо вам огромное, – сказала она, поглаживая сына по голове, она всё еще держала его на руках, но пока не чувствовала усталости, хотя обычно не брала его на руки так надолго, он уже подрос и весил прилично. – Я тоже Маргарита, – она даже слегка рассмеялась, – Рита. А это Николай, но пока не начал носить костюм и галстук, как папа, просто Коля.

– Тезка, значит, – дама улыбнулась и покачала головой. – Свой свояка видит издалека. Что ж, тезка…

Но закончить фразу ей не дал пронзительный звон разбитого стекла, какое-то из окон в доме не выдержало натиска. Мальчик испуганно вскрикнул и опять заплакал.

– В кухне, – уверенно сказала хозяйка и разочарованно цокнула, – сейчас ветер хозяйничает там, где всегда была лишь одна хозяйка.

В доме царил полумрак, света не было, и хотя еще не наступила ночь, темное небо приблизило темноту раньше срока. Хозяйка дома жестом предложила женщине с ребенком пройти в гостиную.

– Значит, чаю мы сегодня не выпьем, – заключила дама и села на диван, пригласив гостей последовать ее примеру, – хорошо, что дверь в кухне сплошная.

– Вы так спокойно это воспринимаете, – заметила мать мальчика, она села рядом и теперь пыталась отцепить сына от себя, – я бы уже металась в ужасе.

– Мне не безразличен мой дом, в нем я прожила самую счастливую часть жизни, – ответила она, и в полутьме ее лицо показалось гостье лицом каменной статуи, столько силы и красоты было в нем, – как и наши жизни. Но дом можно отремонтировать, можно, в конце концов, выстроить заново, а вот жизнь – это одноразовая материя. Когда расставишь приоритеты, выбор делать легко, на что тратить силы и эмоции – тоже выбор. И знаете, спокойствие продлевает жизнь. И это тоже выбор.

– Вы так смело вышли в ураган за нами, – Рита не знала, как воспринимать эту странную даму, говорящую так сложно, но одно она знала точно: эта дама спасла им жизнь, и этого было больше, чем достаточно для уважения и благодарности. – А я думала, будет обычная гроза. Вы знали, да? Тут такое часто бывает?

– Впервые за всю мою долгую жизнь, – четко проговаривая каждое слово, ответила хозяйка. – А выйти, это тоже был выбор. А знаю я достаточно, чтобы сделать его правильно.

Некоторое время они посидели молча, слушая рев ветра и провожая последние остатки дневного света. Мальчик немного успокоился, сел на диван рядом с матерью и вскоре уснул, полумрак и относительная безопасность подействовали на него как снотворное. Обе женщины тоже успокоились, в доме было тихо и, кажется, безопасно. Когда совсем стемнело, хозяйка встала и на ощупь достала откуда-то свечу, обычную белую, она поставила ее на красивый хрустальный подсвечник, украшавший комнату. Внешне женщина была абсолютно спокойна, и мать мальчика еще раз невольно восхитилась ею, такое самообладание и такая смелость встречались обычно у мужчин, да и то, имеющих «особые» профессии.

– В кухню нам доступа нет, – сказала хозяйка, – но остальной дома пока, к счастью, принадлежит нам, если хотите, можно отнести мальчика в спальню.

– Нет, останемся тут, – молодая женщина робко улыбнулась, – он может поспать и на диване, как сейчас, мне так будет спокойнее.

– Я так и думала.

Очередной порыв ветра, уже просто не поддающегося никакому описанию, налетел на дом и за окном что-то громко и пронзительно затрещало.

– Орех, – пояснила хозяйка и кивком указала на одно из окон гостиной, – он уже старый, когда мы с мужем только строили этот дом, он уже был большим. Не знаю даже, сколько ему лет. Будем надеяться, что он выстоит.

– А если рухнет? – по голосу чувствовалось, что Рита сама до конца не верит в то, что говорит, хотя всего пару часов назад ее саму чуть не унес ураган.

– Тогда нам вряд ли придется о чем-либо волноваться, – так же спокойно ответила дама и, словно поняв ход мыслей женщины, добавила, – дом окружен деревьями, самое молодое из которых недавно пробило окно кухни, судя по всему. Так что, куда бы мы ни перешли, риск будет одинаковым.

– По-моему, ветер дует с моря, – заметила женщина, – значит, ваша кухня, по идее, была самой защищенной от ветра. Но туда он добрался в первую очередь. Что же это за ураган?

Они говорили шепотом, сами не зная почему, но явно не из-за спящего мальчика, если его не будил рев ветра за стенами, то разговор двух женщин вряд ли потревожил бы его сон.

– Не знаю, – покачала головой дама, – за всю жизнь я такого не видела. И больше не увижу. Я надеюсь, – добавила она и улыбнулась, но улыбка получилась грустной.

Время тянулось нестерпимо медленно, ветер не стихал, казалось, что он всё набирает силу, хотя, как это могло быть, никто не мог представить. В какой-то момент женщинам даже показалось, что дом содрогнулся, деревья трещали и стонали под натиском стихии, как будто ураган вырывал их с корнем, как и дом с фундаментом, чтобы унести в страну Оз. Телефоны не работали, ни проводной, ни сотовый, и эта изоляция только усиливала ужас. Около 11 вечера они снова услышали звон разбитого стекла и адский грохот. На этот раз разбилось окно спальни, рухнуло старое черешневое дерево, и одна из веток теперь торчала прямо над кроватью.

– Повезло, – странно улыбаясь, прокомментировала хозяйка, – кровать стоит близко к окну.

От грохота мальчик проснулся и теперь сонно и с недоумением оглядывался по сторонам. Мать поспешила успокоить его, прижала к себе, начала поглаживать, шептать что-то тихое и успокаивающее.

– Странная буря, – сказала хозяйка, глядя на пламя свечи, – вы видели небо? А дождь всё еще не пошел, хотя я была уверена, что нас смоет в море, такие были тучи. Может, это и к лучшему, учитывая, что у меня уже два окна разбиты.

– Где, интересно, наша машина? – тихо спросила мать мальчика, он приподнялся и что-то шепнул ей на ухо, она кивнула.

– Думаю, уехала без вас, и уже далеко, – усмехнулась хозяйка, – ваш сын что-то хочет?

– Да, просит воды, – она начала отстранять ребенка, чтобы принести ему попить, но мальчик опять вцепился в мать мертвой хваткой и захныкал, когда она попыталась его отцепить.

– Я принесу, – сказала хозяйка, – побудьте с ним.

И едва она вышла за дверь с одной из красивых чашек из сервиза, как к реву ветра прибавился еще и оглушающий шум ливня, как будто, благодаря их словам, природа вдруг вспомнила, что пустила в ход еще не все свои средства. А ветер всё не слабел, едва дама вернулась с чашкой воды, не успели они обменяться мнениями насчет начавшегося по их слову ливня, как чудовищный грохот заглушил даже ветер и дождь. Что-то скрипело, трещало и грохотало, как будто раненый монстр умирал в страшной агонии, при этом они не слышали звон разбитого окна, или просто его заглушил общий уровень шума.

– Что… – начала мать мальчика, в свете свечи ее глаза казались огромными, и тут порыв ветра распахнул дверь гостиной, ворвался, как бандит, только, в отличие от обычных бандитов, он ничего не унес, а принес – вместе с ним в комнату влетели тапочки, босоножки, коврик, лежащий перед дверью и две мужские шляпы. Мальчик заверещал, как маленькая обезьянка, и уткнулся лицом в окаменевшую от неожиданности мать, и только хозяйка опять не потеряла самообладания.

– Да, всё по сценарию, – прошептала она, но никто, конечно, ее не услышал, – что ж, я доиграю свою роль до конца.

Она поставила чашку на стол, свеча погасла из-за ворвавшегося ветра, но ей не нужен был свет, она прожила очень много лет в этом доме и знала каждый уголок. Она двинулась к двери и, прежде чем закрыть ее, выглянула в прихожую.

– Боже мой, – выдохнула она, и хотя услышать ее не могли, но в минуту опасности у людей обостряются чувства, даже те, которые мирно спали много лет. Когда мозг подает сигнал, они встают на защиту жизни, позволяя знать то, что знать невозможно, делать то, что не под силу человеку и чувствовать то, что лежит за гранью 5 чувств.

– Что там такое? – прокричала мать мальчика, еще не осознавая, что в доме вдруг стало гораздо более шумно, – опять окно?

Но хозяйка не ответила сразу, просто не могла. Временно лишилась дара речи – там, где раньше были спальня и ванная, теперь она могла видеть черное небо, ветер оторвал часть крыши и теперь как полновластный хозяин гулял по комнатам, расхищая и унося не особо тяжелое имущество. А ливень, как в лучших голливудских фильмах, заливал кровать, ковры и мебель. Зрелище поражало своей нереальностью, на несколько секунд дама даже забыла про ледяной ветер и страх, она просто смотрела, как природа разрушает то, что она привыкла видеть незыблемым.

Легкая как пушинка рука легла ей на плечо, и тут сознание и способность мыслить вернулись к ней. Они не должны пострадать, не должны покидать безопасную зону. Пока еще безопасную.

– Ну что… – попыталась прокричать молодая женщина, прижимая к себе ребенка, глаза мальчика были крепко зажмурены.

– Назад! – она развернулась и, не давая возможности увидеть весь ужас, царивший в бывшей спальне, начала уводить ее обратно, – там опасно! Заходите в комнату!

Женщина молча подчинилась, быстро как тень шмыгнула обратно в гостиную, а через секунду они обе тащили стол к двери, чтобы не дать ветру снова распахнуть ее. Все трое были как натянутые струны, страх отражался в глазах, делал движения резкими и неуверенными, каждую секунду они ждали чего угодно и внимательно вслушивались в рев за стенами и за дверью.

– Что там произошло? – спросила мать мальчика, когда они заблокировали дверь и сели на диван, поближе друг к друг, как котята в грозу. – Скажите как есть, нам надо знать, к чему готовиться.

– Наверное, вы правы. – Хозяйка опустила голову и несколько мгновений смотрела на свои длинные ухоженные пальцы, – вода может начать заливаться под дверь, пусть это не будет шокирующей неожиданностью.

Глаза молодой женщины, и без того огромные, стали просто как блюдца. Хозяйка усмехнулась, ничего не могла с собой поделать, такой забавный был у ее гостьи вид, и продолжила.

– Ветер оторвал часть крыши, поэтому это произойдет, просто вопрос времени. Конечно, если ливень стихнет, мы не промочим ноги, но, судя по грохоту, это вряд ли.

– Часть крыши… – тихо повторила мать мальчика, сильнее прижимая его к себе, он, похоже, снова уснул, борясь со стрессом единственным доступным детям средством. – Но если часть уже сорвана…

Заканчивать она не стала, все было понятно без слов.

– Мне очень жаль, – через некоторое время сказала гостья, – ваш дом так пострадал. И дай Бог, чтобы это было последнее разрушение.

– Дай Бог, – согласилась хозяйка, – надеюсь, власти не оставят пожилую вдову. Надеюсь, природа тоже сжалится над всеми нами. Я надеюсь. А что нам еще остается, правда?

Кошмарная ночь продолжалась, буря не стихала, ветер выл и кричал, как демон, просидевший в аду тысячу лет и наконец вырвавшийся на свободу, ливень ничуть не утих, так что скоро вода стала затекать под дверь гостиной, где две женщины молча сидели возле догорающей свечи, не сводя глаз с единственного в эту ночь света надежды. Мальчик крепко спал, завернутый в плед, а они прислушивались, вздрагивали от каждого порыва ветра, от каждого удара дождя по стеклу. Они ждали, они надеялись, как тысячи людей, накрытых стихией. Кто-то умирал, кто-то дрожал от страха, кто-то молился, а кто-то просто ждал. Около 3 часов ливень начал стихать, но втер всё еще не слабел.

– Это хороший признак, правда? – спросила мать мальчика, и впервые за эту ночь на ее лице появилась робкая улыбка, полная страха и надежды. – Может, всё уже позади?

– Всё когда-нибудь кончается, – сказала дама, – иногда я так за это благодарна.

Они достали весь запас свечей, радуясь, что он хранился именно здесь, о том, чтобы высунуть нос из комнаты, речи быть не могло. Часы одновременно тянулись как вечность и пролетали как миг. К 4 утра дождь прекратился окончательно, но ветер никак не хотела сдавать позиции. И всё же буря заканчивалась, выдыхалась, это было понятно, и те, кто пережили эти часы, начали расслабляться. Но не все. Дама, приютившая мать с мальчиком, знала чуть больше и чувствовала гораздо лучше и острее, она понимала: это еще не конец, так просто зло не уходит, а эта буря была злом, она знала это, чувствовала так же ясно, как тепло от пламени свечи и холод от воды под ногами.

– Скоро рассвет, – прошептала мать мальчика, нежно поглаживая спящего сына по волосам, – просто не верится, что мы пережили эту ночь. Или я тороплю события?

В ее глазах было столько надежды и страха, что дама просто не могла промолчать в ответ или сказать что-то плохое, что-то, не вписывающееся в ожидания этой женщины.

– Вы переживете эту ночь, – твердо сказала она, глядя в эти большие блестящие глаза, – всё будет хорошо, даже не сомневайтесь.

– Спасибо, – женщина улыбнулась и нежно взяла даму за руку, – вы удивительный человек, в вас столько силы, доброй силы. А это такая редкость. Я вам даже завидую.

– Сила есть в каждом, на самом деле, – ответила хозяйка, тепло улыбаясь в ответ, – просто люди ленивы, они не хотят использовать ее, разбудить. Слабым ведь быть гораздо легче, всегда есть оправдание, возможность отступить. Слабость, трусость, всё плохое в этом мире дается гораздо легче, хорошо поступить – сложно, в этом наш урок, и целая жизнь, чтобы его выучить и преодолеть себя. Жаль только, мало кто это понимает, и еще меньше тех, кто решится пройти этот трудный путь, взять на себя тяжелую ношу и учиться не уступать слабости. Но вы сильная, вы решитесь, я точно знаю, я ведь не зря это говорю. У вас сын, и ради него вы должны идти трудным путем, показывать ему пример.

– Я… я не такая, – молодая женщина смутилась, опустила глаза, в свете свечи она казалась ребенком, – я просто жена, домохозяйка, воспитывающая сына и обустраивающая уют мужу. Я…

И тут она осеклась, видимо поняв, что говорит именно о том, о чем только что говорила хозяйка.

– Да, мне страшно. Мир такой большой и такой злой, – она нервно поправила растрепанные волосы, по-прежнему не поднимая глаз, – в нем выживают сильнейшие, те, кто могут выдержать вс` это: это зло, эту грубость, эту грязь. Я не такая, и мне повезло – я замужем за сильным человеком, без него я не знаю, как бы я смогла выжить.

Хозяйка внимательно слушала, а в ее черных глазах горел загадочный огонь той силы, которая позволяла ей видеть и знать гораздо больше обычных людей. Нет ничего случайного, она это знала, но мир – это данность, и иногда события – это белый лист, будет ли оно полезным или пустым, иногда, крайне редко, судьба позволяет решать самим людям. И сейчас этот лист лежал перед ней, и она не собиралась опускать руки. Для того, чтобы создать что-то на этом листе нужна была сила, и она у нее была.

– Послушаете меня внимательно, – тихо и твердо сказала дама, рукой приподнимая подбородок своей гостьи так, чтобы их глаза встретились, – и хорошенько запомните то, что я сейчас скажу. Я имею право просить об этом и прошу.

Она выждала секунду, чтобы убедиться, что женщина слушает и понимает ее, а потом сказала:

– Вы можете выиграть или проиграть, но вы обязаны сражаться. Таков закон этого мира, таков урок. Здесь ничего нет без усилий, даже небо давит на нас, и за каждый вдох нам приходится сражаться. Сила – это не всегда победа, и сила не в том, чтобы лезть на рожон. Она в том, чтобы не сдаваться, не опускать голову при встречном ветре, она в том, чтобы, получая удар, подниматься, пусть не сразу, пусть с болью и слезами, но подниматься. Она в том, чтобы помочь, когда легче пройти мимо, она в том, чтобы делать что-то тогда, когда легче было бы пустить всё на самотек. Она в том, чтобы не перекладывать ответственность на других людей, судьбу или обстоятельства и не искать оправданий. Вы можете проиграть, это не стыдно, и вам будет не в чем упрекнуть себя. И заглянув в свою душу, вы сможете сказать: я сражалась как могла, мне нечего стыдиться. Стыдно прожить всю жизнь безвольным человеком, раскормившим свою слабость до размеров, когда она просто задавит его.

– Думаете, у меня получится? – грустно улыбаясь, спросила мать мальчика.

– Я это точно знаю, – ответила дама, – я видела, как вы сражались с ветром, прижимая сына к груди. Каждая хорошая мать – воин, а вы – хорошая мать.

На некоторое время они вновь погрузились в молчание, слушая завывания ветра за окном и думая о чем-то своем. На востоке небо, уже очистившееся от туч, как от страшной, но короткой болезни, начало светлеть, но окна комнаты, где затаились трое, выходили совсем на другую сторону, так что для обитателей полуразрушенного дома всё еще длилась ночь. Но и ветер стихал, это уже нельзя было выдать за желаемое, это стало действительным. Ничего не длится вечно, подумала мать мальчика, глядя на спящего сына, иногда, и правда, за это стоит поблагодарить небеса.

– По времени, так уже должен быть рассвет, – прошептала она, с надеждой глядя на темные окна, – так хочется увидеть свет, увидеть новый день. Так хочется, чтобы он настал.

– Да уж, – согласилась хозяйка, – но рассвет никуда не делся. Солнце уже пришло в наш край, просто мои окна выходят не на восток. Да и тучи, наверное, не позволяют пока пробиться свету. Но свет придет, как бы тьма не цеплялась за свои позиции, она всегда проигрывает.

– Плохое уходит рано или поздно, чтобы уступить место хорошему, – помолчав несколько секунд, добавила она, – зло уходит и приходит вновь, чтобы снова уйти. Это простой и очевидный факт, но стоит лишь понять его сердцем, и жить становится легче, поверьте мне.

– Люди так отчаянно хотят быть счастливыми и так этого бояться, – проговорила дама, задумчиво глядя на пламя свечи, – они бояться принять это счастье, потому что бояться того, что за ним последует, они бояться спада, черной полосы, поэтому предпочитают отказываться от белой. Глупые, они думают, что так оградят себя от зла. Мысль о том, что вдруг это всё закончится, не дает им наслаждаться минутами радости, они портят свое счастье, о котором так мечтали, страхом и ожиданием. А всего лишь надо понять, что да, это закончится, на смену доброму придет злое, смех сменится слезами, такова уж жизнь, и не надо лишать себя тех редких минут счастья, надо проживать их сполна.

– Сполна, – повторила мать мальчика, ее глаза блестели, мыслями она была далеко, в ее сознании тоже прошла маленькая буря, уничтожая старое и бесполезное и освобождая место для нового.

– Это просто мысли вслух, – улыбнулась хозяйка, – всего лишь наблюдения, накопившиеся за целую жизнь. Иногда, прожив жизнь и наступив уже на все возможные грабли, так странно видеть, почему же молодые их не обходят. Да так, наверное, со всеми – всё, что сделано и открыто, кажется потом таким простым и очевидным. Крупицы мудрости – это выход из лабиринта, некоторые блуждают в нем всю жизнь, так и не приблизившись к выходу. А кто-то за такую же жизнь успевает пройти десятки лабиринтов и из всех выносит сокровище.

Хозяйка встала и подошла к окну, она тоже ждала рассвета, ждала солнечных лучей.

– Небо посветлело, – сообщила она, – вот видите, утро пришло, новый день настал.

На посветлевшем небе отчетливо стали видны ветки деревьев, терзаемые ветром, картина была настолько жуткой, что женщины поспешили отойти от окна.

Мальчик спал, завернувшись в плед, изредка он тихонько вскрикивал или что-то недовольно мычал, но не просыпался.

– Ветер так и не прекратился, – разочарованно сказала молодая женщина, – стих, да, но пора бы и совсем перестать.

Она не стала возвращаться на диван, ноги за ночь затекли и ей хотелось немного размяться, поэтому она подошла к хозяйке, рассматривающей фотографии, выставленные на мебели.

– Да уж, пора бы, – проворчала дама, – по-моему, он уже достаточно навеселился.

– Послушайте, – начала молодая женщина, подходя ближе, – эта стихия разрушила ваш дом. Вам негде жить, пока всё это отстроят заново. Я не могу остаться в стороне, вы ведь спасли нам жизнь. Я хочу оплатить вам гостиницу или аренду дома, или купить вам новый дом, всё, что пожелаете. И всё равно это будет слишком маленькой платой за наши жизни.

Дама задумчиво смотрела на фотографии, а потом нежно взяла одну из них в руки. Это был фотопортрет красивого мужчины с благородным лицом в строгом темном костюме.

– Человек – ничто без дома, – проговорила она, ни к кому не обращаясь, – дом – это тело, человек- душа, одно не живет без другого. А здесь была моя душа. Здесь я прожила счастливейшие годы своей жизни. – Едва касаясь стекла, она провела пальцами по фотографии, – мы были двумя половинками, соединившись, мы образовали единое целое, душу этого дома. Я никогда не покину его, пока я жива.

– Ну тогда… – начала женщина, но так и не закончила.

Снаружи что-то загрохотало и заскрежетало, как будто прямо над ними в агонии закричало чудовище, а потом крыша вдруг стала крошиться прямо на них. Секунда, и хозяйка дома изо всех сил толкнула молодую гостью к дивану, а в следующий миг дерево обрушилось на дом и похоронило ее под завалом. Этот кошмарный финальный аккорд длился не больше нескольких секунд, но в глазах женщины всё вдруг стало замедленным. Она полетела на диван, не понимая, что происходит, почему такой грохот, что падает на голову и откуда в этой пожилой женщине такая сила. Мальчик резко вскочил, прижимая плед к груди, и закричал, она приземлилась рядом с ним на диван, замечая, что воздух вдруг стал холодным и мутным, что-то ударило ее по спине, потом по ногам. Главным было спасти сына, накрыть его собой, если понадобиться, а о том, что происходит, она могла подумать и позже. Молнией она метнулась к мальчику, не замечая пока, что левая ступня напоминает куль с мукой и больше не подчиняется командам мозга, что на правой ноге длинный порез, из которого льется кровь, всё что она сейчас видела – это ее плачущий сын, всё что она ощущала – потребность спасти его.

Ветер ворвался в комнату, занавески на уцелевшем окне накрыли ее с сыном, она нервно начала бороться с ними, ей нужно было понять, что происходит и как на это реагировать. Шум стих так же быстро, как и начался, и она услышала громкий плач мальчика.

– Я здесь, малыш, – она уже обнимала его, крепко прижимая к груди, стараясь закрыть ему глаза, чтобы он не видел ужаса вокруг, пока она сама всё толком не рассмотрит, – мама рядом, всё хорошо, всё позади. Не бойся, я здесь, всё хорошо, мы целы, мы живы.

Продолжая приговаривать успокаивающие слова, она ощупывала сына, но, похоже, он был совершенно цел и невредим. Тогда она рискнула оглядеться. В воздухе висела пыль, даже не смотря на гуляющий по комнате ветер, кстати, заметно ослабевший. Какая-то сила разделила комнату ровно напополам, прямо над ними потолок был, а над второй половиной его уже не было, более того, в комнате валялись обломки досок, кирпичей и мебели, а всего в нескольких сантиметрах от ее лица торчала ветка. Дерево рухнуло на дом, но удивительно удачно. Половина комнаты, где стоял диван, осталась нетронутой, а вот другая была полностью разрушена, как и стена, так что гостиная соединилась со спальней, над которой ветер уже успел потрудиться. Надо выбираться из дома, мелькнула мысль, и тут вдруг молнией ее перебила другая: где хозяйка? Ответ был очевиден, но перевозбужденный и уставший мозг отказывался это признать.

– Маргарита?! – позвала она с дивана, хотя вряд ли могла услышать ответ, – где вы? Вы живы?

Тишина, только шум ветра и стон смертельно раненного дома. И тут еще одна молния сверкнула в ее голове. Она спасла меня, уже во второй раз.

– Маргарита! – крикнула она уже громче, наклоняясь вперед, пытаясь рассмотреть хоть что-то в этой пыльной дымке и одновременно боясь увидеть скрытое за ней.

И снова тишина. Слезы брызнули из глаз, но этого она тоже не заметила. Свеча, конечно, погасла, да и сам стол, где она стояла, был погребен под обломками дома, так что еще и темнота затрудняла ее задачу. Одно она знала точно: из дома надо уходить, пока всё остальное не рухнуло им на голову. Но она не могла уйти без нее, не могла бросить женщину, дважды спасавшую ей жизнь. Где-то в глубине ее разума голосок шептал, что шансов нет, она мертва, и ничего с этим не поделаешь, но она не могла уйти, не убедившись, не могла и всё.

– А вдруг есть шанс, – прошептала она, не замечая, что говорит вслух. – Может, ей нужна помощь.

Она усадила сына в самом центре дивана, подальше от окна, выбросив большой обломок кирпича, и закутала его в плед. Он начал цепляться за нее, плакать, но она мягко, но решительно отстранила сына.

– Тёте нужна помощь, – сказала она, беря лицо сына в свои ладони и заглядывая ему в глаза, насколько позволял полумрак, – теперь ты в безопасности, просто сиди и не двигайся, ты меня понял? Я пойду проверю, что с ней, и сразу вернусь, ты меня увидишь, я никуда не ухожу, я здесь. Просто не вставай с дивана, обещаешь?

– Мама, не уходиии! – Плакал мальчик, – я боюсь, пожалуйста, не уходи! Я с тобой!

– Нет, – она твердо сняла с себя его руки, – нам нельзя терять время. Ты мужчина, правда? А мужчины должна уметь терпеть страх. Мне тоже страшно, но ей нужна помощь, а потом мы уйдем. Не бойся, всё уже позади, теперь нам надо просто забрать тетю и всем вместе выйти на улицу. И ты должен помочь мне, хорошо? Ты ведь мой маленький мужчина? – Мальчик неохотно кивнул. – Просто посиди здесь, пока я не возьму тебя, ладно?

– Ты быстро? – Всхлипывая, спросил мальчик, – мне страшно.

– Быстро, – заверила она его, – и мы будем всё время разговаривать, чтобы тебе не было страшно.

Поцеловав сына, она медленно начала вставать и тут обнаружила, что левая нога отказывается ей служить, а правую как будто жгло огнем от колена до ступни. Она вскрикнула, и мальчик снова заплакал.

– Всё в порядке, Коля, – сказала она, а ветер бросил ей в лицо строительную пыль, как будто издевался напоследок, – я просто подвернула ногу, тут ведь столько хлама.

В живот ей из темноты уперлась ветка, и тогда она поняла, что лучше передвигаться на четвереньках, тем более, что идти на двух ногах она бы не смогла даже по ровному полу, не то что по грудам завалов. Комната, бывшая для них таким уютным и безопасным убежищем, вдруг стала непроходимыми джунглями, полными коварных ловушек. Ветер свистел над головой в открытом небе, но всё, что мог, он уже истратил за эту ночь, последний порыв разрушил дом и придавил его хозяйку, и, как будто успокоившись, ветер стих.

– Маргарита! – Позвала она еще раз, но уже не ждала ответа, – я иду, держитесь.

Наверное, ей нельзя разговаривать, думала мать мальчика, медленно преодолевая завалы, может, она без сознания, не нужно мне ждать ответа, нужно говорить так, чтобы просто дать понять, что я иду.

– Держитесь, – громко сказала она, – я уже близко. Вам, наверное, нельзя говорить, так что ничего, молчите, я найду вас.

Каждый сантиметр продвижения стоил ей адской боли, но стресс пока спасал ее, не позволял почувствовать всю ее полноту, порез на правой ноге то и дело раскрывался, выплевывая порции густой темной крови. Благо, в полумраке этого не мог видеть ни ее сын, ни она. Гораздо больше проблем доставляла левая нога, вернее безжизненная ступня, болтающаяся во все стороны, как будто больше не было костей и связок, как будто она вдруг стала тряпичной куклой. Иногда, преодолевая очередную груду битого кирпича или обломки мебели, она едва сдерживала крик, такой сильной была боль в поврежденной ступне, но она шла дальше, стараясь щадить больную ногу, насколько позволяло пространство. Небольшая комната теперь казалась ей целым полем, а ее путь в другой ее конец уже как будто занял часы. Сначала она ощупывала препятствие руками, потом старалась немного расчистить себе путь, и только потом медленно и осторожно двигалась вперед.

– Где же чертов рассвет, – пробормотала она, когда в полумраке не заметила очередную торчащую ветку, и та больно ткнула ее в шею. Хорошо, не в глаза. – Ни хрена не видно.

А ветер, хоть и ослабевший, продолжал сыпать ей на голову оторванные листья, пакеты и прочий мусор, к счастью, не очень тяжелый. Где-то в темноте сзади вдруг испуганно вскрикнул ее сын.

– Коля? Что случилось? Ты цел?

– Что-то упало на меня, мам, – голос дрожал, но мальчик не плакал, уже что-то. – Кажется, это занавески, это что-то белое.

– Ветер принес, – успокоила она его, продолжив продвижение сквозь завалы, – ничего, всё, что мог, он уже устроил.

– Я вижу звезды, – вдруг заявил мальчик, и голос его стал почти спокойным, – небо светлеет, мама.

– Наконец-то, – проворчала она, стиснув зубы, когда левая ступня снова зацепилась за кирпич, – когда бы ты еще смог увидеть звезды, сидя на диване, а? У дома без крыши есть свои преимущества, правда?

– Нет, мне больше нравится с крышей, – ответил он и, невероятно, но он тихонечко засмеялся.

Похоже, ветер прогонял тяжелые тучи, закрывавшие восход, небо действительно стало светлеть, по мере того, как порывы уносили тучи всё дальше и рассеивали их. Теперь она могла видеть комнату гораздо лучше, и увиденное не обрадовало ее. Может, иногда лучше закрыть глаза, вдруг подумала женщина, просто не смотреть по сторонам, а рвануть вперед, прочь от кошмара, и не открывать их, пока не будешь уже далеко. Ей было страшно смотреть вперед, туда, где дерево погребло под собой хозяйку дома, но она знала, что должна, и этот долг тяжелым камнем навалился на сердце. Только не кричи, твердила она себе, что бы там ни было, не смей пугать ребенка. И тут ее осенило – он ведь и сам может увидеть то, что детям видеть не стоит, а он итак слишком много пережил за эту ночь.

– Коля, сынок? – Позвала она, надеясь, что ее замысел удастся, что еще не слишком поздно.

– Да, мам? – Голос спокойный, похоже, она вовремя спохватилась.

– Можешь кое-что сделать для меня? Немного помочь?

– Наверное, – осторожность в его голосе была одновременно и смешной, и грустной. – А что?

– Ничего ужасного, – она вынуждена была сделать паузу, левая ступня, зацепившись за что-то напоминающее ножку стола, вывернулась под неестественным углом, и боль просто поглотила женщину. Она изо всех сил сжала челюсти и лишь тихонько застонала, под порывами ветра мальчик этого не услышал. – Мне нужно чтобы ты просто смотрел на небо и следил, когда придет рассвет, и не пролетит ли там самолет. После такого урагана сюда приедут спасатели, вот и скажи мне, если увидишь их, нам ведь надо вернуться домой.

– На самолете? – Радость от этой мысли уже вытеснила всё страшное, и женщина с некоторой завистью подумала, что детство не зря считают лучшим периодом жизни. – Я буду следить!

– И не отвлекайся, – подстраховалась она, тяжело дыша от боли и страха, – самолет-то маленький кажется с земли, пролетит, и не заметишь. Так что не своди глаз с неба, договорились?

Мальчик заверил ее, что ничего не пропустит, и она, собрав силы и волю в кулак, продолжила продвижение. Из-за высокого завала в самом центре комнаты ей пришлось сделать крюк, и теперь она подбиралась к поваленному дереву со стороны двери, там сейчас лежала его крона. Еще немного, поняла она, и я увижу ее, что бы ни ждало меня, осталось совсем чуть-чуть.

Рассвет вступал в свои права, с каждой секундой света в комнате прибавлялось, как будто кто-то снимал завесу с солнца и позволял ему наконец светить. Облака уходили, открывая чистое невинное небо, как будто и не было никакой бури, как будто внизу, под этим небом, не было разрушений и жертв. Утро всегда прекрасное, почему-то вдруг подумала мать мальчика, остановившись посреди разрушенной комнаты, новое начало, новые надежды, а они нам так нужны.

Она огляделась, неосознанно оттягивая момент, когда ей придется увидеть даму, спасшую ее во второй раз, сейчас уже нельзя было сказать, что они находятся в комнате, комнат больше не было, сплошная груда битого кирпича и мебели, и стены кое-где. Она прислушалась, желая хоть как-то подготовить себя, может, услышать стон или еще какой-то звук, по которому она могла бы хоть как-то сориентироваться, ветер уже даже не свистел, просто шумел, как в обычное летнее утро. В разрушенном доме было тихо, только шелест листвы, не сорванной ураганом, и где-то капала вода, методично и равнодушно. Почему-то этот звук напугал ее, именно от этих падающих капель она вдруг осознала, что они находятся в развалинах, она ранена, а хозяйка дома скорее всего мертва. Ей вдруг нестерпимо захотелось выбраться, бежать, забыв про покалеченные ноги, ползти, если нет другого выхода, но убраться подальше от этого большого склепа. Не раньше, чем закончишь дело, строго сказала она себе, и, должно быть, в ней действительно была сила, о которой она не догадывалась и которой никогда не пользовалась, потому что, превозмогая боль и страх, она всё же двинулась вперед, ее ждал последний отрезок пути.

Он оказался самым сложным, мало того, что разрушений здесь было больше всего, так еще и ветки дерева торчали в разные стороны, не давая ей подползти. То и дело она цеплялась то одной раненой ногой, то другой, иногда даже тихонько вскрикивала, но вовремя прикусывала губы, чтобы сын ее не услышал. Она упорно продвигалась, убирая ветки и отбрасывая обломки. И скоро она увидела. Стало достаточно светло, чтобы разглядеть руку, торчащую между зеленых веток. Страх вдруг разросся в ней, стал похож на воздушный шар, заполнивший ее грудь. Она никогда раньше не видела мертвых людей, а здесь ее могла ждать гораздо более страшная картина, чем просто мирно уснувший навечно человек. И всё же она не отступила.

– Господи, – выдохнула она и слезы предательски заволокли глаза, сделав и без того нечеткую картину мира совсем размытой, – Боже, что же мне делать?

Ее усталый мозг лихорадочно искал ответ, вспоминая все увиденные в фильмах и прочитанные в книгах сцены катастроф и варианты помощи пострадавшим. В стрессовый момент всё это куда-то подевалось, бесследно исчезло из архивов ее памяти, и она поняла, что может полагаться только на инстинкт и на интуицию. Может, еще и разум заговорит, подумала она и начала приближаться.

Через несколько секунд она уже могла дотронуться до вытянутой руки, а еще через пару секунд увидела всё. Картина оказалась не такой страшной, как рисовало ее измотанное сознание, но всё равно это было жутко. Среди веток и обломков нельзя было разглядеть женщину, тело было полностью погребено под завалом, лишь рука оказалась на поверхности и, раздвинув ветки, мать мальчика смогла увидеть ее лицо. Похоже, она была без сознания, но на лице не было ни царапины, только тоненькая струйка крови ползла из уголка рта и скрывалась в пыли.

– Маргарита, – тихонько позвала молодая женщина, прикоснувшись к ее руке. Какая-то ее часть уже смирилась с тем, что дама мертва, другая боялась, что это окажется не так. – Маргарита, вы меня слышите?

Веки женщины дрогнули, и она медленно открыла глаза, живые и горящие, как раньше.

– Вы живы! – Всхлипнула мать мальчика, – слава Богу! Не двигайтесь, я…

Но договорить она не смогла, дама шевельнула рукой, заставив ее замолчать, даже сейчас в ней оставалась та неведомая сила, способная подчинять людей.

– Я умираю, – прошептала дама, в ее голосе и в глазах не было и намека на страх. Она была абсолютно спокойна и собрана и явно была в полном сознании.

– Нет, – слезы полились, снова превращая мира в размытую картинку, она сжала руку, торчащую из завала, и хозяйка ответила на ее пожатие, – вы ранены, может, тяжело…

Но дама снова заставила ее умолкнуть, просто сжав руку и прикрыв глаза.

– Да, – прошептала она, а новый день всё набирал силу. – Я знаю, и я готова. Я увидела рассвет…

В ту же секунду вдруг из ниоткуда снова налетел порыв, ветер снова завыл, но уже не имел той силы. Над головами закружились какие-то обрывки и бумажки, украденные ветром неизвестно где, а через секунду так же неожиданно ветер стих, как будто его просто выключили. Новая порция пакетов и обрывков спланировала на разгромленную комнату, но все они рассеялись где-то, и лишь один темный прямоугольник долетел и лег рядом с рукой, торчащей из завала.

– Что это… – начала молодая женщина, непонимающе глядя на внезапно появившийся подарок ветра, но дама снова не дала ей закончить.

– Дай мне ее, – прошептала она, похоже, прекрасно понимая, что это за предмет.

Молодая женщина выполнила ее просьбу, дрожащими пальцами подняла карту и, отпустив руку дамы, вложила предмет в нее. Это оказалась карта, нарисованная на ней картина была одновременно пугающей и прекрасной. На ней был изображен круговорот, из рассвета в левой части каты выходили младенцы, проходя путь до заката, они менялись, взрослели, а в закат входили старики. В левой части ангелы направляли младенцев, в правой их встречала смерть. Темная фигура в капюшоне с низко опущенной головой, никакой косы у нее не было, лишь костлявая рука скелета, выглядывающая из широко рукава балахона, указывала старикам на их последний путь в пылающий закат.

Дама слегка приподняла руку, взглянула на карту, и улыбка осветила ее лицо. Это была улыбка тайного знания и покоя.

– В первый и последний раз мои карты указывают мой путь, – прошептала она, сжимая карту в слабеющей руке. Силы покидали ее, и, видя это, мать мальчика снова заплакала, забыв, что не хотела пугать сына. Но мальчик, как будто почувствовав что-то, молчал, не сводя с неба наполненных слезами глаз.

– Не плачь, – прошептала она, с теплотой глядя на молодую женщину, – я умираю в собственном доме, как и хотела. Я была счастлива здесь, всю свою долгую жизнь. Душа и тело.

– Мне так жаль, – слезы мешали говорить, рыдания просто душили ее, но она держалась, – спасибо вам, спасибо за всё, я буду всегда помнить вас, я не забуду.

– Помни, что я говорила тебе, – ее голос становился всё тише, и каждый раз веки становились как будто тяжелее, – помни….

Она закрыла глаза, с трудом вдохнула.

– В том мире возможно всё, и никто не даст никаких гарантий. И на пустырях вырастают розы, а на грядках – сорняки. Помни.

И больше ее глаза так и не открылись, жизнь покинула ее, и карта выпала из руки, снова упав в пыль.

Женщина заплакала, больше не сдерживая себя. Она наклонилась и поцеловала руку, до лица было не добраться, ее горячие слезы упали на холодеющую кожу, одна скатилась и упала на карту, так точно предсказавшую судьбу своей хозяйки.

– Спасибо, – повторяла женщина, чувствуя, как боль в душе просто разрывает ее на части, – спасибо за всё, спасибо…

Эта странна женщина единственная вышла в ураган, чтобы спасти их, и спасла еще не раз, отдав свою жизнь ради того, чтобы они жили. Кем бы она ни была, для них она стала ангелом-хранителем, спасшим не только их тела, но и души.

– Я буду помнить, – прошептала мать мальчика, поднимая из пыли карту и прижимая ее к себе. Пора было уходить, пока дом не рухнул окончательно или пока какое-нибудь дерево, покореженное ураганом, не решило упасть за компанию. – Обещаю, я ничего не забуду. Никогда.

Она поцеловала кончики пальцев и, протянув руку сквозь ветки, приложила их ко лбу мертвой женщины на прощание. Ее ждал сын, и не для того эта дама пожертвовала собой, чтобы они вот так умерли под завалами, затянув время.

– Я иду, сынок, – сказала она, – пора выбираться.

Эта фраза определила планы не только на ближайшие 5 минут. Скоро они выбрались из дома, испуганные, уставшие, раненные, но живые. Вокруг них царил настоящий хаос, но это было лишь начало нового пути, источник перемен. Рождение нового не бывает без боли, подумала женщина, обнимая сына. Бури всегда приносят обновление, а смерть – новую жизнь. Она дотронулась до карты в кармане джинсов, теперь она стала не только ее памятью о случившемся, но и талисманом, источником мудрости. Частичкой той силы, что двигала руку женщины, нарисовавшей ее. В глазах еще блестели слезы, но она улыбнулась, а вокруг них начинался сияющий новый день.

2

Теплые объятия сна с трудом отпускали его, но резкий сигнал был сильнее. Он настойчиво звал его, выдергивал из волшебного мира, и в итоге сон отступил, и Вадим открыл глаза. Вокруг был темнота, фонари освещали знакомые очертания его спальни. Он был дома, и он спал. Такая прекрасная, хрупкая редкость, и кто-то ее разрушил. Первой реакцией была злость, как и у любого нормального человека, которого будят посреди ночи, но просыпался он быстро, это засыпал он медленно, поэтому уже через секунду на смену злости пришли тревога и усталость – ему почти наверняка придется вставать. И хотя мечты о сне уже развеялись – бессонные годы научили его: ему Морфей выдает редкое и одноразовое забвение, один раз разрушившись, оно уже не склеивалось вновь, только не в эту ночь – он мог просто отдохнуть, побыть немного в покое. Ты рвался вверх, подумал Вадим, протягивая руку к настойчиво звонящему телефону возле кровати, так пожинай плоды, за всё надо платить. Он нащупал трубку и, вздохнув, поднес ее к уху. Ну, понеслось, подумал он и нажал на кнопку ответа.

– Это особая защищенная линия, – отчеканил холодный женский голос, – северная параллель 824, назовите свой статус.

– Север, красный-1, – тут же ответил он, даже проснувшись посреди ночи, он мог без запинки назвать код, иначе и быть не могло, – 9274.

– Соединяю. – Сказал бездушный голос, и Вадим понял 2 вещи: 1) случилось что-то очень серьезное, и 2) сейчас он будет говорить либо с главой ФСБ, либо с самим президентом.

Высплюсь на том свете, подумал он и отогнал эту мысль, всё, что ему хотелось, он очень рассчитывал получить еще на этом. Усталость, по крайней мере, пока, как рукой сняло, он был готов к бою, он был собран и мысленно уже перебирал варианты, куда и зачем его могут заслать в этот раз. По защищенной линии не звонят из-за пустяков, а он уже давно не занимается пустяками, так что сейчас он, скорее всего, встанет и отправится в какую-то очередную даль, решать чьи-то большие проблемы. Мир ждет, подумал он, и тут в трубке раздался голос.

– Вадим Денисович, с вами говорит глава ФСБ…

Через 5 минут он уже собирал свой обычный походный багаж: белье, документы, личное оружие. Всего одна сумка, в его деле наряды не требовались. Разговор был очень кроткий, ему лишь сообщили, что операция эта под грифом «совершенно секретно», и контролировать ее будет лично глава ФСБ с постоянными докладами президенту. А также, что у него есть 30 минут на сборы, за это время он должен собрать команду из 3-х человек, после чего все они будут доставлены на закрытый аэродром, где их уже ждет самолет. Подробный инструктаж они получат уже в воздухе, время дорого, они итак потеряли его и потеряют еще из-за 8 часовой разницы во времени.

На аэродроме их уже ждала компания генералов и их «пажей». Военные шишки уже были в полной боевой готовности, как будто никто из них никогда не спал, они раздражали Вадима, он ненавидел иметь дело с солдафонами и был крайне недоволен, что придется провести с ними лишние часы уже в самолете. Но распоясываться они не будут, это радовало, он прекрасно понимал, что если звонят ему, значит, дело настолько серьезное, что военникам нужна помощь. А значит, ему придется действовать там, куда у деревянных солдат ручки не дотягиваются. Нет, в этот раз они будут как шелковые, потому что раз ему звонит глава ФСБ, и в деле замешанные армейцы, значит, они сильно облажались, и «людям тени», таким, как Вадим и его группа, придется этот косяк исправлять. Похоже, наш деревянный брат опять дал маху, подумал он, набирая номер Стеллы, что ж, по крайней мере, скучно не будет.

Взгляд был ледяным, на губах играла едва заметная улыбка. Он любил свою работу, даже в такие моменты, а может, именно в такие моменты он понимал, как же правильно сделал свой выбор. В конце концов, он поспал, и его ждало новое приключение, и сила уже билась в нем, бурлила и требовала выхода.

– Золушка, – сказал он, после короткого обмена положенными фразами и паролями, – собирайся на бал, нас уже заждались там, где восходит солнце.

Еще через 5 минут он уже пил кофе, стоя у темных окон своей кухни. Там царила ночь, мир спал, но для него день уже начался, и он обещал быть долгим.

3

Судьба всегда сама решает, всё и за всех. Она как невидимый капитан правит человеческими жизнями, иногда сталкивая их, иногда разводя в бесконечном океане мироздания. Она надувает паруса, и корабли с хрупкими человеческими душами устремляются в перед, в неизвестность, даже не подозревая, что мчится им навстречу и под каким парусом. Так было в то ясное утро в Такасе, ветер судьбы, принесший ураган на другом конце света, пролетел через континент и наполнил паруса корабля, на борту которого было написано «Фатима».

В это утро они встали раньше обычного, ее ждали дела гостиницы, его – очередной летний день, полный приключений. Ян, напоминающий маленького негритёнка, еще плескался в ванной, а она готовила завтрак. Сейчас она не была Фатимой, сейчас она была просто матерью, с улыбкой готовящей еду для своего ребенка. Просторную кухню их дома заливал яркий солнечный свет, здесь, на юге, солнце светило как-то по-особенному, пронзительно и жизнерадостно. И она улыбалась, жмурясь, когда попадала в яркий луч, и тихонько напевала что-то, услышанное по радио. Она бы не узнала сама себя, если бы вдруг увидела со стороны эту картину, всего 10 лет назад она могла поклясться, что никогда не станет такой, но стала и, что самое невероятное, была счастлива. В ней действительно уживались две сущности, сросшиеся, как сиамские близнецы, совершенно разные и самостоятельные, и одновременно связанные и неразделимые, имеющие одно сердце и одну душу на двоих.

– Ян, если не хочешь есть резиновый омлет, поспеши! – крикнула она, грациозно перемещаясь по кухне, эта грация тоже была общей, так двигалась Фатима.

Наверняка укладывает волосы, подумала она, наливая в высокий стакан с изображением человека-паука сок. Сегодня Ян должен был ехать на экскурсию с классом, а к одной из одноклассниц он был неравнодушен. Всё лето они общались по интернету, иногда встречались на пляже, и вот наконец стрела Амура впервые пробила дыру в его сердце. Краснея и даже злясь, он недавно признался ей, что «из всех придурашных девчонок Лиза самая нормальная», а потом заявил, что «вообще-то она тоже ему не нравится и бесит его».

– И чем же она тебя так бесит? – Спросила Фатима, тщательно скрывая улыбку, тайны детей почти всегда прозрачны для взрослых. Почти, но не всегда. И в тот момент она не была Фатимой.

– Она делает вот так, – и он тряхнул головой, отбрасывая невидимые волосы за спину, – и еще постоянно морщит нос, когда смеется.

– И ты всё это заметил? – Она по-прежнему была серьезна. Чтобы не обидеть его, чтобы показать, как это важно, и как серьезно она к этому относится.

– Конечно! – Он опять покраснел и отвел глаза, а когда поднял, она увидела в них знакомую, почти взрослую злость. Он уже вырос настолько, чтобы совершить первое открытие – внутри него есть что-то, неподвластное и неконтролируемое, что-то, подчиняющее волю и сокрушающее планы. Оно причиняло радость, горькую и мучительную; и боль, сладкую и пленяющую. И это пугало и злило его.

И сейчас он никак не мог выйти из ванной, потому что сегодня на него будет смотреть она, а волосы это понимать отказывались.

– Ян! – Позвала она уже другим тоном, когда пар над омлетом исчез, а он по-прежнему торчал в ванной, – иди сюда и съешь свой завтрак, иначе предстанешь пред одноклассниками лысым.

Дверь тут же открылась, с недовольной гримасой он уселся за стол, дни под солнцем сделали его кожу темной, а волосы – почти белыми, и сейчас они торчали в разные стороны, хотя было видно, что попытки привести их в нормальный вид предпринимались.

– Может, и надо стать лысым, – раздраженно заявил он, ковыряя омлет, – всё равно ни фига не получается! Я выгляжу как придурок!

– Ты сейчас ведешь себя как придурок, – спокойно сказала она, мысль о том, что сладкий период заканчивается, и впереди их ждет темное, смутное время переходного возраста, промелькнула тенью и ушла, но след остался, вязкий и липкий. – Прекрати ныть и поешь, а потом, если тебе будет угодно, я помогу тебе с прической.

Он уткнулся в тарелку и начал с удвоенной силой ковырять омлет. Он изменился, всего за месяц, но он стал другим. Он взрослеет, подумала Фатима, не сводя своих горящих глаз с мальчика напротив, и скоро всё не будет так радужно и спокойно. Его тут вообще быть не должно, сказал тихий ледяной голос в ее голове, не должно, и ты это знаешь. Она ненавидела этот голос и всё, что он говорит, но где-то в темных глубинах ее сознания, там, где обитала Фатима, она понимала, что он прав. А в такие моменты понимать это становилось легче.

А что будет потом, задалась вопросом она, смогу ли я выдержать все эти истерики, непослушание и конфликты? До этой поры всё было так легко, но она и тогда знала, что это не навсегда, всё хорошее слишком быстро заканчивается. Но хорошее можно вернуть, шепнул другой голос, тот, который уговорил ее вернуться и забрать корзинку с малышом, счастье – это дерево, посаженное нами, будешь поливать его – соберешь плоды, или, увидев парочку сорняков или гусениц, ты его просто срубишь?

Она и сама не знала, как поступит, она была другой, не такой как все, и иногда сама себя удивляла. В конце концов, можно отправить его в какую-нибудь закрытую школу, снова шепнул ледяной голосок, слава богу, денег у тебя хватит на любую. Да, это было бы так легко и так разумно, но было еще кое-что. Во-первых, она знала, каково это: не быть рядом с родителями, не быть в семье, каково, когда тебя бросают, а такой поступок вполне мог быть расценен как отказ от него, между ними навсегда образовалась бы пропасть. И пусть они избежали бы штормов и ураганов и со временем проложили бы мостики над этой пропастью, но она никуда бы не исчезла, она бы выла и стонала между ними, засасывая в свою бездонную пасть всё теплое и искреннее. Ну, а во-вторых, жизнь бросала ей вызов, а она не привыкла бежать, нет, она бросалась в бой, и дела всё, чтобы выйти победителем.

Я растила этого мальчика 10 лет, подумала она, и не для того, чтобы отдать его плохим компаниям или дурным привычкам. Ну уж нет, я буду бороться за него и, если надо, за волосы вытащу его орущего и рыдающего обратно в наш уютный спокойный мир. Она могла быть жесткой и жестокой, заботливой и понимающей, и решила, что будет такой, какой понадобится, чтобы удержать его и не отдать урагану под названием Переходный Возраст. Нам обоим будет больно и трудно, но я буду держаться и держать тебя, решила она, и со временем мы снова выплывем в спокойные воды.

Это твое последнее бездельное лето, малыш, подумала она, глядя, как он есть омлет, не поднимая глаз, с этого года ты будешь очень занят. Слишком занят, чтобы делать глупости.

За столом повисла тишина, оба были погружены в свои мысли, и пока было так, тишина эта не раздражала. Но мысли ушли, и Фатима осознала, что в последнее время они слишком часто едят в тишине, не говоря друг другу ни слова. Это открытие было неприятным, что-то острое больно кольнуло ее в самое сердце. Он бросает меня, крикнул сорванный, хриплый от слез голос ребенка, давным-давно этот ребенок вырос и стал Фатимой, но, как оказалось, его тень всё еще пряталась где-то в темных бесконечных лабиринтах ее сознания, меня все бросают, никому нельзя отдавать свое сердце, потому что в итоге каждый бросит его, разобьет и наступит на осколки. И как всегда вместе с этой мыслью пришла злость. Этого она и боялась, иногда злость – единственное, что помогает выжить, но это только тогда, когда твоя жизнь похожа на бесконечный кошмар, потому что злость разрушает. А сейчас она наконец обрела то, что не хотела разрушать.

Кроме этой тяжелой тишины, подумала она и уже открыла было рот, но Ян опередил ее, иногда он как будто читал ее мысли. А может, в какой-то степени так оно и было.

– Мам, дай пульт, – сказал он, как будто снова становясь самим собой, – из-за этих волос я почти забыл про трансформеры! Уже 10 минут идет!

Она протянула ему пульт, радуясь, что снова видит знакомого мальчика, пусть и знала, что это ненадолго. Порой один момент – всё, что нам доступно, подумала она, и лучше не отказываться от него, потому что иначе вообще ничего не получишь. Жизнь – жестокая дама, думала она, глядя, как он рассматривает кнопки, жмурясь от отражающихся от пластика, в который они завернули пульт, солнечных лучей, хорошее она не предлагает дважды, а плохое настойчиво сует в руки по сто раз в день.

– Ммм! Где мои мультики! – недовольный возглас Яна вырвал ее из размышлений, – опять эти долбаные новости! Круглые сутки одни новости!

Она хотела что-то сказать ему, но мысли испарились, ее сын и его проблемы, солнечное утро, вся ее благополучная жизнь в Такасе, всё вдруг ушло в другую реальность.

– Количество погибших в страшном урагане на Дальнем Востоке с каждым часом растет, – сказала симпатичная дикторша с серьезным и печальным лицом, – тысячи людей остались без крова и еще сотни пропали без вести. На данный момент в регионе мобилизованный все бригады МЧС и армейские части, солдаты помогают разбирать завалы, под которыми еще остались люди.

– Мам, что…? – начал Ян, увидев ее лицо, но она резко подняла руку, призывая его молчать. Ей надо было это услышать.

– Напомню, минувшей ночью страшный шторм с ураганным ветром обрушился на побережье Дальнего Востока, – сказала дикторша, – почти стерев с лица земли островные поселки и принеся ужасные разрушения в город Тактинск (вымышл.). Наши корреспонденты продолжают работать в зоне бедствия, мы будем держать вас в курсе событий. О последствиях этой страшной трагедии в наших следующих выпусках. Оставайтесь с нами и всего доброго.

Это был экстренный выпуск, поэтому уже через секунду на экране появились мультяшные роботы, которых так ждал Ян, но он даже не повернул головы.

– Ма, что случилось? – по тону чувствовалось, что он взволнован, может, даже напуган. – Там были твои друзья?

Нет, там мои враги, могла бы ответить она, но это было бы неправдой. Ада Терер не была ее врагом, только мишенью. Хотя, после того видео с телефона, она всё же не могла назвать этот заказ обычным, обычно в работе не было ничего личного, но только не в этот раз. Эмоции прокрались в это дело, чего она никогда не позволяла раньше, и пусть пока они вроде бы не мешали, она понимала, что это нехорошо. Эмоции – бешеный бык, никогда не знаешь, куда он побежит и что разрушит.

– Да, – ответила она, внезапно сознав, что ей придется как-то объяснять свой внезапный отъезд. – Там были мои знакомые. И им сейчас нужна помощь. Ян, возможно мне придется уехать.

«Возможно? – ехидно спросил голос в ее голове, – ну ты и врунья». Почему же, мысленно ответила она, моему знакомому Виктору Соболеву очень нужна моя помощь. И я ему помогу.

Мысли ураганом завертелись в ее голове. Ей нужно было многое сделать и о многом подумать. События приняли совсем неожиданный оборот, и какое теперь место занимало ее дело в этом круговороте, она пока не знала. Но отступать она не могла. Если ураган не сделал работу за нее и не прикончил Аду Терер, этим займется она.

Поток мыслей кружился в ее голове, слишком много всего изменилось, и ей почти наверняка придется корректировать сложившийся план действий, если не начинать всё заново. Изменился ли график полетов? Что творится на этом проклятом острове? В конце концов, жива ли еще Паучиха? Все эти вопросы роились в ее голове и жалили, как разъяренные осы. Ян что-то говорил ей про отъезд и ураган, про экскурсию и Лизу, но она была далеко, мысленно она уже была там. Автоматически кивая и даже задавая какие-то встречные вопросы, она уложила ему волосы и отправила в яркий летний день, желая только одного – освободиться от этой оболочки «человека, живущего нормальной жизнью» и выпустить наконец Фатиму. Ее время пришло, и она билась под этой спокойной улыбкой, готовая выйти на охоту и пролить кровь.

4

Первым делом она побежала в кабинет к ноутбуку и проверила камеру, оставленную напротив военной базы. И конечно же, ничего, кроме черного экрана и надписи «нет сигнала» не увидела. Ураган прошелся по региону, как слон по муравейнику, и сейчас ее чудо-камера в лучшем случае валялась среди поломанных деревьев, хотя Фатима не сомневалась, что от нее вообще мало что осталось. Жаль, подумала она, но ничего другого она и не ждала. Итак, сейчас она должна была собрать всё, что имела по этому делу, и решать: действовать или начинать всё заново. О том, чтобы отказаться, сославшись на изменившиеся обстоятельства, и речи быть не могло. Во-первых, это была Ада Терер, Паучиха, о таком громком и интересном деле она могла только мечтать, это была очередная вершина, которую она очень хотела покорить. Должна была покорить, если хотела и дальше называть себя номером 1. Ну, а во-вторых, эта сука убила ребенка. Может, это стало последней каплей в чаше терпения Судьбы, но сейчас Фатима как никогда ощущала себя ЕЕ орудием. И прицел был наведен.

Она села в кресло и уставилась в монитор ноутбука, где на черном фоне застыла надпись «нет сигнала», невидящим взглядом, мысли просто разрывали ее на части. Разные мысли, трудные мысли. В ее голове с невероятной скоростью складывались части головоломки, образуя единую картину будущего, точнее, нескольких его вариантов. Ураган спутал ее планы, насколько всё плохо она узнать не могла, камера тоже стала жертвой стихии, так что ей приходилось полагаться только на уже собранную информацию. Всё ускорялось, всё летело кувырком. Полтора месяца наблюдений, она уже немало узнала и уже составила примерный план действий, через неделю-другую она и сама собиралась выступать, но не так скоро. Но она уже знала, что поедет сейчас, в глубине души решение всегда принималось в первые секунды, остальное время уходило на то, чтобы убедить себя, что решение это верное и окончательное. И сейчас, едва услышав об урагане, она уже знала, что вылетит первым же рейсом, потому что у нее имелась уже некоторая база, а другого шанса могло и не быть.

Прежде всего, расписание полетов. При условии, что военная база еще существует, поправила она себя, но эти волнения, скорее всего, были напрасными – уже если и есть в этом мире что-то непоколебимое, так это сила, а та база, пусть и запущенная, и умирающая, но всё же еще хранила в себе силу. Нет, скорее всего, их просто хорошо потрепало, и сейчас солдаты и офицеры носятся, как муравьи после нашествия любопытных детей, восстанавливают разрушения и латают дыры. Ну, и спасают остальных жителей, простых рабочих муравьев, ведь это и есть их основная роль. И уж конечно, первым делом они восстановят воздушное сообщение. Даже если Аду смыло в море к чертям, в регион поступала помощь, так что посадочные площадки лишними быть не могли. Это, конечно, могло осложнить ее задачу, но она понимала, что в этом и есть главный плюс – чем больше незнакомых людей будет болтаться на базе, тем легче ей затеряться среди них.

Фатима полезла в стол, достала блокнот, выключив наконец неработающую камеру, и еще раз прочитала то, что итак помнила прекрасно – график полетов. Вертолеты прилетал всегда четко в срок, и даже точно в одно время – ровно в полдень. Иногда это был огромный Ми-26, туда грузили целые контейнеры со всем необходимым для жизни, а вот для персонала и грузов поменьше прилетал Ми-2. По ее наблюдениям, каждые 10 дней происходила смена персонала. 10 человек покидали остров, уступая вахту следующим 10 + 1 охранник и пилот. Конечно, о том, чтобы лететь в эти дни, и речи быть не могло, слишком много людей и совсем нет места. А в Ми-26 вообще прилетала целая бригада грузчиков. Проскользнуть мимо такой толпы не представлялось возможным. И она бы давно отказалась от этой затеи, если бы эти полеты были единственными. Но была еще одна возможность, и Фатима каждый день благодарила судьбу за камеру на дереве.

Живя в изоляции, Аде требовалось не только множество людей, но и множество вещей. Для поддержания жизни в этом искусственном мире нужна была прежде всего энергия, где брали основную ее часть, Фатима не знала, да ее это и не касалось, а вот топливо – по крайней мере, его часть – доставлялось по воздуху. Каждые 6 дней на базу приземлялся вертолет, всё тот же универсальный Ми-2, набитый пустыми канистрами. И никого, кроме одного охранника и пилота, на его борту не было. Они разгружали пустые баки, загружали полные и улетали. Всё, никаких микроавтобусов, никаких обысков или посторонних глаз, даже солдаты уходили по своим делам, привыкнув к этой рутине. И вот это был настоящий шанс.

Она перевернула страницу, там она вела свой график. Получалось, что до следующего прилета оставалось всего 3 дня. При условии, что база по-прежнему стоит, Ада по-прежнему сидит на своем острове, и у нее по-прежнему есть вертолеты. Да, вполне возможно, что ураган внес свои коррективы и в ее жизнь, и в график полетов, но…

– Так или иначе, я попаду на этот остров, – прошептала Фатима, сжимая кулаки, – Топливо на нее с неба не прольется. Судьба скажет свое слово.

И для кого-то оно будет последним, мысленно добавила она. Ждать она не могла, подробности придется выяснять на месте. Возможно, теперь вертолеты будет прилетать даже чаще, если остров тоже пострадал, и ему требуется восстановление. Но она умела ждать, она прекрасно изучила расположение базы и все подходы к ней, так что пришла пора действовать. Начинать всё сначала она не могла, уже был август, а осенью погода сильно осложнила бы ей задачу. Да и не было причин, у нее было достаточно информации, а если там сейчас суматоха и множество приезжих, так это только ей на руку.

Пора собираться, подумала она, еще столько надо успеть до отъезда. Надо было поручить кому-то дела, позаботиться о Яне, подготовить багаж. Но первым делом она посмотрела расписание самолетов и заказала билет и только потом встала и спустилась в подвал. Там в тайнике пряталась Фатима, ее «змеиная кожа» – черный костюм, новая, более совершенная его модель, невидимая для сканеров и датчиков, в нем можно было провезти целый арсенал, при условии, что никто не откроет чемодан. Но по сравнению с другими рисками в ее деле, этот был совсем уж смешным. Она не стала тратить время на просмотр новостей о разрушениях в интернете, решив, что может сделать это и в самолете, в конце концов, это мало что меняло, она должна была быть там, чтобы своими глазами увидеть всё и попытаться сделать всё возможное, чтобы до следующего урагана Ада Терер не дожила.

Ты пережила одну бурю, Паучиха, подумала Фатима, и в ее глазах снова загорелся тот дьявольский огонь, в котором сгорали жизни, но на тебя надвигается еще одна. И эту ты, скорее всего, не переживешь.

Через несколько часов самолет уже нес ее к восходу.

5

Утро после урагана выдалось таким теплым и солнечным, как будто природа пыталась загладить свою вину. Как будто и не было этого чудовищного шторма и ветра, сейчас был абсолютный штиль, на небе – ни облачка, и только разрушения вокруг напоминали, что этот кошмар был не во сне.

За эту ночь она, как и все обитатели ее острова, не сомкнула глаз, штормы и раньше случались, но такие – никогда. Вся ее система волнорезов, обычно надежно защищающая остров, не смогла устоять пред таким натиском стихии, хотя Ада понимала, что если бы не эта дорогостоящая конструкция, всё, что она так привыкла видеть вокруг, всё, что она создала, смело бы в море в первые же минуты. И вот теперь она обходила остров, оценивая ущерб, рассматривая то, что осталось от райского всего сутки назад места. Не спеша, она прохаживалась среди развалин и обломков, и ветер играл ее рыжими волосами, – теперь их приходилось красить, – этот нежный, такой непохожий на ночной, ветер гладил ее лицо, уже немолодое, но всё еще красивое и волевое. И лишь глаза, впивающиеся в горизонт, оставались такими же молодыми и совсем не уставшими, эти ледяные глаза замечали всё, в их серой глубине хранилась сила и множество тайн, как и в море, на которое они смотрели.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.