Дмитрий Авилов
Кошка с одним хвостом

…а зачем здесь я? Из любопытства.

– Твой порок, – сказал Восьмой, – а пороки у нас лечат.

Александр Абрамов, Сергей Абрамов

«Легенда о снежном человеке»

Друзья мне говорят:

– Напиши про Чернобыль! Ты же был на Чернобыле? Ну вот и напиши об этом!

Ну а как я могу написать про Чернобыль и не рассказать про службу в армии? Ведь ликвидация последствий аварии на ЧАЭС[1] была для нас, как «дембельский аккорд». С другой стороны, это был лишь некий мимолётный эпизод в нашей долгой и срочной службе. Какие-то два месяца из тех двух лет, в течение которых мы отдавали свой первородный долг Родине.

Но нет, не переживайте. Все два года я вам описывать не собираюсь. Поведаю только о том, что, как говорится, к слову пришлось. К тому же, когда где-нибудь в компании, да под пиво, набравшись смелости, я принимаюсь об этом рассказывать, обязательно находится тот, кто начинает спорить, протестовать и даже обвинять. Причём делать это столь рьяно, как будто речь идёт о чести прекрасной дамы:

– Да ты, брат, гонишь! Да разве ж это армия?! Да ты, брат, службы не видел!

Ну, может быть, может быть… Может быть, так оно и есть. Тогда что ж? Тогда, пожалуй, во избежание, так и начнём.

Ничего этого не было. Все фамилии, имена и обстоятельства выдуманы, а совпадения случайны. И страны этой больше нет, и никогда не было, и меня там не было. Да разве могло такое быть? Конечно же, нет, так не бывает, я, конечно же, всё это выдумал.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Вильча – Неданчичи… Неданчичи – Вильча… Для меня «зона», или, как её официально называют, «зона отчуждения», сводилась к отрезку железнодорожного полотна между этими двумя населёнными пунктами. Вообще-то, нас изначально готовили диспетчерами на станцию Янов. Был и такой проект. Месяца полтора-два мы честно что-то учили, но гражданские, принимавшие экзамены, нас «завернули», сказав, что на диспетчера в такие сроки не готовят. Спасибо им, конечно, но мне, например, тогда было очень обидно. Во-первых, я учил, и по билетам я всё ответил, ну, почти всё. Во-вторых, ну что там была за работа? Чтобы было понятно, я поясню – для тех, кто не знает, как ходят поезда.

Вот есть перегон, участок железной дороги, допустим, между станциями Вильча и Неданчичи. Дорога в одну колею. Когда на этот перегон входит состав, предположим, со стороны Вильчи, он его, как говорят, занимает. Диспетчер Вильчи сообщает об этом коллеге на Неданчичах, и тот, в свою очередь, никого на этот участок пути уже не выпускает. То есть только один состав на перегоне. А станция Янов находится примерно посередине, аккурат напротив ЧАЭС, делит перегон надвое и позволяет загнать туда уже не один, а два состава. Вот такая арифметика. А движения-то там никакого.

Ну, «вертушечка»[2] придёт – грунт скинет, ну, дрезинка бойцов «на лопату» привезёт – и всё. Тишь да гладь.

За путями – Припять, за плечом – Рыжий лес. Один состав на левом перегоне, другой состав на правом, а ты – посередине. И тишина. Опять-таки четвёртый энергоблок недалеко. Будет что вспомнить, в альбом вставить. Кстати, скажу сразу, чтобы не путаться. Это в ВДВ «вертушками» вертолёты называли, у нас в ЖДВ так назывались специальные составы, которые ходили туда-сюда. Например, с грунтом, от карьера до новостройки.

Но горевали мы недолго. Весь этот аттракцион со сдачей экзаменов провалился под Новый год, а уже в марте нас снова засобирали в долгожданную командировку. К тому времени мы, наверное, здорово всем надоели в Мостиске[3] – толпа преддембелей[4] и дедов[5], откровенно пинающих балду и уже с трудом соблюдающих даже видимость уставных взаимоотношений.

А поскольку я был не только преддембелем, но и связистом, в батальоне связи, где, разумеется, были свои связисты, мне совершенно нечего было делать. То есть совсем. То есть до такой степени, что я буквально хватался за любую работу, не унизительную для моего статуса. В какой-то момент надо мной сжалились. Выдали шурупы, молоток, шлямбур, и я принялся самозабвенно долбить стены по всей казарме. Вешал карнизы, полки, какие-то плакаты с наглядной агитацией. Кончилось это тем, что, вешая очередной стенд, я пробил насквозь перегородку в «ленинской комнате» и шмат штукатурки рухнул в соседнюю аудиторию, где шла политинформация.

Вообще-то наша часть, как говорили, располагалась в старых австрийских казармах – двухэтажных зданиях красного кирпича, с высоченными потолками и метровыми стенами. Мысль о том, что комнаты, в которых проходили занятия, были поналеплены вдоль короткой стены в полкирпича[6], просто не приходила в голову. Надо ли говорить, что дыру в стене я не стал заделывать, а просто прикрыл очередным стендом.

По достоинству оценив моё усердие и смекалку, наш новый замполит пригласил меня вместе с другими неприкаянными помочь ему с ремонтом. Справились, надо сказать, мы быстро, за день или за два. Что-то подмазали, где-то подштукатурили, побелили потолок, поклеили обои… По окончании работ, в знак благодарности, замполит неожиданно широким жестом выставил нам ящик пива и по-отечески сел пить его с нами. Он был немногим старше нас – старлей, недавно закончивший училище. Под конец посиделки он так расчувствовался, что закатил пламенную и неуставную речь.

– Эх, пацаны, вам, считай, завтра на дембель[7], а мне ещё двадцать пять лет! Трубить и трубить!

Хороший он был мужик. Надеюсь, воспользовался перестройкой и устроился на гражданке.

Но надо сказать, что пивко-то мы и без него потягивали. Нами даже был разработан и внедрён способ покупки в увольнительном ящика пива на «наркомовские» семь рублей. А вдохновило нас на это некое произведение Катаева, в котором мальчик сетовал, что дедушка, мол, купил голубой шкалик за шесть копеечек, напился и разбил пустую бутылку, а ведь мог бы её сдать и выручить копейку залога. Могут теперь что угодно говорить про советскую систему образования, но нас научили читать, считать и выделять главное.

А теперь – смотрим внимательно.

Ящик пива «Ячменный колос», 20 бутылок по 54 копейки – 10 рублей 80 копеек. А у нас, напоминаю, только «наркомовские» 7 рублей. Не получается?

Считаем: 6 рублей 48 копеек – 12 бутылок пива и 52 копеечки в остатке. Аккуратно выпиваем и сдаём дюжину пустых бутылок по 20 копеек. Получаем 2, 40 да 52 копеечки остатка – итого 2, 92.

На вырученное покупаем пять бутылок пива по 54 копейки и имеем ещё 22 копейки в остатке.

Пиво аккуратненько выпиваем, посуду сдаём и к вырученному целковому прибавляем 22 копейки остатка. Итого – рубль двадцать два. Усекаете?

На вырученные деньги покупаем ещё две бутылки пива по 54 копейки, итого – за пивасик рубль восемь и 14 копеек остатка.

Сдаём оставшиеся после распития последние две бутылки, складываем 20 + 20 + 14 остатка, и – вуаля – ещё одна! Вот и погуляли!

Считаем ещё раз: 12 бутылок плюс 5 + 2 + 1 – итого 20. Ноль в ноль.

Так ещё и пачку «Дымка» или «Верховины» в придачу сверху, на последнюю сданную! А что вы хотите? Белая кость! Отдельная гвардейская железнодорожная рота эксплуатации. Наш паровоз первым в Берлин вошёл, между прочим, что ж мы теперь, и пивка не попьём?

КУЛЬТУРНАЯ ЭЛИТА

Тут надо, наконец, раскрыть все карты и признаться, что поддавали-то мы изрядно и регулярно. Не то чтобы прямо так сильно хотелось, но в этом армейском питии был какой-то нездоровый азарт, какая-то зудящая сласть доступного, но запретного.

В Закарпатье на трассе пили вино. Пили так, что к весне в округе оставался только перебродивший виноградный жмых. Местные в него насыпали сахара, доливали воды, и наш праздник продолжался. Были, конечно, эстеты, покупавшие одеколон «Тройной» или лосьон «Огуречный», но таких были единицы, и на них смотрели с недоумением.

Как-то, на втором году, мне из дома прислали одеколон «В полёт» с надписью «НЗ». Дорогой, зараза, 4, 60. Наверное, хороший! Собралась дегустационная комиссия во главе с ротным писарем и киномехаником. Можно сказать, культурная элита. Предложили мне недорогую альтернативу, для «после бритья». Долго топтались вокруг да около, подыскивая слова и аргументы, – уговорили, махнулся.

Да мне, признаться, и самому было интересно посмотреть, как они в себя это – того. Сам-то я ни-ни, ну если только чуток, самую малость, попробовать за компанию. А на то, как другие гробятся, – что ж не посмотреть? Святое дело!

Опростали фунфырик в кружку, плеснули воды, пошла реакция, раствор сначала позеленел, потом неожиданно приобрёл мутно-молочный оттенок. Сели пить вкруговую. Парфюм ядрёный! Уж и кряхтели, и морщились, но марку держали. А я смотрел на них и думал: «Вот они что себе видели, что одеколон – как коньяк? Чем дороже, тем лучше?» Озорство, чистой воды озорство. И зачем было пить эту дрянь, да ещё и тратить свои кровные, когда вокруг столько винища и процветает натуральный обмен? Пей, Родина платит! Пара сапог – ведро, бушлат – лагун вина. Каптёр спишет. Правда, чайник – трояк, а фляжка – рупь. Ну да это уже была мелкая тара, и для неё было сложно придумать достойный эквивалент. Но зато ей находили достойное применение. Был такой некий гусарский шик – пить при офицерах. Я вот так как-то из такой фляжки аж при начштабе бригады винцо цедил. Всё боялся, а ну как его пропрёт на демократию, мол: «Дай-ка и мне из твоей фляжки, солдатик!» Но не таков был советский офицер! Не таков! Слава богу. А вот на Чернобыле… Что было на Чернобыле… Но не будем торопить события, «далi буде», всё впереди, всё по порядку, всё расскажу.

И работали. Работали, работали, работали. Работали, как заведённые, как проклятые. До обмороков, до галлюцинаций и потери сознания. Это не преувеличение, не фигура речи. Скажешь, я для красного словца?

Когда приходил октябрь и бригада не выполняла план, начинались КШУ[8], ТСУ[9] и дожди. Я видел, как ребята-путейцы, придя вечером с трассы, шли мимо столовой в палатки и падали ничком на койки, а старшина с дневальными молча ходили и стаскивали с уже спящих сапоги. Так было не всегда, но так тоже было.

Однажды они на строительстве НФС[10] перебили нам экскаватором кабель, по-моему, на 60 или 80 пар. Кабель старый, свинцовый, все жилы одинаковые, тестера нет, ничего нет. То есть всё, конечно, было, но старшина не выдавал, мотивируя это тем, что мы пропьём, а ему отвечать. И в этом был резон. Незадолго до того наши коллеги с «Горизонта» за ночь таки прогуляли полевой коммутатор, телефоны и шесть километров полевого кабеля прямой линии в придачу. Хорошо, что один из них, проснувшись к обеду, всё вспомнил, усовестился, пошёл на станцию, украл обратно у гражданских пропитый телефон и вышел на связь через «город».

Но мы-то были не такими! Совсем не такими! Мы даже купили на свои кровные маленькую блестящую шлицевую отвёрточку с бледно-зеленоватой восьмигранной пластиковой ручкой. Мы же были связисты – белая кость. Мы же даже в петличках носили скрещенные молнии. Впрочем, кого я обманываю, ребята на «Горизонте» тоже носили в петличках скрещенные молнии, и он, видимо, это прекрасно знал.

Поэтому, боже, что это была за работа! Мы с Жекой суток трое не спали точно. В отсутствие тестера использовали вынутую из телефона «гэбэшку»[11] на 10 вольт и солдатскую смекалку. Один прижимал к батарейке клеммы, другой в котловане, в грязи, облизывал провода в поисках пар, пока язык не опухал и не начинал неметь, потом менялись. И так – от бокса до разрыва и от разрыва до коммутатора. Потом наковыряли где-то немного битума, сварили его в жестяной банке, вымочили в нём полоску от старой простыни, да так и заизолировали. Да ещё и в первый же час полёвку кинули на «город» и дали какую-никакую связь через гражданских.

В общем, если ты в детстве не плавил свинчатку и не надувал лягушек через соломинку, тебе нечего делать в армии. А если у тебя в жизни всё это было, то ничему новому уже не научишься.

Надо ли говорить, что на трассе солдаты переставали отдавать честь офицерам, а те – обращать на это внимание. Я помню, как в мою сторону все косились, когда меня только-только перевели в Батьево из управления бригады…

В ЦАРСТВЕ БЕЛОГО ПАРКЕТА

О! Рота управления бригады! Настоящий асфальтовый плац, солдаты, отдающие честь даже друг другу, и белый-белый паркет в казарме. С этого благолепия и началась моя служба.

О паркете надо рассказать отдельно. Во-первых, по казарме мы ходили исключительно в кирзовых тапочках, чтобы не оставлять на паркете чёрные полосы каблуками сапог. Во-вторых, каждое второе воскресенье, по «плану выходного дня», рота строилась, дневальные надевали сапоги и торжественно выносили на середину пару листов оконного стекла. В гробовой тишине они брали стёкла вдвоём за края и, опустив их книзу, с лёгким взмахом били плашмя об пол перед замершим строем, после чего топтали каблуками крупные осколки. Со стороны казалось, что два солдата сначала разводили руками, кланялись друг другу, а после, встряхнув кистями рук, распрямлялись и пускались в пляс. На этом «танце» церемониальная часть заканчивалась. Далее следовала команда «разойтись и приступить». И мы, соблюдая очерёдность согласно сроку службы, разбредались разбирать осколки. Иногда слышалось злобное шипение:

– Ты куда ручонки тянешь, гусина[12]! Не видишь, дедушка стёклышко выбирает!

Дело в том, что паркет в казарме скребли все, вне зависимости от срока службы и положения, занимаемого в солдатской иерархии, и отцы-командиры за этим послеживали. Всем выделялись примерно равные квадраты пола, каждый потом лично сдавал свой участок и отчитывался за проделанный фронт работ. Получалось, что единственное, на чём можно было выгадать, так это на стекольном бое. Зато потом, когда паркет был отциклёван, старшие товарищи под благовидными предлогами самоустранялись от дальнейшей работы. Попробовал как-то и я, чего греха таить, воспользоваться этой схемой, но мне тут же объяснили, что в моём случае она не работает.

Надо заметить, что вообще-то молодым в бригаде жилось замечательно. Правда, понял я это только потом. Часть была, как говорили, уставная, и деды «угнетали» нас, затравленно озираясь и опасливо косясь по сторонам. Ну, так вот. Когда старослужащие сваливали, казарма подметалась и из каптёрки выволакивались две «машки». Это, если кто не знает, такие, похожие на швабры, широкие щётки с длинными ручками и чугунными утяжелителями. На паркет выдавливалась мастика, и он натирался до блеска. По большому счёту, это была работа дневальных, но, поскольку все старослужащие были заняты в «управлении», наряды по роте было суждено «тащить» молодым. Рядовым – дневальными, сержантам – дежурными по роте. До, так сказать, освобождения вакансий в связи с уходом на дембель. Стоишь, бывало, ночью на тумбочке, справа – взвод связи, слева – карданы. Справа – то и дело, тревожно и надсадно: «Чаща! Слушаю вас!» – и совсем уже истерично: «Слушаю вас, товарищ полковник!» Потом – с усердием и тревогой:

«Вызываю, товарищ полковник!» – и, уже срывая голос, на пределе связок: «Горизонт! Горизонт!! Горизонт!!!» – … далее непечатно. А потом, после паузы, вдруг светло и благостно: «Соединяю, товарищ полковник!» – и затихало, вот и отпустило его, мятежного. А слева тем временем: «Др-др-др-дру-уе-уе-уе-е-е-е-и-и-и-ы-ы…» – и далее тоже непечатно. Удивительно только, как друг другу спать не мешали.

Солдатские сны. В армии даже сны непечатные. Но, если вдуматься, они в тот момент охраняли Родину, а я охранял их сон. Хотя, по совести сказать, спать не помешала бы и боевая тревога. Наверное, именно поэтому к ней наша часть начала готовиться заранее.

ВСЯ ПРАВДА

Про армию никогда не напишут всю правду, чтобы не выдать военную тайну. Именно поэтому всю правду и я писать не стану. Да я её никогда и не знал, а теперь ещё и не помню. К примеру, не знаю, как в других частях, но в нашей о предстоящей внезапной проверке, учениях и боевой тревоге узнали где-то за месяц. Ну, мы-то уж точно за месяц, мы ж связисты.

Я в тот день как раз в ожидании вакансии ошивался на телеграфном узле, поскольку свою дальнейшую воинскую карьеру связывал именно с ним. Дело в том, что у меня была гражданская специальность – телеграфист. Я её себе честно вымучил в школе на УПК[13].

Ну так вот, мы-то эту телеграмму и приняли. И пока один клеил ленточку и оформлял документ для господ офицеров, другие уже звонили в роту и «радовали» товарищей. Может быть, именно тогда впервые у меня и возникла параллель с крепостными. Нам пришло высочайшее повеление: пойти за сарай, срезать хворостину и выпороть себя, но непременно внезапно.

Как бы там ни было, часть принялась готовиться к учениям и предстоящей тревоге. Поначалу всё складывалось как нельзя более удачно. Незадолго до означенных мероприятий к нам в бригаду передали три старых сломанных БТРа.

Можно сказать, привезли в автопарк умирать. Три стальные щербатые чушки скинули у боксов на гравий, и земля содрогнулась.

Но водилы у нас были по-хорошему наглые, грамотные и рукастые. Поменяли двигатели, перебрали трансмиссию, подчистили, подлопатили-подлатали, подкрасили, и всё заработало. Были, конечно, проблемы – то что-то в них не желало синхронизироваться, то ещё что-нибудь, но в итоге всё победили и со всем справились. Так в нашей бригаде появилась своя бронетехника. И, как всегда водится в таких случаях, когда сами восстановили, потом оживляли. Им дали имена, с ними разговаривали, водили «гулять» по парку, здоровались и хлопали при встрече по пыльным бортам. Не удивлюсь, если с ними втихаря делились конфетами из посылок или показывали фотографии девчонок и читали письма из дома. На одном поставили сверху пулемёт, на другом – радиостанцию, это был наш БТР связи, а на третий ничего не поставили. Видно, это был очень важный, штабной БТР.

Принимать работу приехал сам командир бригады гвардии майор Емельченко. Интересный, надо сказать, субъект. Майору в тридцать с небольшим получить в мирное время в управление бригаду – это, я вам скажу… для тех, кто понимает… вещь непростая. Но поговаривали, что он удачно женился, и это многое объясняло. Связисты, они такие сплетники! Пухленький и ладненький, свеженький и хрустященький, весь такой ухоженный, в форме, видимо, пошитой у хорошего портного, в фуражке «Энтерпрайз» с немыслимо задранной тульей, благоухающий парфюмом, он долго молча ходил вокруг отремонтированной техники, то сурово всматриваясь в тупую броню, то поглаживая её пальчиком. Над парком повисла гнетущая тишина, все обречённо ждали развязки. Рядом молча стояли офицеры, навытяжку молча стояли и мы, молчание росло и разбредалось, а он всё ходил и ходил кругами, словно сгонял его, как пастух стадо.

* * *

Вот так же, уже потом, в Батьеве, он кружил на дорожке под окном моего коммутатора. Сыпались отрывистые команды, висели серые облака, моросил дождь, работы не было, звонить было некому, все офицеры ходили строем по автопарку и месили хромом грязь. Бригада не выполняла план. Я сидел за пультом и от нечего делать смотрел на них в окно.

– На-ле-е-во!

– Шагом а-арш!

– Стой, раз-два!

– Круго-о-м марш!

– Направо, через одного!

– Руки в локтях согнуть!..

А я смотрел и думал: вот, умные, взрослые, многие действительно хорошие люди, у некоторых дети – мои ровесники…

И вдруг:

– Вспышка с тыла!

И, словно поймав спиной мой оторопелый взгляд, резко обернувшись:

– А ты занавесочку-то задёрни!

* * *

– А почему это на наших бэтээрах нет никаких отличительных знаков?! У всех есть, а у нас нет?! – неожиданно рявкнул он, выведя меня из оцепенения.

Надо сказать, что, как правило, на технике рисуют такую же эмблему, как в петлицах у солдат. Заданная тема была предельно ясна. Все тут же оживились, загалдели, задискутировали, посыпались предложения… Но эмблему ЖДВ, посовещавшись, неожиданно отклонили. Не знаю уж, что повлияло на решение, думаю, некие эстетические воззрения, а может быть, и мнение комбрига.

– У связистов… иди сюда, боец! Вот! – воскликнул он, одной рукой хватая меня за ворот и тыча в петличку пальцем. – Скрещенные молнии!

– Почему знаки различия не по уставу?! – это уже мне.

– У лётчиков – пропеллер, у десантников – парашютики, – вдохновенно продолжал он, воздев палец и тут же забыв обо мне, – а у нас будут… – он на секунду задумался, – паровозики!

Строй выдохнул.

Ну, паровозики так паровозики. Как говорится, наше дело бабье. Художник на листе плотной бумаги нарисовал трафарет, его утвердили и белой краской оттампонировали на зелёных бортах. Произведение было гениально в своей простоте. Слева направо – вертикальный прямоугольник с окошком и под ним большой кружочек, далее – горизонтальный прямоугольник с трубой, под ним несколько маленьких кружочков и треугольник метельника[14]. Всё. Не помню только, был ли над трубой дымок. Типичный «Паровозик из Ромашкова», скажете вы. Возможно. Но, с другой стороны, тот, кто видел эмблему железнодорожных войск, сможет оценить по достоинству и мудрость начальства, и радость художника.

ВИЛЬЧА

От станции Вильча до нашей теплушки было, по ощущениям, километра полтора-два. Ну да кто же их мерил? По шпалам ходить неудобно – не в шаг. Говорят, это какой-то умник придумал, чтобы по путям не бегали. Вот я и наловчился ходить по головке рельса, как по канату. Не сразу. Такое сразу да в солдатских сапогах, думаю, вряд ли кто бы освоил. Сначала прошёл шагов десять, потом двадцать, потом пятьдесят, и так, постепенно… Но до конца так ни разу и не дошёл. Навыка нет. В этом мире вообще ничего не происходит вдруг. «Вдруг» – это иллюзия, просто мы не всегда точно определяем начало. Вот и в тот день, когда по рации раздалось: «Диспетчер станция Вильча?» – это было не «вдруг», это был гвардии младший сержант Халиков. И, видя, как на пульте вспыхивают один за другим занимаемые им участки пути, бессмысленно было в отчаянье вопрошать:

– Халиков, ты где?!

Ну если только для того, чтобы услышать в ответ радостное:

– Красный проехал!

Гражданский диспетчер, с которым за мгновение до этого мы, коротая время, пили чай и мило беседовали, уже повернулся ко мне спиной, лихорадочно жал кнопки и щёлкал на пульте тумблерами, переводя стрелки.

– Иди, твои приехали, – не глядя буркнул он.

Я встал, попрощался и вышел.

Хотел написать: «Этот день выдался очень тяжёлым…» – и осёкся. Зачем выдумывать? День как день, да я его и не помню. Прошёл, как не было. Работали.

Здесь я больше не был связистом, здесь мною затыкали трудовые дыры. Или, точнее, дыры труда, дыры в труде…

В общем, я был тем, кто должен был быть, но кого не было. В тот день я был диспетчером грузоперевозок. Оформлял грузы. Работы было немного, работа была неинтересная.

Пришла «вертушка» с грунтом, её надо было оформить, заполнить документы, завтра разгрузка. Значит, завтра я буду составителем, точнее, и составителем тоже. А послезавтра мы будем грузить этот грунт в «грязную вертушку»[15], и я буду следить за погрузкой. Значит, буду как бы «вертушечником». Правда, в выгрузке грунта или там щебня я пока не участвовал. То есть, если бы Родина доверила, я бы справился, но Родина пока не доверяла, а значит, полноценным «вертушечником» я пока не был. Это, к примеру, как я пару-тройку раз водил тепловоз, но машинистом, бесспорно, считаться не мог. Машинистом считался даже Халиков, а я супротив него был как обезьянка с бубенчиком супротив Паганини. Халиков, или Басмач, как мы его звали между собой, был живой, что удивительно, легендой. Сейчас объясню почему. Он обладал самоубийственным для машиниста качеством. Он не умел вовремя остановить состав. Или не придавал этому значения. Помню, как мы ехали в зону за каким-то «надом». Я, видимо, составителем, «партизан»[16] Пашка Александров – машинистом, а Халиков – помощником машиниста. И началось. Подъезжаем к какому-то полустанку, Пашка с подначкой ему и говорит:

– А спорим, я сейчас остановлю ровно у таблички «Остановка первого вагона»?

Тот:

– Да ладно!

Ну, Пашка и тормозит ноль в ноль. Едем дальше, следующий заброшенный перрончик. Пашка опять забрасывает, не унимается.

– А спорим, я и сейчас остановлю первый вагон у таблички «Остановка первого вагона»?

Остановил, конечно, не так чисто, как в первый раз, но всё равно. Вот так вот, спинным мозгом две секции ТЭ-3[17] отмерить! И хотя, с одной стороны, Пашка дома электрички Москва – Рязань гонял, и вроде как всё понятно, но, с другой стороны, магистральный грузовой тепловоз и тридцать вагонов с грунтом – это вам не электричка, масса-то другая. Тут вся соль в том, что торможение надо начинать вовремя, сообразуясь с массой и скоростью. Примерно так, как учит ГИБДД. Но вот этого-то как раз Халиков делать… скажем так, не любил. Ну, иногда всё-таки так делал.

А легендой его сделал въезд в зону. Дело в том, что, когда мы приехали, где-то через девять месяцев после аварии, вся территория отчуждения уже была обнесена забором. Для въезда по железной дороге поставили железные ворота и коридорчик сделали из колючей проволоки. Да-да, всё как у Тарковского. Именно эти-то ворота Басмач и снёс, причём дважды. Первый раз я не присутствовал, а во второй – чуть пулю не схлопотал.

Подъезжаем: Крава – помощником, слева, Басмач – «за штурвалом», справа, я – на табуретке посередине, техника прохождения прежняя. Ну, то есть «объект» уже в поле зрения, а скорость сбрасывать пока никто не собирается. Это ж только в кино: мчится состав, на путях сидит маленькая девочка, машинист гудит, гудит, потом видит – делать нечего, и – бах по тормозам! Поезд останавливается, тяжёлый метельник повисает, дрожа над головой спасённого младенца. Ага, щас!

Глядим, а солдат-вэвэшник[18], увидев, что это останавливаться уже не будет, передёргивает затвор. Прошлый раз их многому научил. Все падаем на пол, лежим, ждём очереди, и вдруг слышим: «бздыньк»! Ворота проехали. Вот так, просто «бздыньк» и всё – нет ворот, а Халиков – уже легенда. Такой простой, лежит рядом с нами на грязном полу и улыбается.

Да и что для нас были эти ворота? Пусть даже стальные, пусть даже на замке и обмотанные после прошлого раза толстенной цепью. Тепловоз двести с лишним тонн, да тридцать вагонов с грунтом под сто тонн каждый, да на скорости километров шестьдесят, и автосцепка торчит впереди, как стенобитный таран. В общем, не ставили с тех пор больше ворот. А тому парню, что не стрелял, огромное-преогромное спасибо. Надеюсь, ему ничего за это не было.

КУНГ

Когда я написал, что мы жили в теплушке, я написал правду. Может, это и не было именно тем, в чём возили ссыльных или возвращались с фронта, но это был крытый товарный вагон, который распахивался посередине. Справа была наша… Спальня? Казарма? Кубрик? Я затрудняюсь это назвать. А слева были кухня, столовая, тренажёрный и банкетный залы. Словом, справа мы спали – слева мы жили. Ах да, с нами ещё иногда ночевал наш прапорщик. Когда он всё-таки приходил, то спал отдельно от нас, на кухне. Справа стояли наши двухъярусные кровати, на полу лежал ковёр, на стенах висели гобелены с оленями, а с потолка свисала и мешала ходить хрустальная люстра. Помню, как, только приехав с Неданчичей, я, войдя, замер, ошарашенный этим «великолепием». В дальнем конце, у огромного цветного телевизора, сидел Басмач и пытался что-то с ним сделать.

– Уже шестой привожу, не работает! – пояснил он, добавив несколько сильных эпитетов, соответствующих ситуации. Я, конечно, не был специалистом по ремонту телевизоров, но как связист, оглядев его, поломку нашёл сразу.

– Халиков, антенны-то нет!

– Да ладно! – и, немного подумав, – а что это?

Пришлось, не вдаваясь в подробности, объяснить, что это, зачем и как выглядит.

– А! О-о! Я это видел! Я сегодня привезу!

– Как приехали, так и шакалит, – беззлобно прокомментировал кто-то.

– Я же для всех! А что? – возмутился тот и развёл руками. – Это же никому не нужно! – он имел в виду, что «там» не нужно.

С этим можно было бы и поспорить. Иногда к нам обращались гражданские с просьбой втихаря помочь им вызволить из зоны какие-то крупногабаритные и ценные пожитки. Холодильник или там телевизор. Мы, конечно, иногда заглядывали в паспорта на предмет прописки, однако, как правило, чаще просто в глаза, и помогали или нет, больше полагаясь на свою интуицию.

Тем не менее так или иначе «шакалили» все. Все, но при этом только Халиков оставался благороден, как Деточкин. Он «шакалил» не для себя, а для всех, для других или, что называется, «для дела». Просто он был неразумно хозяйственным. Однажды приволок из могильника тепловозную рацию взамен сломавшейся. Так в обнимку с ней и пришёл. Выматерили и выбросили.

Сначала у нас и дозиметра-то не было. Те, индивидуальные, похожие на толстые серебристые авторучки, годились только на сувениры. Поэтому про радиацию мы знали лишь то, что она где-то тут есть. Потом всё-таки привезли нормальный ДП-5Б[19], и мы принялись удовлетворять своё любопытство.

Как прошедший химсборы, я имел полное право первым поиграть в дозиметриста. На нашем тепляке и внутри него радиации не было обнаружено.

Рядом стояла железнодорожная платформа со свинцовым КУНГом[20]. Наверное, это было убежище. Окон в нём не было. Были только смотровые щели с толстым многослойным плексигласом[21] и тоже многослойными свинцовыми жалюзи-ставнями. Он весь был какой-то многослойный, как будто его набирали, как сложный пирог, в нужную толщину, скручивая полусантиметровые свинцовые пластины болтами. Тяжёлая дверь открылась хоть и с усилием, но свободно. Внутри, в полумраке, не было ничего, только два ввинченных, как на тепловозе, в пол вращающихся стула да приборы и рычаги управления. К этой платформе, видимо, подсоединяли локомотив и уже из КУНГа управляли составом. Я старательно померил дозиметром и снаружи, и внутри – всё чисто.

– Дезактивировано! – блеснул я умным словом. – К тому же свинец радиации не набирает, – продолжил я умничать, вспоминая, чего понабрался на химсборах.

Был апрель, светило солнце, щебетали какие-то птички. Вдоль дороги вся насыпь была усыпана респираторами, драными противогазами, пустыми бутылками и ещё каким-то вытаявшим барахлом. То там, то тут сквозь мусор, грязь и почерневший снег уже пробивалась молодая трава.

– А тепловоз, наверное, в могильнике, – задумчиво сказал кто-то.

Могильник железнодорожной техники скорее напоминал отстойник. Вагоны, платформы и локомотивы просто стояли в зоне под открытым небом. В феврале, когда ещё лежал снег и рельсы под ним не было видно, казалось, что техника стоит просто в чистом поле. То ли в ожидании дезактивации, то ли пока само выветрится.

На следующий день мы купили в аптеке резиновый бинт и понаделали рогаток. А в выходной скрутили с жалюзи свинцовую пластину поменьше, порубили её мелко на кубики и пошли стрелять по бутылкам.

МИШКА

Да, мы не были героями. Героями были те пожарные, спасатели и вертолётчики, которые приняли первый удар, которые знали, на что шли, знали цену, которую придётся заплатить. Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что героизм подразумевает некую свободу воли и понимание. Оглядываясь назад, могу сказать, что у нас не было ни того ни другого. Всё было просто. Нам просто приказывали, а мы просто жили.

Как-то на досуге в местном клубе мы обнаружили комплект электрогитар, клавиши, ударную установку и даже попытались всё это освоить. Но творческих сил явно не хватало. И прежде всего проваливалась ритм-секция. Если тот, кто может подёргать пальцем струны на басу, среди нас ещё нашёлся, то по-человечески отстучать было уже некому. Бездушное «тыц-тыц» никого не возбуждало и куража не давало. Тем было обиднее, что я знал: в роте управления есть классный ударник. Не то чтобы я желал Мишке командировку на Чернобыль, не приведи бог, но… Расскажу по порядку.

В бригаде был свой крохотный, человек десять-двенадцать, духовой оркестрик. Начали собирать его ещё при мне. Параллельно с реставрацией БТР по высочайшему повелению прошёл конкурс на вакантные должности оркестрантов. Но контингент у нас был таков, что проще было найти человек полтораста, играющих на зурне или карнае, чем хотя бы одного, играющего на гобое. Да, кстати, такового, по-моему, так и не нашли.

Да даже я преодолел бы эти конкурсные испытания, если бы хоть чуточку лучше играл на блок-флейте, а не просто знал, с какой стороны в неё дуть.

На ударных в оркестре сначала играл Володька Удовиченко. Профессиональный актёр, говоривший исключительно с хорошей подачей и на примарном тоне, Володька заведовал клубом и восхитительно рассказывал пошлейшие актёрские анекдоты, которые я цитировать здесь не стану. На репетициях оркестра он вешал на себя большой турецкий барабан с прикреплённой сверху тарелкой, брал в руки вторую тарелку, барабанную «палицу» и ответственно выполнял поставленную задачу. «Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ!» В ритм-то он, конечно, попадал, тут он был молодец, да вот как-то без искорки, без души.

Но поняли мы это, правда, только тогда, когда за дело взялся Мишка Кичуткин. Володьке пришлось сразу потесниться и взять в руки треугольник. Всё познаётся в сравнении. Мишкина музыкальная школа и джазовое музыкальное училище давали о себе знать в каждом «Бум!» и в каждом «Чщ-щ!». Ведь если ты специалист, то не так уж важно, что ты играешь, Smoke on the Water или «Егерский марш». А уж когда ему передали из дома настоящую барабанную установку! Он садился репетировать, а я – рядом в сторонке, чтобы не мешать, и слушал.

Начинал он с того, что пробовал ногой педаль, потом брал в руки палочки и отстукивал, как он говорил, «пары». Сперва медленно, как бы примеряясь, останавливаясь, меняя хват. Потом, сделав свой выбор, начинал понемногу ускоряться, переходил на тройки. Он разогревался, ритм нарастал и вдруг – словно взрывался с криком и воем, обрушиваясь некой одному ему слышной в этом грохоте чарующей мелодией… А потом внезапно всё обрывалось. И в наступившей тишине он молча откладывал барабанные палочки, вставал, шёл в каптёрку, вешал на себя большой барабан с прикреплённой к нему золотистой тарелочкой, брал колотушку, вторую тарелку и отправлялся на плац репетировать с оркестром: «Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ!».

Мишка был цельной личностью, и как целостный человек, будучи ударником, он не только прекрасно стучал на барабанах, но и неплохо боксировал. Мало того, как артист он делал это несколько кокетливо или даже жеманно. На любое предложение пройтись за сортир и там в честной схватке разрешить недоразумение он отвечал:

– Извините меня, я музыкант, мне надо беречь руки, погодите, я сейчас, я мигом, – после этих слов он упархивал к себе в подсобку, надевал небольшие старые боксёрские перчатки и выходил на встречу со своим визави. Иногда его оппоненты проявляли нетерпение и стремились следом за ним в клуб. Иногда, зная о его навыках, делали это вдвоём или даже втроём, и это было большой ошибкой с их стороны.

– Не люблю, когда противников больше двух. В запале можно потерять контроль над ситуацией и случайно убить, – сказал как-то мой знакомый специалист по боевому самбо. Вот и с Мишкой случилась примерно такая же история. Нет, он никого не убил, но один из его противников, падая, снёс головой стальную вешалку в гардеробной и сильно повредился. Пришлось даже позвать прапорщика-медика, так, собственно, всё и открылось. Бойца откачали, забинтовали, отправили в санчасть заживать и сели решать Мишкину судьбу. Неделю где-то решали и решили: дать парню шанс осознать свой проступок и искупить свою вину. И Мишка всё осознал и больше в клубе ни с кем отношения не выяснял. И искупил, ну конечно, а как же! «Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ! Бум! Чщ-щ!»

КАК Я СТАЛ СПЕЦИАЛИСТОМ

На Чернобыле нас стали лучше кормить, реже появлялись офицеры, и, смешавшись с «партизанами», мы получили большую свободу. А уж на их фоне мы всегда выглядели образцовыми солдатами. В принципе да. На Чернобыле служилось поприятнее. Нет, мы понимали, конечно: радиация, свинцовые трусы и всё такое… но ведь не Афган, не стреляют же.

Хотя, может быть, про то, что меньше появлялись офицеры, я и загнул, возможно, это было только моё ощущение. Когда ты постоянно на глазах у начальства и оно от тебя непрерывно чего-то хочет, становишься мнительным и нервным параноиком. К тому моменту у меня уже было где-то суток двести пятьдесят неотбытого ареста. Среди связистов так было принято. Говорили, что в управлении бригады одному к дембелю накидали больше, чем он отслужил. Когда же мне объявили первые трое суток, мой старший товарищ Эдик Ларионов сказал:

– Привыкай! – И гордо добавил: – у меня уже за триста.

Потом, немного погодя, приволок два значка со скрещенными молниями. Свои мне приказали перед этим во Львове перекрутить обратно на железнодорожные.

– Носи, теперь заслужил.

А случилось это в Закарпатье, куда я, только-только отслуживший полгода, был сослан за пьянку и, что любопытно, неуставные взаимоотношения.

Смешно, но это так. Если мы, одного призыва, скажем, сели попить водочки и попеть песен – это пьянка. Если водку пьют лица разного срока службы, то это уже неуставные взаимоотношения. И без разницы, кто кому наливает.

Когда я впервые познакомился с этим фактом, мне заодно пришлось познакомиться и с нашим особистом. Он разительно отличался от остальных офицеров бригады. Во-первых, он с особым шиком носил лётную форму, а во-вторых, комбриг, здороваясь с ним, первым отдавал честь и протягивал руку. С другой стороны, они оба были майорами.

После нашей недолгой беседы я на всю жизнь научился отличать сотрудников от простых смертных. Уважать и не бояться, но считаться с ними. И впоследствии, играя чекиста в спектакле, я мысленно сверял выстраиваемый образ с этим человеком. Приводить нашу беседу я не стану, ибо слов не помню, а помню только ощущения. Он, как цыганка, раскинув папку и глядя в мои чистые глаза и личное дело, поведал мне всё-всё-всё – и про дорогу дальнюю, и про дом казённый, и про прочие перспективы моего бытия. Как добрый пастор, удивлялся и сетовал, мол, что же это я, молодой боец, которого деды угнетали водкой и песнопениями, не встану на путь истинный и не очищу душу исповедью и покаянием. Ну и, естественно, тут же обещал малую епитимью и райские кущи в перспективе, если покаюсь, или адовы муки и геенну огненную в противном случае. Ад, с точки зрения его космогонической теории, находился в Закарпатье. В отличие от рая, который располагался где-то здесь, во Львове. Ну, рай не рай, но земля обетованная. Он даже позволил себе, как бы между нами, эти малые сомнения. Мол, может, и не рай, конечно, а лишь земля обетованная… Получается, я избран?

«Э-э, нет, – подумал я. – Я тебе сейчас пацанов вложу, ты меня отмажешь, а потом по любому поводу иметь будешь? Шалишь, начальничек, не такой я человек! Не тому меня десять лет в школе учили! Допустим, вот я вам сейчас всех сдам, господин штурмбанфюрер. А зачем это вам? Вы же и так подполье накрыли и всё знаете. Я уже понял, что среди нас завёлся стукач… А может, и провокатор! Так, господин ротмистр?! Я должен написать и подписаться? Может быть, ещё и кровью?!» Такой сумбур пронесся в моей голове, а вслух я сказал:

– Ну что вы, товарищ майор! Все спали, честно-честно! Честное пи… – и был низвергнут в ад.

Гремел я недолго. Ночь поездом или что-то около того. Так вот и началась моя служба в Батьеве, в отдельной гвардейской роте эксплуатации. Там было управление бригады, здесь КП[22] управления бригады. Там – «Чаща», здесь – «Чаща-1». Невелика, казалось бы, разница, но… Там был белый паркет, а здесь была трасса. Трасса – это почти как куваевская «Территория». Пять палаток, грибок дневального, вагончики офицеров. Под грибком никого, в палатках печки, накурено, огоньки сигарет.

– Ты, что ли, новый связист?

– Я.

В темноте, с дальней нижней койки подымается фигура и движется ко мне, на ходу выбрасывая в печку окурок, поправляя ремень и надевая пилотку.

– Идём.

Меня ведут по городку, между палаток и вагончиков, тыча пальцем в развешанные провода.

– Это дневальный, это пустой, и это пустой, это главный инженер, пустой, столовая, это к ротному, это… – и спустя десять минут такой экскурсии вдруг неожиданно: – Запомнил?

– Нет, – честно признался я.

– Да мне похрен, мне завтра на дембель, – сказал он, и я стал «специалистом по полевым кабельным линиям связи».

ПОПУГАЙЧИКИ

Как мы закорешились с Сашкой, я не помню. Ну, он, как и я, играл на гитаре и писал песни. Может быть, его песни не отличались высокой интеллектуальной нагрузкой, но были милы и мелодичны. Мне нравились.

Разбросал город

По ночным тёмным

Тротуарам огни.

Как в ночи остров,

Светлячков полный,

Вырос он на пути.

Ах, этот свет, словно тень,

На землю упал, его растоптали люди.

Этот свет не огонь,

И тёплым огнём он никогда не будет,

Этот свет.

Вообще-то он был на полгода старше меня по сроку службы, но это не помешало нормальным человеческим взаимоотношениям. Да и к тому же часть во Львове была уставная, он – водитель, а я – связист. Как говорится, делить нечего. Я возвращался с телеграфного узла, он приходил из автопарка, и мы после ужина садились в «ленкомнате» и доставали гитару. Я уже плохо помню детали, выдумывать их не хочу, а поэтому мучить ложными восторженными эпитетами не стану. Знаете, есть такие мероприятия, как рисование стенгазеты, в которых интересно участвовать, интересно вспоминать, но о которых потом скучно рассказывать. Так вот и пение песен, задушевные посиделки – из таких. Любой рассказ превращается в отчёт. Мол, классно посидели и всё такое, а рассказать, в общем-то… Как ты расскажешь песню?

Так бы всё и было, если бы вдруг внезапно не появился наш ротный, гвардии капитан Чекипало. Сначала он тихо подошёл, постоял в дверях, послушал минут пять, как мы заливаемся. Потом, дождавшись паузы, то ли с порицанием, то ли с любопытством строго меня спросил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ЧАЭС – Чернобыльская атомная электростанция имени В. И. Ленина.

Вернуться

2

"Вертушечка" – Здесь: грузовой поезд, обращающийся по кольцеобразному маршруту. В основном составлен из хопперов или думпкаров. Также может состоять из других грузовых вагонов для однородного груза, имеющего один пункт загрузки и один пункт выгрузки.

Вернуться

3

Мостиска – город районного значения во Львовской области Украины, находящийся недалеко от украинско-польской границы.

Вернуться

4

Преддембель – будущий дембель, в течение 100 дней непосредственно перед приказом о демобилизации.

Вернуться

5

Дед – солдат-срочник, прослуживший от года до полутора лет.

Вернуться

6

В полкирпича – то есть по ширине кирпича.

Вернуться

7

Дембель – солдат-срочник, прослуживший более полутора лет, после выхода приказа о демобилизации.

Вернуться

8

КШУ – командно-штабные учения.

Вернуться

9

ТСУ – тактико-специальные учения.

Вернуться

10

НФС – Насосно-фильтровальная станция.

Вернуться

11

"Гэбэшка" – батарейка ГБ-10-У-13 на 10 вольт для военно-полевого телефонного аппарата ТА-57.

Вернуться

12

Гусь – солдат-срочник. Первые полгода после принятия присяги до следующего приказа о мобилизации.

Вернуться

13

УПК – здесь: учебно-производственный комбинат.

Вернуться

14

Метельник – приспособление, смонтированное на передней части локомотива для сброса с железнодорожного пути любых посторонних предметов.

Вернуться

15

"Грязная вертушка" – "вертушка", ходившая в зону и требующая дезактивации.

Вернуться

16

"Партизан" – здесь: военнослужащие запаса, призванные на сборы.

Вернуться

17

ТЭ-3 – читается: "тэ-три". Тепловоз с электрической передачей, третья модель.

Вернуться

18

Вэвэшник – солдат внутренних войск. ВВ – воинские формирования, которые были предназначены для обеспечения внутренней безопасности СССР, охраны госудаственных объектов и обеспечения общественной безопасности. Носили погоны и петлицы красного цвета. Отсюда и все прозвища: "помидоры", "упыри", "краснопогонники" и т. д.

Вернуться

19

ДП-5Б (дозиметр полевой) – измеритель мощности (рентгенометр), предназначен для измерения уровней гамма-радиации и радиоактивной заражённости различных предметов по гамма-излучению. Мощность экспозиционной дозы гамма-излучения определяется в миллирентгенах или рентгенах в час для той точки пространства, в которой помещён при измерениях блок детектирования прибора. Кроме того, имеется возможность обнаружения бета-излучения.

Вернуться

20

КУНГ – аббревиатура, обозначающая "кузов унифицированный нулевого (нормального) габарита" (или кузов унифицированный герметизированный).

Вернуться

21

Плексиглас – органическое стекло.

Вернуться

22

КП – здесь: командный пункт.

Вернуться