Юлия Врубель
Прощённые

Глава 1. Две дамы

«Время настало пролить благородную кровь. Так не надо

 медлить. Как хочешь, рази!…»

( Овидий. Метаморфозы, II, 56-62.)

Санкт-Петербург, 1834 год.

Надворный советник Иосиф Иванович Шарлемань-Боде, архитектор и почётный вольный общник Академии художеств, в тот день проснулся, против своего обыкновения, не рано. Он потянулся, с неохотой вылез из постели и, запахнув удобный архалук, позёвывая, подошёл к окну.

Сегодня Город пробудился раньше Шарлеманя. Заместо деловитых петербургских дворников, усердно убирающих лопатами остатки мартовского снега, позвякивая об обледенелые булыжники столичных мостовых (которых архитектор имел привычку наблюдать с утра), сновали экипажи, теснясь по узкому проезду улицы. По тротуару противоположной стороны шёл разночинный торопливый люд. Архитектор бросил взгляд на круглые настенные часы, да тут с досады и скривился.

Впрочем, его позднее сегодняшнее пробуждение извинялось запоздалым уходом ко сну. Вчера он вместе с ассистентом вернулся из Александрии сильно затемно, ложились за полночь, и Шарлемань распорядился не будить себя, благо срочной работы его ожидало не много.

Надворному советнику было слегка за пятьдесят, он чувствовал себя решительно не старым. То был моложавый, подвижный и бодрый мужчина, не броской, но вполне приятной, располагающей к себе наружности. Натурой Шарлемань был незлобив, в меру покладист, однако твёрд по части взятых обязательств и важных принятых решений. Последняя особенность характера внушала повод к самоуважению, а наш герой старался уважать себя.

Да, в возраст зрелости Иосиф Шарлемань шагнул с достоинством. За прожитые годы он многого достиг. Сам, без влиятельных протекций, с упорной европейской педантичностью упрямо двигался вперед… Не раз обуздывал порок тщеславия, берясь за мелкие, «негромкие» заказы; доделывая за маститыми, работал над проектами, подписанными не его рукой… Однако, упрекать судьбу Иосифу Ивановичу не стоило. Сегодня он работал над заказами, полученными с высочайшего доверия.

Заказы были переданы Шарлеманю как эстафета, а если говорить точней – наследство от прежнего строителя Александрии, Адама Менеласа.

Это прелестное поместье-парк задумывалось государем в качестве подарка Александре Фёдоровне, возлюбленной супруге. Хотя, как поговаривали во дворце, Николай Павлович теперь заглядывал в покои государыни всё реже. Но Николай, как уважающий себя мужчина, заглаживал вину перед женой подарками…

Архитектор и садовый мастер Менелас отстраивал Александрию с пустыря. Всё здесь – чудесный парк в английском стиле, Коттедж (любимый летний дом императрицы), уютный фермерский дворец – было устроено его талантом и многолетними трудами. Адам как будто вкладывал в строительство александрийского поместья свою душу.

И потому, когда проект Капеллы (церкви Александра Невского) – главного сооружения поместья, доверили исполнить не ему, а модному в Европе архитектору, старик с трудом сдержал обиду. Проект прислал в Россию Карл Фридрих Шинкель, который был в фаворе при дворе на родине императрицы, в Пруссии. У нас проект понравился и был одобрен. А воплощать этот "готический" шедевр на русской почве отправили того же преданного Менеласа. Он, скрепив сердце, взялся было за работу, да не успел – один фундамент с ним и заложили…

Легко позавтракав, дабы не утяжелять мозгов и не чинить препятствия к раздумью, Иосиф Иванович направился в рабочий кабинет. Там развернул рулон рабочих чертежей, исписанных расчётами…

Постройка церкви Александра Невского, Капеллы, вплотную приближалась к завершению. Капелла создавалась в модном при дворе рыцарском стиле: окна-колёса в ажурной оправе, изящно-заглубленный вход-портал под колпачком изогнутого вимперга, и вырезанные, как игрушечные, башенки в остроконечных шляпках, расставленные по углам…

Когда-то, помнится, несколько лет назад, в беседе за графином русской водки, старик Менелас говорил Шарлеманю:

– Люблю ли я императрицу? Да разве можно её не любить? Ведь она, видит Бог, настрадалась…

Тогда, опустошив очередную стопку и покачав плешивой головой, старик сказал, как будто говоря с самим собой:

– Ведь Лоттхен никогда не прочила себя в императрицы. Она не с цесаревичем венчалась – с третьим братом. Тогда на троне император Александр был – во здравии, во цвете лет. За ним по старшинству – Константин Павлович – мужчина из себя румяный, да здоровый. Ни при каком раскладе русский трон под Николая не готовили!

А после Менелас склонился прямо к уху Шарлеманя и зашептал:

– Ты знаешь, почему императрица все эти годы после мятежа страдает нервным тиком? Я думаю, что пережитый страх до сей поры так и не отпустил её.

При этом старый архитектор громко всхлипнул…

– Эх, друг мой разлюбезный Шарлемань, – порядком захмелевший Менелас прикладывал к слезящимся глазам салфетку, и востренький его шотландский нос краснел и вздрагивал, – я долго думал, как построить котичь (коттедж в Александрии – прим.) и время с проектом нарочно тянул. А после был сон мне, мой друг, – как видение…

Представь: будто зала большая, просторная, да золочёная – только пустая. И холодно там. И вокруг никого. Только слышу вдруг тоненький смех… Смотрю, да и вижу в углу – что ты думаешь? Кукольный домик. Хотел я заглянуть в окошко, да и слышу: «Не подходи, большой, не подходи! Ты там, мы здесь! Поди от нас, поди!» Тут все окошки и закрылись…

Вот и задумал я тогда, – тут глаза Менеласа блеснули, – отстроить для Лоттхен «игрушечный домик». Да чтоб непременно был маленький садик – и с белыми розами. Да чтоб окошки плотно-плотно закрывались. Ты там, мы – здесь…»

Кукольный домик фарфоровых кукол. Игрушка, несомненно, удалась. Теперь, после кончины старика, Иосиф Иванович всё чаще вспоминал о той беседе… Всегда, когда встречал кортеж императрицы, что неизменно прибывал в александрийскую обитель по весне; потом, с отъездом Белой Дамы, среди осенней слякоти и холода, когда углы вздёрнутых крыш насквозь промокшего Коттеджа, почти скрывались под охапками жёлтых, жухлых, навзничь распластанных листьев.

Захлопнув тяжёлую папку работ по Капелле, он развязал другую – тоньше, с короткою подписью «Toys»…

Эскиз двухъярусной изящной башенки на берегу залива. С высокой смотровой площадкой, где можно, укрываясь зонтиком, обозревать прибрежие и парк. С окном-колесом и гербом Белой Дамы. Где Белая Дама ждёт рыцаря… Или плясунья преданного оловянного солдата.

 Ещё: скамеечки, колодец и беседки… Он наполнял придуманными им «готическими» безделушками Александрийский парк, как будто создавая сказку в духе мистика Перро на этой, непривычной к оным, русской почве. Игра увлекала. И обрусевший сын француза из Руана стал погружаться в собственные грёзы, творя придуманное – больше для себя. Так создаваемая им Александрия, всё явственнее превращалась в мир иллюзий…

 Однако тишину его раздумий нарушил деликатный, но настойчивый стук в дверь. Вошёл Петруша – секретарь, он же и ассистент, дворецкий (а вся обслуга у надворного советника и состояла из него, кухарки-немки, служившей некогда в кондитерской у господина Нольде, да кучера Степана, он же – истопник). Петруша кивнул головой с аккуратным проборцем и со значеньем произнёс:

– До вас заказчица.

А после положил поднос с визиткой перед Шарлеманем, прямо поверх разложенных бумаг.

 Архитектор, приподняв от возмущения брови, взял в руки маленький, с тиснёной золотою надписью, прямоугольник… Он произнёс про себя имя, медленно, беззвучно шевеля губами, как будто обращаясь за поддержкой к памяти… Потом резко отставил стул и подскочил.

– Сюртук! Сюртук подай – да чёрный, и голубой жилет! – И тут же скинул на руки секретарю домашний полосатый архалук, пригладил волосы. Уже застёгивая пуговицы на жилете и придирчиво осматривая кабинет, велел:

– Проси! Да прикажи Матильде: чтоб кофей подавала на сервизе, ну ты сам знаешь…

– Не беспокойтесь, Иосиф Иванович, сам и подам.

Через порог предупредительно распахнутого кабинета вошла невысокая, стройная дама в летах в чёрном платье.

– Екатерина Владимировна, рад приветствовать, – произнёс архитектор с учтивым поклоном и указал на гостевое кресло, – Несказанно, несказанно рад…

Госпожа Новосильцева, урожденная графиня Орлова, не спеша, с достоинством, присела и, слегка улыбнувшись одними губами, взглянула внимательным и даже явно любопытствующим взглядом Иосифу Ивановичу прямо в глаза.

– Так вот вы какой господин Шарлемань. Я, впрочем, не разочарована. Да ведь и вы, я вижу, обо мне наслышаны…

Глава 2. Пришелец и Надменная

Наслышаны!… Когда-то, десять лет назад, имя Новосильцевых в Санкт-Петербурге было на слуху. Равно, как и их противников – Черновых. Та страшная, шекспировская драма двух семей рождала разговоры с кривотолками – в салунах и английских клубах, в ресторациях первой статьи и дешёвых харчевнях, а особливо – в кругу офицеров, да среди разночинной, полубогемной публики. Весь город будто разделился на сочувствующих и осуждающих, принявших сторону тех или других… Не только осуждающих – злорадствующих, чуть не ликующих в своём злорадстве – всё это явственно носилось среди сентябрьского тумана, в болезненном, нервозном петербургском воздухе.

В ту осень Шарлемань заканчивал строительство Скотопригонного двора, что на Обводном. Чопорно-строгие, тяжеловесные фасады его детища смотрели в город полукруглыми глухими арками – безмолвной данью питерскому классицизму. Кто-то язвительный, из щелкоперов-литераторов вскоре прозвал Скотопригонный «во весь рот зевающим от скуки» …

Увы, век классицизма близился к закату. Он отходил неповоротливо, слоновьей неуклюжей поступью, грубо теснимый новыми веяниями, ругаемый пресыщенной эстетской публикой. Его внушительные жёлто-белые фасады опостылели, колонны оказались неуместны и скучны, а пуще всех набил оскомину их строгий, когда-то выверенный по Палладию порядок.

Повсюду чувствовалось сладкое, дразнящее, томительное ожидание перемены.

Архитектор запомнил тот пасмурный день, 14 сентября 1825 года. Он следовал мимо Обводного на Царскосельский, осматривая почти отстроенное здание, когда увидел движущуюся ему наперерез процессию…

Вначале – небольшая группа офицеров с траурными перевезями, (в том числе – в генеральских мундирах), за ними двигалась четвёрка лошадей в торжественных попонах, украшенных старинным родовым гербом, – она везла закрытую карету с гробом. В окне кареты Шарлемань увидел женское лицо – худое, бледное, почти бесплотное, пугающее и притягательное – одновременно.

За ними следовала вереница экипажей – с вензелями, гербами достойнейших русских родов: под топот копыт, да бренчанье колес, всё продвигалось к городской окраине. Там большинство сопровождающих отстанут, и только близкие поедут далее, в Москву, где под стенами Новоспасского монастыря закончит свой короткий путь Владимир Новосильцев – красавец, флигель-адьютант, потомок знатнейшего рода Орловых.

Тем временем, в Семёновских казармах, влачил свои последние мучительные дни его противник, со страшной рваной раной в голове – подпоручик Константин Чернов.

Прощание с подпоручиком Черновым произошло в последнюю неделю сентября.

Путь от казарм до Смоленского кладбища тесно наполнился молодыми людьми. На дрогах под малиновым тяжёлым балдахином везли заваленный венками и цветами, помпезный гроб. До звона в ушах надрывался военный оркестр, путь освещали вереницы факелов – и то и дело, там и тут, взмывались стиснутые кулаки и раздавались надрывные возгласы. Здесь были и родные, и чужие, знавшие близко и почти не знавшие его, осведомленные лишь понаслышке и вовсе уж случайный любопытствующий люд. Но все, ведомые особой силой, охваченные нарастающим порывом, почувствовали здесь себя едиными. И чувство это взбудоражило неискушённые умы.

Припомнил Шарлемань и строки, звучавшие после черновских похорон в трактирах от подвыпивших студентов и молодых разгорячённых офицеров:

«Клянемся честью и Черновым,

Вражда и брань временщикам…»

– Увы, господа, – размышлял он тогда, – вражда и брань лишает разума, без разума не будет чести, без разума не станет ничего. И далее:

«Нет, не Отечества сыны,

Питомцы пришлецов презренных,

Мы чужды их семей надменных..»

И вот, десятилетие спустя, он, что из этих, «пришлецов презренных», сидел напротив той, «надменной», и всматривался в постаревшее, но все ещё на редкость милое, с особой мягкостью неярких черт, лицо её.

Тогда, мелькнувшее в окне кареты, это лицо было почти безумным; сейчас, напротив, – выражало совершенное спокойствие и твёрдость. И со спокойной твёрдостью она произнесла:

– Считала и считаю, ныне, как и ранее, себя сыноубийцей. Не скрою – много лет ждала от Господа расплаты и приняла бы с благодарностью, для искупления хоть толики вины моей. – Она печально развела руками. – Вместо меня наказаны другие – да карой, которой я им не желала…

«О, да, – подумал Шарлемань, вспомнив об участи Рылеева (по слухам, Кондратий Рылеев был главным зачинщиком свары), такого конца никому б не желать…»

– Но я не удостоилась господнего возмездия, и по сей день несу свой тяжкий крест.

«Да так ли она виновата?» – спросил сам себя Шарлемань.

– Однако, чувствуя, что век мой на исходе, искала я господне указание… И, верите ли, я его нашла.

Глава 3. Вечерний гость

– Теперь о том, что привело меня сюда…

Как архитектор, Шарлемань премного раз выслушивал заказчиков. Бывали разные: новоиспечённые аристократы – те, кто стремился влиться в высший свет при ограниченности средств и вкуса (толком не зная, что желать, они пытались скрыть своё незнание в намёках, да важных минах), бывали господа в чинах – а этим подавай, чтобы «без глупостей», да чтоб по смете строго без излишек… Заказчики являлись к Шарлеманю всякие. Но, иногда, пусть и не часто, – встречались те, кто понимали, что хотят. Екатерина Владимировна Новосильцева была как раз из этого числа.

Весь замысел был ей изложен обстоятельно, понятно и немногословно, а в завершение, она добавила:

– Притом, я обещаю вам в искусстве полную свободу, и от себя – доверие и помощь – по мере сил.

На это Шарлемань с учтивостью кивнул, но не ответил и продолжил терпеливо слушать свою заказчицу.

– Третьего дня, я выкупила постоялый двор в Лесном, за Выборгской заставой, – вместе с землёй вокруг него и со строениями. Вчера закончила оставшиеся хлопоты, сегодня, не откладывая, – к вам… Вас я прошу быстрей съездить на место и тотчас же уведомить меня о принятом решении.

Меж тем Петруша внёс изящный «тет-а-тет» отличнейшего севрского фарфора на гравированном серебряном подносе. Поставив всё на столик возле кресел, он сразу мягко и бесшумно вышел…

Иосиф Иванович наполнил чашки, предложил молочник – она, отказываясь, подняла ладонь; не стала брать и сахара. Затем, сделав пару неспешных глотков, отметила, что кофей недурён.

– Теперь, – произнесла госпожа Новосильцева, отставив чашечку, – я жду вас за ответным угощением у себя. В столице я предполагаю быть до мая, а проживаю в номерах (она назвала одну из лучших питерских гостиниц).

После того дала понять, что хочет встать… Шарлемань поспешно подошёл помочь, – дама опёрлась на протянутую руку, скользнула по его ладони тонкой кистью, слегка шершавой, от натянутого кружева перчатки, и чуть заметно сжала его пальцы.

Того же дня, уже после обеда, Шарлемань велел закладывать коляску и, взяв с собою верного Петра, отправился к Лесному.

Весна в тот год была достаточно прохладной, и снег ещё лежал -набухший, тёмный, впитавший пыль столичных мостовых. Колёса вязли в нем, а ноги лошадей скользили по мокрому льду, покрытому тонким предательским слоем из талой воды. Подъехав, он оставил за воротами двуколку и обошёл пешком всю территории двора, придерживая длинные полы шинели, готовые увязнуть в рыхлой снежной мешанине последних недель петербургской зимы. Постройки сильно обветшали, оставленные прежними хозяевами, они тоскливо ждали закономерного конца.

Когда-то здесь закончил свои дни Владимир Новосильцев – надежда матери, гордость семьи. Его доставили сюда после дуэли – с пулей, застрявшей в животе, полуживого. Здесь, проведя два дня в жестоких муках, он умер на руках у тётки, Анны Алексеевны. Не помогли горячие молитвы и тысяча крестьянских душ, обещанные лекарю – тот был уже бессилен.

– Хоть место и унылое на вид, но для строительства подходит, – отметил Шарлемань, не обернувшись к ассистенту, сам для себя. И тихо повторил слова Екатерины Новосильцевой: «В искусстве вашем предоставлю полную свободу…»

Он помолчал, затем поправил съехавший цилиндр и хлопнул ожидавшего Петрушу по плечу:

– Ну что, голубчик, с Богом? Значит, с Богом.

 До дома ехали не торопясь, в объезд, дорогой ровной и спокойной, дабы по свежей памяти обдумать всё увиденное, что-то представить, обсудить… Обоих ожидала очень плотная работа.

В прихожей их ждала обеспокоенная кухарка. Матильда, принимая у хозяина шинель, доложила нарочито громко:

– К вам посетитель-с. Давно дожидаются!

И, наклонившись к уху, еле слышно прошептала: «И не уходят. Строгие-то, жуть!»

В прихожую сквозь двери кабинета струился терпкий запах дорогих сигар.

Иосиф Иванович зашёл в кабинет, где увидел сидящего в кресле бледного господина, лет этак сорока пяти. Подёрнутые первой сединой тёмные волосы, с залысинами на покатом лбу, ухоженные бакенбарды, резкий взгляд. Одет незнакомец был в строгий английский сюртук, однако стоило ему привстать, приветствуя хозяина, как обозначилась явно военная выправка.

– Кого имею честь приветствовать? – с улыбкой обратился к гостю Шарлемань, усаживаясь за рабочий стол, напротив. Однако, гость в ответ не улыбнулся.

– Прошу вас, откажитесь.

– Comment? (фр.) Что?

– Речь идёт о заказе госпожи Екатерины Новосильцевой. Сегодня эта дама посещала вас. Токмо для вашего спокойствия и блага – откажитесь. Поверьте – вы не regrettez (фр.– пожалеете).

Шарлемань, протестующе, встал. Однако, странный гость и не пошелохнулся.

– Mon Dieu! Mon Dieu! (фр. – «Боже мой!») – пробормотал несчастный архитектор, бессильно опускаясь в кресло.

Глава 4. Инкогнито

Тут бы и правильней – в сердцах, с размаху, – ударить кулаками по столу, призвать Петрушку, да и вывести нахала восвояси, поскольку нет такого дозволения, чтобы к нему, в его же доме, да с угрозами…

В сердцах-то может и честней, и правильней, однако годы крепко приучили Шарлеманя держать свой гнев в узде и полагаться более на ум, да опыт, нежели на сердце. Воистину – в сердцах в России дров немало наломаешь. Куда полезнее расчёт, да сдержанность, да деловая трезвость.

Иосиф Иванович взял себя в руки и снова выпрямился в кресле.

– Сначала, милостивый государь, извольте представиться и объясниться. Признаюсь – решение по интересующему вас вопросу мной окончательно не принято. И если вы хотите посвятить меня в серьёзные, касательные дела обстоятельства, – я выслушаю вас. Но никаких угроз не потерплю, тем паче от личности, мне незнакомой.

Гость терпеливо выслушал и понимающе кивнул.

– Бог с вами, любезный Иосиф Иванович, какие могут быть угрозы. Не злые помыслы, но уважение к вам, подвигли меня к этому визиту. Визит сюда небезопасен для меня. А оттого своего имени не открываю, за что прошу простить. Однако, доверяясь вам, скажу, что к посетительнице вашей я имею отношение… – он сдвинул брови и придал лицу подобие то ли печали, то ли скорби, а после паузы, спросил: – Насколько я могу быть с вами откровенен?

– Всё, что не противоречит чести…

– Об этом не тревожьтесь. Совесть и честь, единственно, и привели меня сюда. – На этом странный визитёр вздохнул. – Скажу, что к упомянутой особе, имею отношение… недальнего родства. После нелепой гибели Владимира мы долго жили с горечью утраты… Но боль его несчастной матери была во много раз сильнее. Года не принесли ей никакого облегчения. Напротив, состояние страдалицы всё более усугублялось. – Гость тяжело вздохнул, вынул платок, и промокнул намокший от волнения, покатый лоб. – И перешло-таки в тяжёлую душевную болезнь.

А Шарлемань немного помолчал, подумал и, подняв глаза на собеседника, осведомился осторожно:

– В чём выражается сия тяжёлая болезнь?

– Болезнь сия имеет выражение в одержимости. Один из первых приступов болезни случился, почитай, как год назад. Тогда, не упредив ни лекаря, ни близких, несчастная пустилась странствовать. – Гость сделал паузу, взглянул на архитектора с грустной улыбкой. – Видать, лишь нашими молитвами о божьей милости всё дело до юродства не дошло…

Он замолчал и снова выразительно взглянул на Шарлеманя.

– Но позже недуг снова проявил себя – уже иначе. По совершении паломничества по святым местам, она подверглась страстному желанию… – Гость словно нехотя закончил фразу: – творить святыни.

Иосиф Шарлемань ещё тесней сжал пальцы, но смолчал. Его посетитель привычно обрезал сигару и, заручившись разрешением, спокойно закурил.

– Так отчего не предоставить ей свободу? – нарушил наконец молчание архитектор. – Благое дело успокаивает сердце. Я полагаю, что распоряжаться средствами она вольна? Или же?…

Его собеседник угрюмо кивнул головой:

– Вольна. Вольна покуда совершенно. Поймите – честь достойнейшей семьи… Такое выносить на суд, на кривотолки… Конечно, при усугублении болезни мы будем хлопотать об опекунстве. Пока что мы ведём за ней негласный, со всею деликатностью… родственный надзор.

Архитектор в недоумении пожал плечами.

– Тогда и не о чем тревожиться. Чините ваш надзор и проявляйте снисхождение, тем паче, что в её желании нет ничего дурного. Ежели вы сомневаетесь во мне, поскольку я в Москве малоизвестен…

– Нет, в вашей репутации никто не думал бы и сомневаться! Причина беспокойствия в другом.

Гость раздавил сигару в пальцах и ткнул её в подставленную пепельницу.

– А начиналось это вот с чего. В своём имении, Отраде, она затеяла вместо часовенки с фамильным склепом, устроить грандиозный Мавзолей! Причем, на греческий манер – ротондой! Увещевания ни к чему не привели, и дело шло к публичному скандалу.

Графиня Орлова-Чесменская, её кузина, Анна Алексеевна, отправилась с прошением к митрополиту, желая вывезти семейные останки в святое место – в Юрьев монастырь, дабы спасти от поругания. Однако! Известная особа воспротивилась. Пришлось писать прошение государю… Так, с высочайшим одобрением, перевезли три гроба. Другие всё-таки пришлось оставить. Тем временем, фамильную часовню уже снесли под новое строение. Мы, ради соблюдения приличий, нашли ей архитектора из видных, тот взялся было за работу, но… С тех пор в строительстве сплошные переделки. Нет благости ей, видите ли. Отчего? То давит сфера, то пространство узко, то широко. То привезённый камень нехорош! (Камни закуплены в святых местах, да дочиста разобрана старая кладка.) Опять не так – и снова всё по новой. Нет благости! Почтенный архитектор уже отказывался от заказа… Но с нею истерия, с ней припадок. Шлём к архитектору – едва не на коленях – смилуйтесь! Да воз и ныне там. Долготерпение наше на исходе, а пуще всех боимся слухов по Москве. Ведь имя громкое, а злые языки… – Он шумно выдохнул. – А тут уже и новая затея. Теперь она пожаловала в Петербург.

Он горько улыбнулся и продолжил, быстро сменив свой тон на деловой:

– Но я прекрасно понимаю вас. Заказ сей представляется вам выгодным.

(Шарлемань только пожал плечами.)

– Ведь в вашей деятельности в Александрии близится финал.

(Тут Шарлемань поморщился – он-то рассчитывал на новые задумки. Да видимо, «игрушки» надоели, хозяйка выросла. Вот оно как.)

Гость продолжал:

– Ведь я вас не в корысти упрекаю, но лишь выказываю понимание. Я реалист, дражайший Шарлемань. Прошу лишь – обождите пару дней. Не пожалеете. Вас, верьте, не забудут.

Он прикоснулся пальцами к ладони Шарлеманя. И встал.

– Постойте, – спохватился Шарлемань.– Да ведь она тот час наймёт другого архитектора! И что тогда?

Гость перегнулся через стол, и произнёс, понизив голос: – Вас, Шарлемань, только вас, de rigueur (обязательно – фр.). Другого в этом деле ей не надобно. Иль отречётся от намерения вовсе.

Он выпрямился, вновь продемонстрировав военную осанку.

– Теперь, с вашего позволения, откланяюсь.  Прошу великодушно извинить – и за вторжение, и за моё инкогнито. Надеюсь с тем на ваше здравомыслие. Прощайте.

Надворный советник Шарлемань тем вечером ко сну не торопился… Сидел вместе с ассистентом за початым графином можжевеловой, с миской моченых яблок и в изрядном смятении мыслей и чувств.

– Ох, друг Петруша, ноет мое сердце…

– Да-с, дельце это претуманное. Конечно, за психиатрию я вам всяко не скажу…

– А не похоже, ой как не похоже! – простонал Шарлемань, замотав головой.

– Но это не по нашей с вами части. А вот касательно постройки – тут я справлюсь. В Отраде строит кто-то «из маститых»? Тогда немудрено и разузнать. Но вы с утра наведайтесь в Александрию – и не без пользы, да и отвлечетесь. А я между строительным, да инженерным людом поразведаю. Вот после и решим – без нервов, да сует.

Глава 5. И не навет, да и не правда

Александрийская капелла отвлекла. Изящный «готический» храм, красующийся на открытом месте, стоял как декорация, как бутафория, или изысканный, сродни затейливой шкатулке, сувенир.

Из мастерской скульптора Демут-Малиновского уже доставили фигуры для фасадов, теперь их монтировали на гранёных столбцах… Конечно, эти статуи святых, созданные записным академистом, не походили на средневековых старцев, чьи вытянутые изваяния и выразительные лица он видел в порталах собора в Шартре. Шарлемань бывал во Франции в года пенсионерства – давно, нереально давно.

Париж, Амьен, Шартр и Руан. И он, потомок рода Шарлемань-Боде, сын руанского скульптора Жана-Батиста. И не француз уже, да не русак. Как, впрочем, все Брюлловы или семейство Бенуа и братья Жилярди… И чьи они нынче, какой стороны?

Он не заметил, сколько времени провёл на стройке: беседовал с подрядчиком и мастерами, выслушивал художников, сверялся сроками отделочных работ… По дороге домой архитектор вздремнул в экипаже, убаюканный тряской, да стуком копыт. Приехав к позднему обеду, застал в столовой проголодавшегося верного Петра. Впрочем, последний вид имел вполне весёлый.

Матильда подала куриного бульону с пирожками, что проскочили как и не было, тушёные свиные ножки с кислою капустой… И, наконец, лениво разломав картофельный пирог, порядком разморённый Шарлемань, спросил Петрушу:

– Так что о нашем деле разузнал? Поди навет? – и промокнул салфеткой лоснящиеся губы.

Петруша крякнул:

– И не навет, да и не правда. А скроено уж больно всё хитро!

Услышав это, Шарлемань мгновенно подобрался, отставил блюдо, снял салфетку с шеи, скомкал и швырнул на стол.

– Рассказывай. Без шуток. С кем виделся, с кем говорил. Выкладывай, что разузнал. А я уж, братец, буду сам судить.

Пётр отодвинул от себя тарелку и бодро начал:

– Сегодня в трактире у пана Ловчинского я видел знакомых Петра Мартемьянова.

– Какого это Мартемьянова?

– Того, что трудится в Отраде главным помощником у Доменико Жилярди.

– У Жилярди Дементия Ивановича? Так это он – «маститый архитектор»? Совсем неплохо! – Шарлемань даже прихлопнул по столу. И сразу призадумался.

– Но я слыхал, что у Дементия Ивановича слабое здоровье. Он собирался уезжать в Швейцарию…

– Всё так и есть. Как только завершит работу, тут же готовится отбыть. Теперь, по слабости здоровья, привлёк помощников – и Мартемьянова, и Осипа – двоюродного брата своего. Работу хочет завершить в ближайших сроках, под собственным надзором – единственно из уважения к заказчице, и не уедет, покамест новую Успенскую не освятят.

– И как идёт работа?

– Идёт, как следует. Подрядчик не подводит, к мастерам больших претензий нет. Строение вчерне закончено, недавно положили кровлю. Осталось штукатурка, да начинать отделывать лепниной.

– Неплохо. – Шарлемань на миг задумался и щёлкнул пальцами: – А что само строение – ротондой? Но, впрочем, ежели ротонда Жилярди…

– Известно – ротондой, а как же иначе! – Петруша кивнул головой. – Классической ротондой, какая и при батюшке её, Владимире Григорьевиче, была. Семейная ротонда-мавзолей. Однако из-за тесноты, да ветхости решили строить новую. Ну, попомпезней, попросторней, побогаче, но, в целом, прежний облик соблюли.

– Отлично! – Шарлемань совсем повеселел. – Но как же переделки, перестройки?

Пётр и на этот раз с готовностью кивнул:

– И это тоже было. – А через паузу, добавил: – Но не здесь. То есть в Отраде, но только в старом храме пресвятого Николая. Там из-за тесноты были разобраны приделы. Вот их и перестраивал наш Мартемьянов. Да по неопытности оплошал – старая кладка там мудрёная была, а камень, точно, привезли не тот.

– Да, легче новое поднять, нежели старое-то переделывать, – заметил Шарлемань.

– А то! Но дело, говорят, пошло на лад, притом отстроена и богаделенка и школа. Заказчица исправно платит. – Пётр лукаво улыбнулся.

Шарлемань чуть призадумался и щёлкнул пальцами:

– А эта странная история с графиней Анной Алексеевной?

– А вот об этом, – Пётр развел руками, – строителям неведомо.

– Да, впрочем, нам это уже неважно.

Шарлемань допил остатки чая, доел пирог и встал из-за стола.

– Итак, сегодня отдыхаем. Утром подашь мне выходной сюртук – да непременно, новый, чёрный. Вели Степану вычистить коляску, скажи – у хозяина важный визит. И отдыхать, сегодня отдыхать!

Лёг Шарлемань в тот вечер рано, дабы иметь наутро свежий вид и бодрость духа. Уснул легко, и спал довольно крепко – спокойным и вполне здоровым сном.

Глава 6. Авантюрист, однако же, горжусь

 На утро следующего дня, старательно намытая, да умащённая до блеска колясочка надворного советника мягко пружинила на смазанных рессорах, свернув с Большой Морской на Невский, в сторону Дворцовой.

Против парадного входа гостиницы «Лондон» Шарлемань велел остановить. Встречающий гостей седой швейцар в длиннополой зелёной шинели с поклоном распахнул внушительную дверь. Шарлемань, прижав к себе бювар, со снятым при входе цилиндром в руке, вошёл в просторный вестибюль.

– Госпожа Новосильцева? Екатерина Владимировна? – переспросил портье. – Так точно, пребывает у себя.

– Попрошу доложить. – Шарлемань представился и протянул визитку.

Не более пяти минут спустя, он шёл по красному ковру гостиничного коридора к апартаментам Новосильцевой.

Екатерина Владимировна ждала в гостиной, в домашнем чёрном платье кружевном чепце на серебристых волосах. После приветствия она присела на диван, указав архитектору место напротив себя.

– Не скрою – рада вашему визиту. Скажу даже больше – ждала.

Она улыбнулась тепло, с особым умиротворением.

Шарлемань слегка смешался:

– Признаюсь, опасался не застать, либо отвлечь, застав вас не одну.

– Да ведь в столице я живу уединённо. А если и выезжаю – то по делам. Но дел, сказать по правде, у меня немного. – Она, улыбаясь, пожала плечами. – Вчера наведывалась к моему издателю…

Шарлемань наклонил вопросительно голову.

– А вы не читали моих повестей? – Она рассмеялась. – И верно. Есть перья лучше, да острей.

Смущённый Шарлемань подумал, что книжных лавок не навещал уже давно. Выписывал парижские архитектурные журналы, да младший брат слал из Италии отчёты о местных веяниях и новшествах архитектурных. А так, чтобы до чтения иного… Вот ведь конфуз.

– Но, впрочем, я вам всё же подарю…

И Новосильцева, легко поднявшись, вынесла из спальни небольшую, в скромном переплёте книгу: – Здесь я писала о войне с французом. Москва, пожар – всё то, пережитое.

Он встал и с учтивым поклоном принял подарок. Присели.

– Прочтёте – не судите слишком строго. Признаться, сочинительствую больше для себя. – (На это архитектор понимающе кивнул.) – В обществе я уже много лет не появляюсь, с визитами не езжу, салонных пустословий не терплю.

– А что родные ваши? Должно быть, часто навещают?

Она печально развела руками:

– Так нынче в Петербурге из Орловых никого и нет. Граф Алексей Фёдорович – в Константинополе послом, там, говорят, сейчас тревожно. Ещё есть племянник, Владимир Петрович…

Старая дама улыбнулась с нежностью.

– Володенька Давыдов, сын покойной сестры, – тот романтик! Три года, знаете ли, жил в Италии и свёл знакомство с братьями Брюлловыми. Ведь вы о них, поди, наслышаны.

– О, безусловно. Мой брат теперь в Италии для совершенствования мастерства. Он мне писал, что Карл Брюллов наделал шуму, выставив в Милане незауряднейшее полотно. Масштабный холст на сюжет помпеянской трагедии.

Она кивнула:

– Я даже знаю, что к началу лета этот шедевр доставят в Петербург. Володенька и в том похлопотал немало.

– Не сомневаюсь, что художника Брюллова в столице встретят по заслугам. А ваш племянник, господин Давыдов, прибудет с ним?

Екатерина Владимировна покачала головой:

– Увы, но ни Владимир, ни Брюлловы в Россию не спешат. На родине теперь им скучно. – Она печально усмехнулась. – Да ведь и правда – спят у нас Везувии. Граф Бенкендорф, по слухам, преотменный усыпитель.

– Но разве плохо, ежели в отечестве спокойно?

– Когда б не скука, всё бы ничего… Но скука разум не питает. – Она вздохнула. – Одна лишь плесень ей и кормится. Да оттого растёт, как на дрожжах.

Шарлемань, не поняв аллегории, решил вернуться к прежней теме:

– Так значит, Владимир Петрович решил задержаться в Италии?

– Владимир вместе с братьями Брюлловыми обследовали все помпейские руины. Он думал, как их заново отстроить…

При этом архитектор вздрогнул.

– Помилуйте, отстроить заново – есть не вернуть, не сохранить. Задача реставрации не в том, чтобы…

– Вы правы, – Новосильцева кивнула. – Брат Карла, Александр Брюллов (акварелист, но больше архитектор), в том проявил большую осторожность. Его проекты реставрации Помпеев с успехом публикуется в Париже и удостоены больших похвал – за глубину труда и за научность. Владимир, в силу возраста, горяч, а о Брюллове пишет с уважением. Но, честно говоря, авантюризма им всем троим не занимать. Вы спрашивали об Италии? Италию Владимир с братьями Брюлловыми покинул.

– Но для чего? – не удержался от вопроса Шарлемань.

Она ответила охотно:

– Владимир и Брюлловы, да с ними некий итальянец из учёных, отправились искать гомеровскую Трою… Авантюрист! Однако же горжусь.

Сказала – и заметно погрустнела:

– Да и покойный дед мог бы гордиться внуком. Вы знаете, Володя, сын моей сестры, осиротел и был воспитан дедом, тот с ним подолгу жил в Отраде… Теперь племянник для меня почти как сын.

Она умолкла, и, оцепенев, будто ушла в себя.

Шарлемань тактично подождал и не осмелился нарушить её молчания.

Вскоре она сама будто очнулась, даже смущённо извинилась… И чтобы снять возникшую неловкость, позвала горничную и заказала кофе. («Да что же я, ведь помню – обещала!»)

– Однако, я совсем вас утомила. Ведь вы приехали потолковать о деле. Итак, что вы решили, Шарлемань?

А архитектор вдруг замялся и смутился…

Она заметила:

– Вас очевидно что-то беспокоит. Пожалуйста, если могу помочь…

– Я вам безмерно благодарен за доверие, – начал предельно осторожно Шарлемань, – хотя, по правде, вынужден признаться, что мне покоя не даёт один вопрос…

– Да? Что такое?

– Скажите, почему вы выбрали меня?

Глава 7. Паломницы

– Подобного вопроса я ждала. Пожалуй, расскажу. Однако, – Екатерина Владимировна взглянула испытующе, – вам придётся запастись терпением…

Архитектор кивнул, выражая готовность. Меж тем внесли поднос с кофейным «тет-а-тет» и тарталетками. Она взяла наполненную чашку, как будто согревая зябнущие пальцы о горячие края.

– Вы знаете, моя кузина, Анна Алексеевна…

Шарлемань тут же напрягся, стараясь внешне сохранять невозмутимость…

– Графиня Анна Алексеевна, будучи бездетной, была привязана к покойному Володе. Тогда она жила подолгу в Петербурге, и он старался навещать её. Графиня полюбила его с материнской нежностью. Она была с Володей и в его последние часы, он в муках умер на её руках. Я не успела. Мне, в подмосковное имение, известие послали слишком поздно.

На это Шарлемань сочувственно кивнул. Рассказчица продолжила:

– Графиня после гибели Володи всё больше отгораживалась от людей. Анна общалась со своим духовником и преподобный Фотий заменял ей всех.

Рассказчица, вздохнув, поставила на столик чашку.

– Все знают, сколько лет они дружны. Анна является его духовной дочерью. А если и до вас дошли все эти россказни, – она поморщилась, –  грязные сплетни… Поверьте – в этом нет и слова правды. Всё глупая пустая болтовня. – госпожа Новосильцева грустно махнула рукой.

Однако Шарлемань пожал плечами, выказывая недопонимание…

– Хотя о чём я! – спохватилась пожилая дама. – Вы, вероятно, лютеранин! Сии перипетии вам не близки.

Шарлемань осторожно кивнул:

– Я лютеранин. Но слухов не приемлю вовсе не от этого. Притом, считаю, что христиане друг друга понимать должны. Язык для чтения молитвы никак не умаляет смысла. Но смысл молитвы на понятном языке доходчивее для ума. Вы, православные, молитесь сердцем. А мы, лютеране – с умом. То и другое уважаемо.

На это Новосильцева заметила:

– У лютеран и к телу уважения поболее… Вериг, да власяниц у вас не носят.

– Да разве тело уважения не достойно? Бог даровал нам плоть и силу, благословил труды. Телу потребен труд, а не мучения. Евангелия самоистязаниям не учит.

Здесь собеседница с печальной улыбкой кивнула.

– Что спорить. Ведь и в нашей православной патриархии склоняются к подобным рассуждениям. Особенно, в столичной Митрополии. Да, да. Немудрено, что преподобный Фотий с его аскезой и веригами стал не в чести в столице. Здесь укрощения плоти не приемлют.

(Шарлемань, внимательно и с интересом слушал.)

– Потом вышел скандал с кадетским корпусом…

(Лицо архитектора выразило удивление.)

– Да, на духовную стезю Его высокопреподобие подался со стези военной. А, будучи уже в высоком сане, стал законоучителем в Кадетском, и там преподавал немало лет. Покуда генерал-инспектор из масонов не усомнился в здравомыслии его. У нас, вы знаете, известно как, – кто неугоден, тот уж и безумен.

Она взяла чашечку с кофе, неспешно допила. Шарлемань тоже сделал глоточек.

– К счастью, у Фотия защитники нашлись. Да только с той поры пути в столицу для него закрыты.

(Иосиф Иванович внимал рассказчице с непреходящим интересом.)

– А вскорости, по предписанию митрополита, Фотий направился в бессрочное служение архимандритом в Новгородский монастырь. Туда же, в Юрьев, вслед за ним, скоро последовала и кузина.

– Так Анна Алексеевна теперь в монастыре?

– Душой и телом. Да и капиталами. Последние, конечно, принесли монастырю немало пользы. Что, несомненно, я приветствую. Но горестное несогласие между нами возникло о другом.

Она вздохнула.

– Как мать я, без сомнения, преступна. Однако, выполнить дочерний долг имею право. Прах моего отца нашел успокоение в Отраде; рядом, в семейном мавзолее, легли братья его. И получив Отраду по наследству, я приняла обязанность по сохранению покоя дорогих останков. Настойчивость графини Анны Алексеевны в их перепогребении при Юрьевом монастыре мне показалась непонятной. И неприемлемой. Так вот как раз тогда… Тогда архимандрит и посетил меня.

И Екатерина Владимировна рассказала, как преподобный Фотий, посетив её в Отраде, имел с ней долгую беседу, в которой выказал сердечность, мудрость и великое терпение. Одобрил отче и богоугодное строительство в имении. А после этого наставил и благословил её для совершения послушания.

– Святой отец призвал меня на путь паломничества по святым обителям. Подобный путь прошла до этого и Анна Алексеевна. Он сам составил для меня подробнейший маршрут.

«Надеюсь, ты получишь знак господень, – сказал он мне тогда. – А вместе с тем прощение – в раскаянии и через истовую веру.»

В ту же неделю, проводив его, я, с самым небольшим сопровождением, отправилась.

Примерно следуя пути, предписанному Фотием, она объехала старинные обители – и все они оставили отметины в её душе.

В конце пути, по настоянию архимандрита, паломница последовала на пароме по Селигеру на остров Столбный, в Нилову Пустынь – прославленный, богатый монастырь. Сопровождающий её имел с собой письмо от Фотия, для пустынского настоятеля, отца-игумена Герасима…

– Ещё с парома, что переправлял нас через озеро, я засмотрелась на колокола заглавного собора. Но привлекла меня не красота, не мощь, ни даже благолепость храма, а ощущение давно знакомого, навроде земляка.

Она задумалась:

– Как будто встреченный в Париже русский, с которым был когда-то коротко знаком.

Ещё на судне я узнала, что новый храм Богоявления Господня всего около месяца назад был освящён. И вот, ведомая предчувствием и верой, сойдя на берег, я направилась туда. Передо мной, подобно наваждению, возник Столичный петербургский храм…

Рассказчица на миг задумалась, прикрыв глаза. Потом резко встряхнула головой.

– То был знакомый безымянный образ… столицы от которой я скрывалась. Где после гибели Володи не бывала, которую я избегала и кляла.

Я заходила в храм, как входят в омут. Всё будто поплыло перед глазами… И упоительная благостная слабость вдруг обняла меня, и я лишилась чувства. Пришла в себя уже у настоятеля, уложенная на скамью. Отец Герасим посылал за лекарем… Но разве лекарь мне тогда был нужен!

(Лицо рассказчицы порозовело, и в увлажнившихся глазах внезапно появился странный блеск).

– Нужда моя была в другом! И я, едва придя в себя, спросила:«Кто архитектор? Назовите имя!»

Она, взглянув на Шарлеманя, улыбнулась.

– На тот момент я поняла, что буду делать. И мне назвали. Мне назвали вас.

Да только Шарлемань Богоявленского не строил.

Глава 8. Не славы, но тщеславия плоды

«Его Высокопреподобию архимандриту Фотию пребывания в добром здравии, укрепления в духовных силах и Божьей помощи во всех делах.

С тем на твоё послание отвечу, что особа, доверенная тобой заботе и попечениям моим, особенной нужды в них не имела – ну, разве что, за исключением малости.

Едва сойдя на остров, она вошла в собор Богоявления Господня. Да там с ней приключился обморок – как видно от дорожного изнеможения. Оттуда её принесли ко мне. От рушника, намоченного уксусной водой, твоя паломница вернулась в чувство, и от дальнейшей лекарской подмоги отказалась. Заместо этого, она изволила задать вопрос касательно собора. Я разъяснил, что новый храм, коим гордится монастырь и паства, построен по проекту Шарлеманя. Проект был прислан из столичной Митрополии по моему запросу и принят с благодарностью. Однако средств на возведение собора мне было вовсе не дано. Единственно радениями паствы и превеликими трудами братии собор был поднят и недавно освящен (в ущерб иным строениям в обители – ветхим и тесным, включая гостевые и больницу). Однако речь моя, как и старанья, эффекта не произвели, и, отклонив дальнейшую беседу по слабости и в силу нездоровья, она отправилась в гостиницу, где провела весь вечер и всю ночь. А поутру, на первом же пароме отчалила, не осмотрев Обитель.

Тебе, как прежде, выражаю заверение, что всем твоим посланцам буду рад, и встречу их с отеческой любовью. Дела монастыря идут неплохо, паломники всегда большим числом, пожертвования оставляют щедро. Так и тебе желаю процветания,  с чем и прощаюсь.

Архимандрит, игумен-настоятель Нило-Столобенского монастыря, Герасим.»

Когда-то, много лет назад, Иосифа Ивановича Шарлеманя обуревал гнусный порок тщеславия. Да так, что стал пускать тлетворные побеги из жесткосердия и неблагодарности. Нынче и вспоминать об этом совестно, тем более рассказывать…

Случилась эта неприятная история после войны с Наполеоном – когда Россия-матушка вернулась к старому, привычному порядку жизни. Москва уже вовсю отстраивалась заново, и новые нарядные дома росли вдоль улиц, как грибы после дождя. Любуясь на помолодевшую Москву, обновок захотела и столица.

Надо сказать, что главный храм Санкт-Петербурга, тем временем, заметно обветшал и вообще отстал от европейской моды. И старый Исаакиевский собор, в конце концов, приговорили к сносу.

Дальше события продолжились обычным образом. Среди столичных зодчих объявили конкурс на проект собора. Конкурс подобного масштаба давал отличный шанс, чтобы легко продвинуться в карьере, а, что ещё важней – прославиться. И потому участвовать в борьбе хотели многие. Иосиф Шарлемань был в их числе.

И вдруг в столице появился иностранец – француз, малоизвестный архитектор, но ловкий и напористый субъект.

Субъект – как быстро выяснилось из столичных слухов, ещё на своей родине, в Париже, свёл личное знакомство с Александром. А там, добившись личного приёма, шустрый француз вручил царю подарок – альбом, с подборкой собственных проектов. Наш государь, эстет и меценат, подарок принял очень благосклонно, а самого дарителя запомнил. И вот, в разгаре конкурсных баталий, распорядился пригласить того в Россию.

Француз немедля явился при дворе, где и представил свой проект собора… Проект понравился и был одобрен. А его автор – зодчий Монферран, без проволочек получил контракт и был пожалован придворным архитектором. Карьера господина Монферрана взметнулась ввысь, едва успев начаться…

Потом, в детальном обсуждении проекта, вскрылись серьёзные недоработки. И, в целом, – весь проект был «сыроват». Чтобы не затевать публичного скандала, назначили архитектурный «комитет», «для оказания помощи» мсье Монферрану… В тот комитет вошёл и наш Иосиф Шарлемань.

Работа под началом Монферрана у Шарлеманя не сложилась сразу.

«Мэтр» оказался мнительным и гордым, новых товарищей не уважал, и потому работа комитета шла крайне медленно и очень плохо. И вскоре архитектор Шарлемань в сердцах из комитета вышел.

…Уйти – ушёл, но от мечты не отступился. И очень скоро, вопреки всему, надеясь на изменчивость фортуны, доделал таки собственный проект.

То был величественный, не громоздкий, в гармонии классических пропорций,  при портиках тосканского порядка, пяти величественных куполах, в непогрешимости академического вкуса, прекрасный петербургский храм.

Куда там мармеладно-пряничному мсье, не уважавшему классических традиций, с его безвкусным и аляповатым, политым сладкой патокой, тортом! Куда ему до школы Росси! До петербургской школы!  Подлинного вкуса, мастерства…

Проект, отправленный на рассмотрение, вернули – без объяснений и без резолюций… Вот после этого, впервые в жизни, не слушая увещевания жены, непьющий Шарлемань по-русски запил.

Но вот один приятель-однокашник, узнав о состоянии Шарлеманя, решил немного ободрить того. И рассказал про неприятный казус – с его, наставником Карлом Ивановичем Росси…

Так вот, Карл Росси выполнил заказ, с доверием Святейшего Синода – на храм в Столобенской обители.

Предложенный проект был нов и смел, он подрывал устои классицизма, сплетая древнерусские мотивы с готической Европой. В нём было всё – размах, масштаб, нарядные шатры на колокольне, причудливая смесь декора… Ещё б с ценителями повезло… Вот тут-то и произошла осечка. Сей дерзостный проект был недопонят и возвращён для полной переделки… Подобной оплеухи Карлу Росси не доводилось получать давно. Притом, об этом начали судачить…

Вот, собственно, о чём и рассказал Иосифу заботливый приятель…  Но Шарлемань, не то, чтоб был утешен, – скорей, задумался…

 А вскорости, наведался в Синод – с большим бюваром из телячьей кожи.

Расчёт был в том, чтобы строительством собора с лихвой вернуть потерю гонорара за переданный в безвозмездный дар проект… Проект святым отцам понравился. Однако, далее случился форс-мажор. Зело рачительный столобенский игумен столичного специалиста звать не стал, и ограничился стараниями местных. А Шарлемань за презентованный проект был поощрён его благословеньем… Помимо этого, он получил нешуточный разлад от Росси и перемену многих из коллег. Урок был горек, но усвоен прочно.

Так Исаакий стал Богоявленским, рождённым, неким образом, бастардом. Ан вон оно как вышло-то. Чудно…*

– Вот почему я обратилась к вам, – закончила заказчица. – Надеюсь, мой ответ вас успокоил.

И Шарлемань, обескураженно, кивнул.

– Тогда давайте перейдем к делам. Итак, что вы решили?

Он деловито поднял папку и вынул несколько листов.

– Я подготовил образцовые эскизы… Извольте посмотреть и отобрать, дабы я мог начать работать над проектом.

Внимательно пересмотрев эскизы и обсудив исходный вариант, они пришли к взаимопониманию… Он обещал с работой не тянуть, и предъявить проект как можно скоро.

– Да-с… И теперь к вопросу общей сметы. С которой суммы исходить в расчетах?

– Рассчитывайте на миллион.

–?

Заказчица неторопливо встала и, так же тихо и спокойно, повторила:

– На миллион, в расчёте золотом. Да не тяните же, как обещали.

С тем, протянув для поцелуя руку, она дала понять, что разговор окончен.

Вернулся Шарлемань домой в смятенных чувствах. Да только дома его ждал сюрприз…

(*Достоверных сведений о том, почему конкурсный проект на Исаакий Шарлеманя попал на остров Столбный, нет. А посему автор позволил себе некоторую фантазию.)

Глава 9. Вас, верьте, не забудут

В прихожей, архитектора ждал секретарь с посланием, доставленным в отсутствие хозяина… Отдав Петруше верхнюю одежду, он тут же, не откладывая, вскрыл конверт и вынул лист отменной дорогой бумаги, как выяснилось, содержащий приглашение.

Послание гласило, что Алексей Сапожников, купец первой гильдии и почётный гражданин, имеет честь составить господину Шарлеманю партию в бильярде. С тем будет ожидать его в стенах Купеческого клуба ближайшей пятницей, после полудня, к пяти часам. Под этим – заверенье в уважении и подпись.

Пётр, заглядывая Шарлеманю за плечо, слегка присвистнул. Алексей Семёнович Сапожников, сравнимый капиталами с пятёркой самых выдающихся купеческих семей, владелец золотых приисков, рыбных промыслов, мыльных, кожевенных мануфактур на праздность времени не тратил, а свой досуг нередко сочетал с делами…

– Заказчик нынче стал жирён, а, Иосиф Иванович? Фортуна снова улыбнулась, или как?

Но Шарлемань, не торопясь с ответом, молча направился в рабочий кабинет. С Сапожниковым он в знакомстве не был, как и с купечеством подобного масштаба.  В стенах Купеческого клуба иметь влиятельного покровителя не мог…  Однако… Хотя… Если вспомнить…

Он встал и подошел к стенному стеллажу, плотно заполненному папками проектов… Здесь, где-то в дальней папке был заказ, что в 1822 году исполнен для купца, домовладельца…  Как бишь его? Купца, того, что на Гороховой… Да вот и эта папка! Для Устинова. Михаил Андрианович Устинов… Гороховая 59.

Архитектор с явным облегчением вздохнул, выудил папочку и развернул бумаги. А вот он и доходный дом… Матрёшка.

Устинов, хоть и миллионщик, да по деньгам заказ был невелик. Но и непрост. Так Шарлемань и брался не для денег, а большей частью интереса ради.

Расчётливый саратовский купчина задумал приумножить свой доход от сдачи в найм квартир – задействовав внутренний двор-колодец. Двор за его доходным домом был обширным, да прибыли совсем не приносил. Устинов сокрушался, но не долго – пока не обратился к Шарлеманю. Тот должен был поставить новый дом – внутри двора, да чтоб квартир поболе, – но так, чтоб двор не стал чрезмерно тёмным. А главным образом, чтобы углы не закрывали свет жильцам напротив.

Иосиф не без удовольствия взглянул на общий план и на эскиз… И цокнул языком. Заказчик поначалу подивился, но новый круглый трёхэтажный корпус принял. А архитектора премировал кольцом. Увы, колечко, к огорчению супруги, затерялось. Но дом-кольцо стоял и по сей день. Неброский, замкнутый кольцеобразный корпус, обвитый строгими оконцами квартир, укрытый во дворе от шума и от лиха. Судьба готовила его для долгой жизни.

Переживёт он всех домовладельцев и все лихие годы перемен.

И через многие десятки лет, когда в Швейцарии закончит свои дни последний представитель рода – сэр Питер Устинов (тот самый, снискавший всемирную славу), невзрачный дом-кольцо будет стоять – почти что в первозданном виде.

«Должно быть, рекомендовал меня купец Устинов… Спасибо вам, Михайло Андрианович за то, что не забыли Шарлеманя», – сказал он про себя. Потом захлопнул папку и бережно поставил на стеллаж.

«Ну что ж, домовладельческое дело нынче в моде. Сапожников, известно, проявляет интерес. И если предложение выгодное, то…

Прервав на этом рассуждения, он встал и подошел к окну.  Сжал за спиной вспотевшие ладони…

Одно, одно досадливо саднило, беспокоя… Та фраза, сказанная странным незнакомцем. «Вас верьте, не забудут.» Звучавшее, определенно, обещанием.

Это вселяло холодок тревоги. Пусть не пугало, но серьёзно беспокоило его.

Однако, чтобы знать наверняка, надобно, ехать. Там, за беседой всё и прояснится. На том и порешим, ну а пока…

До пятницы были ещё три дня и ночи, что чуть не целиком ушли в работу. Он обещал Ей не откладывать проект.

Глава 10. А заодно и отыграетесь

В пятницу вечером, в пятом часу, коляска господина Шарлеманя подъехала к парадному Купеческого клуба.

Архитектор зашёл в вестибюль с высоким зеркалом в затейливой витой оправе, диванами и неширокой лестницей, и протянул лакею приглашение. Один из служащих с поклоном, но в молчании принял одежду, а после жестом пригласил последовать за ним. Пройдя сквозь анфиладу небольших гостиных и буфетных, они вошли в уютную бильярдную. Там находились два солидных, затянутых в зелёное сукно, стола, и пара кресел возле инкрустированного столика с напитками, стоявшего рядом с лепным камином.

В бильярдной, разминаясь, ожидал игрок, который, с появлением Шарлеманя, выпрямил спину, и, отложив свой кий, шагнул тому на встречу, протягивая руку для пожатия.

– Господин Шарлемань, Иосиф Иванович? Премного рад.

И совершив рукопожатие, указал на столик:

– Ликёры, неплохой шотландский бренди? Мадера?

– Пожалуй, что немного бренди, благодарствую…

Признаться, Шарлемань в своём кругу склонялся больше к водке, да настойкам (как многие, кто был из «обрусевших»). Зато российское купечество, напротив, предпочитало отдыхать по-европейски… Сапожников кивнул и подал знак лакею. Тот, подойдя к столу, сноровисто разлил напитки и быстро вышел.

Иосиф Шарлемань и Алексей Семёнович Сапожников присели.

С виду Сапожников был невысоким, крепким, но не полным, на вид немногим старше средних лет. С лица непрост, хотя вполне приятен, одет по моде, но без показного щегольства (хотя с его английским сюртуком окладистая борода и волосы, остриженные «под горшок» смотрелись несколько некстати). Вскоре они подняли рюмки, пригубили…

– Мне описали вас, как человека с безупречной репутацией. Но в обществе вы появляетесь не часто. Что тоже, соглашусь, похвально. А что же опера, театр? Не любитель?

Шарлемань слегка повёл плечами:

– С тех пор, как овдовел, почти не выезжаю. Визиты делаю, но больше по делам. Много работаю. А жить предпочитаю скромно и уединенно.

Сапожников, чуть морщась, залпом опрокинул рюмку.

– В бильярд, надеюсь, вы не новичок?

– Ну отчего же? Было время – увлекался.

– Ну вот и славно-с. Стало быть, приступим…

Оба сошлись на «русской пирамиде», на 71очко. Здесь Алексей Семёнович – явно из побуждений такта – вначале предложил играть на интерес. Но архитектор от такого предложения отказался. Тогда договорились на бургунском, полдюжине бутылок. Скрепили уговор рукопожатием, и, выбрав кии, подошли к столу.

Сапожников сначала с удовольствием провёл ладонью о блестящий бортик.

– Столы английские, в 12 футов. Вот думаю наладить собственное производство. Почему бы и нет? Спрос растёт, из Европы выписывать хлопотно. А хитрости всего – сукно, да лес.

При розыгрыше первого удара шар архитектора ушёл вперед. Шарлемань быстро вошёл в азарт, приободрился, и, встав в позицию, легко послал биток.

– Мой интерес к вам в плане консультации и с перспективой, – Сапожников заговорил о деле просто и без перехода, как будто продолжая разговор.

И Шарлемань столь же легко переключился.

– К вашим услугам, Алексей Семёнович. Так, стало быть, интересует вас…

– Ну, наперво, имеющийся в собственности дом. Я проживаю с небольшим семейством на Галерной улице. Особнячок для нас удобен, хоть и скромен. Нам большего пока не надобно. Но вот обширный двор почти пустует – конюшня, банька, да сараи…

Архитектор, ловко опустив шар в лузу, на это понимающе кивнул:

– Желаете соорудить постройку, как во дворе Михайлы Андрианыча?

– Михайло Андрианович? – Сапожников, задумавшись, приподнял брови. – Который? Что-то сразу не припомню.

– Шутить изволите? Так господин Устинов!

– Устинов? – Алексей Семёнович огладил бороду. – С Устиновым я раньше был в знакомстве, пусть и не коротко. Но не встречались мы уже давно. Да и от дел Устинов из-за слабого здоровья, отошёл. Других подробностей я про него не знаю. Вы, вероятно, с ним знакомы ближе.

Тут Шарлемань почувствовал дрожание в руках, кий заскользил, биток пошёл неверно…

Тогда Сапожников спокойно встал к столу, прицелился, ударил точно, вкусно. Потом, не отвлекаясь от игры, спросил:

– Так что там у Михайлы Андриановича во дворе – занятное строение?

Несчастный архитектор объяснил – про давнишний заказ, доходный дом. Количество квартир для найма. И в целом – выгодность всего проекта.

Сапожников, едва кивнув, ответил – но без особенного интереса:

– Доходы у домовладельцев небольшие, зато надёжные. Возможно, я подумаю об этом. Участок прикуплю, коли позволит капитал… (Он поднял голову и посмотрел на Шарлеманя с хитрой миной.) Сейчас такое не ко времени – достаточно забот без этого. Моя-то просьба к вам иного свойства.

Он снова наклонился над столом и изготовился. Ударил – и три шара сели в лунки, тускло поблёскивая глянцем боковин. Сапожников с довольным видом провёл по волосам и снова обратился к Шарлеманю.

– Я, собственно, рассчитывал пристроить флигелёк – под гостевые нужды. Чтобы работники, прибыв из Нижнего, из Астрахани, и прочих весей, в гостиницы не заселялись, а были сразу по приезде под рукой. Да чтобы просто и с удобствами, но без излишек. Потом задумал перестроить баньку…

Иосиф Шарлемань пожал плечами.

– Задача тут совсем не сложная. Здесь вам полезнее толковый инженер, чем архитектор.

На это Алексей Семёнович, послав очередной биток, едва заметно усмехнулся в бороду.

– Да вы, гляжу, обидеться решили. Заказец не для вашего полёту! Так я ведь, неспроста оговорился – про «наперво», да «с перспективой». Запамятовали? А то и слушали без должного внимания, что человеку дела не пристало.

Он снова перешёл к игре, намеренно оставив архитектора в большом смущении. Купец Сапожников играл почти без страсти, но с успокоенностью мастерства.

– С началом лета я отбуду в Нижний Новгород. Бывали в Нижнем Новгороде? Нет? – он усмехнулся понимающе. –  Понятно. От Петербурга до него неблизко… Там моя главная контора и склады. Думаю строиться всерьёз и капитально. Сначала перестрою дом с подворьем, для представительности, на столичный лад – это в провинции немало значит. Затем нужны удобные дома для служащих, гостиница. Больница для рабочих, школа. По мере сил, построю церковь, богадельню… – он поднял голову и встретился глазами с Шарлеманем. – Мне нужен опытный, надёжный человек. А потому я должен присмотреться к вам, сработаться. Вот потому и предлагаю, так сказать, для первого ознакомления. Если управитесь до лета – сговоримся…

В душе Иосифа Ивановича Шарлеманя произошло смятение. «Заказец» оказался далеко не шуткой и сулил большие барыши. Заказчик-то, действительно, – жирён!

Так может бросить всё к чертям, уехать в Нижний, а там и будь что будет!

И тут же – будто хмель сошёл – подумалось: кому-то надо, чтобы он убрался из столицы – да года на три… Умно – и не поспоришь. А хитро! Так кто же ты, каналья – благодетель?!

У Шарлеманя закружилась голова, все мысли разом перепутались.

– Однако, любезный Иосиф Иванович, партия! – негромко, но весомо объявил его партнёр и отложил свой кий.

И архитектор всё-таки пришёл в себя.

– Примите мои поздравления. Выигрыш хотите сразу, или доставить позже – к вам домой?

Сапожников лукаво усмехнулся.

– Ко мне домой, да непременно, чтобы к утру и в воскресенье.

– Распоряжусь, как скажите, – ответил Шарлемань. – Хотелось бы ещё задать вопрос…

Сапожников, кивнув, пожал плечами.

– Пожалуйста. Коли смогу – отвечу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.