Людмила Зубова
Грамматические вольности современной поэзии, 1950—2020

ПРЕДИСЛОВИЕ¹

Жизнь, расшибаясь о встречи,
Жаждала смысла, дела…
Шероховатости речи —
Лучшее, чем я владела.

Татьяна Бек

Современная поэзия², ориентированная на свободу языковых экспериментов, во многом противостоит стандартам мировосприятия, которые диктуются привычными языковыми структурами, в частности предсказуемостью лексических и грамматических связей в речи и тексте.

Лингвистическая теория часто опирается на исследование границ допустимого в нормативном языке. Поэты тоже исследуют границы допустимого – нарушая их. При этом поэты, предлагая увидеть мир в неожиданном ракурсе, исследуют не только выразительные, но и познавательные возможности языка.

Резкое возрастание степеней свободы по отношению к реальности делает искусство полюсом экспериментирования <…> Гениальным свойством искусства вообще является мысленный эксперимент, позволяющий проверить неприкасаемость тех или иных структур мира (Лотман 2000: 130).

В языке наиболее стабильна грамматика. Ее устойчивость «находит разительное подтверждение в том активном сопротивлении, которое оказывают грамматические структуры требованиям экспериментальной поэзии» (Якобсон 1987: 84).

Грамматические преобразования в языке, хотя и очень медленные³, а также игровые сдвиги и авторские эксперименты, не прибавляя и не убавляя языковых единиц, изменяют способ восприятия и отражения действительности, сложившийся в общем опыте носителей языка и, соответственно, закрепленный нормой. Кроме того, искусство в целом и поэзия в частности не столько отражают действительность, сколько творят собственный художественный мир.

Двадцатый век экспериментировал с грамматикой весьма активно и радикально. Футуристы, имажинисты, обэриуты с разных позиций объявляли войну грамматике:

[После футуристов и обэриутов. – Л. З.] нацеленность на «расшатывание», «разрушение», «ломку», «преодоление» грамматики вошла в языковое сознание или дала рефлексы в реальной поэтической практике многих поэтов (Красильникова 1993: 222).

По существу, современная поэзия с ее повышенной филологичностью – это своеобразная лингвистическая лаборатория, исследование языка в которой не менее продуктивно, чем научное. Поэзия часто пытается найти новое применение тому, что стихийно появляется в языке, и тем самым производит отбор функционально жизнеспособных элементов. Поэтому обращение к художественным текстам современных авторов оказывается полезным для постановки и решения теоретических и практических проблем лингвистики, касающихся осмысления новых языковых явлений. Как утверждал еще А. А. Потебня, «поэзия <…> является могущественным донаучным средством познания природы, человека и общества. Она указывает цели науке, всегда находится впереди ее и незаменима ею во веки» (Потебня 1990: 143).

Эстетическая функция языка способствует чувственному представлению грамматических категорий.

Современная поэзия, активно экспериментирующая со словом и грамматической формой, постоянно извлекает из языковых единиц и структур тот художественный смысл, который проявляет себя в нарушении правил сочетаемости и согласования форм, в конфликте между грамматикой и лексикой, в противоречиях между нормой и системой языка, в вариантности языковых единиц. Ю. Д. Апресян отмечал, что языковые аномалии – это «точки роста новых явлений» (Апресян 1990: 64), а Н. Д. Арутюнова – что они воспринимаются семиотически, являются знаками скрытого смысла (Арутюнова 1999: 90).

Употребление грамматических форм с отклонением от нормы и от узуса⁴ у поэтов часто сопровождается языковой рефлексией, выражением эмоций, иронической тональностью. Форма слова, на которой сосредоточено внимание авторов, нередко становится показателем отношения человека к жизни, выразителем социальных, идеологических и психологических факторов, а иногда и поведенческих установок.

Поэтому изучение поэтической грамматики имеет значение не только для лингвистики, но и для литературоведения, а также психологии, социологии и других смежных областей знания.

При цитировании поэтических текстов орфография, пунктуация и курсивное выделение воспроизводятся по тем источникам, на которые даются ссылки.

Выделение фрагментов текстов полужирным шрифтом мое – Л. З.

ГЛАВА 1. ИМЕННОЙ СИНКРЕТИЗМ

Язык мой – зверь мой. Зверь мой – язык и высок. <…> Язык мой пятнист и велосипедист <…> Зверь мой крылат и шоколад, членистотел и улетел.

Александр Левин

Рассмотрим поэтическое употребление кратких прилагательных, а также некоторых полных прилагательных – отсубстантивных поэтических неологизмов – как проявление именного синкретизма, характерного для современного поэтического языка.

Традиционно и в филологических исследованиях, и в преподавании подобные прилагательные в сочетаниях типа древесну сень считаются усеченными (см., например, Винокур 1959: 346–355), но я все же предпочту называть их краткими в соответствии с исторической достоверностью⁵.

В современной поэзии мы наблюдаем очень заметную массовую активизацию кратких прилагательных в атрибутивной функции.

Подсчеты, выполненные А. С. Кулёвой (Кулёва 2017), показали, что в XVII веке атрибутивная функция кратких прилагательных еще была обычным явлением в языке, в XVIII веке такая функция воспринималась как поэтическая вольность – нарушение языковой нормы, допустимое в поэзии⁶.

Мнение о том, что употребление кратких (усеченных) прилагательных вместо полных сначала определялось только потребностями ритма и рифмы, было и остается достаточно устойчивым, его поддерживали и сами поэты XVIII века, и многие филологи (см.: Винокур 1959: 346–355) – несмотря на очевидные факты атрибутивного употребления нерифмованных кратких прилагательных, равносложных полным. Немало примеров такого употребления приведено в монографии А. С. Кулёвой (Кулёва 2017). Постепенно поэтическая вольность становилось новой художественной нормой. А. С. Кулёва исследовала динамику атрибутивных кратких прилагательных и показала, что на рубеже XVIII–XIX веков возникали штампы типа небесна красота, люта смерть, жестока страсть, нежны взоры; краткие прилагательные оказались особенно востребованными поэзией раннего романтизма, а во второй половине XIX века, с приближением поэтического языка к разговорному, употребление таких форм переориентировалось с церковнославянской традиции на фольклорную; в это время развивалось также ироническое и сатирическое употребление форм. В поэзии первой половины ХХ века сокращалось количество усеченных прилагательных, но расширялась сфера их употребления, становились разнообразнее функции. Начиная примерно со второй половины ХХ века количество кратких прилагательных-определений увеличивается, расширяется их репертуар (Кулёва 2017).

В современной поэзии, смешавшей новое со старым, шутливое с серьезным, свои слова с чужими, активизировался традиционный поэтизм (штамп), казалось бы, давно ставший непригодным для серьезного высказывания. Однако в случае атрибутивного краткого прилагательного это традиционный поэтизм не лексико-фразеологический, а структурный. А само смешение всего, что принято различать, обернулось на новой стадии поэтического мышления востребованностью синкретизма, который был характерен для общеиндоевропейской и общеславянской стадии развития языка.

Устранение стандартной сочетаемости кратких прилагательных

Общеязыковыми фразеологическим реликтами именного синкретизма являются выражения типа средь бела дня, на босу ногу. Краткие прилагательные в этих словосочетаниях жестко ограничены лексически, вполне можно составить список таких слов, и он будет коротким⁷.

Современная поэзия сопротивляется фразеологичности языка как воплощению стандарта при создании и восприятии текстов. Сопротивление обнаруживается и в том, что поэты не мирятся с лексической и грамматической идиоматичностью реликтов, оставшихся от прежних систем.

Так, Валерий Шубинский заменяет постоянный эпитет из сочетания сине море на индивидуальный, создавая тем самым напряжение между фольклорной и авторской картиной мира:

Если что, не с ветром ганзейским споря,
Пел, но с дурью минут и дней —
Голубиный город у сера моря,
Город снов и черных коней.

Валерий Шубинский. «31 декабря 1987» ⁸.

Наталья Горбаневская, воспроизводя языковую единицу сыр-бор в буквальном смысле (говоря о лесе, а не о скандале) и сохраняя дефис как знак лексикализованности сочетания, изменяет падежную форму:

Стебелёк из-под забора
как грибок из сыра-бора
Значит, нищим от собора
отдадим остатнее.

Наталья Горбаневская. «Песенка» ⁹.

Тамара Буковская, употребляя архаизированную грамматическую форму в терминологическом сочетании смирительная рубаха, перемещает лексическое значение прилагательного с бытового уровня на символический:

Где силы взять, чтоб зиму пережить,
не околеть, не одуреть от страху,
не замечать смирительну рубаху,
наброшенную ловко на пейзаж

Тамара Буковская. «Роится снег, и рядится в одежды…» ¹⁰.

Обратим внимание на то, что слова смирительну рубаху в этих строчках представляют собой метафору снега. Для архаизма типична связь изображаемой реалии с вечностью, независимость этой реалии от времени. Важен здесь и контраст высокого стиля прилагательного-поэтизма с экспрессивно-разговорными выражениями не околеть, не одуреть со страху. Отстраняющее слово пейзаж вносит в текст неразличение реалии с ее изображением и тем самым соединяет природу с искусством. Возможно, подтекстом этих строчек являются стихи Пушкина «Не дай мне бог сойти с ума…» и «Бесы»: в стихах Буковской сумасшедшей предстает природа.

В стихотворении Виктора Кривулина «Крыса» символический план грамматической формы представлен особенно отчетливо. Автором сакрализируется андеграунд, лидером которого в Ленинграде был именно Кривулин. При этом существенно, что магистральная линия в поэтике ленинградского андеграунда была связана с ориентацией на культурные ценности, воплощенные классической поэзией¹¹:

Но то, что совестью зовем, —
не крыса ль с красными глазами?
Не крыса ль с красными глазами,
тайком следящая за нами,
как бы присутствуя во всем,
что ночи отдано, что стало
воспоминаньем запоздалым,
раскаяньем, каленым сном?

Вот пожирательница снов
приходит крыса, друг подполья…
Приходит крыса, друг подполья,
к подпольну жителю, что болью
духовной мучиться готов.
И пасть, усеяна зубами,
пред ним, как небо со звездами —
так совесть явится на зов.

Два уголька ручных ожгут,
мучительно впиваясь в кожу.
Мучительно впиваясь в кожу
подпольну жителю, похожу
на крысу. Два – Господен суд —
огня. Два глаза в тьме кромешной.
Что боль укуса плоти грешной
или крысиный скрытый труд,
когда писателя в Руси
судьба – пищать под половицей!
Судьба пищать под половицей,
воспеть народец остролицый,
с багровым отблеском. Спаси
нас, праведник! С багровым ликом,
в подполье сидя безъязыком
как бы совсем на небеси!

Виктор Кривулин. «Крыса» ¹².

В сочетании подпольну жителю происходит пересимволизация верха и низа – и на лексическом, и на грамматическом уровне. О низком – и в переносном, и в буквальном пространственном смысле (о подполье) – говорится высоким слогом XVIII века. Возвышение образа в этом сравнении маркировано и пунктуационно: запятая после слова пасть в строке И пасть, усеяна зубами превращает краткое предикативное причастие в атрибутивное. Такая пунктуация позволяет заметить зыбкость границы между определением и сказуемым: в данном случае решающая роль принадлежит только выделительной интонации, которая обозначена запятой.

В цикле Марии Степановой «20 сонетов к М», демонстрирующем отсылку к «Памятнику» Пушкина, формы кратких прилагательных-определений предваряются архаизмом ветхоем, еще более отдаленным по времени:

Я памятник воздвиг, и -ла, и -ну.
В мышиной норке, в ветхоем жилище,
И на ристалище, и на кладбище,
Где ни была, куда ни помяну.
Хоть за руку одну, твою, родну,
Держатися на этом пепелище,
Где кое-что во мне находит пищу,
А я себя, как пиццу, протяну.

Мария Степанова. «Я памятник воздвиг, и -ла, и -ну» / «20 сонетов к М» ¹³

Такую структуру нестяженного полного прилагательного, сохраняющего в себе отчетливый след местоимения на пути его преобразования во флексию, можно наблюдать в фольклоре (см., напр.: Богатырев 1963).

Очень любопытно в этом тексте соседство слов одну и родну. Грамматическая близость форм усилена внутренней рифмой. При этом атрибутивность поэтизма родну ослаблена в пользу его номинативности, так как авторские запятые побуждают видеть здесь не только уточняющую конструкцию, но и перечислительный ряд. В этом контексте гораздо более определенно, чем в ранее рассмотренных текстах, создается ситуация для проявления кратким прилагательным его синкретического потенциала – комплексного представления имени-субстантива и имени-атрибута. При этом форма родну синтагматически связана в языке, а следовательно и в стихотворении Степановой, с фольклорным сочетанием на родну сторонушку. Только в этом фольклорном клише прилагательное метафорично в большей степени, чем у Степановой, и поэтому в стихотворении наглядно проявляется свойство синкретичного имени, описанное А. А. Потебней: «существительное, т. е. (первонач.) название признака вместе с субстанцией, которой и приписываются и другие признаки, ближе к чувственному образу» (Потебня 1968: 60).

Но все же у Степановой в этом тексте наблюдается скорее ситуация максимально приближенная к синкретизму, чем настоящий синкретизм. В современной поэзии встречается немало текстов, в которых синкретизм гораздо более отчетлив.

Совмещенная грамматическая полисемия и омонимия

Совмещенная грамматическая полисемия и омонимия – частое явление в современной поэзии.

Так, например, различие между прилагательным и существительным нейтрализуется в тексте Виктора Сосноры:

Вот мы вдвоем с тобой, Муза,
мы – вдовы.
Вдовы наш хлеб, любовь, бытие, —
бьют склянки!
В дождик музы́к, вин, пуль,
слов славы
мы босиком! – вот! – вам! —
бег к Богу.

Виктор Соснора. «Муза моя – дочь Мидаса» ¹⁴.

Слово вдовы можно читать в обоих случаях и как существительное, и как прилагательное. Тире между словами мы и вдовы не препятствует восприятию слова как прилагательного, потому что этот знак между подлежащим и сказуемым – обычное явление в поэзии ХХ века, особенно у Цветаевой, влияние которой на Соснору весьма значительно. Обратим внимание на то, что конструкции, воссоздающие условия для синкретического обозначения предмета и признака и для нейтрализации грамматического рода (в строке Вдовы наш хлеб, любовь, бытие), помещаются в контекст со словами Бег к Богу, то есть на сюжетном уровне речь идет о приближении к смерти как о возвращении к исходному состоянию, к творящему началу (В дождик музык, вин, пуль, слов славы / мы босиком!).

В стихотворении Александра Кушнера «Водопад» есть строки с неопределенной частеречной принадлежностью слов однолюб и нелюдим:

Чтобы снова захотелось жить, я вспомню водопад,
Он цепляется за камни, словно дикий виноград,
Он висит в слепой отчизне писем каменных и книг, —
Вот кто все берет от жизни, погибая каждый миг.
<…>
Пусть церквушка на церквушке там вздымаются подряд,
Как подушка на подушке горы плоские лежат,
Не тащи меня к машине: однолюб и нелюдим —
Даже ветер на вершине мешковат в сравненье с ним!

Александр Кушнер. «Водопад» ¹⁵.

Если в русском языке имеются и существительное нелюдим, и омонимичное ему краткое прилагательное, а слово однолюб вне контекста воспринимается как существительное, то в конструкции, объединившей эти слова как однородные члены предложения, каждое из слов распространяет свои признаки на другое. Грамматическая двойственность (или диффузность) этих слов дополняется неопределенностью их смыслового отнесения к субъекту. Однолюбым и нелюдимым (однолюбом и нелюдимом) здесь можно считать и водопад, и ветер, и субъект «я».

У Бахыта Кенжеева обнаруживается грамматическая двойственность слова членистоног:

И покуда Вакх, нацепив венок,
выбегает петь на альпийский луг —
из-под рифмы автор, членистоног,
осторожным глазом глядит вокруг.

Бахыт Кенжеев. «Седина ли в бороду, бес в ребро…» ¹⁶.

С одной стороны, основа этого слова побуждает видеть здесь краткое прилагательное, так как омонимичного существительного в общеупотребительном языке не имеется, а прилагательное членистоногий¹⁷ есть. С другой стороны, в языке есть существительное осьминог при отсутствии современного нормативного прилагательного *осьминогий. Отнесение слова членистоног к автору, помещение этого слова в позицию уточняющего и, главное, обособленного члена предложения сообщает слову характер синкретического имени, находящего поддержку в словообразовательной аналогии.

Слово осьминог тоже становится прилагательным, при этом оно отнесено к восьминогому пауку, то есть при изменении грамматической принадлежности слова расширяется его значение. В том же тексте грамматически двойственно и слово истерик:

Пока не требует паýка
к священной жертве Аполлон,
его пример другим наука,
а третьим, блин, оксюморон,
<…>
Как осьминог он, неудобен,
истерик, мух и бородат,
как вою глас его подобен,
как слюни брызгами летят

Владимир Строчков. «Пока не требует паука…» ¹⁸.

Александр Левин употребляет прилагательные одинока, черноока, выполняющие предикативную функцию, в синтаксическом параллелизме и рифменном подобии с существительным лежебока. Тем самым создается грамматическая двусмысленность всех этих слов:

Замолчал мужик Вавила.
Говорит ему Людмила:
<…>
Я, Герасим, одинока,
я, Герасим, черноока
и совсем не лежебока,
а не веришь – не женись!

Александр Левин. «Рыбачка и мужик» ¹⁹.

На восприятие краткого прилагательного как существительного влияет рифма:

Возможно ль жить, не положив границы
меж холодом и хрупкой кожей рук?
Страдательная роль певца и очевидца —
озноб души распространять вокруг.

Кто вовлечен в игру – столбами соляными
застыли при обочине шоссе,
но кто промчался – исчезает в дыме
ступицей, искривленной в колесе.

Из этих двух не выбрать виновата,
когда я вижу: выбор совершен
помимо них, когда изменой брата,
как лихорадкой воздух заражен.

Виктор Кривулин. «Помимо суеты, где ищут первообраз…» / «Композиция с городом на побережье и морем» ²⁰ ;

сам наш старш Гавр, сын наш сам старш
но ты сам Гавр, ты сам сын наш
спроси, как я сам отыскал
тебя средь скал, пока ты спал
Гавр спал устал, Семён сказал

наш Гавр упал у самых скал
тут спал уставш сам сын наш старш
как вдруг ему стал тут так страш
так, ни с чего, ну, ты сам знашь
и началось, и мне не жаль
с тех самых пор, ну, эта блажь
да сам ты врёшь, ну, вру, а что ж

Света Литвак. «сам наш старш Гавр, сын наш сам старш…» ²¹.

У Дмитрия Бобышева наблюдается синтаксический параллелизм атрибутивных кратких прилагательных с существительным:

И телесная звезда
испускает понемногу
ломоту лучей туда,
по припухлу и отлогу,
по отрогу…

Дмитрий Бобышев. «Стигматы» ²².

В данном случае граница между адъективностью и потенциальной субстантивностью слов припухлу и отлогу легко преодолевается не только параллелизмом с существительным отрогу, но и конструкцией с повторением предлога по, расчленяющим предложение таким образом, что определения припухлу и отлогу заметно отделяются от определяемого отрогу. Этой автономности немало способствует и замкнутость прилагательных внутри стихотворной строки. Следовательно, определения, проявляя возможную независимость от определяемого, сами принимают на себя функцию обозначения предмета, то есть приобретают свойства существительных. Обратим внимание на то, что члены рифменной пары отлогу – отрогу являются квазиомонимами (словами, различающимися одной фонемой). То есть звуковое сходство слов отзывается в стихах не только их семантическим подобием, как это обычно бывает при парономазии, но и грамматическим.

Все случаи совмещенной грамматической полисемии и омонимии вызывают сомнение в частеречной принадлежности соответствующих слов, и это принципиально важно. Сомнение естественно при синкретическом представлении грамматических значений:

Когда переход совершается на наших глазах, когда длинный процесс перехода своей серединой занял как раз переживаемую нами эпоху, тогда мы останавливаемся в недоумении над словом и не знаем, к какой части речи его отнести (Пешковский 2001: 142–143).

Наиболее приближено к древнему синкретизму употребление краткого прилагательного-существительного в позиции подлежащего, например:

Ну когда устанется навсегда
и вода перестанет ждать
и отстанет по берегу молода
за утопленником бежать,
и станет тогда так легко лететь —
как без камня над головой,
как машина падает на Литей…
и шумит летейской травой.

Анджей Иконников-Галицкий. «Лает лампочка, и весь город спит…» ²³ ;

На фиолетовом лице
Четвертый седовлас
Носил морщины мудреца
Свинец храня для глаз

Анри Волохонский. «Дом и река» ²⁴ ;

Сперва как венценосная змея
Смотря со стороны иду к вам я.
Ходя в яйце змеи пернат зарытый
Спит – как бы херувим, во мне сокрытый

Анри Волохонский. «Павлин асана» ²⁵ ;

В просторе том предел для ок
Невидим ибо там
Нигде не рдел ни солнца сток
Ни звездная желта

Анри Волохонский. «Последняя видимость» ²⁶.

Обратим внимание на то, что ударение в авторском неологизме желта соответствует употреблению кратких прилагательных в предикативной, а не в атрибутивной функции.

Встретилось и существительное мужского рода желт:

Хлебушка краюху мне, черной сладости огней
над летящей в ночь рекой, я и сам еще такой.
Молока, что солнца желт разливает цвет парной.
Что ты чертик, что божок, ты сегодня не за мной.

Давид Паташинский. «Хлебушка краюху мне, черной сладости огней…» ²⁷.

Краткие прилагательные бывают омонимичны не только существительным, но и наречиям, соответственно в поэзии встречается их синкретическое представление:

свобода, значит… сова, не видя стекла,
ткнется в окно деревянно – и отлетает в угол…
в славянском шкафу, где заперты наши дела
всё еще снится гражданская красная вьюга

Виктор Кривулин. «Сова на шкафу» ²⁸.

Следующий пример демонстрирует двойственную грамматическую принадлежность слова в позиции анжамбемана – стихового переноса, когда границы строки не совпадают с границами предложения или синтагмы:

затем приснится солнце горячо
роняющее жидкую корону
когда я подошел и тронул
за каменное тонкое плечо

Давид Паташинский. «пришел домой свеча одна горит…» ²⁹.

Слово горячо здесь можно прочитать и как краткое прилагательное, и как наречие.

На границе строк возможна и потенциальная субстантивация наречия, омонимичного прилагательному:

Но с ним хозяин не играет
И в блюдечко не наливает
С бараньим мясом горячо
Бурлящее в горшке харчо

Михаил Крепс. «Русский Пигмалион» ³⁰.

В обоих примерах потенциальная субстантивность слова горячо получает сильную рифменную поддержку существительными плечо и харчо.

Несовпадение ритмической структуры текста со структурой синтаксической является решающим фактором грамматического синкретизма, свойственного слову тихо в таком контексте:

У медведихи и ухо
слышит дышащее тихо
тёплое, теплее пуха,
эхо —
и лесное мухо,
и заплаканное мыхо
ходят в лабиринтах слуха
в мягких тапочках из меха.

Екатерина Боярских. «Малая медведиха» ³¹.

Причастие дышащее – это слово, которое может активизировать и глагольные, и адъективные свойства. И те и другие оказываются релевантными в пределах строки (дышащее [как?] тихо и дышащее [что?] тихо). Приоритетно, конечно соответствующее норме прочтение слова тихо как наречия. Однако автор настойчиво вводит в текст существительные на -хо: эхо, мухо, мыхо, на фоне которых и слово тихо может быть воспринято как существительное.

В другом тексте слова тихо, душно и тошно тоже грамматически двойственны в позиции анжамбемана:

Быт заедало. Тикать
переставал быт,
и становилось тихо
на цыпочки копыт,
подслушивая в отдушину.
Но бил из скважины ключ,
и становилось душно
на корточки, и коклюш
хрипел из петли вязанья,
а в двери, где только мог,
меж тумбочкой и Рязанью
врезался дверной замок,
и становилось тошно
навыворот, за порог

Владимир Строчков. «Баллада о проходном дворе» ³².

В сочетаниях становилось тихо и становилось душно это безличные предикативы (слова категории состояния), а в сочетаниях становилось <…> на цыпочки, становилось <…> на корточки – существительные.

Форма становилось проявляет себя при безличных предикативах тихо, душно как безличный глагол, а при существительном – как личный.

Следующий пример показывает совмещение краткого прилагательного с наречием образа действия:

А на пне ветлуги старой
я сижу с моей кифарой,
и на пенье-ё певуче
всяка тварь слетает тучей.
И пока звучит струна,
я даю им имена.

Александр Левин. «Орфей» ³³.

Компаратив прилагательного в пределах строки преобразуется в компаратив наречия:

душа —
бомж, а бомж, он все-таки карлсон
<…>
И чердак его все никчемней,
все дырявей крыша, все шире
щели в окнах, ветер все зверче
задувает в них – эй, съезжай!

Надя Делаланд. «Не забыть бы вспомнить сказать…» ³⁴.

Мария Ватутина превращает прилагательное в существительное орфографически и акцентологически:

В усыпальнице чугунной заказной,
Под лампадами, вмененными казной,
Под стеклом, под целовальным, под парчой,
Обрамленные молитвой горячой,
Словно всё еще под Тихвинской в строю,
Два монаха спят, убитые в бою.

Мария Ватутина. «Старое Симоново» ³⁵.

Существительное-неологизм лишнями у Гали-Даны Зингер словообразовательно соотнесено со словами лишнее, лишишься, ли́шенье, а фонетически (рифменно) – со словоформой вишнями:

каперсник хватает за рукав, тянет за подол:
тетя! тетя!
связист ежевика
оплетает колючей проволокой
школьный двор.
LOVE процарапано на лавочке
чему там еще быть, казалось бы,
а там еще много всякого процарапано,
и это уже лишнее.
но его не лишишься.
и занозы. занозы – самое главное, поют в красном сердце
черного сердца на 78 оборотах,
заедая красно-черными лишнями
под клешней патефона памяти.
лишнями назову терновые ягоды.
терновник – ли́шенье.

Гали-Дана Зингер. «неказист и смиренен» ³⁶.

У Светы Литвак в нарочито аграмматичном тексте с сочетаниями на шлёпанец босой <…> на шлёпанце босым <…> со шлёпанцем босом последнее из них содержит прилагательное с окончанием существительного:

затравленная Олька на шлёпанец босой
пример из математики из десять вычесть ноль
на швето отвечает ей У́та и Аны́
цени часы работы упорною больной
дороже, чем из десять, тебе не вычесть ноль
на десять длинных зубьев кто быстро устаёт
на длинной рукояти насаживает ноль
но маловероятно, что это совпадёт
поэтому ответа тебе не видно, Оль!

затравленная Олька на шлёпанце босым
плетётся неучёная, пример ей не решён
впусти меня, я – десять, – такой ей слышен стон
на это отвечает ей Ута и Аны
я верю, тем не менее, что всё наоборот
не десять умирает, а ноль его умрёт

затравленная Олька со шлёпанцем босом
смотрела виновато на Ута и Аны
пошла и разменяла десятку на рубли
за два рубля – корзина, за три рубля – штаны
и пять рублей заставила взять Ута и Аны
не говори как прежде про десять и про ноль
ответ хоть и неправилен, но адекватен он

Света Литвак. «затравленная Олька на шлёпанец босой…» ³⁷.

Сергей Бирюков помещает слово лопата в такой контекст, в котором это существительное в параллелизме со словом мохната тоже может читаться как краткое прилагательное:

середина снега
,,
ветка мохната
тень лопата

Сергей Бирюков. «Капли № 2» ³⁸.

У современных поэтов нередко встречаются контексты, в которых нейтрализуются различия между глаголами прошедшего времени, краткими прилагательными и наречиями, что легко объясняется происхождением этих форм глагола из перфективного причастия. Разнообразные примеры такого словоупотребления приведены в книге: (Зубова 2000: 244–256). Здесь ограничусь тремя примерами, не вошедшими в книгу:

Вином кокетливым распахивая грудь
я начинал Весну. Была опасна поступь.
Заметней тень и говорливей роспись,
когда явился долгожданный призрак
и Сон застыл, тяжел, гремуч, как ртуть…

Петр Чейгин. «Природное явление Любовь…» / «Сольфеджио» ³⁹ ;

Яблоку некуда падать,
яблоко стоя заснуло,
в яблоке том червячок,
в белой пушистой пижамке,

в яблоке домик прекрасный,
солнышко алое светит,
некуда, некуда падать,
стоя заснуло, устало.

Давид Паташинский. «Яблоку некуда падать…» ⁴⁰ ;

Тихий из стены выходит Эдип,
с озарённой арены он смотрит ввысь,
как плывёт по небу вещунья-сфинкс,
смертный пот его еще не прошиб.

Будущий из стены выходит царь,
чище плоти яблока его мозг,
как зерно проросший, ещё не промозгл
мир, – перстами его нашарь.

Владимир Гандельсман. «Тихий из стены выходит Эдип…» ⁴¹.

У Петра Чейгина потенциальная адъективность формы прошедшего времени застыл проявляется и активизируется в перечислительном ряду с полноценными прилагательными. Подобие поддерживается и совпадением конечного согласного звука в словах застыл и тяжел, у Давида Паташинского форма устало проявляет себя как возможное наречие образа действия в параллелизме с деепричастием стоя.

В тексте Владимира Гандельсмана адъективность формы промозгл поддерживается употребительным полным прилагательным промозглый, а от глагола промозгнуть в норме образуются малоупотребительные формы промозг и промозгнул. Суффикс бывшего перфективного причастия -л после согласных, например в таких словах, как мог, промок, пёк, свойствен древнерусскому языку (моглъ, промоклъ, пеклъ).

Поскольку глаголы прошедшего времени могут довольно легко становиться прилагательными, а прилагательные существительными, возможна и непосредственная субстантивация глаголов, как, например, у Сергея Петрова, Иосифа Бродского, Александра Левина⁴²:

Не я, не ты, не он, а просто было,
как вдоль судьбы шагающее быдло.
Хоть бы брылы развесившее рыло!
Нет, просто было, и оно обрыдло.
Давно уже ушли до ветру жданки,
все данные собрали да и в печь!
И Было вонькое хоронят по гражданке,
И Былу не дадут подонки в землю лечь.
   И поют подонки,
   голосочки тонки,
   Семки, Тоньки, Фомки,
   милые потомки:
   Ходи изба, ходи печь!
   Былу нету места лечь.
   (А следовательно, требуется сжечь,
   и вместе с рукописями!)
В гробу везут чудовищное Было,
помнившееся над единым и одним.
И чья-то речь стучит-бубнит над ним,
как будто сей звонарь колотит в било.

Сергей Петров. «Надгробное самословие. Фуга» ⁴³ ;

«И он ему сказал»
<…>
«Один сказал другой сказал струит»
<…>
«И он сказал». «Но раз сказал – предмет,
то так же относиться должно к он’у».
<…>
«Где? В он-ему-сказал’е или в он’е».
<…>
«Лишь в промежутках он-ему-сказал’а».
<…>
сказал’ом, наподобие инцеста».
<…>
И Он Сказал носился между туч
<…>
«О как из существительных глаголет!»

Иосиф Бродский «Горбунов и Горчаков» ⁴⁴ ;

Больше жизни и ярче брызни
полюбил твоих серых глаз
утолил твоих тёплых уст
утонул лебединого тела
щекотал непослушных ресниц
пробежал незаметных часов
шелестел заоконной листвы

тише мыши и выше крыши
улетел моей головы

Александр Левин. «Больше жизни и ярче брызни…» ⁴⁵.

В следующем тексте слово было может быть понято и как глагол, и как краткое прилагательное, и как существительное:

человеческое тело
не расходится как мыло
в напомаженной воде
оно никогда не бывает было
оно всегда сейчас и где

Мария Степанова. «человеческое тело…» / «Война зверей и животных» ⁴⁶.

А в тексте Николая Голя слово были как существительное и как глагол вполне могут меняться местами в восприятии читателя:

Высокое искусство романтизма
не жаловало низменных примет.
Какие были, черт возьми их, были!
Какой вскипал и разгорался пыл!
…Все знают – обокрали и побили.
Романтик говорит, что – прокутил.

Николай Голь. «Романтизм» ⁴⁷.

Синкретичное имя как результат обратного словообразования

Многие поэты извлекают синкретическое имя или непосредственно существительное из совокупности современного прилагательного и древнего имени, застывшего в идиомах, наречиях, безличных предикативах. В стихах появляются разные падежные формы существительных пусто (← попусту), поздно (← допоздна), светло и светла (← засветло), темно (← затемно), давно (← издавна), сухо (← досуха, насухо, посуху) и т. п.:

Всё – блажь ночей, причуда их, загадка.
До слабого рассветного поздна
творится, при мерцании огарка,
печальное признание письма.

Белла Ахмадулина. «Глубокий обморок» ⁴⁸ ;

подарю тебе солнце и звезды
и старый сундук
где хранится прекрасное поздно
и золотое вдруг

Давид Паташинский. «мое дорогое» ⁴⁹ ;

Заветный дом – светло замрожено
От крыши тень – крылом. Стучу в светло
перепелом – там ждут меня давно —

Ноэтоневозметоневозмо!..................
На дверь и стены зырит как в трюмо —
и там – я сам – портрет и натюрмо

Генрих Сапгир. «Бутырская тюрьма в мороз» / «Генрих Буфарёв. Терцихи» ⁵⁰ ;

Бумага стерпит и не то. Позор забудется под утро.
Заснет, согнувшись у стола, печальный кукольник забав.
Сложилось в землю шапито. Луна, забытая, как кукла,
плеснет хрустального светла, дорогу солнцу угадав.

Давид Паташинский. «Бумага стерпит, люди – нет. Еды осталось на неделю…» ⁵¹ ;

Лишь ты вздохнешь украдкой
С чужого высока
В ответ на чуждый стон.

Сергей Вольф. «Остаточная грусть…» ⁵².

В подобных, достаточно многочисленных случаях обратного словообразования (редеривации) невозможно и не нужно искать единственную мотивирующую основу неологизма, воспроизводящего древнее синкретичное имя. Авторское преобразование формы не просто происходит на фоне всей парадигмы, хотя бы и дефектной, но и восполняет эту парадигму. Поэты частично достраивают разрушенные парадигмы, осколки которых сохранились только в наречиях:

– Нельзя разрушать искусство,
душе пустотой грозя!
– Тогда покажите пусто
и дайте мне что нельзя!

Михаил Яснов. «Памяти Олега Григорьева» ⁵³ ;

Сад стоит ногами на кровати – веки стиснув, руки – на перильца,
Одеялко на потлевшей вате в тесную решетку утекло.
Никуда не дернуться дитяте обмершего града-погорельца,
Никому не отольется в злате вечное повапленное тло.

Олег Юрьев. «Песня» ⁵⁴ ;

Костер сгорел дотла, и тло
хранило ровное тепло.
Сквозь тонкий куполок тепла
роса осенняя текла.

Михаил Дидусенко. «Костер сгорел дотла, и тло…» ⁵⁵ ;

всё из каменного пара, всё из ртутного стекла…
нерушимое упало, пылью музыка всплыла, вся
из дышащего тела, из эфирных кристаллид – вся
свернулась и истлела, только музыка стоит, вся
из тучного металла, вся
из выпуклого тла…

…содрогнулась и упала, только музыка: ла ла

Олег Юрьев. «всё из каменного пара, всё из ртутного стекла…» ⁵⁶ ;

Синеет тьма над городом моим,
спокоен вечер, небо звездно,
ушел домой усталый элоим
настало поздно.

Давид Паташинский. «Вели меня поднять над мостовой…» ⁵⁷ ;

Из губы прокушенной сочится
розоватым мартовским светлом
алый рыбий глаз растенья-птицы,
вдвое увеличенный стеклом

Валентин Бобрецов. «Белый голубь свежести не первой…» ⁵⁸ ;

На высоком моральном холме
мелкотравчатый выткан узор:
тут гвоздичка, там папороть нежный,
здесь торшер окружает светлóм
исторически-алые мальвы

Линор Горалик. «На высоком моральном холме…» ⁵⁹ ;

Солнечные капли часов,
звездные секунды светла,
черные, оранжевые,
догорят дотла.

Давид Паташинский. «Сладкое вино тростника…» ⁶⁰ ;

Пока пишу я, оживаю, меня танцует Саломея,
ее светла сторожевая, еще, еще как я умею,
но вот сегодня не могу, как кровь на утреннем снегу,
как солнце в мясе переплета бескнижных, страшных облаков,
как глаза выпитая сота, как перекрестие полета,
как судорожно звал кого-то из комнаты для стариков.

Давид Паташинский. «Пока пишу я, оживаю, меня танцует Саломея…» ⁶¹ ;

Три кресла, стол, диван за ловлею рубина
участливо следят. И слышится в темне:
вдруг вымыслом своим, и только, ты любима?
довольно ли с тебя? не страшно ли тебе?

Белла Ахмадулина. «Дворец» ⁶² ;

Отчего ты только створочка,
а не целое окно,
отчего ты только шторочка,
а не целое темно?

Игорь Булатовский. «Скворушка» ⁶³ ;

В пустоте жилья
я привык к давну,
и не те же ль я
дни за хвост тяну?

Сергей Петров. «В пустоте жилья…» ⁶⁴ ;

В отношении бедности духа
Тот поэт, что взирает с высот
На непаханность чудного суха
Это, прямо сказать, – идиот.

Константин Рябинов. «Рассказ» ⁶⁵.

На прочтение безличного предикатива как краткого прилагательного может влиять порядок слов:

Там будто все время идет дождь
или снег. И время все темно.
И ты там никуда не идешь,
а все смотришь время в окно

Игорь Булатовский. «Там будто все время идет дождь…» ⁶⁶.

При обычном порядке слов во фразе всё время темно тоже, конечно, можно понимать слово темно как определение к слову время, но инерция восприятия сочетания всё время как обстоятельства, синонимичного наречию всегда (а именно такую функцию оно имеет в первой строке приведенного фрагмента), все же диктует, что темно – безличный предикатив. Инверсия время всё темно существенно меняет восприятие.

В ряде случаев возникает вопрос: почему поэтам недостаточно тех признаковых существительных, которые имеются в общеупотребительном языке – Ахмадулиной не подошло нормативное слово темнота, Яснову и Бобышеву — пустота, Рябинову – сухость, Волохонскому – желтизна? Вероятно, причина здесь обнаруживается не только в производности (исторической вторичности) нормативных слов, но и в их словарной определенности, в самом факте фиксированного абстрактного значения, а также в том, что словарные существительные частично утратили живую связь с прилагательными. На эту мысль наводит словоформа светлом из стихов Бобрецова: автору понадобилось заменить исторически первичное непроизводное слово свет суффиксальным, содержащим элемент прилагательного. То есть поэтам понадобилось именно синкретичное обозначение предмета и признака.

Наиболее выразительны примеры синкретизма в таких контекстах, в которых нельзя однозначно определить часть речи.

Например, у Всеволода Некрасова:

За окном зима
Зеленая мгла
Сколько ты зима всего намела

Намела накрутила невпроворот

В комнате тепло
В окне стекло

Окно не окно
А прямо кино —

Ничего не понятно

Всеволод Некрасов. «Ночью электричеству не спится…» ⁶⁷.

Строки В комнате тепло / В окне стекло позволяют видеть в слове тепло и безличный предикатив, и существительное (в параллелизме со словом стекло, если его воспринимать как существительное). Но слово стекло читается и как безличный глагол. Примечательно, что в этом тексте появляется сентенция Ничего не понятно.

У Владимира Строчкова в строке где темно в углу – на фоне отчетливых существительных, образованных транспозицией безличных предикативов:

Ночью время тихое
тюкает в стекло.
Сколько там натикало,
сколько натекло,

горстку ли накрапало,
налило с ведро,
чтобы там на краткое
набралось светло.

Тьма густеет, тянется,
вязнет на полу,
даже днем останется,
где темно в углу,

по полу, по стеночке
как там не тяни,
тенькая застенчиво,
стянется в тени —

и темнит, и копится
лужицей темна,
сохнуть не торопится
тёмная стена;

а светло летучее,
веселящий газ,
с первой темной тучею
вытекает враз.

А пока по капельке
в тонкое окно,
в дом бессрочной каторгой
цедится темно,

и, пугаясь тиканья,
съёжилось тепло.
Ночи время дикое
тычется в стекло.

Владимир Строчков. «Ночью время тихое…» ⁶⁸.

У Игоря Булатовского в строке и цветно у нас темно слова цветно и темно могут читаться и как существительные-субъекты, и как краткие прилагательные-предикаты:

Хлоп – и сложены давно
бабочкины маслобойки,
и цветно у нас темно
в тонком воздухе прослойки.
Кто там глубже ни вздохнёт,
все чешуйки перепишет, —
останется лишь тот,
кто последних передышит.

Игорь Булатовский. «Ква?» ⁶⁹.

Наличие в современном языке наречий типа досуха, затемно, попусту не является обязательным условием для преобразования наречия или безличного предикатива в существительное:

С близка глядя на животное,
Вдруг чувствую восторг
(Будто кончился срок) —
Грива искрящейся кошки
Похожа на Нью-Йорк.

Елена Шварц. «Волосоведéние Vision» ⁷⁰ ;

Агапе без эроса – экое скучно…
Наверное, это не для человека.
Безбожно-безножно, ненужно-недужно
ты стал мне духовной любовью-калекой

Марина Матвеева. «Love sapiens» ⁷¹ ;

 …Но к вечеру
 в кастрюле тесто
 Аби замешивала. Как
 потом всю ночь в теплице кухни
 под крышкой начиналось тесно!..
 А волосинки на руках,
 что сабли – вспыхивали, тухли.

Санджар Янышев. «Аглая» ⁷².

Авторские полные прилагательные, образованные от существительных

Не менее интересным явлением воссоздания именного синкретизма является процесс, имеющий противоположную направленность. Если предыдущие примеры показывали разные пути и результаты ретроспективной субстантивации (деадъективации и деадвербиализации), то следующая группа примеров демонстрирует преобразование не признаковых, а предметных существительных в прилагательные. При этом трансформация осуществляется прибавлением к существительным адъективных флексий, но не суффиксов прилагательных:

Звериный зверь идет, бежит
И птица птицая летит
И камень каменный лежит
Стоячий воздух все стоит

Дмитрий Александрович Пригов. «Звериный зверь идет, бежит…» ⁷³ ;

Уходит на запад кудаблин-тудаблин,
спокоен, взволнован, упрям и расслаблен.
<…>
Он слёзы глотает, он бодро смеётся,
как птицая птица, душа его мнётся

Александр Левин. «Уходит на запад кудаблин-тудаблин…» ⁷⁴ ;

Вот Вам. Вы одни. Вы куклая. Вы просыпаетесь сквозь сито. Я Вас собираюсь есть. Я хлеб.

Ян Невструев. «Море лежало широко…» ⁷⁵ ;

Чудесно – в гроб меня улечь!
Твоя мечта, о том и речь,
должна цвести, ронять кирпич,
когда иду я челку стричь.
Ax, ты мой зайчик, друг поэтый,
сто лет живи с мечтою этой,
не мрачен будь и не болей, —
с такой мечтою жить светлей,
налей мне кофе с мышьяком,
с мечтой о чем-нибудь таком…

Юнна Мориц. «Серенада» ⁷⁶ ;

Он падлой женщиной рожден
в чертоге уксуса и брома.
Имелась в тюфяке солома.
Имелся семикратный слон.

Александр Левин. «Новая история» ⁷⁷ ;

Ужасна месть слепой природы
Какой-то осьминогий спрут
Уже разводит огороды
Там где сверкал зубов редут

Анри Волохонский. «Эгей» ⁷⁸ ;

Увозил бы в лес бианок,
беатричей самых разных,
и катал бы их, гондолых,
распевая кватроченту

Андрей Воркунов. «Увозил бы в лес бианок…» ⁷⁹ ;

Куколка ты моя, куколь, чучелко, человечико,
неприличико, величинка, толикое околичие,
буква «зю» моя, зюзелица, символичико,
недотыкомка-жуколица, ногомногое многотычие,

стой на слове своем, многоярустно наступай
на горлó буты́лое, бóтлое собственно песне,
на язык-миногу. Светлый сказочный расстебай
испечешь и язык проглотишь. Хоть тресни,
насухую стой на слове своем, пускай свое место знает,
пусть хоть сдохнет, но помнит, кто в доме его хозяин.

Владимир Строчков. «Куколка ты моя, куколь, чучелко, человечико…» ⁸⁰ ;

о, глаз, разглазься до очей
лицо – вломись в себя до лика
прорвись до дьявола, о бог
себя листая до
до крика черт обезкаликих
калеких черт

Владимир Климов. «О, глаз, разглазься до очей…» ⁸¹ ;

Удобряй свой мартиролог, мальчик:
пусть растет развесистым и клюквым,
чтобы, знаешь, эдак сесть в тенёчке
среди тех, кто сраму не имеет,
чтобы эдак ягодкою кислой
закусить того, кем закусилось
пополам с каким-то серым хреном
под холодным небом Вустерлица.

Линор Горалик. «Удобряй свой мартиролог, мальчик…» ⁸² ;

Часторастущий, тыщий, трущий глаз
прохожему осенний лес, —
вот клёкот на его сквозной каркас
летит с небес,
вот некий профиль в нём полудивясь
полуисчез.

Владимир Гандельсман. «В полях инстинкта, искренних, как щит…» ⁸³ ;

Все кошки кошие, все кошки хорошие,
а это мёртвая кошка, эта вот кошка мёртвая,
она говорит спасибо, лежит красиво.

Екатерина Боярских. «Мёртвая кошка» ⁸⁴ ;

 Жираф-гумилефф из Африки заглянет в лицо лазурное,
 в ночные зрачки подвижные, в двоящийся трепет век,
 и скажет «привет» приветливо, с во рту полуголой веткою,
 пятнистый, как все жирафые, улыбчивый человек.

Надя Делаланд. «Взлохмаченную и сонную, прошедшую мимо зеркала…» ⁸⁵ ;

Это ряское рябое,
почти болотца,
стало мне дорогое
воды лицо.

Ирина Машинская. «Заводь» ⁸⁶ ;

Когда мы были как привив…
Мы были как прививки оспы
И кожиц наших некрасив
пейзаж шероховат и рыхл
как апельсин в презерватив
свалилось солнце в мглую осень.
Испуг погас, застыв как гипс.
Мы стали то ли писком, то ли
терпеньем. Неминуем смысл.

Алина Витухновская. «Скрипит костями черный город…» ⁸⁷.

В игровом тексте Ольги Арефьевой прилагательные из существительных получаются при обмене слов слогами:

Собачка колбасатая,
Вернее, полосатая,
А с ней пятниска кисая
(ну вот – наоборот!)

Обедали мясисками,
Вернее, колбасисками,
И невозможно высказать,
Как было вкусно им!

Кормил их дедый седушка
(опять я что-то путаю!),
Зелёнка травенелася,
И пахло чесноком.

На лизыке растаяли
Куски собачьей радости…
Но тут мясиски кончились —
И сказочке конец!

Ольга Арефьева. «Сказка про мясиски» ⁸⁸.

Окончание прилагательного добавляется даже к неопределенному местоимению нечто, к архаическому союзному слову иже:

Вечером нечего,
Речка нейдёт в ведро.
Вечево во облацех,
нечтое вечеро.

Олег Вулф. «Путник» ⁸⁹ ;

Не белые и не рыжие,
в крепких ладошках, ижие,
сжимающие апачики
так, что белеют пальчики.
апачики раздающие,
бьющие, хоть не бьющие,
коляны, колоны, клоуны,
на досочках намалеваны,
линялые распальцовщики,
несбывшиеся дрессировщики.

Игорь Булатовский. «Афиша» ⁹⁰.

Следующий пример буквально воспроизводит механизм образования полного прилагательного (причастия), хотя окончание -я здесь не артиклевого происхождения, как в древности, а сначала является результатом ритмического акцентирования слова, а затем то же звучание дублируется личным местоимением:

Карамелизированный мир!
Тайные конфеты-карамели.
Мой пресладкий-сладкий-сладкий пир
В радостной конфетной карусели!

Карамелизированна-я – Я! —
Сладкая-пресладкая конфета —
Я – в обёртке – золотиста-я – Я,
Как в лучах полуденного света!

И возможно, я – уже не я…
Исчезаю с карамельным стоном…
Там, в Конфетной вазе Бытия,
Я откликнусь карамельным звоном!

Людмила Осокина. «Карамелизированный мир…» ⁹¹.

Авторские формы сравнительной и превосходной степени, образованные от разных частей речи

Именной синкретизм проявляется и в том, что сравнительная степень образуется от существительных. А. А. Потебня приводил примеры образования компаративов непосредственно от существительных: бережее (от берег), скотее (от скот), зверее (от зверь) и объяснял это тем, что в древнерусском языке «существительное, будучи названием определенной субстанции, было в то же время качественнее, чем ныне» (Потебня 1968: 37).

У современных поэтов подобных примеров очень много:

Колю дрова
напротив бензоколонки.
Меня смущает столь откровенное сопоставление
полена, поставленного на попа,
и «кола» в «колонке».
Я пытаюсь вогнать между ними клин,
я весь горю,
размахиваюсь,
химичу:
– Дровоколонка! —
Но с каждым ударом меня сносит влево,
и я становлюсь все дровее и дровее.

Александр Еременко. «Колю дрова…» ⁹² ;

время уйдет само,
осень нигде зимой,
осень в зиме гниет
листьями, пнями, йод
пахнет, покуда снег
скажет ему: Бог с ней,
с осенью, так – весней…

Надя Делаланд. «Город совсем другой…» ⁹³ ;

А последний сойдёт покров
тёплых ледников,
ещё утренних снов весней,
свет-Никита за ним, за ней.

Ирина Машинская. «К полюсу» ⁹⁴ ;

лезут подгоревшие сумерки

   ещё морей
   ещё ветрей
   ещё горей
            куда уж

Наталия Азарова. «перед судом непогодово…» ⁹⁵ ;

Вот скульптор ваяет большого солдата
Который как вылепится – победит
Чего ему скульптору больше-то надо
А он уже в будущее глядит

И там представляет другого солдата
Поменьше, но и со звездой на груди
Еще там такая же женщина рядом
Что глиняного им дитятю родит

И так заживут они не сиротее
До вечности предполагая дожить
А глядь – у творца уж другая затея
И в глиняной яме их прах уж лежит

Дмитрий Александрович Пригов. «Вот скульптор ваяет большого солдата…» ⁹⁶ ;

Под Москвой,
Под землей Москвы,
Тоже домы, водоемы, остановочки и рвы.
<…>
Над метро
Есть еще метрей —
Много выше и устроено значительно хитрей —
С поездами многоконными, со стеклянными вагонами.

Мария Степанова. «Что помяни…» ⁹⁷ ;

Москва! Исчадие азарта!
Арбат монмартрее Монмартра!
Кому портрет за 10 рэ?
Кому —
поэт на фонаре?

Евгений Бунимович. «Москва! Исчадие азарта!..» ⁹⁸ ;

Запустение тихих садов
В позднем солнце еще золотее,
Аромат неотцветших цветов
Майского сентябрее.

Дарья Суховей. «еду я в никуда из нигде…» ⁹⁹ ;

Непотребная тварь, я молчу, опуская глаза,
опуская слова, от которых глаза опускают,
отпуская тебя – это отпуск, каникулы, зал
аплодирует мне, я сегодня играю, как в сказке,
и чем дальше, тем волче, волчее, зубее, глазей
опускаю глаза, потому что в них отсветы пляшут
этой яростной лжи, разрывающей собственный зев,
потому что здесь страшно, как в сказке про красненьких пашек.

Надя Делаланд. «Непотребная тварь, я молчу, опуская глаза…» ¹⁰⁰ ;

Если бы все так думали, то было бы у нас царство мёртвых.
Чем мертвее мы, тем церквее земля.
Царствие Небесное – покойникам;
нам – внутри нас.

Евгений Хорват. «Если ты умрёшь, – песня поёт…» ¹⁰¹.

Согласно исследованию, выполненному Е. О. Борзенко, в современном русском языке начиная с 90‐х годов ХХ века подобные компаративы очень активны в интернет-коммуникации, в художественной литературе, публицистике, разговорном языке, детской речи (Борзенко 2012; Борзенко 2018)¹⁰². Причем нередко встречается сравнительная степень не только существительных, но и местоимений, числительных, причастий, даже глаголов и служебных частей речи (Борзенко 2018)¹⁰³.

Примеры нестандартной сравнительной степени от разных частей речи, уподобленных существительным или прилагательным, из современной поэзии:

А там – что же там… там одно никогда —
такая пустая идея!
Вертятся колёса, струится вода —
и мельница жизни поёт никогда, —
куда же ещё никогдее?

Евгений Клюев. «А там – что же там… там одно никогда…» ¹⁰⁴ ;

и вот я дерзкая резидентка
сижу посередине
никудее некуда
здесь меня жгут солнцем
земля обетованна но пока не найдена
написанное мною в области интоксикации Богом

Наталия Азарова. «и вот я дерзкая резидентка…» ¹⁰⁵ ;

о чем еще ó о ней о нéй
о дорогой дражайшей
дорожке тéней и тенéй
о другую чуть дребезжащей
когда иней на ней всё инéй
об узкой узенькой ужайшей
обузкой узенькой сужающей
себя до самых легких дней

Игорь Булатовский. «Причастие» ¹⁰⁶ ;

Две жили мышки, но одна – с печаткой.
Две жили мышки, но одна – одней.
Пристрастный воздух был ее перчаткой.

Мария Степанова. «Заснеженный, с вороной на носу…» / «20 сонетов к М» ¹⁰⁷ ;

Вот старушка – церковная соня —
Собирает огарки свечей,
А между тем она – храм Соломонов,
Весь позолоченный
И ничей.

Вот одинокая колокольня —
Ни у кого нет от ней ключей,
А между тем она – храм Соломонов
Или прекраснее,
И ничей.

Вот на вершине сидит ворона,
Ежась под войском зимних ночей,
А между тем она – храм Соломонов,
Еще прекраснее
И ничей.

Елена Шварц. «Девятисвечник колыбельная» ¹⁰⁸ ;

ЯЗУНДОКТА… ты одна мне осталась.
Сколько снега утекло, пока до тебя я добрался,
<…>
Яее тебя нет самого меня.
Явность твоя теперешняя – тайна выцветания этих чувств.
Твоим восклицательным именем нареку я дочь моих сублимаций.
Яко верною осталася в иерархии, где кто
сказал Агапит, должен сказать и Борис.
Ты яйцом в конце лежала, а теперь оно разбито, —
знать, не зря моя бежала мышь по краю алфавита.

Евгений Хорват. «ЯЗУНДОКТА… ты одна мне осталась…» ¹⁰⁹.

Мне тут нечего делать.
Я есть инвалид Четырёх Мировых Великих.
Свое существование мне оправдать не удаётся
без оправдания не удаётся существовать,
а без существования не оправдаться.
Я скоро займусь вплотнее моей смертью!

Евгений Хорват. «Записка охотника» / «Из зимней истерии 1984‐го года» ¹¹⁰.

Огры делают бобо,
так бобо, как нам слабо,
но бобее во сто крат,
если огры говорят
и ярмо их и клеймо
превращаются в бонмо,
а клеймёные слова
подвизаются в ать-два.

Игорь Булатовский. «ИЗ У. Х. ОДЕНА» ¹¹¹.

В современной поэзии встречается и суперлатив (превосходная степень) существительного:

что было дальше
дальше была бóльшая боль
дальшая даль
ночшая ночь
сквозь сквозную сквозь
тучнейших туч
многотóчней точь-в-точь
скрозь коррозий скрозь
лучший луч
не в бровь

но не врозь

Гали-Дана Зингер. «Старая сказочница» ¹¹² ;

Любезный брат и друг духовных выгод,
когда я вижу мост, я мыслью выгнут,
а сердцем серебрюсь, как под мостом
течение малейшим лепестком.

Великотрепетный мой друг светлейший
(немедля назовем ветлу ветлейшей,
а то ещё бесследно расхотим),
приветствую тебя, ты мне родим!

Владимир Гандельсман. «Любезный брат и друг духовных выгод…» ¹¹³.

Многочисленность поэтических неологизмов типа птицая, веснее, ветлейшей впечатляет и заставляет задуматься о том, почему же поэты, пишущие в разных стилях, принадлежащие к разным поколениям, живущие в разных городах и странах, так настойчиво образуют авторские прилагательные от существительных, компаративы существительных и экспрессивные тавтологические конструкции с разными частями речи на месте прилагательных или наречий? Может быть, причина в том, что поэтам (а значит, поэзии, а следовательно, и языку) нужна именно эта ощутимая связь между предметами, признаками, обстоятельствами, действиями?

Если волей поэтов появляются такие полные прилагательные, как птицая, куклая, поэтый, клюквых, гондолых, бутылое, калеких, тыщий, кошие и мн. др., то сама система языка диктует, что слова птица, кукла, поэт, клюква, гондола, калека, тыща, коша можно воспринимать как краткие прилагательные. В таком случае почти любое непроизводное существительное (т. е. не осложненное суффиксами) является потенциальным прилагательным, следовательно, сохраняет в себе способность быть синкретическим именем.

Кроме того, поэзия показывает, что любое предметное существительное имеет тенденцию стать признаковым¹¹⁴, так как в процессе функционирования языка оно получает разнообразные коннотации. Например, слово весна может употребляться в сравнительной степени потому, что в сознании человека это не только один из сезонов года, но и время потепления, оживления природы и чувств; слово метро – это не только вид городского транспорта, но и пространство подземной архитектуры. В строке Е. Хорвата Чем мертвее мы, тем церквее земля форма церквее мотивирована тем, что на земле каждая могила с крестом подобна церкви и по внешнему виду, и потому, что это место общения с потусторонним миром. Коннотации появляются не только у существительных, но и у других частей речи. Компаратив местоимения я в строке Хорвата Яее тебя нет самого меня может быть понят примерно так: ‘ты в большей степени я, чем я сам’; формы никогдее у Е. Клюева и никудее у Н. Азаровой вызваны тем, что отрицанию как явлению логики сопутствует эмоция безнадежности.

Авторские существительные-определения

Синкретизм имени и признака проявляется также при создании таких сочетаний двух существительных, одно из которых выполняет функцию определения (по модели фразеологизмов типа жар-птица, бой-баба, а также заимствованных моделей типа интернет-коммуникация, Кролик-бар)¹¹⁵:

Голубь как белая бабочка ходит-ходит,
не верь, не верь, что у него утро.
И это дни идут назад, на когтях лапы
и рёв иллюзий эволюционных,
как рвут дожди мои скандал-руки.
Не верь, не верь, моё дитя золотое,
ты златотканно, и в моих Микенах
лист перевёрнут… Свист ста!

Виктор Соснора. «Мотивы Феогнида. Энеада» ¹¹⁶ ;

Мой дом стоял, как пять столбов, на холме с зеркалами.
Топилась печь, холод хорош, а стекла-ртуть зачем-то запотевали.

Как говорится, грусть моя не светла, направо дверь-дурь белела.
Да в жилах кровь, как мыльный конь, к пункту Б бежала.

Виктор Соснора. «Босые листья» ¹¹⁷ ;

Вот Гнильпросветуголок
   кладбища новосельного,
      гниль-огонек. Вечерами
Здесь собираются жмурики —
   смертожители местных могил
Посмотреть в телевизоре
   розыгрыш черепа… матч
Вспомнить попойки гнилушные,
   бормотушно-багровые ночки,
Вспомнить, вздохнуть и вернуться
В Червогриб многоместный,
   растущий сквозь недра земли.

Сергей Стратановский. «Вот Гнильпросветуголок…» ¹¹⁸ ;

Я обернусь – при синь-луне
Моя сестра плывёт в челне.
   Иное на её лице.
Что, госпожа, в твоём ларце?

Святынька? Баночка румян?
…На поле – войско басурман.

Мария Каменкович. «Я человек травы да туч..» ¹¹⁹ ;

Лавина холода
спрессована в гармошку.
Сыграй мне, лёд,
свой шлягер на дорожку,
вруби мой след
в каток мороз-пути
И отпусти
дышать морозным бунтом.

Ольга Залогина. «Впитай меня…» ¹²⁰ ;

Я, превратившись в слух и в голос,
в минус, подобный лишь лосю, чьи
лоб-лабиринты суть та же голость
сучьев, умноженных на в ночи

скрипы их… ибо способен минус
и к умножению. Разве та
Крит-пустота, что застроил Минос,
не многократная пустота?

Илья Кутик. «Слух и голос» ¹²¹ ;

В «Обувь»-магазине русалка
Кислую состроила мину.
Кладбище. Мягкая посадка.
Первое время. Тихо-мирно.
Плыли бы Летою желанной,
Только засыпаны истоки.
Здравствуй, солдатик оловянный,
Бывший стеклянный, жаростойкий.

Ольга Зондберг. «Война» ¹²².

Синкретическое существительное-прилагательное типично для языка фольклора, и эта модель воспроизводится в соответствующей стилизации:

А Господь по берегу похаживает,
На омут-стынь будто и не посматривает,
Соболиные брови все похмуривает,
Томит душеньку-слизь, испытывает.

А и Сам-то плетет сети шелковые,
Уду ладит снастную, крюкастую,
Уду ладит, ворчит-приговаривает:

«Вот уж как еще раз Меня да не послушаешь,
Как пойдешь без ума смеяся, купатися —
Вот годи! Тогда не пощажу,
Судом праведным тебя засужу,
Отдам тебя ужам – спекулаторам-сторожам,
Пустят тя по кругу, стерлядью дочь,
Разнесут костоньки на четыре волны!
Ну, давай, подплывай, хайло разевай,
Хайло пузырявое, гнилой роток

Лови в роток сталь-востёр крючок.
Крючок глотай, да не спрашивай,
На какого уловлю тебя, душа, червя,
На того ли на сладкого опарыша,
На Моё ли сырое кровь-серденько».

Сергей Круглов. «Душе, душе моя…» / «Потопные песни» ¹²³.

Производящие существительные в конструкциях типа черным-черно

Еще одно из проявлений синкретизма частей речи – конструкции, образованные по моделям черным-черно, давным-давно, первыми, а иногда и вторыми компонентами которых являются существительные, а не прилагательные. На такие конструкции в современной поэзии обратили внимание Н. Г. Бабенко и Н. А. Фатеева. Н. Г. Бабенко анализирует сочетание тюрьмым-тюрьма в строке Андрея Вознесенского, подчеркивая его уникальность и показывая признаковую семантику формы существительного:

окказионализмы третьей степени – это сугубо окказиональные, полностью нестандартные образования, семантическая интерпретация которых достаточно трудна, а отступление от деривационной нормы существенно. Такие образования часто не имеют аналогов даже среди окказионализмов. Например, окказионализм А. Вознесенского тюрьмым-тюрьма в строке «в душе – тюрьмым-тюрьма» деривационно не соответствует отчасти структурно подобным «темным-темно», «белым-бело» и др., так как мотивирован не прилагательным, а существительным, которое от лексем-образцов наследует аффикс -ым, чуждый существительному. Только исследование семантики существительного «тюрьма», круга устойчивых ассоциаций, рождаемых этим словом, при учете «накала» состояния, подчеркиваемого повтором мотивирующей основы, и семантики лексем-образцов типа «темным-темно», «черным-черно» позволяет прийти к истолкованию названного окказионализмом состояния души как «тягостного, мрачного, безнадежного одиночества», как «мучительного чувства внутренней несвободы» (Бабенко 1997: 14).

Н. А. Фатеева указала на сочетание ветрым-ветро в стихах Нади Делаланд, сопровождая пример комментарием со ссылкой на Н. Г. Бабенко: «Подобное образование находим только у А. Вознесенского: в душе – тюрьмым-тюрьма» (Фатеева 2017-б: 154)¹²⁴.

Представлению об уникальности таких конструкций противоречат многие другие примеры из современной поэзии:

Всегда со мной беда всегда,
Куда бы я ни шел: туда
она войным-война:
сверну налево, а беда
за мной. Тогда кругом бегом
направо. А беда – «куда?»
Бедой ведóм, бегу.

Ян Сатуновский. «Всегда со мной беда всегда…» ¹²⁵ ;

весным весна

   сказано было
   Сатуновским

полным полно весны

и какие были
смыслы Москвы

все

всплыли

Всеволод Некрасов. «Может мертвый оживать…» ¹²⁶ ;

Душа моя живет,
Опущенная в пятку,
но разбивает лед
зеленоватый – всмятку,
когда белым-бела,
зимым-зима погода
и снежная юла
кружится без завода.

Виталий Кальпиди. «Рождественские вирши для А. М.» ¹²⁷ ;

Неделя, как настали холода.
И полторы – до той поры, когда
забулькает по трубам отопленье.
Покуда согреваюсь изнутри

да вспоминаю, как огонь горит
и как трещат горящие поленья.
Мне было жаль их жечь. Бревным-бревно,
его бы в печку, да живее. Но

не забывая опыт папы Карло,
я их на нож испытывал – и лишь
тогда они гурьбою в топку шли.
Зато потом – изрядно припекало!

Валентин Бобрецов. «Баллада о беспечной жизни» ¹²⁸ ;

Любо, братцы, борода, позавидуешь змее, подойди ко мне сюда,
                  голубое острие,
покажи мне месяц мой, месяц нет и месяц да, где по солнечной
                  прямой бьет кудрявая вода,
где гуляет, многолик, на лицо балдым балда, и толпа его калик
                  собирает пот со лба.

Давид Паташинский. «страшный месяц ой» ¹²⁹ ;

Но вот приволокло, облако накатилось, на гору обло-
котилось, заволокло,
шодерло, де лакло, атасные связи,
ветрено, северно-западлó,
холодно, свиблово, чертаново.
СИЗО.
Сопли наголо, танец с зяблями.
И на море половецкие плески. Море челным-челно.
Пенистый многочелн.

Владимир Строчков. «Непутевые заметки» ¹³⁰.

В последнем контексте с тотальными фонетико-лексическими сдвигами, подменами слов сочетание челным-челно, конечно, фонетически производно от общеязыкового черным-черно.

У Евгения Клюева элементами конструкции типа черным-черно становятся местоимения:

«Всё само собой, родимый, будет быть, будет быть,
ты никтым-никто, родимый, в этой общей судьбе,
так что смейся или плачь ты, помни или забудь —
существует в мире нечто, что живёт не в тебе

Евгений Клюев. «Автоматическое рождество» ¹³¹.

У разных авторов есть конструкции с числительным-местоимением один в первой части:

О ярость бесполезная чума война
да как же я останусь тут одным-одна
победой ли ославишься бедой какой
да как же ты управишься с одной ногой
без флейты кипарисовой ружья коня
без головы без совести и без меня

Ирина Ермакова «Сумарочка» ¹³².

А правда одным-одна,
Как темная в поле хата:
Чем больше твоя вина,
Тем больше моя расплата.

Гедымин Анна. «А правда одным-одна…» ¹³³ ;

Прости, моя любезная, мой свет, прости,
Мне сказано назавтрее в поход ийти.

Шумит вода, палит по голове,
а я иду и думаю одно.

Чтоб не возникло перемены мест,
всегда я думаю одним-одно.

Не происходит перемены мест,
вода течёт и пахнет ярко,
маслит прутья, склеивает листья.
Рябина красится, сливается в огонь.
Весь мир давным-давно одним-одно,
и счастье соль и ливень у лица,

и все места знакомы мне давно,
все, кроме самого конца.

Ксения Букша. «Шумит вода, палит по голове…» ¹³⁴.

Субстантивация прилагательных и адъективация существительных

О том, что взаимообратимость существительных и прилагательных в современном русском языке – живое динамическое явление, свидетельствуют многочисленные примеры субстантивации прилагательных и адъективации существительных. В пределах нормы эти явления обнаруживают разную степень субстантивации и десубстантивации (см. об этом подробно: Высоцкая 2006: 142–149).

Так, например, слова любимый, сумасшедший, богатый, бедный, нищий, больной, ученый, знакомый, чужой, военный могут одинаково естественно быть и существительными, и прилагательными в зависимости от того, употребляются ли они как подлежащие, дополнения или определения.

Современные поэты иногда привлекают внимание именно к такой ситуации:

Кто мой любимый? Никто, никто.
Мой любимый песок и порох, и прочее нет суда.
Над восточными городами восходит то,
Что само по сути восточные города.

Евгения Риц. «Кто мой любимый? Никто, никто…» ¹³⁵.

В этом тексте слово любимый во второй строке может читаться и как существительное, и как прилагательное. Существительное было бы очевиднее, если бы там стояло тире, но правила пунктуации допускают и его отсутствие.

Мария Степанова помещает рядом антонимы, один из которых – прилагательное, а другой существительное:

Банный день стеклу и шинам.
Юбки флагами с балконов.
Летний воздух с тихим шипом
Выпускают из баллонов,

Он линяет, все меняет,
Он проёмы заполняет,
Человекоочертанья в нем, как шарики, висят —
Зоны мертвого живого
Года с семьдесят второго,
Года с пятьдесят восьмого
Ни фига не отражают, а висят-не-голосят
Наподобие холодных магазинных поросят.

Мария Степанова. «Банный день стеклу и шинам…» ¹³⁶.

Стихотворение Михаила Яснова «Кто у нас делает литературу» содержит грамматические ряды¹³⁷, состоящие из субстантивированных причастий и субстантивированных порядковых числительных¹³⁸:

Уцелевшие двадцатых,
обреченные тридцатых,
перемолотые сороковых,
задушенные пятидесятых,
надеющиеся шестидесятых,
исковерканные семидесятых,
разобщенные восьмидесятых,
нищие девяностых —

уцелевшие, обреченные, перемолотые,
      задушенные, надеющиеся, исковерканные,
      разобщенные нищие…

Михаил Яснов. «Кто у нас делает литературу» ¹³⁹.

В первой строфе, состоящей только из субстантивированных причастий и порядковых числительных, эти грамматические формы являются результатом компрессии – включения в субстантивы значения того слова, которое было бы определяемым в полном сочетании (люди или писатели). Для порядковых числительных, соответственно, годы.

Во второй строфе слова уцелевшие, обреченные и т. д. становятся адъективными формами, определяемое слово которых – нищие. Если бы перед словом нищие была запятая, такого грамматического преобразования не получилось бы.

Восприятие слова как причастия или как существительного может зависеть и от порядка слов:

в праге в старо-новой синагоге
находящейся напротив правды
кресло пастернака стоит и стояло
прямо рядом с креслом некоего манна
они вместе читали книги
у них часто соседствовали фамилии
например в уничтоженных списках
в особенности в списках уничтоженных

Наталия Азарова. «в праге в старо-новой синагоге…» ¹⁴⁰.

Только когда прочитано последнее слово следующего фрагмента из поэмы Генриха Сапгира «МКХ – Мушиный след», можно понять, какие части речи – причастия или существительные предшествуют этому слову:

разлезающееся расползающееся разъедающееся
растрескивающееся распузыривающееся разволдыривающееся
раздувающееся разгноевающееся разгангренивающееся
   разистлевающееся разистончаю

Генрих Сапгир «МКХ – Мушиный след» ¹⁴¹.

В современной поэзии есть очень много примеров десубстантивации тех существительных, которые были образованы от прилагательных.

Особенно это заметно в тех случаях, когда субстантивация, казалось бы, произошла окончательно, чаще всего это касается слов прохожий, леший, насекомое:

и в церкву не пройти,
на миг едва-едва вошла
в золотозубый рот кита-миллионера —
она все та же древняя пещера,
что, свет сокрыв, от тьмы спасла,
но и сама стеною стала,
и чрез нее, как чрез забор,
прохожий Бог кидает взор.

Елена Шварц. «Черная Пасха» ¹⁴² ;

Они были юны, они повстречались
На жарком причале глыбокой реки.
Восторженно чайки им что-то кричали,
О чем-то приветно флажками качали
С прохожих судов моряки.

Андрей Туркин. «Они были юны, они повстречались…» ¹⁴³ ;

у прохожего пугала тысяча солнц в рукаве
от крыльца краснеет кирпичная пыль дорожки
кубометры лени валяются в жирной траве
пролетает ребенок счастливый как на обложке
и победное радио – резонирует в голове

Ирина Ермакова. «Погоди уймись обернется легендой сплетня…» ¹⁴⁴ ;

Всё неясно в ясности небожьей,
только и ветра, что рябит
воду в луже, новенькой, прохожей,
не прохожей хотя на вид,
а проезжей, не пеняют где
на кривые ружья свои
кленов-липок стволы, в рябой воде
вдруг из веток пуская хвои́.
Ясно всё в неясности божьей,
только и ветра, что трепать
эти нервы под воздушной кожей,
только и беды, что благодать.

Игорь Булатовский. «Всё неясно в ясности небожьей…» ¹⁴⁵ ;

упавший ниц забор как скошенная рота
не то как мертвеца гнилых зубов оскал
и без толку искать в деревне хоть кого-то
они давно не здесь кого бы ни искал

на кладбище в версте белеются их лица
стирают имена на крестиках года
а здесь живут ужи сюда приходят лисы
да протопочет дождь прохожий иногда

Владимир Строчков. «когда-то тут была негромкая деревня…» ¹⁴⁶.

Обратим внимание на то, что если в тексте Елены Шварц семантика слова прохожий вполне конвенциональна (Бог изображен как человек), то в других примерах этой группы наблюдаются существенные семантические преобразования.

В строке С прохожих судов моряки из стихотворения Андрея Туркина речь идет о предметах, о которых в соответствии с нормой полагалось бы сказать проходящие. Игнорируя синтагматическую связанность, Туркин актуализирует синонимию слов прохожий и проходящий.

Совсем другое значение слова прохожий наблюдается в строке Ирины Ермаковой у прохожего пугала тысяча солнц в рукаве. Имеется в виду, что проходит не пугало, а человек проходит мимо пугала. Прохожего здесь – ‘встреченного на пути’. То есть слово прохожий приобретает значение семантического пассива.

У Игоря Булатовского во фрагменте воду в луже, новенькой, прохожей, / не прохожей хотя на вид, / а проезжей словоформа прохожей соответствует нормативной словоформе проходимой – это тоже семантический пассив. Показательна эксплицированная в контексте словообразовательная аналогия слов прохожей и проезжей – при том, что в норме фразеологически связанное прилагательное в сочетании проезжая (непроезжая) дорога как раз является семантическим пассивом.

В последнем примере из стихов Владимира Строчкова сочетание дождь прохожий не только является метафорой олицетворения, но и напоминает о языковых (стертых) метафорах дождь идет, дождь прошел.

Десубстантивация слова леший обнаруживает себя, когда оно получает определения или употребляется как один из однородных членов предложения в рядах с очевидными прилагательными:

Самурайского ветра депеша на влажном листе
на орешник ложится, тревожит закладку Успенья.
Горе лешему мне, горе плыть в неусыпной ладье,
брать призы облаков, слышать хохот и рев соплеменья.

Петр Чейгин. «Самурайского ветра депеша на влажном листе…» ¹⁴⁷ ;

Навскидку я выстрелил. Эхо
Лишь стало добычей моей,
И дым цвета лешего меха
Витал утешеньем очей.

Саша Соколов. «Журнал запойного. Записка XXXII. Эклога» ¹⁴⁸ ;

это не гром прогремевший
это мой рот изблевавший
все что он пивший и евший
и целовавший

это не дикий и леший
это культурный но павший
до дому не потерпевший
всё протрепавший

Денис Новиков. «Это» ¹⁴⁹ ;

Темный ты, дремучий, леший,
микроскоп тебе заместо
молотка. Что будешь делать
ты со мной, как дозовешься?
Что тобой я буду делать?
Дам тебе подсахасрарник,
и катись, и просветляйся…
Гвоздь вот только лбом пристукну
напоследок…

Надя Делаланд. «Темный ты, дремучий, леший…» ¹⁵⁰ ;

…и тогда она
нырнула в лес – не сумрачные чащи,
нормальный подмосковный леший лес,

и набрела на дивный свет, стоящий
с косым копьём луча наперевес,
щебечущий, блистающий, зовущий

Ирина Ермакова. «Инь» ¹⁵¹.

В строке И дым цвета лешего меха у Саши Соколова слово леший подвергается двойному грамматическому преобразованию: оно не только возвращается к статусу прилагательного, но и, воссоздавая былую притяжательность, меняет объект определения. Слово леший, по происхождению притяжательное прилагательное от слова лес, становится в стихотворении притяжательным прилагательным от субстантива леший.

У Ирины Ермаковой в сочетании нормальный подмосковный леший лес наблюдается похожее преобразование: леший лес – ‘лес, принадлежащий лешему’.

Многочисленные случаи десубстантивации слова насекомое анализируются в главе «Страдательные причастия настоящего времени», поэтому здесь ограничусь несколькими примерами с изменением рода, которые там не приводятся:

Я стану пожизненной тенью,
Забуду свое ремесло
И буду подобен растенью,
Которое в землю вросло.
<…>
Уйду в насекомое царство,
Травой расстелюсь на лугу.
Мне дружба твоя не лекарство,
А большего сметь не могу.

Алексей Цветков. «Под взглядом твоим голубиным…» / «448-22-82» ¹⁵² ;

Не тайник, не тюрьма, не гнездо, не мешок, не могила —
это столб наизнанку, прожектор с обратным свеченьем,
западня слепоты, провиденья червячное рыло,
это – ниша твоя, горизонт в переулке осеннем.
Не капкан, не доспех и не просто скелет насекомый —
это больше в тебе, чем снаружи, и больше сегодня, чем было.
Ты стоишь на столбе, но не столпник, горящий в объеме,
ты открыт, но не виден, как будто тебя ослепило.

Иван Жданов. «Ниша и столп» ¹⁵³ ;

На клочке, на салфетке, на пачке от сигарет
запишу впопыхах, что ночной набормочет бред,
пока будет бороться с кромешною темнотой
насекомый пустяк уайльдовской запятой¹⁵⁴.

Два прозрачных таких, два коротких таких крыла —
не то муха какая-такая… не то пчела,
не то есть запятая… не то, так сказать, не есть,
ибо завтра её ты уже не увидишь здесь.

Евгений Клюев. «На клочке, на салфетке, на пачке от сигарет…» ¹⁵⁵ ;

Меря, весь и лопари,
самоеды и вогулы —
кость немеряной земли,
распирающая скулы.

Коренаста, корнерука,
росту малого в ногах —
раса дерева и стука
топоров, сухого снега,
насекомого ночлега,
шевелящихся собак.

Воркута, где роют уголь
(тонко крикнет паровоз)…
Пермь, густая от натуги,
дыма, копоти, волос…

Или Котлас конопатый —
корь, лишайники, мосты.
Раса палки и лопаты
в теле вечной мерзлоты!

Виктор Кривулин. «Раса» ¹⁵⁶ ;

У генерал-майора Брюса
вспухла левая ладонь
от жестокого укуса
насекомой молодой.

Виктор Кривулин. «Яков Брюс» ¹⁵⁷ ;

Время за полночь медленным камнем,
За холодным стеклом ни шиша.
Только мы до утра тараканим,
Насекомую службу верша.
В эту пору супружеской пашней
Рассыпают свои семена
Обитатели жизни всегдашней,
Не любившие нас дотемна.

Алексей Цветков. «Время за полночь медленным камнем…» / «Сердце про кругу» ¹⁵⁸ ;

Вот детка человечая
Насекомая на вид
Головкою овечею
Над сладостью дрожит

Дмитрий Александрович Пригов. «Конфеточку нарезывает он…» ¹⁵⁹ ;

В блокноте, начатом едва
роятся юркие слова,
что муравьи голодным комом
у толстой гусеницы. Знать,
ей мотыльком уже не стать,
погибшей деве насекомой.

Бахыт Кенжеев. «В блокноте, начатом едва…» ¹⁶⁰.

Почти во всех цитатах (кроме двух последних) с употреблением и преобразованием слова насекомое термин-существительное становится прилагательным в результате действия метонимии, преимущественно метонимического (перенесенного) эпитета и сравнения. При этом семантические переносы основаны на разных коннотациях.

Слова Алексея Цветкова Уйду в насекомое царство содержат метонимический эпитет. Здесь очевидно влияние стихотворения Осипа Мандельштама «Ламарк» со строками: Если все живое лишь помарка / За короткий выморочный день, / На подвижной лестнице Ламарка / Я займу последнюю ступень. // К кольчецам спущусь и к усоногим, / Прошуршав средь ящериц и змей, / По упругим сходням, по излогам / Сокращусь, исчезну, как Протей.

Иван Жданов этимологизирует слово насекомое в свернутом сравнении скелета, осью которого является позвоночник, похожий, например, на строение тела гусеницы или червяка.

Сочетание насекомый пустяк в стихотворении Евгения Клюева основано на образе насекомого как очень маленького существа.

Строки Виктора Кривулина со словами насекомого ночлега изображают ночлег в тайге с комарами и мошками.

У Алексея Цветкова слова Только мы до утра тараканим, / Насекомую службу верша обозначают нечто мелкое и суетливое.

Другие примеры реставрации прилагательных, которые считаются в нормативном языке окончательно субстантивированными:

Машин нет в смерти ни одной.
Мне это очень, очень жаль.
На что мне радость и печаль,
Когда нет «Оптимы» со мной?

Или портной старинный «Зингер» —
В своем усердии собачьем —
все мое детство стрекотавший,
С отполированным плечом,
Похожий на мастерового,
О лучшем не подозревавший

Елена Шварц. «Мои машинки» ¹⁶¹ ;

– Письмо,
оно какое?
Бологое?
– Письмо писомое.

– А ртуть,
какая?
Запятая?
– Ртуть ртомая.

Михаил Сухотин. «Сочинение по французскому языку на тему „о поэте и поэзии“» ¹⁶² ;

Я усну на левом
носом в колени
как без памяти
как запятой эмбрион
и войдут с припевом
пилигримы-калеки
снова клянчить своё
забивая сон

Ирина Ермакова. «Фонарики. Тане Бек» ¹⁶³ ;

Вижу, старый да малый, пастухи костерок разжигают,
Существительный хворост с одного возжигают глагола,
И томит мое сердце и взгляд разжижает,
оползая с холмов, горбуновая тень Горчакова.

Лев Лосев. «Открытка из Новой Англии. 1» ¹⁶⁴ ;

Только тайна тайн,
перебирая воздуха ткань,
темное серебро расстояний,
Петропавловского графина грань,

люблю мглу,
гулкую под ногами глубь,
к булочному теплу
желтому еще льну

Владимир Гандельсман. «Только тайна тайн…» ¹⁶⁵ ;

А если и светить, то лишь едва, —
летучей, эфемерной порошиной,
И – числить этажи, сиречь – слова,
не «богом из машины», а машиной,
сказуемой из глотки божества.

Дмитрий Бобышев. «Полнота всего» / «Звезды и полосы» ¹⁶⁶.

В тех случаях, когда современная норма предполагает контекстуальную зависимость субстантивного или адъективного грамматического значения, десубстантивация осуществляется и поддерживается нестандартной референцией:

На плюсе шесть откроется иная
судьба дневного сна,
мгновения. Канал
набухнет черным цветом.
Непременно
пернатая ольха,
усвоив угол верный,
тень липкую раскачивает зло…

На плюсе шесть зимою
Я говорю —
тепло.

Петр Чейгин. «Где те слова, что я распеленал…» ¹⁶⁷ ;

Пернатый снег на молодых болотах
дымил, ярился,
экая забота
в такую беломглу приводит шаг?

Петр Чейгин. «Пернатый снег на молодых болотах…» / «Зимние картинки» ¹⁶⁸ ;

В садах только наших в апреле
Деревья растут из зеркал. —
То, видимо, тайные щели
Господь в этом мире сыскал.
И так еще, видимо, можно
На облачных лестницах петь,
Невидимо так, осторожно
Пернатой ступенью скрипеть.

Олег Юрьев. «В садах только наших в апреле..» ¹⁶⁹ ;

Всё лето мед горчит звездой полынной,
три инока в овраге речь ведут
о Сыне и о бездне соловьиной,
о певчей смерти, побывавшей тут.

Александр Миронов. «Всё лето мед горчит звездой полынной…» ¹⁷⁰ ;

Притягивает гончая Земля.
Притягивает гончих насекомых.
Резной рассвет определений новых
и холод, затихающий в стаканах,
прольются вспышками древесного огня.

Петр Чейгин. «Притягивает гончая Земля…» ¹⁷¹.

Существительное может вернуться к статусу прилагательного в результате его сочетания с наречием степени:

человек оглянулся и увидел себя в себе.
это было давно, в очень прошлом было давно.
человек был другой, и другой был тоже другой

Константин Кедров-Челищев. «Бесконечная Поэма» ¹⁷².

На полпути от прилагательных к существительным находятся случаи эллипсиса словосочетаний с устранением легко подразумеваемого существительного по словообразовательной модели столовая комната → столовая (это морфолого-синтаксический способ словообразования).

В современной поэзии с ее повышенной компрессией речи встречается много примеров включения лексического, а затем и грамматического значения определяемого существительного в само определение-прилагательное, которое в результате субстантивируется:

– Дорогой автоответчик, ты прости меня за ложь,
(ты потом на человечий сам меня переведешь).
Ни английский я не знаю, ни на русском не пою,
я на ломаном туманном тут с тобою говорю.

Дмитрий Воденников. «Небесная лиса улетает в небеса» ¹⁷³ ;

завёрнутая в одеяло
кастрюля варёной
задохшимся жаром пылает
за дверью слегка притворённой

ждёт после работы
ещё носоглотки леченье над паром
ещё с боковою застёжкою боты
сырым тротуаром

ноябрьским и день рожденья
и левитановы обращенья
картофельный бело-рассыпчатый сон
жизнь я потрясён

Владимир Гандельсман. «завёрнутая в одеяло…» ¹⁷⁴ ;

Жаль будет расставаться с белым,
боюсь, до боли,
с лицом аллеи опустелым,
со снегом, шепчущим: постелим,
постелим, что ли…
<…>
Жаль только расставаться с белым,
пусть там белее,
с неумолимой рифмой: с телом,
с древесной гарью, с прокоптелым
лицом аллеи.

Владимир Гандельсман. «Лирика» ¹⁷⁵ ;

куда нам деть себя под вечер
когда вдвойне иноязчны
мы пьем столичную и млечный
сулит больничный

Демьян Кудрявцев. «Трафальгар» ¹⁷⁶

 Междометия любви. Пот не виден на траве.
 А что ты давно в крови, так невеста, знать, сильна.
 Только морду не криви, если острый в рукаве.
 Ночь играет в голове. На душе одна слюна.

Давид Паташинский. «Пальцы лапают ключа. Догорит твоя свеча…» ¹⁷⁷ ;

Как лимончик прособачишь в однорукие —
бытие воспринимается скупей.
Всюду лица недоделанные русские,
не закрашенные контуры бровей.

Владимир Бауэр. «Лимончик» ¹⁷⁸.

Эти примеры показывают, что степень ясности, какое именно существительное подразумевается, может быть разной. Иногда оно сразу очевидно, как в первом примере с предварительным перечислением языков, иногда уточняется в последующем контексте, как во втором примере, иногда определяемое существительное остается в подтексте, но легко угадывается (с белым [светом]), (острый [нож]). Последний пример в большей степени загадочен, потому что вся первая строка состоит из жаргонных слов: лимончик – ‘миллион рублей’, прособачишь – ‘бессмысленно потратишь’, однорукие – ‘игровые автоматы, которые называют однорукими бандитами’.

Итак, именной синкретизм проявляет себя в современной поэзии многими нетривиальными способами:

• дефразеологизацией грамматических реликтов типа у сера моря, из сыра-бора;

• помещением слов в такие контексты, в которых их частеречная принадлежность может пониматься по-разному – типа нелюдим, седовлас;

• преобразованием прилагательного в существительное редеривацией – типа звездная желта, солнца желт;

• употреблением слов типа светло, темно, сухо в позиции подлежащего или дополнения;

• созданием неологизмов типа птицая, клюквым, жирафые, воспроизводящим исторический способ образования полных прилагательных;

• образованием сравнительной степени существительных типа дровее, весней, морей;

• образованием сочетаний с существительным-определением типа гниль-огонек, омут-стынь, мороз-пути;

• образованием конструкций типа войным-война, зимым-зима, бревным-бревно;

• десубстантивацией типа прохожий Бог, насекомую службу, запятой эмбрион;

• субстантивацией прилагательных в контекстах с устранением существительных – типа кастрюля варёной, расставаться с белым, острый в рукаве.

ГЛАВА 2. ПАДЕЖНАЯ ВАРИАНТНОСТЬ

Так утешает язык певца,
превосходя самоё природу,
свои окончания без конца
по падежу, по числу, по роду
меняя, Бог знает кому в угоду,
глядя в воду глазами пловца.

Иосиф Бродский

В этой главе вариантность понимается не как явление альтернативной нормы (типа в цехе – в цеху), а как явление системы, возможности которой нередко противоречат норме (типа в марте – в марту).

Грамматические аномалии в современной поэзии затрагивают всю парадигму существительных и часто обнаруживают не только разнообразную стилистическую маркированность, но и специфическую контекстуальную семантику.

В стихи включаются системные варианты падежных форм, представленные в диалектах и просторечии.

Следующая группа примеров иллюстрирует продуктивность флексии -у в формах предложного падежа единственного числа существительных мужского рода – за пределами той лексической ограниченности (в … году, в … часу, в саду, на берегу, на ветру), которая свойственна кодифицированному литературному языку.

Стилистически эти формы маркированы как элементы социального просторечия:

Птички поют языком в мартý
детским, звенящим, ласковым —
старые песни (те, что коту
пелось налево сказками).

Надя Делаланд. «Капли стекают в тихую муть…» ¹⁷⁹ ;

Говорят, кто родился в маю,
Как ни прячься за тюлевой шторой,
Всё тоска догрызется, который,
Похватает игрушку свою
И качает на самом краю.

Мария Степанова. «Невеста» ¹⁸⁰ ;

Не кляни, навь-судьба, клятием кукушечку,
Не клинь впереклин кликушечку горькую,
На калиновом кусту не калечь кукушаточек.

Полетит она слеподырая за коломенскую версту,
Найдёт криком-крикмя Христа на кресту,
Залетит ко Христу в смерть-пазуху.

Сергей Круглов. «Кукушечка» ¹⁸¹ ;

Вот уже бересту
скручивало пламя.
На жестяном листу
блины выпекались сами.

Михаил Дидусенко. «Я ли где-то прочел…» ¹⁸² ;

И мне глаза тот дым, я помню, ел.
В то лето Белый конь в сердца смотрел.
Что видел он? – Звериную тоску,
Да седину у многих на виску.

Олег Охапкин. «Белый конь» ¹⁸³ ;

На усу моем хвоста
Чистой речи белый мед
В соловьиных языках
И под выпивку сойдет

Анри Волохонский. «Алеше по случаю праздника» ¹⁸⁴ ;

А наутро – глянешь в запад
На обиженных полях
Там железный ходит лапоть
В ячменю и в журавлях.

Анри Волохонский. «Фома…» ¹⁸⁵ ;

Коль рыло спит на самом алтарю,
Так дух уже взыскует чифирю.
Иль грезит о другом каком безвредном пьянстве.
Так – на Руси, иначе – в мусульманстве.

Анри Волохонский, Алексей Хвостенко. «Русский и Интеллигент» ¹⁸⁶.

Ненормативная флексия -у может быть спровоцирована нормативной в однокоренных словах, например, в саду → в зоосаду:

Все забудешь: имя и беду,
Поезд жизни, лязгнувший на стыке…

В Доме скорби, как в зоосаду,
В час обеда – радостные рыки.

Ольга Бешенковская. «В Доме скорби свечи не горят…» ¹⁸⁷.

У Александра Левина в стихотворении о коте форма на дому противопоставлена ее фразеологической связанности:

Толстый Василий лежал на дому,
розовым носом спускаясь во тьму.
Запахи лавра, лаванды и роз
Толстый Василий имел через нос.

Ах, Толстый Василий, твой дом на холме
   розовым носом сияет во тьме.
Великий надомник, сиятельный князь,
   ты наш во тьме негасимый вась-вась.

Александр Левин. «Толстый Василий» ¹⁸⁸.

Норма предполагает флексию -у в предложном падеже слова дом (с предлогом на), когда речь идет о работе, которая выполняется за зарплату дома (она и называется надомной работой), или когда говорится врач (портниха, нотариус) принимает на дому¹⁸⁹. В тексте же предлогу на придается буквальное пространственное значение, а следующей строфе подвергается деконструкции слово надомник.

У Владимира Строчкова форма в … полкé является элементом цитаты из песни, звучавшей в фильме Евгения Карелова «Служили два товарища»¹⁹⁰ (первые три строки стихотворения со всеми их диалектно-просторечными грамматическими формами полностью совпадают со строками песни):

 Служили два товарища, ага.
 Служили два товарища, ага.
 Служили два товарища в однем и тем полке.
 Сидели два товарища тихонько в уголку.

 Один из них был Эрихом, ага.
 Один из них был Эрихом, ага.
 Один из них был Эрихом, Марией был другой.
 В угле они сидели и оттуда ни ногой.

 Вот Эрих и Мария, и ага,
 Вот Эрих и Мария, и ага,
 Был умных два товарища, а третий был дурак.
 Служили оба-трое, ну а третьим был Ремарк.
Служили два товарища примером, ага,
а третий был, паскуда, офицером, да-да.
И были два товарища, к примеру, два бойца,
а третий был писатель, ламца-дрица-гоп-ца-ца.

Вот пуля прилетела, и ага,
другая прилетела, и ага,
и третья прилетела, и подумала, ага,
и мимо пролетела: глаз нецелкий у врага.

А первая-вторая, и ага,
попали вдвох в товарищей, ага,
и вот уж два товарища лежат в земле сырой,
и нет уж двух товарищей, а третий стал герой:

зарыл он двух товарищей, ага,
забыл он двух товарищей, ага,
а вспомнил двух товарищей – и написал роман.
Изрядное чудовище товарищ был Ремарк.

Владимир Строчков. «Служили два товарища, ага…» ¹⁹¹.

В четвертой строке автор демонстративно не рифмует полкé — уголке, а вместо этого продолжает грамматическую тему ненормативного предложного падежа формой в уголку. Далее включается семантическая игра с омоформами слов угол и уголь: В угле они сидели и оттуда ни ногой. В конце текста появляются абсурдная синтаксическая рассогласованность фразы (Был умных два товарища) и абсурдное числительное оба-трое.

Весь этот грамматико-семантический карнавал порожден тремя именами Ремарка, автора знаменитого романа «Drei Kameraden», в русском переводе «Три товарища», а также устойчивым представлением о том, что в персонажах романов воплощаются разные черты личности авторов.

В стихотворении Марии Степановой грамматическая аномалия в своем уму основана, прежде всего, на фразеологическом подтексте:

Было, не осталося ничего подобного:
Сдобного-съедобного, скромного-стыдобного.
Чувства раздвигаются, голова поет,
Грязно-белый самолет делает полет.

Ничего под праздники не осталось голого:
Ты держись за поручни, я держусь за голову,
У нее не ладятся дела с воротником,
И мигает левый глаз поворот-ни-ком.

(Горит золотая спица,
В ночи никому не спится.

– ЮКОС, ЮКОС,
Я Джордж Лукас.
Как вам теперь – покойно?
Что ваши жёны-детки?
Все ли звездные войны
Видно в вечерней сетке?

Спилберг Стиви,
Что там у нас в активе?
Софья Коппола,
Где панорама купола?
Ларс фон Триер,
Хватит ли сил на триллер?)

Лётчица? наводчица; начинаю заново,
Забываю отчество, говорю: Чертаново,
Говорит Чертаново, Банный, как прием?
Маша и Степанова говорят: поём.

А я ни та, ни ся, – какие? я сижу в своем уму,
И называть себя Марией горько сердцу моему,
Я покупаю сигареты и сосу из них ментол,
Я себя, как взрывпакеты, на работе прячу в стол,

А как стану раздеваться у Садового кольца —
С нервным тиком, в свете тихом обручального кольца —

Слёзы умножаются, тьма стоит промеж,
Мама отражается,
Говорит: поешь.

Мария Степанова. «Было, не осталося ничего подобного…» ¹⁹².

Резкая грамматическая аномалия по отношению к норме (сижу в своём уму) провоцирует читателя искать аналогии, то есть ассоциативный подтекст в самом языке.

Можно сказать, что эта форма суммарно производна от нескольких устойчивых сочетаний. Некоторые из них содержат нормативное или узуальное окончание предложного падежа -у в рифмующихся словах (то есть в тексте М. Степановой имплицируется рифма): в дому, работать на дому, сидеть в своем углу, некоторые – лексику, вошедшую в строчку Степановой: слово ум – ты в своем уме?, держать в уме, жить своим умом, сходить с ума, слово сидеть: сидеть дома, сидеть в своем углу. Флексия -у, присоединяемая к слову ум (заметим, что при этом получается слово-палиндром), содержится в выражении делать что-либо по уму, то есть делать правильно, хорошо, однако в этом случае слово ум стоит не в предложном, а в дательном падеже.

Максимально близкими к авторскому стилистически сниженному сочетанию в своем уму являются, вероятно, сочетание в дому (фонетически) и сидеть в своем углу (лексически и синтаксически).

Вариант в дому (второй предложный падеж с местным значением) в современном русском языке стилистически маркирован как разговорно-просторечный, но его, несомненно, следует признать и грамматическим поэтизмом¹⁹³. Такая статусная двойственность производящего сочетания соотносится с мотивом раздвоения личности, в быту обозначаемого выражением сходить с ума. В таком случае слова сижу в своем уму, лексически отрицая сумасшествие, вместе с тем грамматически напоминют о нем.

В стихотворении говорится: Маша и Степанова говорят: поём. / А я ни та, ни ся, – какие? я сижу в своём уму, / И называть себя Марией горько сердцу моему.

Имена Маша, Степанова, Мария, вероятно, являются словесными знаками разных социальных ролей лирического «я».

Раздвоенность сознания (даже растроенность – возможно, в подтексте содержится и расстроенность как эмоция) вызвана конфликтом поэтических потребностей, домашних и служебных обязанностей. Эта утрата цельности представлена многочисленными образами и мотивами: и тем, что звезды теперь можно смотреть только по телевизору в фильмах Лукаса «Звездные войны», и намеком на тюрьму, в которую попали руководители нефтяной компании ЮКОС, в прошлом очень успешной, и позывными ЮКОС, созвучными шпионскому псевдониму Юстас из фильма Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны».

Но, кроме всего этого, на собственно языковом уровне в стихотворении есть очень значимая импликатура в дистантном вариативном повторе: Чувства раздвигаются, голова поёт <…> Маша и Степанова говорят: поём <…> Мама отражается, / Говорит: поешь. Последовательность поёт – поём – поешь имплицитно содержит в себе форму *поёшь.

На первый взгляд кажется, что значимость этих фрагментов имеет отношение преимущественно к фонетике и графике, поскольку буква «ё» в орфографии факультативна. Но вариации строк очень существенно затрагивают и грамматику – категории лица и числа. Сначала употреблена отстраняющая форма 3‐го лица (не *я пою, а голова поет – возможно, это не о пении, а о том, что голова болит¹⁹⁴), затем формой 1‐го лица поём снимается отстранение, но при этом формой множественного числа подчеркивается раздвоенность. Однако имена Маша и Степанова одновременно и разделены союзом и, и объединены им. Формой числа выражена раздельность субъектов, а формой лица – совместность и единство действия.

В заключительной реплике матери имплицитному индикативу (*поёшь) противопоставлен императив (поешь). Моральная поддержка, таким образом, направлена, на поверхностном уровне, только на бытовую ситуацию.

Но обратим внимание на то, что финал стихотворения соотнесен с началом текста: Было, не осталося ничего подобного: / Сдобного-съедобного, скромного-стыдобного. Здесь интересно совмещение современных значений субстантивированных прилагательных с их архаическими значениями, важна рифменная импликация слова скоромного. Во всем этом есть метафоризация: под свойствами еды подразумевается не только пища телесная, но и духовная. Соответственно, в последнем слове поешь можно видеть аналогичную метафору.

Значимый аграмматизм числа можно наблюдать и во фрагменте: А я ни та, ни ся, – какие? Формой женского рода семантизируется фразеологизм ни то, ни сё, местоимения указывают, в отличие от фразеологизма, на конкретного человека, названного разными именами. Формой какие вместо нормативного какая (или, еще правильнее по речевому стандарту, кто) автор стихотворения ориентирует читателя на восприятие множественности личностей и на их свойства.

Любопытно отметить, что и у В. Строчкова, и у М. Степановой наличие системных вариантов предложного падежа во-первых, связано с разными именами одной и той же личности, а во-вторых, с темой расщепленного сознания.

Сопоставление, оно же и противопоставление системных вариантов форм предложного падежа встречается в современной поэзии довольно часто.

У Владимира Салимона социально-просторечная форма следует за нормативной – как поправка и уточнение:

…Это что еще за мусор, что за дрянь,
      что за вздор?
Матерь Божья, это ж руки я
      распростер.

Это ноги я протянул и лежу.
Голый… Босый… Как на пляже… На пляжу!

Владимир Салимон. «Час за часом, раз за разом, как назло…» ¹⁹⁵.

Отказ от нормативной формы в этом тексте изобразителен: расслабленность физическая передается расслабленностью речевой.

Возможно, что у этих строчек есть претекст – песня из репертуара Аркадия Северного «Надену я черную шляпу…» со словами: Надену я чёрную шляпу, / Поеду я в город Анапу, — / И там я всю жизнь пролежу / На солёном как вобла пляжу. // Лежу на пляжу я и млею, / О жизни своей не жалею, / И пенится берег морской / Со своей неуёмной тоской (автор слов неизвестен).

Конечно, форму на пляжý очень поддерживает рифма лежу.

Не менее просторечными оказываются формы предложного падежа с ненормативным окончанием -е на месте нормативного -у:

 Я лежу на животе
 С папиросою во рте,
 Подо мной стоит кровать,
 Чтоб я мог на ней лежать.
 Как внизу лежит сосед.
 <…>
 Под кроватию паркет,
 В нем другой дощечки нет,
 И он видит сквозь паркет,
 Как внизу другой сосед.

 На своем лежит боке
 С телевизором в руке.
 По нему идет футбол.
 И сосед не смотрит в пол.

Игорь Иртеньев. «Вертикальный срез» ¹⁹⁶ ;

Контекстуальная дифференциация падежных вариантов нередко сопровождается авторской рефлексией. Поскольку при эволюции склонения многие формы существительных получили стилистические и семантические коннотации, связанные как с языком сакральных текстов, так и с диалектно-просторечной сферой функционирования языка, системная вариантность падежных форм оказалась значительным ресурсом поэтического смыслообразования:

 В мире, более реальном,
 чем приспущенный февраль
 над моим районом спальным,
 тянущимся к Богу в рай,
 не в миру моем – но в Мире,
 сквозь безумную Дыру
 мечущем своих валькирий
 многоглазую икру
 на совдеповские стены
 и неровный потолок —
 в пограничной мне Вселенной
 вижу, вижу диалог
 двух равновеликих наций
 под синхронный перевод:
 дескать, нечего стесняться!
 мы – народ и вы – народ.

Виктор Кривулин. «Телемост» ¹⁹⁷ ;

 Горжусь я, что в своей стране,
 В родном краю (нет, в «отчем крае»)
 Я знаю все, что могут мне
 Сказать в автобусе, в трамвае.

Владимир Вишневский. «Незаконная гордость» ¹⁹⁸.

В стихотворении Виктора Кривулина форма в миру соотнесена с понятием мирской жизни, а форма в Мире – с понятием метафизическим, что маркировано заглавной буквой существительного. Владимир Вишневский, иронизируя над современными условиями жизни, не похожими на условия жизни классиков, кавычками обозначает переход в иную стилистику, и эти кавычки можно понимать одновременно и как цитатные¹⁹⁹, и как иронические.

Родительный падеж тоже, хотя и в меньшей степени, представлен различными системными вариантами:

Се был Москвы передовой собор,
В австрийстем Риме община монасей.
К чужим дозор, а от чужих забор,
За коим сонм ученых ипостасей.
Там в русской филологии запор
Усердный тайнописец Копростасий
Навеки вызвал, «Слово о полку»
По вдохновенью взявши с потолку.

Андрей Сергеев. «Шварц» ²⁰⁰ ;

 Моха чёрная летела
 выше прочей мелюзги.
 Утомилася и села
 на высоком берегу.
 <…>
 Моха кушала компосту,
 запивала молоком,
 благосклонно улыбалась
 сиволапым мужикам.

Александр Левин. «Моха и поселяне» ²⁰¹.

В грамматическом карнавале Александра Левина форма компосту может читаться по-разному – и как родительный партитивный падеж, и как винительный женского рода. Если это воспринимать как родительный партитивный, то обращает на себя внимание лексический абсурд: форма компосту, грамматически уподобляясь формам типа сахару, меду, чаю, указывает на обыкновение есть или пить что-то привычное и вкусное. Получается, что ситуация описывается с точки зрения Мохи. Возможно, в данном случае существенна и фонетическая близость слов компост и компот. Противоречие между лексикой и грамматикой состоит и в том, что глагол кушала – несовершенного вида, а родительный партитивный употребляется с глаголами совершенного: можно выпить чаю, но не *пить чаю, положить сахару, но не *класть сахару, съесть меду, но не *есть меду.

Любопытный пример рефлексии при выборе вариантной падежной формы родительного падежа имеется у Дмитрия Бобышева:

Умри за клок земли, пусть он загажен, выжжен! —
плотина-Мать на осетра орет.

Он – оземь из воды. А было: люд – на гибель
во имя имени… Или – имен? Имян?
Навороти любые глыбы, —
всё в прорву унесет река времен (времян)…

Дмитрий Бобышев. «Реки» ²⁰².

Бобышев архаизированными вариантами слов²⁰³ описывает бренное как вечное, символизирует ситуацию, ориентируясь на противоречивые классические образцы: Река времен – знаменитая цитата из стихотворения Г. Р. Державина «Река времен в своем стремленьи…», форма времян связывается в сознании прежде всего с фрагментом из поэмы Пушкина «Евгений Онегин»: Но эта важная забава / Достойна старых обезьян / Хваленых дедовских времян. Есть эта форма и у К. Батюшкова. Л. А. Булаховский отмечал, что в XIX в. такие случаи единичны, а в XVIII в. форма времян встречалась «относительно нередко» (Булаховский 1954: 75).

В современной поэзии находится немало примеров вариантных форм творительного падежа.

Флексия творительного падежа множественного числа существительных современного 3‐го склонения в формах типа страстьми при современном нормативном страстями (ср. нормативную вариантность костями – костьми, лошадями – лошадьми, дверями – дверьми) воспринимается как грамматический поэтизм благодаря такому формоупотреблению в поэзии XVIII–XIX веков.

Варианты форм на -ми представлены у тех существительных женского и мужского рода, которые в древнерусском языке относились к склонению с праславянскими основами на *-ĭ, то есть авторы воспроизводят первичные грамматические формы:

Лисица:
Бегущей пищи по урочищам
Не поимать середь ладоньми
Срывая когти в мехе убегающих
Иль крылиев пернатых лебедями
Тени улавливать?

Анри Волохонский. «Ветеринар бегущий» ²⁰⁴ ;

в сониих и видениих
заре дне невечерняго
пылая в дому как угльми
благорастворение
радостопечалия!

Геннадий Айги. «К иконе Божьей матери» ²⁰⁵ ;

Дуб тряхнул желудьми,
Стук пошел по дорожкам росистым,
Пролетел над людьми
Ангел радости в рубище чистом.

Александр Крестинский. «Под одним небом» ²⁰⁶ ;

Пошли-пошли Емельяну,
пошли-пошли Серафиму
Ульяну, пошли Ульяну —
осеневать эту зиму,
которая нас провела
такими-такими путьми,
что темные наши дела
стали темнее тьмы.

Леонид Кочетков. «Пошли-пошли Емельяну…» ²⁰⁷.

Слово цифирь, относительно позднее заимствование, стало существительным 3‐го склонения, которое является частью древнего склонения на *-ĭ, однако форма цифирьми у Владимира Строчкова выглядит парадоксально, возможно, главным образом из‐за ненормативно множественного числа этого слова:

И на играх икарийских
подлетит к тебе Икар,
изливая с укоризной
назидательный нектар:

– Столь ли лучше быть крылату,
чем владея цифирьми?
Полетай в свою палату
и Эллиниум прими.

Владимир Строчков. «Мэри вывела овечек…» ²⁰⁸.

Флексия -ьми переносится и на те слова, которые ни к древнему склонению на *-ĭ, ни к современному 3‐му склонению не относятся:

Сохрани же и Вековку-Ермус-град
Да во веки веков свечьми сосны горят.

Владимир Карпец. «Четвероглазник» ²⁰⁹ ;

Житьё-бытьё со дна квашни
взойдёт глубинное,
глухими слушая ушьми
своё суглинное.

Наталья Горбаневская. «Забиты прорези в стене…» ²¹⁰ ;

Не боги же куранты сбили с такта —
С «Шести вечор после войны» к «Восьми»,
что «с половиной» – люди сбили, так-то!
Он это в детстве видел сам, глазьми!..

Алексей Дидуров. «Отрочество Марии или хроника одного дня 1982 года» ²¹¹ ;

Мне тоже мыли голову в грозу
(не помню – почему,
но точно: мыли),
а мы с сестрой стояли на полу
и вот – глазьми,
бесцветными, цветными,
как два врага, смотрели на себя

Мы никогда все это не любили.
Но почему все это – помню я?

Дмитрий Воденников. «Мне тоже мыли голову в грозу…» ²¹² ;

Вчера под окнами моими
Подранили машину
Она всю ночь словно Наина
Кричала и слезьми большими
Наверно капала на снег
А что? – какой-то человек
Видно, хотел украсть ее
Увести от хозяина родного, беспутного,
пьяного, валяющегося где-то в сугробе и снами
про Америку райскую наслаждающегося

Дмитрий Александрович Пригов. «Вчера под окнами моими…» ²¹³.

Подобными формами художественные тексты препятствуют вытеснению окончания, когда-то принадлежавшего склонению на *-ì, находя для такого окончания новую (поэтическую) функцию – уже независимо от типа склонения существительных. При тенденции к унификации всех типов склонения и, соответственно, перераспределении флексий на стилистических и семантических основаниях, подобные формы представлены и в истории языка в частности, фольклором: Да Васинька Окулович весьма велик: / Промежду-де плецьми его коса сажень, / Промежду-де глазьми его целой аршин – Былина «Иван Годинович» (Былины 2001: 53), литературой XIX в.: Л. А. Булаховский приводит формы ушьми, плечьми из произведений М. Ю. Лермонтова, Н. А. Дуровой, К. Н. Батюшкова (Булаховский 1954: 75).

В современной поэзии создаются контексты с парадигматическим выравниванием в системе склонения:

Вертится чудесное колесо,
Перед нами ясное небесо.
Перед нами ясное небесо.
Это просто чудо-чудесо.

Псой Короленко. «Чертово колесо» ²¹⁴.

Этот контекст указывает на случайность исторически сложившихся расхождений между формами именительного падежа ед. числа тех слов, которые в исходном склонении на согласный звук имели одинаковые флексии начальной формы.

В сущности, импульс исторического развития языка с его тенденцией образовывать формы существительных по аналогии (в этом и заключается динамика в системе склонения) аналогичен импульсу рифменного притяжения слов и форм:

И видно, как все меньше раз за разом
несут на белом к смутным тем березам
дощатый гроб великим переносом

Когда я проезжал и видя корпуса
(забыл упомянуть, что здесь теперь Мокса)
другая жизнь, другие трубеса

Генрих Сапгир. «Хороны барака» / «Генрих Буфарёв. Терцихи» ²¹⁵ ;

В серых колготках, надетых на стрелки часов,
Время не может найти утешительных слов
для андрогинной природы…
Вот и рифмуешь: лесов-парусов-небесов.
Хочется кушать? Добавишь еще – колбасов,
и завершишь – бутерброды.

Александр Кабанов. «Дождь отшумел, полусухой красный ампир…» ²¹⁶.

В современной поэзии встречается много примеров распространения окончания -ов / -ев в род. падеже мн. числа на существительные женского рода:

Москва! – как много в этом зыке!
Москва! – как много в этом соке!
Москва, ты ищешь в каждом лыке
Возможность встать в чужие строки.
<…>
Я помню: юношей безродным,
Ещё не отпустив усов,
К тебе стремился я, голодный,
За-ради мяс и колбасов.

Ефим Беренштейн. «Оп-ца-ца» ²¹⁷.

Так выпьем же за царство новых ятей,
за бабочков, плетущих в небе петель,
за девочку, рыдающую в китель
в уродливой, но радостной тоске.

Давид Паташинский. «Вы думали, я сам себе – кильватер?..» ²¹⁸ ;

Стало поздно, но сделать привала
муравьишки пока не могли,
время стрелки секундов совало
по карманам раздувшейся тли.

Давид Паташинский. «муравек» ²¹⁹ ;

скажи мне рой твоих мечтов, твои про
зрачные недели, пусть сваи гордые мос
тов и ветер напрочь опустели.

Владимир Казаков. «даль с ними и со мной…» ²²⁰ ;

Доставайте кроликов из шляпов,
Ухватив рукой за пару ух,
Беленьких, дрожащих, многолапых,
Красноносых, мягоньких, как пух.
<…>
Полицейский позабудет китель,
Продавец забросит магазин,
Только никому не говорите
То, что кролик всё равно один!

Все расстроятся, пожалуй, жутко,
Засмеют вас, если не побьют,
Все хотят ведь верить, что не в шутку
Кроликов из шляпов достают!

Ольга Арефьева. «Доставайте кроликов из шляпов» ²²¹ ;

– Мы все умрём, – сказал Гаврилов
и зарыдал что было силов.
– Увы-увы! – вздохнул Шувалов
и головою покачалов.

Александр Левин. «Гаврилов и Шувалов» ²²² ;

За закрытыми ставнями, кстати, и мы потихоньку себе веселимся.

Мы ничуть не боимся
ни подбеска блаженного с пеной пивною у пасти,
ни братишки его и ни тяти,
ни русалков его зубоскальных, плывущих от пота
по мохнатым чернильным волнам,
по волнам по чернильным мохнатым
(между скатом сосковым и черным спинным живоглотом), —

и поющих, поющих, поющих плачевным фальцетом
<…>
…Вон как он, моя рыбка, русалков когтями терзает, —
так, что лица у них опухают, глаза багровеют,
и гармонь фронтовую, подругу его плечевую,
плющит так, что костяшки немеют.

Линор Горалик. «Разве водобоится боец ВДВ, вдоль какой-нибудь улицы сельской…» ²²³ ;

Моих костров твоим кострам
твоих б сестров моим сестрам
моих Петров б твоим Петрам —
слои слова своим словам

Евгений Хорват. «Авессарамма» ²²⁴ ;

Муж лежал на солнцепёке,
Кушал жареные штуки,
испечённые женой
в позапрошлый выходной.
<…>
Эта добрая жена,
как родная старшина,
мужу штуков и люляков
испекала до хрена.

Муж лежал на солнцепёке
весь бесчувственный, жестокий,
<…>
отгоняя толстых мухов
вялой спящею рукой.

Александр Левин. «Муж лежал на солнцепеке…» ²²⁵ ;

И я был честный гражданин
Страны своей Советов
И я внимал советов
Журналов и газетов

Дмитрий Александрович Пригов. «И я был честный гражданин…» ²²⁶ ;

Что случилось? что случилось?
Сорок тысячев взбесилось
А за ними миллион
И пошли на Кремль – а он
Неприступный возвышался
И терялся в небесах
Лишь на огненных часах
Меч возмездия вращался
Объективный

Дмитрий Александрович Пригов. «Что случилось? что случилось?..» ²²⁷ ;

Моя античная порода стоит ногами в небесах,
поди посетуй огороду, что уместился на весах,
продуй закаты да восходы, протри стекло своей зари,
убей последнего урода, открой амбар по счету три

и обнаружь там понедельник в камзоле каторжных потрав,
великих войн большой бездельник, совет у нищего украв,
олигофрен, владыка птицев, что рвали нитью горизонт,
когда, не в силах обозлиться в планете кончили озон,
теряя прочие частицы останеновки бытия.
Такие, братец, нынче птицы летят за крайние края.

Давид Паташинский. «Полезия» ²²⁸ ;

Уже светало. Дворник Чистопузов
Усталый, но довольный шел домой
И нес большой аквариум медузов —
В награду за поступок трудовой.

Тим Собакин. «Дикобразы» ²²⁹ ;

Нет повести бездоннее на свете,
чем повесть о сияющем поэте!

Но скажет продавец книжкóв корявых:
«За чистотою – в монастырь направо.
За красотою – к полевым лилеям.
За счастьем – винный погребок левее».

Марина Матвеева. «Нет повести печальнее на свете…» ²³⁰.

Замена окончаний -ей, -ий, и замена нулевого окончания на -ов, -ев в словах мужского и среднего рода наблюдается тоже довольно часто, что соответствует грамматике социального просторечия:

Скобелев вылетает, белый конь, а с ним и солдаты,
И бегут, закрыв глаза, раскосые орды.
Скатерть-самобранка белой Сибири
Зацепилась за саблю и несется куда-то.
Много крови пролили очи родителев наших,
А мы уж не плачем – рождаемся сразу старше,
Белой пеной исходят наши глаза.

Елена Шварц. «Смутные строфы» ²³¹ ;

Как на наших на соседев
напал целый рой медведев!

Александр Левин. «Вот ужас!» ²³² ;

Много всяческих деревьев возвращается с кочевьев,
возвращается с леченьев после многих приключеньев

Александр Левин. «Буколюшки на переезд с дачи» ²³³ ;

Всю ночь в корзине мерзли дикобразы
Без одеялов и продуктов без…
А мимо них неслись не то КамАЗы,
Не то машины марки «Мерседес».

Тим Собакин. «Дикобразы» ²³⁴ ;

Небо превращалось в море,
по нему бежали рыбы,
а за ними, как смешные,
прыгали вовсю линкоры,
у линкоров зубы взрывов,
пушки очень воронены,
флаги разных государствов,
а матросы все в пижамах.

Давид Паташинский. «скафка» ²³⁵.

В некоторых текстах представлены разные системно вариантные формы существительных. Например, у Тима Собакина варьируются формы мух и мухов, а окончание -ов получает и слово уши (вероятнее, ухи):

Выправив тело и дух,
Вспомнив ромашку и клевер
Стаи упитанных мух
Вновь потянулись на север.
Чтобы, тревожа досуг,
Нежно жужжать возле ухов,
Чтобы маханием рук
Мы отбивались от мухов.

Тим Собакин. «Перелетные мухи» ²³⁶.

Марина Матвеева ставит рядом формы мужского и женского рода с ненормативными окончаниями:

Нет повести печальнее на свете,
чем повесть об ущербности в поэте,
но нет на свете веселей историй,
чем о преодолении которой.
О распрямленье словом и поступком —
коротких ножков, кривоватых зубков,
помятой рожи, ростика пигмея —
мужчине, женщине – переполненья…
души, конечно же. Чего же боле?
И всякой прочей развесёлой боли.

Марина Матвеева. «Нет повести печальнее на свете…» ²³⁷.

Современная поэзия в большом количестве контекстов демонстрирует вариантные окончания именительного падежа слов мужского рода. Собственно, традиция обращать внимание на эти варианты начинается, по-видимому, со стихотворения М. В. Ломоносова «Искусные певцы всегда в напевах тщатся…» со строками

В музыке что распев, то над словами сила;
Природа нас блюсти закон сей научила.
Без силы бéреги, но с силой берегá
И снéги без нея мы говорим снегá;
Довольно кажут нам толь ясныя доводы,
Что ищет наш язык везде от И свободы.

М. В. Ломоносов. «Искусные певцы всегда в напевах тщатся…» ²³⁸.

Самый известный пример рефлексии на эту тему во второй половине ХХ века – строки Владимира Высоцкого:

Мы говорим не «штормы», а «шторма» —
Слова выходят коротки и смачны:
«Ветра» – не «ветры» – сводят нас с ума,
Из палуб выкорчевывая мачты.

Владимир Высоцкий. «Мы говорим не „штормы“, а „шторма“…» ²³⁹.

Александр Левин противопоставляет грамматические варианты множественного числа слов в таком контексте:

Мы садимся в наш автобус,
собираемся поехать.
Тут кондýкторы приходят,
а потом кондукторá
И кондýкторы нас просят:
«Проездные предъявляйте!»,
а кондукторá велят нам:
«Оплатите за проезд!»
<…>
Повезут ли нас шофёры
до метро без остановок,
или высадят в канаву
удалые шоферá?

Александр Левин. «Мы садимся в наш автобус…» ²⁴⁰.

В этом случае контраст между элементами социального просторечия и литературной нормы не просто семантизируется: кондукторы и кондукторá, шофёры и шоферá оказываются разными персонажами, они не только по-разному говорят, но и по-разному ведут себя. Эти различия и формируют сюжет стихотворения. Но антитеза форм представлена не в речи персонажей, а в речи наблюдателей, которым свойственна языковая рефлексия. Иными словами, в стихотворении обнаруживается лексикализация падежно-акцентологических вариантов²⁴¹.

А у Евгения Сабурова находим:

Пока не вернусь я гиппопотамом
к маленькой миленькой девочке Лизке,
пока я играю крестами, листами
и хлопочу над сосиской,

я не достоин свободы. А когда?
Когда я достоин свободы?
Ерунду уносят года.
Всё остальное – годы.

Евгений Сабуров. «Пока не вернусь я к истокам любви…» ²⁴².

Вероятно, здесь обозначена аксиологическая антитеза: строка Ерунду уносят года сообщает о времени жизни человека. Чем он становится старше, тем меньше помнит ерунду. А в строке Всё остальное – годы говорится о разрушительном времени вообще.

Вариантность таких окончаний часто связана с активным употреблением традиционных поэтизмов типа крыла, плеча.

Поэты вносят грамматические поэтизмы в бытовой контекст, отказываясь от их привычной денотативной отнесенности, тем самым они уравнивают высокое с обыденным:

Я думала, что выручит повадка:
поскрипывать пером о сём о том,
не помня, где Эллада, где палата,
плеча одев в халат или в хитон.

Белла Ахмадулина. «Закрытие тетради» ²⁴³ ;

Лечу к тебе, теряя тапки, раскрыв куриные крыла, – 
проснулся?! Нет, глаза закрыты, и щеки, улыбнувшись, спят…
Как будто ты еще в утробе, зерном проклюнувшимся сквозь
ночную тьму земли прогретой, растешь, растешь, растешь, растешь…
<…>
Позволь сменить пеленки, о, задумчивый и элегичный!

Надя Делаланд. «Лечу к тебе, теряя тапки, раскрыв куриные крыла…» ²⁴⁴.

Формы плеча, крыла, в прошлом формы двойственного числа, утвердились в поэзии сначала как поэтические вольности, а затем – уже как поэтизмы – стали обозначать символические понятия²⁴⁵ подобно словам типа чело, очи, уста. У Беллы Ахмадулиной речь идет о поэтическом вдохновении, сначала в иронично-сниженной стилистике (поскрипывать пером о сём о том), а затем – в поддержку мифа о поэте как безумце – в системе контрастов (не помня, где Эллада, где палата, / плеча одев в халат или в хитон). В таком контексте форма плеча, обозначая и телесную предметность, и символ богатырской силы, оказывается точкой пересечения контрастных образов. Надя Делаланд пишет о том, как мать спешит к младенцу. Сочетание куриные крыла, представляя мать наседкой, погруженной в быт, в то же время уравнивает это состояние с поэтическим вдохновением, не случайно младенец назван элегичным.

В стихах других поэтов крыла оказываются у комаров, у моли, мотылей, самолета. Типична ситуация стилистического контраста между грамматическим поэтизмом и сниженной лексикой контекста:

– Где ты, где ты, друг бесценный?
Словно моль над пыльной сценой,
Нагло выпучив крыла,
Ты паришь, чужой, обсценный,
Ангел смерти, но не зла.

Полина Барскова. «Ангел Юго-Западного Крыла, или Исцеление» ²⁴⁶ ;

Поскольку жизнь промчалась, я нынче вспомнить рад
О том как с Величанским ходили в зоосад.
Там Африка рычала и хлопали крыла,
И тихо на скамейке мы пили из горла.

Михаил Синельников. «Воспоминания о поэте Величанском» ²⁴⁷.

В стихах Владимира Кучерявкина крыла оказываются атрибутом собаки:

Вон полетела, захлопав крылами, чужая собака.
Лезет в заборные щели, как мальчик, лихая трава.
И, говоря голосами сгорающих маков,
Широко по полю моя разлеглась голова.

Владимир Кучерявкин. «Когда побежит по полям ненасытная печка…» ²⁴⁸.

Мотивация этого абсурдного образа, впрочем, прозрачна: о собаке говорится, что она полетела, то есть предикат выражен очень активным в языке переносным употреблением глагола полететь – о быстром движении.

Поскольку грамматическими поэтизмами, как и лексическими, обозначаются не предметы или части тела, а идеальные сущности²⁴⁹, очень показательна десемантизация стилевого слова, например, крыла оказываются осипшими:

Большие мотыли,
мохнатые кудесники, авгуры,
страшилища ночные,
осипшими крылами хлопоча…
В пылу библиотек,
в нетронутых садах макулатуры —
летайте, расшибайтесь!
блаженствуйте на лезвии луча.

Александр Кабанов. «Новый Шекспир» ²⁵⁰.

В алогичном сочетании эпитет осипшими указывает на то, что традиции поэтической образности связывают крыла с пением.

Аксиологическая оппозиция форм крыльев и крыл представлена в таком тексте:

Последний император закурил
И робко вывел дымом на обоях, —
Вначале рухнул Автор, позже – Рим,
И лишь затем любовница обоих.
А под окном знаком до кинолент,
В проекции внезапной как Меркатор,
В полдневный жар терзал коньяк «Дербент»
Последний и, суровый, гладиатор.
Остановившись на шестом глотке,

Как на поэте – смерть, (зрачок – суть боги),
Он выдавил прикладом на песке, —
Я – Ной. Я – спасся. Ной – един во многих.
И крыльев нет, что хуже, чем нет крыл,
Великий дар – лететь не обжигая,
Так гладиатор сферы посетил
И вывел влажным пальцем «дорогая».
Но император, был превыше всех
И был велик, как зритель и дальтоник, —
Он на секунду поднял палец вверх,
Его вонзая в ветхий подоконник.

Дима Мониава. «Последний император закурил…» ²⁵¹.

Персонажи этого стихотворения император и гладиатор – пациенты психиатрической больницы, мечтающие ее покинуть (в тексте изображены многие современные реалии, он входит в цикл «Стансы к медсестре»). В таком случае строку И крыльев нет, что хуже, чем нет крыл можно понять так: в изображенной ситуации помогли бы реальные крылья, а не условные поэтические «крыла» (Ср. стихотворение А. С. Пушкина «Сижу за решеткой в темнице сырой…» со словами Давай улетим). Д. Мониава в телефонном разговоре подтвердил, что речь идет о психиатрической больнице, согласился с этой версией антитезы, но сказал, что, по его замыслу, форма крыльев относилась к самолету как символу эпохи модерна, уповающего на технический прогресс, а форма крыл как архаическая указывала на христианство. Строку И крыльев нет, что хуже, чем нет крыл Д. Мониава объяснил тем, что опора на технический прогресс менее надежна, чем опора на моральные ценности.

Системная вариантность форм родительного падежа множественного числа слов мужского рода, преимущественно с окончаниями -ов/-ев и нулевым окончанием (типа помидоров – помидор) в современной поэзии побуждает авторов употреблять формы с нулевым окончанием и в тех случаях, когда норма препятствует этому.

При очевидной интертекстуальности формы родительного падежа множественного числа гад (т. е. при отсылке к строке И гад морских подводный ход из стихотворения Пушкина «Пророк») обнаруживается дефразеологизация существительного – изъятие его из устойчивого сочетания гад морских:

В змее реки листов и гад
Водилось много в ней
Восток перетекал в закат
Алей и зеленей

Анри Волохонский. «Дом и река» ²⁵² ;

любезный воздух мой и ты моя вода
и гад заоблачных ненужное летанье
невидимых камней подземная война
все передано мне в удел и пропитанье

Алексей Хвостенко. «Пока переживать сознанию не больно…» ²⁵³ ;

И видит глаз – назад, и вверх, и прямо,
и гад подводных, и надводных гад,
и каждой жизни жесткая программа
свершается как будто наугад.

Ирина Знаменская. «Как сохранить фасеточное зренье…» ²⁵⁴.

Влияние пушкинского формоупотребления гад морских настолько велико, что нулевое окончание родительного падежа множественного числа тех слов мужского рода, которые в соответствии с нормой современного русского языка не должны иметь такого окончания, само по себе воспринимается как грамматический поэтизм, употребляемый и с романтическим пафосом, и с иронией:

На черно легли
звёзды – божий пот.
Глянь – в глазах нули,
лодочка плывет.

Чёрная река,
белых бинт замах,
мы на вёслах кар,
сигарет в зубах.

Анджей Иконников-Галицкий. «Слева месяц-мент..» ²⁵⁵.

У матросов нет вопросов,
у поэтов нет ответов.
Есть вопросы у философ,
у ментов и идиотов,
и у ченых, и в суде.
А ответов нет нигде
кроме только в небесах
да у девушек в трусах —
да таких, что без вопросов
отдал жизнь за них Матросов.

Владимир Строчков. «У матросов нет вопросов…» ²⁵⁶ ;

Цезарь едет на войну
целует бледную жену
она играет марш на прялке
и к ней луна плывет русалкой.

Вокруг полки и много шкаф.
Летает время как удав.

Владимир Эрль. «Цезарь на Буцефале» ²⁵⁷ ;

Первый из этой группы примеров содержит немало архаизмов: синтаксический (берег мне), лексический (чело), морфологический (на черно легли), и сочетание белых бинт органично вписывается в этот ряд (при резком контрасте современной лексики с архаической грамматикой). Второй пример представляет собой элемент неообэриутской абсурдистской поэтики с омонимической игрой, сосредоточенной в слове полки, предусматривающем сдвиг ударения: сначала это слово воспринимается как полкú – наименование воинской части, затем как пóлки – обозначение деталей шкафа. Возможно, здесь есть и анаграмматическая отсылка к знаменитой цитате из «Вишневого сада» А. П. Чехова: сочетание много шкаф представляет собой анаграмму обращения Многоуважаемый шкаф.

Можно предположить, что такие формы, как ок, уш фигурируют в поэзии под влиянием традиционного поэтизма крыл, а также нормативных форм ног, рук:

Муравьи:
Середь игл и середь пик
Поскорее разомкните
Ок кукушки карий миг

Анри Волохонский. «Ветеринар бегущий» ²⁵⁸ ;

Я в ванну залег со смаком,
Погрузившись до самых уш.
Надо мной вопросительным знаком
Изгибается тонкий душ.

Юлий Ким. «Я в ванну залег со смаком…» ²⁵⁹.

Обращают на себя внимание и такие тексты, в которых грамматическая форма существительных может быть интерпретирована и как форма единственного числа, и как форма множественного числа. Неопределенность грамматической принадлежности формы основана на полисемии флексий:

Дверь открыл – зеркала.
Облак белая чудь.
Деревьев колокола
Раскачиваются чуть.
<…>
И гляжу – облак сед
над скалами возьми

Анджей Иконников-Галицкий. «Дверь открыл – зеркала…» ²⁶⁰ ;

Вот вырвался в поля, осенний, одинокий,
Как листик желтый, оторванный от ветки,
Несется вдаль с протяжным тонким криком,
Блуждает между облак с тонким ликом.

Владимир Кучерявкин. «Когда беснуется в саду автомобиль…» ²⁶¹ ;

Вчера была погода – нынче снег.
Сегодня шторм облаивает брег —
Назавтра штиль слегка его щекочет.

Вчера я Крез; сегодня грош в обрез;
Вчера давили газ; наутро – трезв,
И лишь похмелье голову морочит!

Юлий Ким. «Когда в печи с трех щепок огонек…» ²⁶².

В примерах из стихов А. Иконникова-Галицкого и В. Кучерявкина слово облак может быть прочитано как традиционный поэтизм в обеих возможных формах: и в именительном падеже мужского рода единственного числа, и в родительном падеже множественного числа с нулевым окончанием. Ю. Ким совмещает те же формы, однако в сочетании грош в обрез актуальной оказывается не традиционно-поэтическая, а, напротив, разговорно-просторечная стилистика – как потенциальной формы родительного падежа с нулевым окончанием, так и метонимическим единственным числом в сужающей синекдохе. И если семантика числа при описании облака или облаков оказывается нерелевантной (точнее, неразличение количества входит в художественный образ), то при употреблении слова грош неизвестно, в каком числе автор изображает комическую ситуацию: персонаж говорит о недостатке денег, а количество их указывает невразумительно. Поверхностная мотивация может быть связана со строкой И лишь похмелье голову морочит, более глубокая – с размышлением персонажа об изменчивости сущностей и о бренности жизни.

Грамматическая омонимия форм единственного и множественного числа иногда определяется интертекстуальностью поэтического слова, например:

Се возвращается блудливый сукин сын
туда, туда, в страну родных осин,
где племена к востоку от Ильменя
все делят шкуру неубитого пельменя.

*

 Он возвращается, стопы его болят,
 вся речь его чужой пропахла речью,
 он возвращается, встают ему навстречу
 тьма – лес – топь блат.

Лев Лосев. «Се возвращается блудливый сукин сын…» ²⁶³.

В этих стихах профессионального филолога наиболее вероятно художественное представление слова лес одновременно именительным падежом единственного и архаическим родительным множественного числа с нулевым окончанием. Однако совмещенная грамматическая омонимия замаскирована двойной синтаксической отнесенностью, допускающей и синкретическое, и альтернативное прочтение: слово лес как именительный падеж читается в ряду номинативов тьма – лес – топь, а как родительный – в параллелизме с генитивной конструкцией топь блат (ср. строку Пушкина Из тьмы лесов, из топи блат из поэмы «Медный всадник»). Грамматическая двойственность иконически воспроизводит не только непроходимость лесов и болот, но и затрудненность, к которой блудный сын может воспринять родной язык через чужую речь.

Языковая игра с формами множественного числа мухоморов – мухомор содержится в стихотворении Александра Левина «Мы грибоеды». Подробный анализ этого стихотворения см. в главе 3 «Категория одушевленности и объектный генитив».

Большинство системно, но не нормативно вариантных форм существительных отражают разную для современного литературного языка степень архаичности этих форм. Некоторые поэты создают резкий стилистический контраст между современной лексикой и древнерусской грамматикой:

И опять в трудах бухгалтер,
по сбербанкам пробегая
с многоумными бумаги
и с наличными купюры.
И опять в трудах бухгалтер,
по налоговым летая
с толстомясыми отчёты
и журналами учётов.

Александр Левин. «Посленовогоднее» ²⁶⁴ ;

Плачут бедные хрестьянове,
а над ними ходят тучею,
ходят тучею татарове,
на конях своих посиживают,
ус свой масляный поглаживают,
брóней новой похваляются,
лютой плеткою поигрывают.

Насмехаются татарове:
– Где же ваши-де защитнички,
где служилые боярове,
удалые воеводове
да несметные солдатове?
Али рати ваши грозныя
нас, татаровей, увидемши
по оврагам схоронилися,
по уделам разбежалися
да под лавками попрятались?
Али ваши богатырове
все в Америку уехамши?

Александр Левин. «Сказ о коте Пбоюле и государевом Инсекторе» ²⁶⁵ ;

Не умолкну ради
Я такого Петьки,
Вознесу я Петькови
Всякую хвалу.
Ах как хорошо, что
У меня есть Петька!
До чего же, Петька,
Я тебя лублу!
<…>
Ну-ка, ну-ка, Петька,
Ты давай ответь-ка,
Спой нам песню, Петька
Петька-Петушок!

Псой Короленко. «Петька» ²⁶⁶ ;

Вот
Прибыл Паровоз.
И к перонови подходить,
Сыз вагонови выходить —
Кто?
Выходить – кто?

Псой Короленко. «Паровоз» ²⁶⁷ ;

В завершающем тазу
у!
утопили мы козу
у!
<…>
Тут приехали в теле-
ге
хитромудрые страте-
ге
и один из них достал
то чем пятый перестал
И восстала из таза (ей-богу правда!)
и восстала из таза (ну это ж надо!)
и восстала из таза
обновлённая коза.

Александр Левин. «В завершающем тазу…» ²⁶⁸ ;

Пицунда Гагры Лыхны Гудаута
Здесь вся земля замешана на свете
и пении – и радостью прогрета

Здесь древоцерквовиноградохрамхурьма
переплела все души и дома —
и далеко внизу – бус, красовид и мы…

Здесь плавают курлы, дракони и грома —
Кавказия.

Генрих Сапгир. «Хрст и самарянка» / «Генрих Буфарёв. Терцихи» ²⁶⁹.

Итак, современная поэзия во многом отражает языковую динамику, находя ресурсы поэтической выразительности и в истории языка, и в тенденциях его развития. При этом конфликт между парадигматикой и синтагматикой чаще всего решается в пользу парадигматики. Синтагматическое давление в наибольшей степени определяется интертекстуальным аспектом формоупотребления, однако и в этом случае отсылкой к произведениям классической поэзии является не столько словоформа, сколько падежное окончание, отделенное от цитатного словоупотребления. Поэты активно используют системную вариантность форм, преодолевая их денотативную отнесенность, стилистические и лексические ограничения формоупотребления и формообразования, фразеологическую связанность вариантов, преобразуют стилистическую дифференциацию вариантов в семантическую.

История грамматики во многом определяется конкуренцией возможных форм, и современная поэзия наглядно демонстрирует такую конкуренцию. Возможность художественной мотивации вариантов способствует их востребованности, а следовательно, и сохранению в языке.

ГЛАВА 3. КАТЕГОРИЯ ОДУШЕВЛЕННОСТИ И ОБЪЕКТНЫЙ ГЕНИТИВ

Что говорить про вольный дух свечей —
все подлежим их ворожбе и сглазу.
Иль неодушевленных нет вещей,
Иль мне они не встретились ни разу.

Белла Ахмадулина

Современные поэты извлекают художественный смысл из таких свойств категории одушевленности-неодушевленности, как ее противоречивость, неупорядоченность, динамичность, и этот художественный смысл помогает увидеть свойства самой категории, а также картину мира поэтов.

Систематизируя основания колебаний в грамматическом оформлении существительных по их отношению к этой категории, А. Г. Нарушевич пишет:

Зону пересечения Поля Одушевленности и Поля Неодушевленности составляют имена существительные, совмещающие в своих значениях семы, отражающие признаки живого и неживого. К ним относятся:

«а» – имена существительные, обозначающие умерших людей;

«б» – имена существительные, обозначающие человека и животных на стадии эмбрионального развития;

«в» – имена существительные, обозначающие микроорганизмы;

«г» – имена существительные, обозначающие животных в качестве пищи;

«д» – имена существительные, обозначающие персонажи мифов, легенд, сказок и фантастических произведений;

«е» – имена существительные, обозначающие кукол;

«ж» – имена существительные, обозначающие игровые фигуры;

«з» – имена существительные, обозначающие совокупности живых существ;

«и» – имена существительные, обозначающие части тела человека и животного (Нарушевич 1996: 4).

Все эти колебания, и не только они, отражены современной поэзией, которая вполне подтверждает высказывание Я. И. Гина, сформулированное им в результате подробного исследования связи грамматической одушевленности с олицетворением:

Совершенно ясно, что никаких формальных преград для грамматического одушевления быть не может – причина в организации плана содержания данной категории (Гин 2006: 50).

При этом поэтические эксперименты с категорией одушевленности указывают как на логику нормы, так и на логику отступлений от речевого стандарта.

Категория одушевленности в языковой игре

Рассмотрим один из многочисленных примеров – стихотворение Александра Левина «Мы грибоеды»:

Не всякий из нас
решится съесть гриб-маховик:
массивен, велик
и скорость имеет большую.
Но опытный грибоед
умеет и сам раскрутиться,
догнать гриба и спокойно
съесть маховик на ходу.

Не всякий из нас
умеет скушать валуй:
коленчат, тяжёл
и страшно стучит в работе.
Но опытный грибоед
сначала съедает подшипник,
и вывалившийся гриб
становится лёгкой добычей.

Не всякий из нас
любит испытывать груздь:
странное ощущение,
и чешутся перепонки.
Но опытный грибоед
специально ищет то место,
где гроздья изысканных грустей
радуют сердце гурмана.

Не всякий из нас знает,
как высасывать сок из маслёнок;
как правильно из молоканок
выплёвывать молоко;
что нужно перед едой
вырубать коротковолнушки,
иначе они в животе
начинают громко скрипеть.

Мы учим своих грибоедиков
подкрадываться к лисичкам,
выслеживать шампиньонов
и всяких хитрых строчков.
Мы учим своих грибоедиков
так съесть белый гриб-буровик,
чтоб зубы остались целы,
и чтоб он не успел забуриться.

Мы любим собраться вместе
и послушать рассказы мудрейшин
о кознях грибов сатанинских,
о доблести и благочестии.
Мы любим своих грибоедиков
и славных своих грибоедок.
Мы любим чесать друг другу
перепонки, наевшись грустей.
Но каждый из нас знает,
что не следует есть мухоморов,
даже если ты очень голоден,
даже если счистить все мухи.
Потому что мы – грибоеды!
И предки у нас – грибоеды!
Поэтому нас, грибоедов,
не заставишь есть мухомор!

Александр Левин. «Мы – грибоеды» ²⁷⁰.

В русском литературном языке слово грибоед имеет значение ‘жук, живущий в грибах и гнилой древесине и питающийся главным образом грибницей’ (Словарь современного русского литературного языка 1992: 335). Это значение известно далеко не всем носителям языка, о чем свидетельствует его отсутствие в словарях Ожегова и Шведовой, в словаре Ушакова и даже в словаре Даля. Интернет дает словарную ссылку только на Большую советскую энциклопедию. Однако в литературе это слово встречается, например, в таком тексте:

В старых грибах между трубчатым слоем и мясом шляпки всегда проделаны какие-то черные норки, овальные, вытянутые в ширину. Мне ни разу не удалось видеть в грибе самих грибоедов (Владимир Солоухин. «Третья охота»).

Прозрачная внутренняя форма слова делает его потенциально возможным для обозначения любых существ, которые едят грибы, в том числе и для людей.

Грамматический сдвиг от неодушевленности к одушевленности при назывании грибов соответствует типичным явлениям разговорного языка. Но, в отличие от узуса на границе нормы, в поэтическом тексте грамматическая метафора, связанная с категорией одушевленности, порождает нестандартные сочетания.

В стихотворении Левина омонимическая и паронимическая игра слов состоит в причудливом варьировании форм винительного падежа, совпадающих с формами то родительного, то именительного. Отчасти это варьирование связано с тем, что «грибы в народных представлениях занимают промежуточное положение между растениями и животными²⁷¹; наделяются демоническими свойствами» (Белова 1995: 548)²⁷², отчасти с особенностью поэтического мира Левина: для этого мира типичны единство и взаимные трансформации органических и неорганических сущностей, что отражено заглавием первого сборника поэта – «Биомеханика», в состав которого включено это стихотворение.

Так, сочетание догнать гриба создает противоречие не только между нормативной неодушевленностью и контекстуальной одушевленностью²⁷³, но и между обычным представлением о статичности гриба и метафорой движения, основанной на омофонии моховик — маховик²⁷⁴. А динамика маховика (детали, приводящей машину в движение) тоже относительна: сам он не перемещается в пространстве. Так что глагол догнать метафоричен и при объекте маховик²⁷⁵.

Присутствует здесь и другой образ, в котором маховик – метонимическое обозначение машины, которую можно было бы догнать. Если при восприятии текста приоритетен маховик как механизм, слово гриб представляет собой перифразу, а если приоритетен гриб (поскольку в название стихотворения входит слово грибоеды), то омофония слов моховик – маховик дает импульс к развертыванию метафоры. То, что гриб скорость имеет большую, можно понимать и как воплощение потенции, заданной грамматическим одушевлением гриба. Возможны и другие объяснения скорости: грибы быстро съедаются, быстро растут (в языке есть устойчивое сравнение растут как грибы). В стихотворении игра слов основана и на многозначности глагола догнать, и на выражении грибная охота (ср.: догнать зверя), и на жаргоне наркоманов: «Догоняться – пить или употреблять наркотики после того, как некоторое количество уже выпито (или употреблено)» (Юганов, Юганова 1997: 70). Кроме того, в общем жаргоне распространено употребление слова догонять в значении ‘понимать, догадываться, соображать’ (Химик 2004-а: 145).

Поскольку игровая стилистика всей этой строфы направлена на смешение органического и неорганического, омонимия захватывает и многие другие слова: раскрутиться – и ‘осуществить вращение до максимума’ и ‘проявить максимальную успешную активность’, на ходу – и ‘во время движения механизма’ и ‘во время собственной ходьбы’.

Во второй строфе название гриба валуй фонетически порождает у автора ассоциацию с коленчатым валом, поэтому и гриб валуй оказывается коленчат, тяжел и совершенно абсурдным образом страшно стучит в работе. Фонетически подобным и этимологически родственным словом валун называют камень. Коленчатым гриб валуй вполне можно себе представить: у него есть утолщение в середине ножки. В словаре Даля отмечено и такое употребление слова: «Валуй м. кур. орл. сиб. человек вялый, неповоротливый, ленивый, разиня, ротозей; валанда, валец, валюга» (Даль 1978: 162). Вполне вероятно, что название гриба вторично по отношению к названию ленивого человека (то есть языковая метафора основана на олицетворении).

Подшипник оказывается в стихотворении съедобным, вероятно, потому, что название этой детали по словообразовательной структуре напоминает названия грибов подберезовик и подосиновик.

Каламбур третьей строфы Не всякий из нас любит испытывать груздь побуждает заметить энантиосемию (противоположность значений) слова испытывать: этот глагол, обозначая состояние субъекта, предстает пассивным по своему значению, а обозначая воздействие на объект, – выразительно активным. Слова груздь и грусть сближены в этом стихотворении не только фонетикой, но и сочетаемостью: глагол испытывать, стандартно употребляемый в сочетании со словом грусть, синонимичен глаголу пробовать, типичному для разговора о грибах. Но испытывают еще и машины, механизмы, поэтому очень возможно, что при развертывании текста именно глагол испытывать послужил передаточным звеном от строфы с моховиком-маховиком и валуем – коленчатым валом к строфе про грусть-груздь.

Языковая игра в строке как высасывать сок из маслёнок представляет слово маслёнок то ли формой женского рода множественного числа (и тогда масленки мыслятся как емкости, наполненные маслом, что оживляет общеязыковое метафорическое значение в названии гриба), то ли аномально несклоняемым существительным мужского рода. Если принять второе толкование, то в несклоняемости русского слова можно предположить и пародию на рекламный прием, эксплуатирующий языковые неправильности.

Неологизм коротковолнушки очевидным образом связывает представления о волнушках с представлениями о коротких волнах, на которых работают приемники, и о микроволновых печах. Тогда грибы волнушки предстают принимающими устройствами. Эти грибы действительно и похожи на антенны, и (как любые грибы) впитывают в себя радиацию (ср: близость слов радио и радиация). Кроме того, на шляпке у волнушек видны концентрические круги, напоминающие изображение звуковых волн (хотя, конечно, волнушки получили свое название задолго до открытия звуковых волн в физике). Обратим также внимание и на синонимию словообразовательных формантов коротко– и микро-. И к радиоприемникам, и к микроволновым печам, и к грибам вполне применим разговорный глагол вырубать, который, если речь идет о грибах, может связываться и с собиранием грибов в лесу, и с едой (ср. просторечное рубать – ‘есть’).

В пятой строфе обыгрывается зооморфный образ, давший название грибам лисичкам. Суффикс уменьшительности в слове грибоедиков готовит восприятие слова лисички как уменьшительного, то есть суффикс, почти деэтимологизированный в языке, актуализируется текстом. Глагол подкрадываться из лексикона охотников тоже приписывает лисичкам свойства зверей.

Дальше в этой же строфе слова выслеживать шампиньонов / и всяких хитрых строчков представляют названия грибов одушевленными существительными. Одушевленность слова шампиньонов, совершенно очевидно, производна от звукового подобия шампиньон – шпион, и глагол выслеживать переносится в стихотворение из разговоров о шпионах. Кроме того, выслеживают и зверей на охоте, поэтому, вероятно, здесь, как и в предыдущих фрагментах стихотворения, текстообразующую роль в развертывании образов играет глагольная сочетаемость. Но именно в этой строфе есть явный текстопорождающий импульс, связанный с одушевленностью слова строчков: поэт Владимир Строчков – друг Александра Левина, стихи этих авторов часто представляют собой перекличку, издан их совместный сборник под названием «Перекличка» (Левин, Строчков 2003).

Последняя строфа задает читателю грамматическую загадку, которая касается и категории одушевленности, и категории падежа, и категории числа. В начале строфы автор пишет не следует есть мухоморов, а в конце – не заставишь есть мухомор. Поскольку при отрицании родительный падеж неодушевленного существительного нормативен, форму мухоморов естественно было бы понимать как обычную форму неодушевленного существительного. Но, так как на протяжении всего текста автор провоцировал читателя видеть в названиях грибов существительные одушевленные, утверждение не следует есть мухоморов можно понимать и как конструкцию с винительным падежом одушевленного существительного (без отрицания это можно было бы себе представить, например, так: ‘кто-то будет есть мухоморов’).

Выбор в пользу категории одушевленности при восприятии конструкции не следует есть мухоморов подкрепляется продолжением сентенции: даже если счистить все мухи. Ненормативная неодушевленность при назывании насекомого – сигнал к тому, что и в форме мухоморов есть грамматическая игра в комбинации с игрой этимологической. Известно, что названия некоторых мелких существ (микробов, бактерий) представлены в русском языке как грамматически неодушевленные, но в узуальном употреблении к мухам это не относится. В тексте же, поскольку мухоморы, согласно прозрачной и живой этимологической образности слова, убивают мух, форма винительного падежа мухи, омонимичная родительному, подтверждает этимологический смысл слова мухомор, изображая мух неживыми, то есть акцентируя результативность действия, обозначаемого корнем -мор-.

Таким образом, название гриба и название насекомого обмениваются своей принадлежностью к сфере грамматической одушевленности-неодушевленности. Мухоморы при этом изображаются как субъекты действия по отношению к мухам, но и как объекты действия по отношению к «грибоедам». И эта субъектно-объектная двойственность тоже оказывается смысловым основанием для неопределенности отнесения формы мухоморов к одушевленным или неодушевленным существительным в контексте стихотворения.

Заключительные строки Поэтому нас, грибоедов, / не заставишь есть мухомор! вовлекают в игру с одушевленностью и категорию числа. Вариантность форм родительного падежа множественного числа (типа помидоров – помидор), нелогичность нормативных установок в случаях типа носков – чулок, а также допустимость и родительного, и винительного падежа при отрицании позволяют видеть в форме мухомор игровое неразличение винительного падежа единственного числа и родительного падежа множественного числа с архаическим нулевым окончанием. Если принять версию прочтения слова мухомор как формы единственного числа, то есть как прямого дополнения (а заметим, что в тексте задано совмещение противоречивых версий грамматической принадлежности слов), то в этом случае слово мухомор предстает неодушевленным существительным. И это после серии сочетаний догнать гриба, выслеживать шампиньонов / и всяких хитрых строчков, грамматически двусмысленного не следует есть мухоморов. Неодушевленность мухомора в таком случае явно противопоставлена презумпции его одушевленности в контексте стихотворения – возможно, еще и потому, что в конце стихотворения автор декларирует отказ от этого гриба, как бы понижая его в ранге по шкале одушевленности.

И, конечно же, само слово грибоед, так часто на все лады повторяемое в стихотворении, не может не соотноситься с фамилией А. С. Грибоедова. Форма Грибоеда, похожая на дружеское прозвище, в современной культуре связана с воспоминаниями А. С. Пушкина о реплике грузина, исказившего фамилию²⁷⁶. В последних двух строчках стихотворения Поэтому нас, грибоедов, / не заставишь есть мухомор! форма грибоедов – на общем фоне грамматической путаницы – может читаться и как приложение, и как обращение, поскольку родительный падеж существительного совпадает с фамилией. Строчная буква оказывается нерелевантной при устном произнесении текста и пении.

Не исключена возможность и другого литературного подтекста. Если это случайное совпадение, то можно заподозрить поэзию в очередном проявлении мистики. Фамилия Грибоедов и слово мухомор связаны не только поверхностной ассоциацией с грибами, но и эпизодом из истории литературы XIX века. В неокончательной версии стихотворения П. А. Катенина «Леший» была такая строчка: Там ядовитый скрыт мухомор. С. Б. Рудаков, анализируя разные редакции стихов Катенина, пишет:

Как и «плешивый месяц» в «Убийце», здесь «ядовитый мухомор» был предметом насмешки журнальных врагов Катенина <…> Мухомор удален, как образ сказочный, ложно ведущий к искусственной таинственности, когда нужна «природная» обстановка (Рудаков 1998: 228).

Рудаков ссылается на язвительные реплики Н. Гнедича, А. Марлинского, А. Бестужева, Н. Бахтина, Ф. Булгарина на тему мухомора, неуместного, по их мнению, в стихах (указ. соч.: 249). Там же говорится о литературном ученичестве Грибоедова у Катенина и о том, как Грибоедов отвергал упреки Катенина по поводу «Горя от ума».

Таким образом, в рассмотренном поэтическом тексте Александра Левина грамматика одушевленности оказывается контекстуально связанной с многочисленными явлениями на разных уровнях языка, в частности с фонетической ассоциативностью слов, с лексической полисемией и омонимией (как в литературном языке, так и в жаргонах), с другими участками грамматической системы, синтаксисом отрицательных конструкций, а также с историей литературы²⁷⁷.

Ненормативная одушевленность

Нарушения нормы, связанные с категорией одушевленности, чаще всего отражают противоречия между лексическим значением слова и его нормативной грамматической формой, свойственные современному русскому языку. Самым типичным примером такого конфликта между лексикой и грамматикой является отнесение слова покойник к разряду одушевленных существительных, а слова труп – к разряду неодушевленных.

А если норма предписывает употреблять слово покойник как грамматически одушевленное, то и контекстуальный синоним этого слова способен приобретать ту же морфологическую характеристику:

Я зашел, уснул, остался слушать,
Мол: на фронте! Тоже захотел?
Как израненная кровью пушка,
Где профессор резал потных тел.

Владимир Кучерявкин. «Процедуры» ²⁷⁸.

Это же свойство распространяется в следующем тексте на слово труп:

Он труп, но не покойник,
Он труп, но не мертвец
<…>
Скажи, что ради внуков
За истиной ходил,
Певцом был сладких звуков,
Был правды громкий рупор,
Скажи, что видел трупов,
Был сам из них один.

Владимир Уфлянд. «Баллада и плач об окоченелом трупе» ²⁷⁹.

Здесь сдвиг от неодушевленности к одушевленности поддерживается строкой (или порождает строку) Был сам из них один.

Следующий пример показывает, что и слово скелет, метонимически обозначающее умершего, способно употребляться как одушевленное:

Папа-шахтёр опускает дочурку в забой.
– Не страшно, девочка? Не очень темно без света?
На деревянном подносе, думает девочка, глядя перед собой,
на самое дно, где можно встретить любого скелета.

Людмила Херсонская. «В забой» ²⁸⁰.

В этом контексте грамматическая аномалия поддерживается глаголом встретить, отражающим, вместе с формой скелета, страх девочки в изображаемой ситуации: архетипическое опасение того, что покойник может ожить и причинить зло.

Если в нормативном языке слово жертва применительно к живому существу употребляется как неодушевленное, то в следующих строчках эта закономерность нарушается, чем подчеркивается драматизм ситуации:

Мне поспешествуй оплаченным возвратить за страхи чек
Барбосу с небес – на него молятся перс и грек,

и татарин, и немец ему на съеденье кидают жертв —
между двух берез всяк привязан ни жив, ни мертв.

Дмитрий Голынко-Вольфсон. «Колыбельная Кузьмину» ²⁸¹.

Вероятно, нормативная неодушевленность слова жертва объясняется тем, что оно обозначает символ в большей степени, чем конкретный объект. Может быть, по той же причине употребление слова тотем у Бориса Херсонского как одушевленного тоже является отклонением от нормы:

Пытался сдержать, потом пытался бежать, затем
метался в доступных пределах. Он был тотем
нашего роду-племени, зверь, от которого мы
вышли на Божий свет из подколодной тьмы.

Тотема нельзя убивать, разве что раз в году.
Его приносят в жертву со словами: до встречи в аду!
Его изжарят, разделят мясо и скопом съедят на обед,
и каждый захочет съесть больше, чем съел сосед.

Борис Херсонский. «Пытался сдержать, потом пытался бежать, затем…» ²⁸².

В стихотворении Светы Литвак одушевленным представлено слово личинки:

один цветок средь ядовитых плевел
хранит нектар, отравой напоён
его гнетёт могучий свежий ветер
сырой землёй он к небу наклонён
<…>
он весь пунцов от сладострастной муки
щекочут муравьи, грызут жуки
в его корнях кладут личинок мухи
и оплетают листья пауки.

Света Литвак. «один цветок средь ядовитых плевел…» ²⁸³.

Возможно, это мотивировано биологически близкой предметной отнесенностью слов личинки и мухи: в изображенной картине мира личинки – живые существа для мух.

Форму, одушевляющую существительное, можно наблюдать при употреблении собирательных гиперонимов, если одушевленность нормативно свойственна конкретным гипонимам:

Давай-ка какую простуду
Напустим на общего люда
Пускай они все заболеют
А после мы всех их спасем
И будут они благодарны
И будут живые притом.

Дмитрий Александрович Пригов. «Давай-ка какую простуду…» ²⁸⁴ ;

От вещи к вещи, от огня к огню
возможен переход сквозь темноту,
но путь до выключателя опасен.

Предметы превращаются в существ,
невидимое днём безвидно ночью,
их контуры – всесильное молчанье,
присутствие, прямой безглазый взгляд.

Екатерина Боярских. «Вторжение» ²⁸⁵.

В следующем тексте можно видеть, что если колебания нормы касаются имен существительных, обозначающих кукол, то возможна и форма игрушек в винительном падеже, отражающая ситуативное для игры представление об игрушках как о живых существах:

В молодой интеллигентной семье катастрофа:
Ребенок, придя из храма, играет в Литургию.
Девочке четыре года.
Повязав на плечики полотенце,
Посадив в кружок игрушек,
Кукольную посудку ввысь вздымает,
Сведя брови и голос возвысив.

Сергей Круглов. «Новоначалие» ²⁸⁶.

В этом случае гиперонимом игрушки не просто заменяется гипоним куклы: игрушками могут быть фигурки зверей, животных, птиц, а также и не антропоморфные и не зооморфные изделия или даже любые предметы, которые используются в игре.

При сравнении грамматически одушевляются даже такие средства игры, как письменные знаки:

Коль скоро лег на свой диван —
То и гляжу в журнал, как бы в окно с решеткой,
Где побежали врассыпную крысы —
Словно играют в букв и запятых.

Владимир Кучерявкин. «Коль скоро лёг на свой диван…» ²⁸⁷.

Одушевлению способствует и сравнение человека (в следующем контексте – метонимически представленного только взглядом) с нарисованным изображением человека:

По коридору шел задумчиво сосед.
Летела кепка в волнах теплого заката.
И взора длинный огненосный ряд
Похож был на заборного плаката.

Владимир Кучерявкин. «По коридору шел задумчиво сосед…» ²⁸⁸.

В поэтических текстах одушевленными предстают движущиеся предметы:

Господи! – помоги нам
Родину «Ё» и тюрем
На виноградье умном
Засимовых Соловков
Избыть, как в противочумном
Бараке забыли терем
Добрыне-былинным гимном
Приветствовать облаков.

Слава Лён. «Послание к лету – в Лету» ²⁸⁹.

Возможно, что в этом случае на грамматический сдвиг повлияло и то, что внешний вид облаков принято сравнивать с очертаниями живых существ.

Способность к самостоятельному передвижению издавна признавалась одним из характерных признаков живого. Как указывал Аристотель, «начало движения возникает в нас от нас самих, даже если извне нас ничего не привело в движение. Подобного этому мы не видим в [телах] неодушевленных, но их всегда приводит в движение что-нибудь внешнее, а живое существо, как мы говорим, само себя движет (Нарушевич 2002: 77).

Но и несамостоятельное (каузированное) движение, подверженность какому-либо воздействию способствует поэтическому одушевлению – не только предметных, но и непредметных существительных:

Как спалось у Тамары в подсобке,
Где гоняли дурного кина.
Да еще – про манчжурские сопки
Незабвенная песня одна.

Мария Степанова. «Жена» ²⁹⁰ ;

Вот я снова за столом:
Чай пью, газет терзаю.
Остальные что-то спят,
Только ноздри шевелятся.

Владимир Кучерявкин. «Вот я снова за столом…» ²⁹¹ ;

– А сами-то кто, Тугда и Гда?
– Наречия хронотопа.
– А ты-то отколь, Тыгыдымский Конь?
– Из давнего допотопа.

А неча было коверкать и кувыркать языка, как теста!
Кумекай теперь, откуда и как прискакак и имеем место.

Яна Токарева. «Книксен Маше Степановой» ²⁹².

Движение предмета (или его предназначенность для движения) как основание для художественного олицетворения в полной мере представлена в следующем стихотворении:

Широка страна родная,
есть в ней город Федосея,
в нём есть угол заповедный,
где дорожное железо
разветвлённое лежит.
Там идёт весёлый дизель,
механический любовник,
он кричит предельным басом,
трандычит железным мясом,
он ужасен и прекрасен
и от мощности дрожит.

Он идёт по переулкам,
отдалённым перегонам,
тупикам и закоулкам
собирать своих вагонов,
красных, чёрных и зелёных.
А печальные вагоны,
безголовые бараны,
а ещё точнее, овцы,
щиплют траву по газонам,
дуют воду из-под крана,
тёплым пузовом дымятся,
обрамляет их природа,
окружает их среда.

Их вытаскивает дизель,
механический любовник,
из бузинного прикрытья,
любит их с ужасной силой
и влечёт по белу свету,
по родной стране советской,
груз возить разнообразный
день туда, а день сюда.

И бегут они семейно,
под ногами рельсы гнутся,
и осмысленную пользу
производят между тем.
Так свершается в природе
и, конкретно, в Федосее,
сочетание различных
механизмов и систем.

Александр Левин. «Послание из города Федосеи по вопросу о некоторых экологических системах» ²⁹³.

Очевидно и олицетворение в таком тексте Левина:

 Опишу ли, как автобус
 дразнит нервного такого,
 неуклюжего такого
 и рогатого такого,
 обгоняя чистоплюя
 и фук-фук ему, шаля?
 Опишу ли, как не любит
 задаваку и трамвая,
 что по рельсам, как на лыжах,
 посреди дороги чешет?

Александр Левин. «Опишу ли…» ²⁹⁴.

Союз и, объединяющий формы задаваку и трамвая, требует восприятия формы трамвая как формы винительного падежа одушевленного существительного, а предикат не любит, предваряющий называние объектов, препятствует бесспорному одушевлению. При этом вся лексика фрагмента является олицетворяющей, и в строчках дразнит нервного такого, / неуклюжего такого / и рогатого такого прилагательные, находящиеся на значительной дистанции от определяемого слова трамвая, стоят явно в винительном падеже (им управляет глагол дразнит). Очевиден винительный падеж и в сочетании обгоняя чистоплюя.

В этом случае дополнительным фактором многоаспектного олицетворения является игровая интертекстуальность – ср.: Так идет веселый Дидель / С палкой, птицей и котомкой / Через Гарц, поросший лесом, / Вдоль по рейнским берегам (Эдуард Багрицкий. «Птицелов»).

Одушевление транспорта (лексическое и грамматическое) развернуто представлено у Елены Ванеян:

Трамваи родимые!
Я скучала —
Рельсы ж были разобраны,
Асфальт крошился,
Кирпичная песенка рассыпалась…
Лена плакала, просыпалась,
Ловила маршруток пугливых,
А тосковала по инвазивному ви-и-иду,
Хотя не подавала виду!
(Здесь я тискаю трамвай за щёчки)
Трамвай мой – Брунечка, рожки – панцирь!
Неси за справочкой в психдиспансырь
Меня, любимую твою тётю,
Не состоящую на учёте!
И номер 8 на твоей спинке!

Елена Ванеян. «Трамваи родимые!…» ²⁹⁵ ;

Ненормативная грамматическая одушевленность может быть спровоцирована лексической омонимией одушевленных существительных с неодушевленными:

После лампочка летела,
вся прозрачная такая,
чтоб найти себе патрона
что-нибудь на сорок вольт.

Александр Левин. «Инсектарий» ²⁹⁶ ;

немного отойдешь от быта
забудешь раз другой и третий
о спорте и кулинарии
и видишь только пастернака
как он стоит на огороде
а сорняков полно на грядке
неровен час загубят овощь
зато не зарастет тропинка

Ольга Титова. «По мне давно психушка плачет…» ²⁹⁷.

Последний пример примечателен и тем, что форма пастернака является точкой пересечения быта с культурой, как и строчка зато не зарастет тропинка, отсылающая к знаменитой строке Пушкина К нему не зарастет народная тропа из стихотворения «Памятник».

Однако далеко не все примеры настолько прозрачны для грамматической интерпретации.

Часто бывает проблематично отличить в художественном тексте ненормативную одушевленность от других конструкций с объектным генитивом, представленным в древнерусском языке и в русских говорах и не имеющим отношения к категории одушевленности – типа построить домов, петь песен, купить топора (см.: Малышева 2010; 2012; 2014).

Но поскольку такие контексты содержатся в стихах, написанных на современном литературном языке, хотя и с некоторыми грамматическими аномалиями, естественно, что современный читатель воспринимает объектный генитив исходя из того, что обозначение объекта винительным падежом, совпадающим с родительным, указывает на одушевленность²⁹⁸, тем более что в поэзии олицетворение – это обычный троп.

Так, например, в следующем тексте вполне может актуализироваться представление об антропоморфности мельниц с их вращающимися деталями:

Если был бы я офицером
Денщика б послал устриц купить
А потом бы пошел в люцерну
Слушал мельниц бы ветряных.

Анатолий Маковский. «Май 1975» ²⁹⁹.

Здесь примечательно то, что мельницы предстают не только образом движения, но и напоминают людей своими антропоморфными очертаниями³⁰⁰.

Восприятие автомобилистами своих автомобилей (а также их деталей) как живых существ отражается в следующем примере:

у нас морозы суховатые
деревья стали суковатые
а снега нету
нету ль да?
неужто это навсегда?

пылят дороги под колёсами
хрустят колёса под машинами

ах зря мы шин своих машин
меняли на шипастых шин!

Александр Левин. «у нас морозы суховатые…» ³⁰¹.

Грамматические аномалии, связанные с категорией одушевленности, возникают и под влиянием конструкций с отрицанием при измененном порядке слов, когда в результате инверсии перераспределяются синтаксические связи слов:

Пустившись в бурный пляс, себя невестки губят,
Седой коронотряс их взглядом не голубит,
Костей, летящих в глаз, цари не очень любят.

Михаил Крепс. «Царевна-лягушка» ³⁰².

Иногда в отрицательной конструкции одушевляющий сдвиг бывает обусловлен синтаксической аномалией, объединяющей разные возможности глагольного управления при обозначении объекта:

Мы все кричали и смеялись,
Карманные потомки бывших палачей,
Когда с глазами красными, как галстук,
Всей стаей славили врачей.
<…>
Теперь не то.
Ложусь ли на диван, иду ль к начальству,
в кассу,
Или в потемках натыкаюсь на себя,
Ты про небес теперь уже не вспомнишь,
И вас теперь не скажешь тленом октября.

Владимир Кучерявкин. «Мы все кричали и смеялись…» ³⁰³.

Наиболее вероятно здесь предположить контаминацию выражений не вспомнишь небес и не вспомнишь про небеса. Обратим внимание и на смещенную референцию местоимений ты и вы: ты обращено к себе, а вы отнесено и к жертвам, и к обидчикам. Здесь же, в строке Всей стаей славили врачей глагол проявляет смысловую противоречивость одобрения и осуждения.

В некоторых случаях генитив отрицания не обозначен в тексте, но он имплицитно представлен фразеологическими связями глагола. Так, например, деепричастие щадя обычно употребляется именно с отрицанием, поэтому при чтении следующих строк с предикатом щадя возникает грамматическая неопределенность отнесения форм берез и пихт к родительному или винительному падежу:

Вменяется в обязанность уму
Расти в длину, щадя берез и пихт
Живые дроби:
выхватить ему
Число естественней, чем рыбе пить.

Слава Лён. «Арифметические стихи» ³⁰⁴ ;

Верно, разная прихоть в одном получила себя —
добывая победу короне изменой коронок,
в направлении свана оркестры щадят перепонок,
то же имя зовут, ту же лингву волнуют, рябя.

Андрей Поляков, Дмитрий Молчанов. «Неожиданный лебедь. Поплавский-аватара» ³⁰⁵.

Вероятно, в следующем контексте фоном (и фразеологическим основанием) грамматического сдвига в направлении одушевленности является выражение не забуду:

О жизнь моя! Ты подойди, давай же станем ближе,
Словами и улыбками играя,
Я позабуду всех на свете книжек,
С тобой в своей ладони медленно сгорая.

Владимир Кучерявкин. «Порой листом упасть бы в лужу…» ³⁰⁶.

Вместе с тем при таком одушевлении книги предстают собеседниками субъекта речи.

Имплицитное отрицание представлено и в тексте Ивана Волкова:

«Мы с тобой, брат, мизантропы
От душевной простоты».
«Если мы и недотёпы —
То от жизни полноты!»

– Так с плохим поэтом Гошей
Пил плохой поэт Иван —
Разве кто-нибудь хороший
Выпьет с ними хоть стакан?

Кто потерпит их капризов,
Их нетрезвых номеров?
Лишь плохой художник Пшизов
И плохой поэт Бугров!

Иван Волков. «Тест» ³⁰⁷.

Семантика отрицания проявляет себя как смежная с семантикой лишения, и когда грамматические связи слов в отрицательных конструкциях переносятся на тексты без показателя отрицания, возникает сдвиг, связанный с категорией одушевленности:

В шляпке седая мадам, и совсем не старуха
Нам подвела тонконогих, стройных коней.
Словно теряет тополь воздушного пуха —
Ходит природа тонкой печалью над ней.

Владимир Кучерявкин. «Карта легла под тяжелый козырь…» ³⁰⁸.

Этот текст допускает разные толкования грамматической аномалии. Возможно, слова воздушного пуха стоят в форме родительного партитивного падежа.

Может быть, значение части целого представлено и в таких текстах, которые не дают семантического основания для сдвига в направлении от неодушевленности к одушевленности. Впрочем, партитив здесь тоже не очевиден:

То ли сделать что-нибудь нужно, то ли чего-то надо,
посидеть помолчать о чём за столом накрытым,
подержаться за руки, поговорить об этом,
сообразить вчерашнего винегрета.

Юлия Идлис. «То ли сделать что-нибудь нужно, то ли чего-то надо…» ³⁰⁹ ;

на том берегу серая цапля долго ли коротко
ждет беглого почерка почитать а ну как не разберет
разозлится рубиновым глазом и все что я помню
иду на твое деньрождение с плюшевым что ли псом
в целлофане и розою жалкой.

Александр Месропян. «Стихотворение повода еще раз прийти» ³¹⁰.

Вероятно, на такое употребление грамматических форм – явно не в винительном, а в родительном падеже – влияет управление глаголов: сообразить чего-л. в значении ‘сделать, приготовить что-л., ждать чего-л.’.

Другие примеры объектного генитива:

Буйну голову повесил
дикий кот Пбоюл
и Инсектору страшному
говорит ему тогда:

– Ох ты гой-еси пожарный,
ты казны моей не трогай!
Я за то тебе, кощею,
эх-да на гусельках сыграю,
попляшу али станцую,
да спою тебе, Инсектор,
так спою, что позабудешь,
как жены твоей зовут.

Александр Левин. «Сказ о коте Пбоюле и государевом Инсекторе» ³¹¹ ;

Сидит чурзел на курбаке лицом как желтый жаб
хлебает Хлебникова суп – античный водохлеб
он видит сквозь и срез и врозь – фактически он слеп

Ладони сани млину гнут – сметана сатаны —
удочерил и в девы взял как вылепил жены —
весь Млечный Путь губам прижечь – все гродники
спины

Генрих Сапгир. «Чурзел» / «Генрих Буфарёв. Терцихи» ³¹² ;

Мне был анальгином вдвойне Аполлон;
негаданный всуе товарищ
играть принимался с различных сторон,
а я полюбил его игрищ —
пуская слюной изумрудный алмаз,
пернатый гусар прогорал как-то раз;
извергнув такого урода,
стремглав отдыхала природа.

Андрей Поляков. «Мне был анальгином вдвойне Аполлон…» ³¹³ ;

Мне грустно и легко, печать моя светла:
исчерпан картридж, и, туманный кембридж,
и зябка, и москва, но как свекла
красна собою родина… В Докембрий,

в моськву, в моськву! Нет, не как три, шустры —
как сорок тысяч русопятых братьев,
он мизерленд!, нах бутерлянд! Остры
желания напялить зимних платьев.

Владимир Строчков. «Ворчливая ностальгиана тристефлексии, почти дневник» ³¹⁴ ;

я стал старинным оловянным никаким
надтреснутым забытым ну и ладно
как с вечера свихнувшийся акын
поющий странных песен не о главном.

Александр Месропян. «я стал старинным оловянным никаким» ³¹⁵.

Подобные примеры свидетельствуют о возможности системной замены винительного падежа таким родительным, который не может быть интерпретирован как винительный одушевленных существительных. Особенно часто они встречаются в стихах Давида Паташинского – даже в тех ситуациях, когда нет провоцирующего влияния глагольного управления:

Заходя в свой гардероб, тятя голову ломал,
что такое свет европ, италийские масла,
почему ты принесла торопливый тонкий троп,
если римский трибунал знал счастливого числа.

Давид Паташинский. «шахматы» ³¹⁶ ;

Чемоданов не собрав, разбираешь длинные
книги без названия, глупые Калигулы
жгут душистых горьких трав, залепляя глинами
алые заклания, римские каникулы.

Давид Паташинский. «Человек ты мой больной, ты больной, мой человек…» ³¹⁷ ;

Барашка волн кнуты пороли, подозревая новых краж,
его оставят на второе, решил голодный экипаж,
народ остыл, числом недюжин, умел еще остаться нужен,
самоубившись на пари. Живем, и холодно внутри.

Давид Паташинский. «вечерняя рыба» ³¹⁸ ;

Мы знаем верные приметы, когда рассветы не в цене,
когда кричишь, а крика нету, но есть рисунок на стене,
когда летишь, и сон хрустален, и короток, как я привык,
он ускользнет, минуя спален, где мы останемся в живых.

Давид Паташинский. «Пока пишу я, оживаю, меня танцует Саломея…» ³¹⁹ ;

Мои слоеные словесы сливовым салом веселы,
в лесу не замечая леса, ложимся мертвыми в стволы.
Не знаем сами за слезами, кто писем наших пролистал,
когда жестокими отцами соразмеряли пьедестал.

Давид Паташинский. «Зима несчастная пришла хрустящим утром в тонком насте…» ³²⁰ ;

Они живут по ночам, они читают сучар,
они печатают книг, что было гадко из них,
потом сбирают оброк, берут тебя поперек,
за обруча мягких ребр, за голоса кратких строк.

Давид Паташинский. «сочельное…» ³²¹ ;

Скрипит во мне тишина, слова цедить голодна.
Рассвет, но снова закат, когда он сам виноват.
Река и снова клюка, когда мне ровно идти.
Когда порвали смычка на позабудь да прости.

Давид Паташинский. «сочельное…» ³²² ;

Клей конверта языком, и письмо готово,
слов в нем оказалось больше сотни,
несколько нежных, несколько печальных,
слова, слова, ничего кроме.

Давид Паташинский. «сердце – ловкий охотник» ³²³ ;

Пальцы лапают ключа. Догорит твоя свеча.
Две девицы под окном как медовые цвели.
Скрипка душит скрипача на окраине Шабли,
между радостью и сном выбирая палача.

Давид Паташинский. «Пальцы лапают ключа. Догорит твоя свеча…» ³²⁴.

Ненормативная неодушевленность

Ненормативная неодушевленность в ряде случаев отражает колебания, свойственные узусу при обозначении микроорганизмов, мелких существ и существ, употребляемых в пищу:

Новое оледененье – оледененье рабства
наползает на глобус. Его морены
подминают державы, воспоминанья, блузки.
Бормоча, выкатывая орбиты,
мы превращаемся в будущие моллюски,
ибо никто нас не слышит, точно мы трилобиты.
Дует из коридора, скважин, квадратных окон.
Поверни выключатель, свернись в калачик.
Позвоночник чтит вечность. Не то что локон.
Утром уже не встать с карачек.

Иосиф Бродский. «Стихи о зимней кампании 1980‐го года» ³²⁵ ;

…Вселенная похожа на минтай,
вокруг менты, под мышками – икра…
В гусиных перьях – акваланг: «Взлетай,
ныряй, мой ангел, ужинать пора».

Александр Кабанов. «Представь меня счастливым в пятьдесят…» ³²⁶ ;

Так выйти бы – на улицу, где шум
невнятностью своей членоразделен,
так нет ведь, я не выйду, я груш-шу,
и алчно дома тишиной владею.

Она регенерируется враз,
и дыры от шагов уже бесследны,
затянуты, неслышимы для глаз,
и для ушей невидимы и слепы.

Так вязко в ней захлебываться ей —
ей-ей, уп-уп и буль – не задохнуться,
расхлопнуть жабры, превратиться в лещь,
рехнуться, тихо-тихо распахнуться.

Я вышла бы – на улицу, где шум,
где в воздухе висит его берлога,
но я уже твоей водой дышу,
и немотой не перейти порога.

Надя Делаланд. «Так выйти бы – на улицу, где шум…» / «Тишина» ³²⁷.

Во всех приведенных примерах грамматическая неодушевленность создает художественный образ. У И. Бродского она указывает на прекращение жизни человека, у А. Кабанова говорится об исчезновении мироздания и сравнение вселенной с минтаем сопровождается словами ужинать пора.

В стихотворении Н. Делаланд сочетание превратиться в лещь созвучно выражению превратиться в вещь. Название рыбы деформировано орфографическим преобразованием слова лещ в слово женского рода, чему способствует рифма со словом вещь – не только звуковая, но и зрительная, с мягким знаком. Кроме того, языковым подтекстом сочетания превратиться в лещь может быть глагол лечь, приближенный к старославянской огласовке (в старославянском языке – лéщи): в стихотворении описывается ситуация, которая фразеологически обозначена словами лечь на дно, т. е. ‘затаиться’, – речь идет о тишине и немоте, поэтому грамматическая неодушевленность мотивирована и образами отказа от жизни. Фонетический образ слова лещь, актуализированный мягким знаком (не меняющим нормативного произношения, но подчеркивающим его), противопоставлен ироническому звучанию груш-шу в начале стихотворения. Авторская форма груш-шу рифмуется со словом шум (а стихотворение называется «Тишина»). Огласовка на [ш] многих семантически значимых элементов стихотворения больше соответствует образу тишины, чем шума – ср. междометие шш, побуждающее к молчанию.

В следующем тексте грамматической неодушевленностью обозначается потенциальная добыча:

Не гонися за два зайца —
оба зайца не споймаешь,
оба зайца не споймаешь —
только ноженьки истопчешь.
Уж как первый будет заяц —
это любушка твоя,
а и другий будет заяц —
это матушка с отцом.

Александр Величанский. «Росстань стилизации» ³²⁸.

Обратим внимание на то, что зайцы из поговорки становятся здесь образами самых родных людей, а семантическая несогласованность подлежащего и сказуемого в числе (а и другий будет заяц – / это матушка с отцом) концептуализирует существительное заяц, в результате чего формы существительных во фрагменте Не гонися за два зайца – / оба зайца не споймаешь можно понимать и как формы с абсолютивным (грамматически изолированным) употреблением именительного падежа.

В современной поэзии обнаруживается и тенденция придавать грамматическую семантику неодушевленности названиям существ, которых принято истреблять:

А редактор – сухофруктом
смотрит, словно на микроб:
– Помашите-ка продуктом,
да не этак, чтобы в лоб!..
– Чтой-то будто странновато,
ну-ка, ну-ка, на просвет…
Вы же, батенька, новатор,
наш ослябя-пересвет!

Михаил Дидусенко. «Автор, сиречь „не-повторник“…» ³²⁹ ;

Но вспомним, братья, про таракан безусый,
Когда по переулкам серым, словно Бусов,
Мы пятимся, слепые, вслед
Слепому таракану на обед.

Владимир Кучерявкин. «И в шесть часов утра метро забилось дыбом…» ³³⁰.

У Марии Степановой встречается и название крупного животного, используемого в хозяйстве, в винительном падеже, совпадающем с именительным:

Во селении то было, в поле, в лесе,
Прокатилася карета, колесничка,
Быстроходная крылатая пролетка.

То из города едут, из Казани,
С новым годом, с богатою казною,
И будут ревизию делать:
Уж и лес населен, и поток населен,
И погост населен, и дуб не пустой,
И гуляет, наветренный, по зелени
День-деньской, обгоняющий елени.

Мария Степанова. «Во селении то было, в поле, в лесе…» / «Киреевский» ³³¹.

Ненормативная неодушевленность часто наблюдается при обозначении различных артефактов, изображающих языческих богов:

Мати моя, мати,
Что бы мне сломати?
То ли тын, то ли овин,
То ли медный исполин.

Наталья Горбаневская. «Мати моя, мати…» ³³² ;

Заснеженный, с вороной на носу,
С гвоздикой под чугунною пятою,
Я истукан как девочку несу
И как грудную грудию питаю.
С густого неба кольцами питона
Он ринется в полуденном часу
И унесет, взнесет свою красу
Как молоко на донышке бидона.

Мария Степанова. «Заснеженный, с вороной на носу…» / «20 сонетов к М» ³³³ ;

Другой по колбасе и пестицидам
с высотки Эн таланта своего
расстреливал перуны.

Андрей Чернов. «Прагматики, железные мужи…» ³³⁴.

Иногда грамматическая неодушевленность при обозначении антропоморфных и зооморфных артефактов поддерживается и другими средствами, указывающими на неживое, например, согласованием существительного с прилагательным в среднем роде (первый из следующих примеров) или употреблением глагола-предиката как безличного (второй пример):

пожаловаться заболеваю болею

мол заболеваю болею ни мёда ни молока
подружился с лисичкой и приручил синичку
прикормил даже страшное буратино деревянную спичку
жалко нельзя позвонить спросить откуда тоска

Станислав Львовский. «болею заболеваю но говорю здоров…» ³³⁵ ;

Под лампой в керамическом бардаке
Сидело две сплошные обезьяны.
Скрестивши руки, словно капитаны,
Смотрели обе все куда-то вдаль.
<…>
А то лежал, глядя на обезьяны,
На их во мраке добрые фигуры,
Которых там поблескивали шкуры.
И было так прекрасно, хоть умри.

Владимир Кучерявкин. «Под лампой в керамическом бардаке…» ³³⁶.

Обезьяны в этом тексте – скульптурная подставка настольной лампы.

Словом орел в поэме Виктора Сосноры тоже названо изображение, точнее как бы изображение. Именно как бы, потому что слова орел, решка, обозначающие стороны монеты, являются условными терминами безотносительно к реальному изображению:

Жук ты жук черепичка,
бронированный дот,
ты скажи мне сюр-жизнь а отвечу о нет,
сюр-то сюр а множится соц
и монетку крутя мы видим орел
а лицевая сторона – арифмет цены,
и круженье голов на куриных ногах.
Ах!

Виктор Соснора. «Золотой нос» ³³⁷.

В следующем тексте речь идет о троне в зверином стиле:

Право, какой упрямый,
Прямо назад, на трон.
Сел он на зверь багряный
И говорит нам: «Вон!» —
Наш фараон.
Фа-фа-фа-фараон.

Анри Волохонский, Алексей Хвостенко. «Фараон» ³³⁸.

Артефактами предстают и образы словесного искусства, например слово соловьи:

облака что гонимы небесной ГАИ
поголовие тучных бесшеих
человеководителей – жертвенные бугаи
(как начальство поблизости – ужас в душе их)

подымаются в каждом глухие обиды свои
начиная с младенчества – словно солдаты, в траншеях
отсидевшие зиму, комбатами пущены в ход
наступленья весеннего а репродуктор поет

что-то про соловьи

Виктор Кривулин. «Весеннее шевеление» ³³⁹.

В этом случае форма соловьи становится метонимическим обозначением всего содержания песни со словами Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат, / Пусть солдаты немного поспят³⁴⁰, а также указывает на концептуализацию этого образа в сознании человека.

Во фрагменте из поэмы Марии Степановой «О» грамматическая неодушевленность слова соловьи приобретает множественную мотивацию:

Открываешь глаза – и пора забираться в ковчег:
Прибывает весна, накрывая тебя с головой,
Приближается чех, наступает с востока Колчак
И раздетые немцы как колья стоят под Москвой.
И ободранные, как бока, партизаны лесов.
И убитые лётчики без кобуры и часов.
Все, кто жалобы кассационные слал на закат,
Все, по ком, словно колокол, бил языком адвокат —

И не выбил отсрочки. И голая, словно десна,
Постояльцев земля выпускает из стыдного сна.
И они по предместьям за чёрной почтовой водой,
Сотрясая заборы, свободно идут слободой.
Но куда ни пойдут – сам-скобой запирается дверь,
Лишь подветренный лес поднимает свои соловьи.
Или это шумит безъязыкая малая тварь,
И желает пощады, и бьётся в пределы свои?

Мария Степанова. «Зоо, женщина, обезьяна» / «О» ³⁴¹.

Учитывая, что в этом контексте говорится о войнах и о мертвецах (по сюжету поэмы, эти образы возникают в сознании обезьяны, сидящей в клетке зоопарка), форма соловьи в строке Лишь подветренный лес поднимает свои соловьи тоже воспринимается как метонимическое обозначение песни со словами Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат. В норме объектом действия поднимать в переносном значении глагола может быть шум, именно это звукообозначение и представлено в следующей строке: Или это шумит безъязыкая малая тварь. То есть, действительно, словом соловьи здесь обозначен шум леса, поднимаемый ветром. Но упоминание безъязыкой малой твари после слова соловьи побуждает понимать это слово и как обозначение птиц, возможно обобщенное: птицы взлетают. При этом слово тварь, употребленное в его архаическом, не пейоративном значении, здесь может быть понято и как конкретное (‘птица’), и как собирательное (‘сотворенное’).

Грамматическая неодушевленность обнаруживается и при указании на птицу – метафору смерти из другой песни, авторство которой не установлено (Черный ворон, черный ворон, / Что ты вьешься надо мной? / Ты добычи не добьешься, / Черный ворон, я не твой!):

все осыпается но длится
поется в дым про черный ворон
позабываемые лица
и разговоры
позабываемы дословно
что беглый почерк по архивам
похож на время но не злобно
а так себе как привкус хинный
одной старинной лихорадки
как целый день в пустом июле
сказали будет сладкий-сладкий

и обманули

Александр Месропян. «все осыпается но длится…» ³⁴².

Эти контексты со словами соловьи, ворон указывают на тенденцию языка к превращению символа в метонимию-индекс, компрессивно обозначающую культурный контекст функционирования символа. Употребление соответствующих слов как неодушевленных существительных в какой-то мере снижает пафос символов. Наиболее выразительное снижение можно видеть в стихотворении Виктора Сосноры:

В больнице, забинтованный по-египетски, —
мне с суровостью, свойственной медицинскому персоналу,
объяснили и обрисовали, как я висел, как индивид,
в свете психоанализа и психотерапии,
у меня то же самое состояние (СОС – стоянье)
по последним данным науки нас и масс,
имя ему – «суицид»,
а, исходя из исходных данных, мне донельзя необходимо:
«взять себя в руки»
«труд во благо»
а еще лучше «во имя»
чтобы «войти в норму»
и «стать человеком»
а не болтаться как килька на одиннадцатом этаже,
не имея «цели в жизни»
зарывая «талант в землю».
В том-то и дело. Я до сих пор исполнял эти тезы.
Я еще пописывал кое-какие странички,
перепечатывал буквицы на атласной бумаге
и с безграничной радостью все эти музы – в мусоропровод
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
выбрасывал!
И вот опять… очнулся на льдине.

Виктор Соснора. «Несостоявшееся самоубийство» ³⁴³.

Здесь имеется многоступенчатая метонимия: листы бумаги → стихи, написанные на бумаге → стихи, продиктованные Музой (музами) → музы.

Снижение символа метонимическим сдвигом и формой множественного числа усиливается парономазией во фрагменте все эти музы – в мусоропровод. Насмешливое переосмысление слова Муза содержит намек на архаическое произношение и написание Муса. Архаический подтекст добавляет иронии: мусоропровод предстает устройством для выбрасывания муз.

К символам можно причислить и воинские звания, поскольку они эмблематичны по природе. Условность званий получает гротескное изображение в таком, подчеркнуто анахроничном стихотворении:

Как щелкнет зубами и крякнет потом,
На развилке задумаясь, витязь,
Где встретил дорожный, где надпись притом,
Тот камень, пред ним приказав: «Становитесь!»
И он становился подмышкой с копьем
И надпись на нем прочитая.
И думая сам в голове: «Ё-моё!» —
Где резвые мысли бывают:
«Налево задвинешь, ты там попадешь,
Когда разбериха в народе,
Что станут раскручивать всякую вошь,
Куда она только ни ходит.
А кинешь ли кости направо, тогда
Усатый дадут тебе маршал.
И ты никому не прикажешь вреда,
Ни лежа ли вдрызг, ни на марше.
А прямо – тут просто не жизнь, а кино
И свежая с хрустом газета…»
И витязь стоит, и похож на бревно,
И мозги побриты.

Владимир Кучерявкин. «Как щелкнет зубами и крякнет потом…» ³⁴⁴.

Здесь слово маршал, употребляясь как неодушевленное существительное, сопровождается эпитетом усатый, противоречащим семантике условного именования и парадоксально олицетворяющего воинское звание. При этом, если маршал-знак предстает как бы живым существом вопреки контекстуальной грамматике неодушевленности слова, то в конце стихотворения витязь как будто развоплощается: И витязь стоит, и похож на бревно, / И мозги побриты.

Следующий пример иллюстрирует превращение человека в нечто неодушевленное при повышении его должностного социального статуса:

Кукушка кашляла в часах,
Жила за совесть, не за страх!
На небе кушал желтый месяц
Большой и черный черепах…
И рос живот – в начальник метит!
И видел он в голодных снах
Берез обглоданные кости
И лес, который дурно пах!..

Владимир Гершензон. «Кукушка кашляла в часах» / «Из жизни животных» ³⁴⁵.

Слово начальник обозначает здесь не человека, а его должность. Грамматическая аномалия затрагивает и категорию числа: она базируется на выражениях типа выйти в люди, позвать в гости, пойти в солдаты – с грамматической неодушевленностью существительных. В стихотворении норма была бы соблюдена, если бы слово начальник стояло во множественном числе: в начальники метит. М. В. Панов пишет:

Все эти сочетания построены по одной модели: глагол со значением включения + в (предлог, управляющий винительным падежом) + одушевленное существительное со значением члена группы, общности, объединения, совокупности; общее значение сочетания – включение кого-то в некоторую социальную категорию <…> Мн. число трансформировалось: оно обозначает, что именование может обобщенно относиться к нескольким лицам. Возможно: Его короновали в самодержцы, но невозможно: Его короновали в Александры Вторые.<…> Какой же падеж в этом сочетании? Гости, солдаты – обычно это именительный падеж множественного числа. Но именительный падеж не может управляться предлогом. Значит, не именительный падеж. Значит гости, солдаты здесь особый «специальный» падеж… <…> винительный падеж позиционно преобразован, но это винительный падеж в слабой позиции. В позиции нейтрализации, совпадения единиц: по форме совпали два падежа – винительный и именительный (Панов 1999: 213–214).

В следующем примере грамматическая неодушевленность слова двойник, возможно, вызвана тем, что его контекстуальная референция – не человек, а жизнь (жизнь – неодушевленное существительное):

Сила жизни. Но есть ее антипод —
Жизнь все время свой хвост грызет,
Льется, захлебывается, прет
Через край, – превращаясь в двойник, —
Как зломудрый младенец,
Как сладострастный старик.

Елена Шварц. «Сила жизни, переходящая в свою противоположность» ³⁴⁶.

У Нади Делаланд неодушевленность существительных мотылек и кузнечик связана с их употреблением в конструкции типа в горошек, в полоску при обозначении узора на ткани:

Не дари ты их мне – ни живых, ни мертвых,
ни в тюремных горшках, распустивших нюни,
ни в торжественных похоронных свертках,
подари мне поле цветов в июне.
А слабо – все поле? Чтоб днем и ночью
стрекотало, пело жужжало рядом,
семантическое, ага, в цветочек,
в мотылек, в кузнечик, в листок дырявый.
Я бы этим полем твоим владела,
любовалась, глаз с него б не сводила,
и вдыхала запах бы и балдела,
и бродила, и хоровод водила.

Надя Делаланд. «Не дари ты их мне – ни живых, ни мертвых…» ³⁴⁷.

Неодушевленными предстают существительные люди, эмигрант, местоимение мы, обозначающие объекты действия в поэтических высказываниях:

Немота, немота… А на улице храп
Мотоцикла, везущего люди.
Погоди, алкоголя непокорный холоп,
Воздымаются, слышь, непокорные груди.

Владимир Кучерявкин. «Занавесил окно, чтоб не жарило солнце…» ³⁴⁸ ;

этот город виноват
добрый город виноград
где нелёгкая носила
нелегальный эмигрант

Гали-Дана Зингер. «он – кремень из непращи…» ³⁴⁹ ;

кто действительно видел а кто
все мы озирал раздумывая
умываясь мысленно стыдом
всевозможные
мы
были на вы на выходе
уходя по-английски
немыслимые
мы не были
не все были дома
кажущиеся объёмы

Гали-Дана Зингер. «кто действительно видел а кто…» ³⁵⁰ ;

Марсиане в застенках Генштаба
и способствуют следствию слабо
и коверкают русский язык

«Вы в мечту вековую не верьте
нет на Марсе ничто кроме смерти
мы неправда не мучайте мы»

Григорий Дашевский. «Марсиане в застенках Генштаба…» ³⁵¹.

Такие тексты наглядно демонстрируют системную закономерность русской грамматики:

Между функциями С[убъекта]/О[бъекта] и различием одушевленности/неодушевленности существует определенное распределение, заключающееся в том, что признак «одушевленность» сочетается преимущественно с функцией С[убъекта], а признак «неодушевленность» – преимущественно с функцией О[бъекта]. <…> Обмен ролями – когда неодушевленный предмет выступает в качестве подлежащего в именительном падеже, а одушевленное существо – как прямое дополнение в винительном падеже – ведет соответственно к известному оттенку персонификации (Бондарко 1992: 49).

В строчках Владимира Кучерявкина из приведенной группы примеров грамматическая персонификация поддерживается противопоставлением немоты человека звучанию мотоцикла, причем это звучание метафорически обозначено словом храп, которое вне художественного образа может быть отнесено только к живому существу.

В примере из стихов Григория Дашевского вероятна фразеологическая производность обозначения объекта формой мы от выражения быть на вы: в стихотворении есть последовательность: мы / были на вы. Не исключено, что на такую форму повлияли и фразеологизированные реликты местоимений 1‐го и 2‐го лица в винительном падеже множественного числа, известные из Библии и летописей (за ны распят, иду на вы).

В следующем тексте, вероятно, на употребление слова бес как неодушевленного повлияла контаминация фразеологизма завиваться (виться) мелким бесом и название романа Ф. Сологуба «Мелкий бес»:

Зонт в холодной руке, и волосы
Завиваются в мелкий бес,
И летят золотые полосы
Красным линиям наперерез.

Игорь Булатовский. «Зонт в холодной руке, и волосы…» ³⁵².

Форма бес в винительном падеже у Марии Ватутиной, вероятно, употребляется как форма метафорически собирательного существительного:

 Эммануил! Эммануил! Оглянись вокруг!
 Приглашаем тебя зарегистрироваться на Facebook.
 Если хочешь нас спасти и на крест взойти,
 Делай это, Эммануил, как все – в соц. сети.
 А у нас в Фейсбуке и`дет на брата брат,
 А у нас в Фейсбуке содом с гоморрою аккурат.
 А у нас легионы римские и пастухи,
 А за нас тут некому отмолить грехи.
 <…>
 Позабудь свой блог, позабудь свой крест, позабудь свой сад.
 Здесь загробный мир, и ступени в грядущий ад.
 Выводи на свет старосветских грешников в день шестой.
 Наша очередь останавливаться на постой.
 Отменяй все баны, фильтры и прочий бес.
 В воскресенье мероприятие «Христос Воскрес».
 Сколько будет лайков! Фоточек – хоть кричи:
 Целования, яйца крашены, куличи.

Мария Ватутина. «Евангелие от Facebook» ³⁵³.

Очевидна производность форм винительного падежа финн, тунгус, калмык от стихотворения Пушкина «Памятник» (эти слова, стоящие у Пушкина в именительном падеже, цитируются буквально, и к ним прибавляется и слово русский):

Памятник. Вот он стоит, качая головой.
В лице, в фигуре смысла – кто там разберёт.
Но проходит за годом год,
А он стоит, а ты живой.

Но я уйду, но я уйду
Шагать по облакам стопою нежной.
А тут пока с доверчивой надеждой
Гляжу на ныне дикий финн
И на тунгус угрюмый, на русский, на калмык.
Любимые слова пою на свой салтык.

Владимир Кучерявкин. «Памятник. Вот он стоит, качая головой…» ³⁵⁴.

Возможно, ненормативная неодушевленность существительных в современной поэзии связана и с тенденцией русского языка к аналитизму, так как одно из проявлений аналитизма в морфологии – «не специализированные формы слов, а употребление омоформ, грамматическое значение которых уточняется выходом в контекст» (Акимова 1998: 86). Если это так, то омонимия именительного и винительного падежей является собственно языковой предпосылкой к проявлению аналитизма, а поэтическое употребление одушевленных существительных как неодушевленных создает благоприятные ситуации для развития этой тенденции.

Может быть, доказательством такой интерпретации грамматических сдвигов является следующий текст:

Ой, как по морю, по синему слою,
ходит, эх, девица (с красивой головою).
Ходит, бормотая, набалтывая слово,
в котором светом светят изба и корова.

– Отдай, сестрица, слово любому человеку,
нерусскому татарину, жидовскому узбеку!
Пусть он, болтовая, борматывая слово,
станет превращаться в изба и корова .

Но, эх, деви́ца, дéвица единственной главою
качает возмутительно, мол: что это с тобою!?
И всё время двигает, двигает ногами,
уменьшаясь в воздухе, между берегами.

Андрей Поляков. «Ой, как по морю…» ³⁵⁵.

Здесь на фоне разнообразных проявлений аграмматизма и алогизма формой именительного падежа обозначены объекты, называемые существительными женского рода единственного числа (норма предполагает неразличение одушевленных и неодушевленных существительных в этой форме). Вероятным объяснением такого аграмматизма в контексте фольклорной стилизации представляется влияние диалектного оборота с именительным объекта (типа косить трава). Но при этом ощутимо и влияние винительного падежа неодушевленных существительных, совпадающего с именительным.

Общий взгляд на отклонения от нормы, касающиеся категории одушевленности-неодушевленности, позволяет заметить, что если в нормативном языке эта категория считается классифицирующей, заданной словарем, то в современной поэзии она в значительной степени становится интерпретационной. И это не удивительно:

…одушевленные и неодушевленные субстантивы обозначают не объективно живые или неживые предметы, а предметы, осмысливающиеся как живые или неживые. Кроме того, между членами оппозиции «мыслимый как живой – мыслимый как неживой» существует ряд промежуточных образований, совмещающих признаки живого и неживого, наличие которых обусловлено ассоциативными механизмами мышления (Нарушевич 1996: 4).

Е. С. Яковлева совершенно справедливо замечает, что «малейшее отклонение от нейтрального в область экспрессии маркирует языковую форму человеческим содержанием» (Яковлева 1998: 413).

По результатам исследования категории одушевленности, выполненного М. В. Русаковой на обширном материале из разговорной речи с проведением серии экспериментов, оказывается, что

категория одушевленности / неодушевленности выходит за рамки морфологии – в область прагматической структуры высказывания, а возможно и текста в целом <…> эта категория занимает промежуточное положение в континууме «словоизменение – классифицирование», представляет собой в этом аспекте своего рода ‘тянитолкая’ (или тянитолкай?). Наблюдения над естественной речью, так же, как и экспериментальные данные, подтверждают торжество «и, а не или» принципа (Русакова 2007: 151–152).

Таким свойством категории одушевленности и определяется ее большой образный и семантический потенциал, активно используемый в современной поэзии.

ГЛАВА 4. КАТЕГОРИЯ ЧИСЛА

Хорошо не уметь число, хорошо не знать
никакого сколько: сколько – такая нудь!

Евгений Клюев

Поэтическое употребление форм числа в большой степени связано с тем, что «формы ед. и мн. числа могут выражать разнообразные вторичные (частные) значения, свидетельствующие не столько о количественных, сколько о качественных характеристиках предметов» (Захарова 2009: 7).

Множественное число неисчисляемых объектов

Во многих случаях наблюдается нетривиальная плюрализация существительных при обозначении недискретных объектов (абстрактных и вещественных существительных, собственных имен), особенно при метонимии:

жили утром хоть и хмурым
спать ложились на заре
пятками к литературам
теменем к печной золе

Виктор Кривулин. «До Пушкина» ³⁵⁶ ;

Там и туман… Двадцать девиц. Я, эмиссар эмансипаций, —
двадцать, – вам говорю, – с фантиками, в скафандрах, морды
в цементе, ремонтницы что ли они драгоценных дворцов?
<…> Домы-дворцы забинтованы в красные медицины
(нету ковров!), ибо заветное завтра – триумф Тамерлана.
   СОСТОИТСЯ САТАНИНСТВО!

Виктор Соснора. «Новая книга – ваянье…» ³⁵⁷ ;

Химий кухонных звуки пóлны,
окна раскрыты, ужин готов,
науке легки препоны
даже сияющих домов.

Алексей Порвин. «Химий кухонных звуки пóлны…» ³⁵⁸ ;

Феодосия не город. Не страна. Не сторона.
Море плещет у забора, но граница не видна.
Турция пропала втуне, грецким небом на откус.
Итальянские латуни не дошли до Сиракуз.

Давид Паташинский. «География моя» ³⁵⁹.

В этих примерах неузуальные формы множественного числа обусловлены метонимией, иногда объединенной с метафорой: у Кривулина литературами названы книги (дополнительным основанием плюрализации могут быть их заглавия типа Русская литература, Зарубежная литература); у Сосноры сочетанием красные медицины обозначены бинты в метафорическом изображении лозунгов³⁶⁰; у Паташинского итальянские латуни – метонимическое обозначение древнеримских войск, в котором актуализируется исторический корень -лат-, содержащийся в словах латунь и латынь: (латунь ‘сплав меди с цинком’ ← нем. Latun, от ит. latta – ‘жесть’). Ср. также: латы ‘металлические доспехи’.

В следующем примере сочетание исчадье горь является этимологизирующим: оно указывает на семантическую связь корней -чад– и -гор– с коннотацией, обусловленной фразеологизмом исчадие ада. В этом же контексте имеется слово угарный:

Слесарный, фрезерный, токарный,
ты заусенчат и шершав,
завод «Полиграфмаш», – угарный
состав да хворь —
посадки с допусками – словаря, – вот,
смотри, как беспробудно ржав,
сжав кулачки, сверлом буравит,
исчадье горь.

Владимир Гандельсман. «Полиграфмаш» ³⁶¹.

В современной поэзии представлены формы множественного числа и других абстрактных существительных, например:

Взаимно отраженьями дрожа
Структуру пустоты круша и руша
Космические выбросы наружу
Поплыли по окружности кружа

А в них такое множество веществ
А их такое множество количеств
Их качеств не помыслить – и не счесть
Энергий, биологий, электричеств

Света Литвак. «В кругу огней и вспышек Альтаира…» ³⁶² ;

А я Господних язв до дьявола приях,
и остаюсь я не во сне загробном,
а – как в беспамятстве многоутробном —
и в Божьих, и не в Божьих бытиях.

Сергей Петров. «Надгробное самословие. Фуга» ³⁶³ ;

Господи, прекрати.
Господи, перестань,
перестань.
Куда проснуться – не выбирала,
упала с кровати, опять упала,
падала
во вчерашнюю шкуру,
но тонкую скобку над небытиями.

Екатерина Боярских.«Утром» ³⁶⁴ ;

Как из Индии за Невский запахнемся занавеской
за Нью-Йоркский тост Леньградский: «кто там тростью в стекла бьет?»
Может, молотком из бронзы сам Э. По, скиталец бездны,
хочет мой лимонец брынзы съесть, связать меня за бинт?
Но мы с ним, как с че-ловеком По-дойдем лечиться к чашам,
   руки к рукописям, к чтеньям, —
         Брат!

Виктор Соснора. «Баллада Эдгара По» ³⁶⁵ ;

Настоящий негодяй
Точно так же любит чай:
И с вареньем, и с печеньем,
И с блинами – только дай!
Ему бабушка и мама
Тащат булок килограммы —
Негодяем стал он вдруг,
А для них он – сын и внук!
И живут они, не зная
То, что стал он негодяем,
Так как между негодяйствами
Он и милый, и хозяйственный!

Ольга Арефьева. «Негодяй» ³⁶⁶ ;

И такие заводит коленца,
и такие колóтья в боку,
будто горло стрекает ему заусенца
слóва маленьких слов о полку.

Игорь Булатовский. «Олегу Панфилу» ³⁶⁷ ;

 Еще лет пятнадцать. И что же нам
 делать в эти пятнадцать лет?
 Хоронить родителей. Жечь роман.
 Верить в красоту своих тел.
 Говорить на сломанном языке
 о том, как починить людей.
 Слушать брёх сердца в темноте: ёк-ёк.
 Оставлять в истории след.
 Правда, Иван Петрович?.. А потом
 выйдем утром в домашний сад,
 твердой походкой, без прежних хромот,
 и все станет ясно тогда.

Игорь Булатовский. «Четыре тени А. П. Чехова» ³⁶⁸ ;

И честность прочих – вздоры слов никчемных,
возмыли – и забыл их небосвод.
Всех подсознаний, стынущих в ночевьях, —
заглавный он, неоспоримый вождь.

Белла Ахмадулина. «Ночь под Рождество» ³⁶⁹ ;

 Немного облаков припаяно к земле
 российской стыни. Прочие голубы
 разветриваясь, покидая срубы
 и каменки, роднятся в глубине
 иной отрадно-речевой системы.
 Их дождь родит приблудные посевы,
 опутанные роем свежих лих…
 Но есть венчальный и сохранный стих,
 воспитанный руками ясной девы.
 Он свет и хлеб, словарь, клинок и стены.

Петр Чейгин. «Немного облаков припаяно к земле…» ³⁷⁰ ;

А супруги, разлипшись, лежат не в пылу, и пиджак обнимает
в углу спинку стула, и мáсляет вилка на столе, и слетают
к столу беспризорные звуки и мраки, и растут деревянные
драки веток в комнате, словно в саду.

Владимир Гандельсман. «Вступление» / «Я шум оглушительный слышу Земли…» ³⁷¹ ;

Поедешь в глубинку, где дел недосуг,
Где тусклые светы струятся,
Там встретит тебя партработник Барсук,
Поможет те обосноваться.

Евгений Мякишев. «Мучительный романс» ³⁷² ;

Как бы я любил тебя, ночь, кабы не звезды,
чей свет говорит на понятном языке!
Нет, по мне – пустота, чернота, нагота!
Эта темь сама – грунтованная холстина,
где живут, нахлынув тьмами из моих глаз,
те, что исчезли, но знакомо смотрят вспять.

Игорь Булатовский. «Бодлер. Чужая поэма» ³⁷³ ;

то, что вижу – не зрение видит,
не к тому – из полуденных тоск —
сам себя подбирает эпитет
и лучом своим ломится в мозг.

Владимир Гандельсман. «Из пустых коридоров мастики…» ³⁷⁴ ;

Это – как в метро читать «Ист Коукер»
на перегонах. Тьма тьма тьма. Черная полоса,
пробел, черная полоса… Как за луной – облако…
Поезд уходит по ветке Мёбиуса

и останавливается где-то во тьме господней,
где не о чем думать, но догадки
есть у каждой из теплых вагонных теней,
свисающих вниз головой, будто цветы из кадки,

и слышащих, как машинист, учась
говорить, говорит: внимай, беги к ней из маéт…
А потом с ним пропадает связь
и слышно только, что вода прибывает…

Игорь Булатовский. «Это – как в метро читать „Ист Коукер“…» / «Две тени Т. С. Элиота» ³⁷⁵ ;

Пройдемся по злодеяньям моим, словно по этой роще.
Приготовься любить меня с особой силой.
Я убивала людей. Трех-четырех. Не больше.
Это я и хотела сказать, мой милый.
<…>
Я убивала их, как по римским норам
Убивали живущих в теле христовом,
Но не в огне костровом, в венце терновом —
Словом.

Ох уж, они горели, жарились, ох уж, трещали кости.
А я подливала в костер горючие слезы,
А я подкладывала безразличие и сухие злости,
И раздувала пламя метафор на влюбленные лозы.

Мария Ватутина. «Исповедь» ³⁷⁶ ;

Отшельник ежится в пещере,
когда над ним занесены
и блещут тщи, как Лота дщери,
и сны, как блудные сыны.

Сергей Петров. «Босх» ³⁷⁷ ;

Я вижу маму, как мне жаль
её (хоть болен я), и вдруг, в размерах
уменьшившись, уходит вдаль
и, крошечная, в шевеленьях серых,

сидит в углу, тиха.
Тогда-то, прихватив впервые,
как рвущейся страницы шорохá,
шепнуло время мне слова кривые.

Владимир Гандельсман. «Разворачивание завтрака» ³⁷⁸ ;

 Тики-таки! Тики-таки!
 Стуки рыщут как собаки,
 стуки ищут новостей
 стуки – суки всех мастей.
 Если даже и молчат,
 так сердца у них стучат,
 днем и ночью – тук-тук-тук! —
 по начальству ходит стук.

Сергей Петров. «Стук» ³⁷⁹ ;

Здесь успешно поработали конвейеры природ.
Убедительные серии народов и пород
На глазах воспроизводятся, потомством обзаводятся,
Невзирая на неволю и намордник на лице.
И покуда возле пруда хороводы хороводятся,
Натура-полководица, потатчица-заводчица,
Повышает поголовье и пирует на крыльце.

Мария Степанова. «Зоо, женщина, обезьяна» / «О» ³⁸⁰ ;

В соснах, дождем остекленных;
В плохо заплаканных кленах;
В коротко-палых платанах;
В реках – у сходней расстанных
до желтизён растоплённых

Олег Юрьев. «Где?» ³⁸¹ ;

Отсюда сам собой рождается наш взгляд
на поднятый вопрос длины пустого взгляда,
что сумма белых длин, где каждая есть взгляд,
равна одной длине, длине пустого взгляда.

Александр Еременко. «К вопросу о длине взгляда…» ³⁸² ;

Причудам турок, серый их сераль
Совсем поблек. Всё минуло, всё в прошлом.
Ну, так и быть, уж выпишу спираль:
«Снег Дании и инеи в Египте
Белее ок татарских век бровей
И дивно уха вылепленный диптих
В чужие скулы смешанных кровей».

Анри Волохонский. «Ручной лев» ³⁸³ ;

Апельсиновых шкурок и праздничных мыл
Тихий завтрак на майской траве.
Приходи, пошерсти шелковистую пыль
И кошурку на свежем белье.

Елена Ванеян. «На кладбище» ³⁸⁴ ;

Суета сует,
толчея толчей,
предзакатный свет
твой и мой – ничей.
Мой троллейбус «Б»,
почему не «А»?
Говорю тебе,
что всему хана.

Евгений Рейн. «Кольцо „Б“» ³⁸⁵.

В некоторых текстах появляются неологизмы – абстрактные существительные – сразу во множественном числе:

Пехота-матушка! Царица-пехтура! —
штык наотлет, и шинеля раздуты,
когда волнами катится «ура!»
на батарейные редуты.

Когда в музейном мареве знамен,
в тусклотах эполет и аксельбантов
ломают бровь водители колонн
и рассылают адьютантов.

Аркадий Штыпель. «Батальная фреска» ³⁸⁶ ;

и всё, что вечером знал наизусть, исчезло,
выветрилось из головы на воровском ветерке,
от удара его понтового жезла,
завернутого в газетку, зажатого в легкой руке,

и, с легкой его руки, исчезли все мелкие знаки
и дальнозоркие звуки; и вызревшие фонари
разом упали в снег, и втянули носом собаки
розово-серые скользóты зари

Игорь Булатовский. «Ласточки наконец» ³⁸⁷.

Евгений Клюев образует форму множественного числа не только слова иго, но и наречия немало, тем самым субстантивируя его:

Вилось над тобою иго —
беспечнейшее из иг,
готовая за день книга
вымарывалась за миг.

В ней было всего немало —
поменьше б таких немал…
Ах, что бы ты понимала!
Ах, что бы я понимал…

Евгений Клюев. «Сидела в тиши субботы…» ³⁸⁸.

Стихотворение Гали-Даны Зингер «памяти астр» основано на обманутом ожидании. Дательный падеж конструкции, представленной в заглавии³⁸⁹, если его воспринимать изолированно от дальнейшего текста, оказывается формой множественного числа абстрактного существительного:

памяти астр

памяти астр бывают разные:
активная память, когда их, ещё не расцветших,
выкапывают спозаранку и везут на кладбище к бабушке Кейле.
пассивная: тоже ветшает.
моторная: направо
прямо и налево в двух шагах от душа.
ассоциативная: ели борщ со сметаной.
фотографическая: первое сентября и крахмальный передник,
ретушь.
избирательная: не помнить белое оперенье
помнить серо-буро-малиновые бредни
астральная: никогда не любила астры в той жизни.
то ли дело: теперь

Гали-Дана Зингер. «Памяти астр» ³⁹⁰.

Исчисляемость того, что названо абстрактным или вещественным существительным, обозначается и количественными оборотами, и конструкциями с местоимением каждый, например:

А любовь у Петра – одна, а свободы – две или три,
и теперь наши слезы текут у Петра внутри,
и теперь наши кости ласкает кленовый веник,
кто остался в живых, словно в зеркало, посмотри —
в этот стих про черный-черный вареник.

Александр Кабанов. «В черной хате сидит Петро без жены и денег…» ³⁹¹ ;

в первом же сумраке, когда споткнулся луч
и мигом засверкал расшибленным коленом,
еще не знали даль, стоявшую в углу,
вернувшуюся вдруг из варварского плена.
то есть она была уведена
каким-то родом туч неправых,
чья до сих пор ли седина
зияет в летучих провалах?
тогда привстав с расшибленным коленом
и меряя взором перо,
он с этим смыслом раскаленным
не думал, что полдень разрушит окно.
но, оттолкнув прозрачных сторожей,
вонзилось два или три количества
ножей.

Владимир Казаков. «в первом же сумраке, когда споткнулся луч…» ³⁹² ;

Человецы суть, и нам вина
Евина аукается в муке:
святота без грешности – скучна,
грехота без святности – в три скуки!

Марина Матвеева. «Глаза тигриные» ³⁹³ ;

два её завтра,
по всей видимости, не задержались.
только, падая, теряли свою встречу,
как цветочные горшки с балкона.

Гали-Дана Зингер. «Чужая, может быть, жизнь» ³⁹⁴ ;

так и не выплыв из-под глухой земли
в море уходят белые корабли

изголодавшись море их не возьмет
над парусинными перьями запоет

про города древесная глубина
две тишины в обхвате как нет и да

и за домами имени нет воды
дверь закрывается на золотое и

ты ли тот ангел забывший нас во дворе
в тихом огне корабликами во мне

Марина Чешева. «так и не выплыв из-под глухой земли…» ³⁹⁵ ;

Бары – на свалку,
лавчонки – в утильницу,
храмы…
оставлю, покуда стоят,
но и на них не хватило бы мыльницы
весом в сто совестей, сдавленных в ряд.

Марина Матвеева. «Чернуха» ³⁹⁶ ;

всегда в сентябрьском дне,
она других не знает.
ее простая речь
то медленно быстра,
то, словно две листвы,
беззвучно догорает,
к их золоту прильнув,
как нежная сестра.

Владимир Казаков. «всегда в сентябрьском дне…» ³⁹⁷ ;

…когда распоротый туман
набухнет, точно две сирени,
скользнет по яхтам и домам
стрела в горящем опереньи,
и вспыхнет башня на скале
– во мглы слабеющем растворе —
для всех, заблудших на земле,
для всех, блуждающих на море,
и бросится с востока на
закат, незнамо кем влекома,
внезапная голубизна
у окаема окоема.

…тогда, сквозь минные поля,
расплавленные в датских шхерах,
всплывут четыре корабля
расстрелянных. Четыре – серых.

Олег Юрьев. «Письмо с моря, июль 2000 г., отрывки» ³⁹⁸ ;

У каждой темноты московской
иль петербургской – есть дворы,
есть улицы
но заткнут пробкой
какой-то угол до поры.

Ксения Букша. «У каждой темноты московской…» ³⁹⁹ ;

Е. С. Кара-Мурза пишет:

Морфологический запрет на образование формы мн. числа у абстрактных существительных нарушается с такой дивной регулярностью, что становится затруднительным использовать его как диагностический показатель этого лексико-грамматического разряда. Развивается идея «разновидностей», «проявлений» некоей абстракции – а это признак динамики языкового сознания (Кара-Мурза 2005: 608).

Это утверждение можно отнести и к функционированию вещественных существительных, особенно в поэзии.

Нередко вполне обычная плюрализация вещественных существительных, системно образующая значение ‘разновидности, сортá’, оказывается небанальной, так как в форме множественного числа стоит слово, которое в сознании носителей языка не связывается с обозначением разновидностей:

В парик под гипсом застарелых пудр
Стыдливо прячет год седые клочья…
Густеют августеющие ночи
Предчувствием стеклянно-полых утр…

Марина Матвеева. «Фаэзия фаэма-триптих» ⁴⁰⁰ ;

А бутылка вина – столкновенье светящихся влаг
и вертящихся сфер, и подруга пьяна, и слегка этот ветер
ей благ – для объятий твоих, например. Покосится страна
и запаянный в ней интерьер.

Владимир Гандельсман. «Вступление» / «Я шум оглушительный слышу Земли…» ⁴⁰¹ ;

кругом лежала как слова
пустая сырá земля
железной щетины трава
рядила отчие поля
в свои свинцы и оловá

Игорь Булатовский. «я брил во сне лицо отца… » ⁴⁰² ;

Вечером – бурямглою,
утром – янтарный блеск.
Алая тень алоэ
на занавеске. Бес к

праведнику приходит
и предлагает злат.
Счастье свистит в природе
острое как булат.

Игорь Булатовский. «Вечером – буря мглою…» ⁴⁰³ ;

У дуба лист опал, нет в саду воды,
на замке амбар, и, как вепрь, верны
все суки-клыки на моих стенах,
и графин из клюкв на столах, столах.
Я скажу: О гость, выйди и войди,
у дуба лист опал, нет в саду воды,
пусть под лампой грез горизонт как пуст,
есть тушеный гусь в госпожах капуст!

Виктор Соснора. «У дуба лист опал, нет в саду воды… » ⁴⁰⁴ ;

Я думал, что он уже умер
или вроде того —
уехал в Житомир, в Ростов,
и только его жена

носит из магазина
всякие ботвы
для себя и сына-котика,
для вдовы и сироты.

Игорь Булатовский. «Я думал, что он уже умер…» ⁴⁰⁵ ;

Вон артишок под шляпой шампиньона
Ждет своего Катулла иль Вийона
И овощ – чьи зады меж пшен и прос
Нелепые как земляная похоть
Цветут корнями выставясь по локоть —
Кряхтит, не зачиная – супорос

Анри Волохонский. «Стихи с базара» ⁴⁰⁶ ;

На улице трогая пальцы
нарядную с Богом читать
Но, может быть, дома остаться
где книжные пыли глотать.

Андрей Поляков. «Последний поэт (книга воды)» ⁴⁰⁷.

Владимир Строчков, образуя форму родительного падежа пылец, создает в том же контексте грамматически двусмысленную форму пыльц (она может восприниматься и как форма единственного числа мужского рода винительного падежа, и как генитив множественного числа):

Нектар и сыр бывают даром
для ловких целей. И с товаром —
полна коробочка пылец —
взлетает жужень-удалец
и, семеня, по атмосфере
натужно ползает, гружён,
и снова лезет на рожон
тычинок, пестиков, за двери
интимных женских лепестков
просовывает свой шерштевень
и, пыльц в глаза пуская деве,
творит засос – и был таков,
каков бывают не робея.

Владимир Строчков. «Махатмый жужель над цветком…» ⁴⁰⁸.

Следующий пример с ненормативной плюрализацией показывает, что собирательное существительное способно преобразовываться в конкретное:

Я нить свою тяну из стран теней,
оттуда роза вянет больше, – годы! —
в шкафу, где с полной вешалки туник
выходят моли, золотые губы!
Хоть всюду счастье, все же жить тошней,
я шкаф рывком открою, книги правы!
Олеографий пыль от ног теней
на всех костюмах со всех стран Европы.

Виктор Соснора. «Anno Iva» ⁴⁰⁹ ;

В окно выходит человек – без шляпы, босиком, —
и в дальний путь, и в дальний путь
срывается ничком
и там, где с каплющих бельёв струится затхлый сок,
встречает чёрных воробьев
летящих поперёк.

Линор Горалик. «В окно выходит человек – без шляпы, босиком…» ⁴¹⁰.

Ненормативная форма множественного числа может быть основана на фразеологических связях. В следующем контексте производящим элементом является, вероятно, пословица слово – серебро, а молчанье – золото:

Гостинец положи в колючие побеги
что золота молчат, живые, как ножи,
неистовой души мечтою о побеге,
следы твоих волчат теряются во ржи.

Давид Паташинский. «Я рядом проходил, но зеркала не тронул…» ⁴¹¹.

У Марии Степановой плюрализация вещественного существительного, вероятно, вызвана метонимией серебро – ‘изделия из серебра’:

В день июньского солнцестояния
Я как солнце стояла в Германии.

…Цыган, просящий на опохмелку,
Индус, торгующий серебрами,
Раскосый мальчик, кормящий белку,
Обозначаются номерами,

В каких – без смысла – произнесенье
Моя забота о всех-спасенье.

Мария Степанова. «Чемпионат Европы по футболу» ⁴¹².

Имена собственные во множественном числе как аксиологические показатели или как способ типизации – явление в языке обычное, но в поэзии представлена и нетривиальная плюрализация топонимов:

Москва, как вода, вымывает мой мозг.
Я пишу, давно уже, вкривь и вкось.
Все слова стали мягкими, будто воск.
Это даже досадно – я же не мозговая кость
<…>
А она все тянет, вытягивает мой мозг.
Да возьми, конечно, не жалко, пока я жива.
Ты одна такая. Ведь нет же нескольких Москв.
…Так стоит и дует в каждый мой позвонок Москва.

Вероника Долина. «Москва, как вода, вымывает мой мозг…» ⁴¹³ ;

Над пожарным щитом говорю: дорогая река,
расскажи мне о том, как проходят таможню века,
что у них в чемоданах, какие у них паспорта,
в голубых амстердамах чем пахнет у них изо рта?

Александр Кабанов. «Отплывающим» ⁴¹⁴.

Когда возвернёшься из страшных сибирь
в залитое городом – Господи, душно —
кого ты здесь встретишь, скажи? Как срубил
заветное, яблонь. Кому ты здесь душу?

Анджей Иконников-Галицкий. «Когда возвернёшься из страшных сибирь…» ⁴¹⁵.

Употребление антропонимов в переносных предметных значениях тоже способствует плюрализации:

не увозили в марусях
катюшами не оглушали
что же я бедный боюсь их
девически слабых имен
чьи звуковые скорлупы
флотилии чьих полушарий
вниз по теченью плывут
по державинской речке времен

Виктор Кривулин. «По течению песни» ⁴¹⁶.

Особая экспрессия создается абсурдными сочетаниями звуков и соответствующих им букв:

В астральном плане: борьба добрил с темными силами Зла,
и Роза Мира за край Курил ползет и уже сползла.
Ползут полотна Гойй и Утрилл, кредит и объем продаж.
За край сползает святой Кирилл, Мефодий тоже; туда ж —
кефир мелодий, рассол марин, соус тартар гобелен;
Рим расползается и Турин; ползет плащаница. Тлен.
Плесень Сыра. Лишай. Грибок. Ссохшийся майонез.
Дежурное блюдо Гибель Богов с прокисшей лапшой словес…

Владимир Строчков. «Жанровое многообразие на смерть автора в рамках постмодернистской парадигмы» ⁴¹⁷.

Аномальная сочетаемость форм числа

Во многих текстах встречается аграмматизм числовых форм. Нескоординированность подлежащего и сказуемого может указывать на абсурдность этикетных форм числа при употреблении местоимения вы, адресованного одному человеку:

А Галатея: «Руки прочь!»
Вы стар и некрасив собою,
А впрочем, я пройтись не прочь
Пусть даже с Вами мостовою

Михаил Крепс. «Русский Пигмалион» ⁴¹⁸ ;

Моха чёрная летела
выше прочей мелюзги.
Утомилася и села
на высоком берегу.
<…>
«Вот какая вы большая! —
говорили мужики. —
Мы вас очень уважаем
за величественный рост.

Сколько скушали компосту!
Сколько съели мармелад!
Хорошо, что вас немного!
Хорошо, что вы одна!

Александр Левин. «Моха и Поселяне» ⁴¹⁹.

В следующем контексте несогласованность каждого из подлежащих со сказуемым сидят можно понимать двояко: как стилизацию под архаическое социально-этикетное просторечие (употребление «множественного числа общественного неравенства» – Есперсен 1958: 223) и как синтаксически опережающее обобщение всех подлежащих одним сказуемым:

Михаил Юрьич сидят за столом.
Александр Сергеич сидят за столом.
Марина Иванна сидят за столом.
Анна Андревна сидят за столом.
Осип Эмильич сидят за столом.
<…>
Михаил Юрьич щиплет ус.
Александр Сергеич в бакенбарды врос.
Марина Иванна курит «Беломор».
Анна Андревна рукой подперлась.
Осип Эмильич корочку жует.

Александр Крестинский. «В ночь на 1991 год» ⁴²⁰ ;

Лев Лосев пародирует «докторское мы»:

Вот мы лежим. Нам плохо. Мы больной.
Душа живет под форточкой отдельно.
Под нами не обычная постель, но
тюфяк-тухляк, больничный перегной.

Чем я, больной, так неприятен мне,
так это тем, что он такой неряха:
на морде пятна супа, пятна страха
и пятна черт чего на простыне.

Лев Лосев. «Местоимения» ⁴²¹.

Возможно что, как предположил А. Э. Скворцов, на эти строки повлияло стихотворение Н. Заболоцкого «Метаморфозы» со словами Как мир меняется! И как я сам меняюсь! / Лишь именем одним я называюсь, – / На самом деле то, что именуют мной, – / Не я один. Нас много. Я – живой (Скворцов 2005: 170)⁴²².

У Виктора Сосноры единственное число сказуемого сдружилось при подлежащем в виде перечислительного ряда объясняется образом единства субъектов, что обозначено и графически: перечислением не с запятыми, а с объединяющими дефисами:

Вот как исторически в силу общественных обстоятельств
сложилось.
Я-ты-мы-они – по-товарищески сдружилось.
Результат налицо:
не без желтизны но никто никому не пленник естественное
единство ни мяса ни мести…
Вот как хорошо когда на холме как ветряная мельница каждый
бежит на своем месте.

Виктор Соснора. «Все как всегда Лубок с монголом» ⁴²³.

Ирина Машинская нарушает координацию подлежащего со сказуемым, вероятно, устанавливая системную корреляцию мы – вы вместо внесистемной я – этикетное вы:

На коряги, на ковриги наступали мы в лесу.
Мы не жгли плохие книги, мы не мучили лису.
<…>
Отчего так много пятен, очень много синевы?
Мы невнятен и, наверно, незанятен, как и вы.
<…>
Мы не будем разрываться, внутри нету ничего,
только эху разрыдаться мимо дома ничьего.

Снизу желтый, сверху синий, фиолетовый венец.
Мы спокоен, мы свободен, мы спокоен наконец.

Ирина Машинская. «Осень в Михайловском» ⁴²⁴.

Нескоординированность форм числа в следующем тексте, возможно, вызвана представлением о том, что выражение мы с тобой обозначает единое целое:

Потрогай котика, душа,
он без помехи пан,
он моет лапы в решете,
он точит когти в нищете,
а мы с тобой – совсем остыл,
а мы с тобой – пропал.
Не трогай котика, душа,
он тоже исчезал.

Екатерина Боярских. «Потрогай котика, душа…» / «Атлантида» ⁴²⁵.

Похожая ситуация видится и в таком тексте:

Лежим поперечно кровати,
Пустые сосуд,
Сознав, что не надо вставати,
И так унесут.

Что воздух напрасно готовил
И впрок размягчал колеи,
Чтоб мы в эти пазухи вставила-вставил
Болты и шарниры свои.

Мария Степанова. «Утро субботы, утро воскресенья» ⁴²⁶.

Множественное число вместо единственного может быть связано не только с психологическим единством личностей, но и с разделением одной личности на несколько:

куда деваться мне, когда меня не надо?
меня почти не надо никаких.
и в паузах-то в сих? – которых большинство
где не-быть, чем молчать, какое исчезтво
восчувствовать, явить? Но чтоб потом вступить
на маленький шажок, на звук один (но тот)
не «быть или не быть», а «то не быть, то быть»
как?

Ксения Букша. «куда деваться мне, когда меня не надо?..» ⁴²⁷.

В стихотворении Гали-Даны Зингер аномалии грамматического числа, вероятно, связаны с образами расстроенного сознания, на что указывает и тематическая, и вербальная сбивчивость, а также смешение искаженных интертекстуальных элементов, в том числе отсылка к «Горю от ума» А. С. Грибоедова (первоначальное название пьесы было «Горе уму» – см.: Пиксанов 1971: 303):

он – кремень из непращи
он – ремень из непроще
в нём тебе мы не прощаю
потому что не хотят
громким голосом кричат
приходите тётя мама
нашу лодку раскачать
потому что потому
что кончается на у
на углу проспект Науки
и Гражданского уму
будет горе мы поплачем
и поборемся мы с ней

Гали-Дана Зингер. «он – кремень из непращи…» ⁴²⁸.

Иногда к архаическому местоимению первого лица единственного числа аз присоединяется окончание множественного числа:

мы не нем цы
не мы нем цы
шерстью крыты
их младенцы
<…>
мы не мы ты
мы не мы же
в роще мирты
сплю и вижу

за ме жа ми
я зы ка мы
медвежами
музыками

мы не áзы
мы не сразу

Мария Степанова. «мы не нем цы…» / «Война зверей и животных» ⁴²⁹ ;

Сгинь, насмешник толстопузый!!.
Музы-узницы! Сезам!
Азы сбрасывают узы!
Исцелися сам!..

Игорь Лощилов. «Стихи во здравие академии зауми» ⁴³⁰.

У Гали-Даны Зингер есть текст, в котором местоимение аз не только приобретает окончание множественного числа, но оно же читается и как название первой буквы алфавита, и как слово азы – ‘основы, начала чего-либо’:

логический мир «тот свет»
отличает
офсет
имеем лево – песнь заводим
имеем право – ревизскую сказку сказываем
пердит наш мыловаренный заводик
пропало наше прачешное предприятие
азы воем: буки! ведь и буки у нас все
счётные.
зеваем над ними
аж скулы сводит

Гали-Дана Зингер. «Старая сказочница» ⁴³¹.

В стихотворении Владимира Строчкова «Записки на рукавах кимоно (из черновиков Тосё)»⁴³² имеется тотальная раскоординированность в числе подлежащих со сказуемыми:

любованье на девиц
мастера Утамаро⁴³³
поражает удивить
кистью тонкой как перо

мы смотрел из всех внутри
как рисует Хокусай⁴³⁴
что от зависти умри
или локти покусай

я читали каково
хайку на какэмоно⁴³⁵
слезы мокрым рукавом
утирали кимоно

благородный господин
полон чувств как водоем
мы пришли вполне один
а ушел весьма вдвоем

полны благородных чувств
много боле чем на треть
я пошли после искусств
на природу посмотреть

распускаются на миг
дивной сакуры цветы
а из вечности на них
смотрит Фудзи с высоты

осмотрев венец искусств
я решили в знак Пути
в подношенье многих чувств
восхождение взойти

у подножия внизу
однородный глинозем
мы улитка и ползу
я устали но ползем ⁴³⁶

по Пути что состоял
из ничтожества шажков
сном из многих одеял
сшитых множеством стежков

очевидно до седин
так ползти и будем я
незавидный господин
одинокий как семья⁴³⁷

чтоб на крайней высоте
там где некуда идти
скромной чашечкой сакэ
завершить конец Пути

Владимир Строчков. «Записки на рукавах кимоно из черновиков Тосё» ⁴³⁸.

Идея этой грамматической игры оказывается основанной на весьма серьезной рефлексии Строчкова над психологией и социальностью. Автор так комментирует это стихотворение:

<…> темы безумия, опьянения и вообще изменённых состояний сознания – и вместе с ним языка – всегда меня чрезвычайно интересовали.

Что касается «Из черновиков Тосё» («Записки на рукавах кимоно») добавились немного позже из контаминации двух воспоминаний: о «Записках у изголовья» Сэй Сёнагон и булгаковских «Записках на манжетах» <…>), то я вообще давно с большим интересом отношусь к дальневосточной и особенно японской культуре, а в ступинском «пустынничестве» одной из генерирующих стала довольно назойливая мысль о том, как в натуре японцев уживаются почти муравейниковый коллективизм с совершенным подавлением личности в трудовой деятельности – и крайняя интровертность личностного существования и поведения. По моим представлениям, у среднего представителя европейской цивилизации, ориентированного, напротив, на индивидуализм и одновременно на – как минимум, показную – экстраверсию, такое существование должно было бы вызывать сильнейшее психическое расстройство⁴³⁹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Работа выполнена в рамках научно-исследовательского проекта Университета г. Трир (Германия) при поддержке DFG Russischsprachige Lyrik in Transition: Poetische Formen des Umgangs mit Grenzen der Gattung, Sprache, Kultur und Gesellschaft zwischen Europa, Asien und Amerika (FOR 2603) и при поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта «Грамматика в современной поэзии» РГНФ № 08-04-00214а (2008–2010 гг.).

Вернуться

2

В книге анализируются поэтические тексты начиная со 2‐й половины ХХ века.

Вернуться

3

«Морфологический строй языка характеризуется минимальной восприимчивостью к внешним явлениям и чрезвычайно медленной изменяемостью» (Панов 1968: 9).

Вернуться

4

Узус – обычное, массовое употребление языковых единиц, не всегда соответсвующее норме.

Вернуться

5

Не только фразеологизированные формы прилагательных в сочетаниях типа средь бела дня, на босу ногу были первичными по отношению к формам типа белого, босую, но и все прочие прилагательные, не вошедшие в устойчивые сочетания. Ни атрибутивная или предикативная функция, ни перенос ударения с основы на окончание (крáсна – краснá) не имеют решающего значения для отнесения прилагательных к разным категориям, так как сказуемыми вполне могут быть и полные, и краткие прилагательные: она умная и она умнá), а ударение в сказуемом далеко не всегда отличается от ударения в определении (она безумна, приятна, приветлива, заметна); нулевое окончание форм мужского рода вообще не может быть ударным (добр, весел и т. п.). Характеристика форм типа сладк, умн, верн как очевидно искусственных, вторичных по отношению к полным прилагательным (см.: Винокур 1959: 348) тоже не убедительна: в этих случаях язык осуществляет одну из возможностей, связанных с историей редуцированных гласных. И даже если формы типа сладк, умн, верн появились в поэзии через шесть-семь веков после утраты и прояснения редуцированных, язык сохранил возможность фонетического варьирования при формообразовании.

Вернуться

6

«По существу, списки поэтических вольностей – это петиция от поэта к Аполлону с перечислением индивидуальных провинностей, которые поэт просит не ставить ему в вину» (Живов 1996: 226).

Вернуться

7

«В русском языке краткие (нечленные) формы прилагательных встречаются в атрибутивной функции только в немногих идиоматических сочетаниях типа средь бела дня» (Исаченко 2003: 190). Как правило, компоненты таких словосочетаний грамматически неизменны (в норме невозможно *бел день, *белу дню, *боса нога, *на босе ноге). Словосочетания склонны к лексикализации, наиболее отчетлива она в интонационном единстве и, соответственно, дефисном написании единиц типа сыр-бор.

Вернуться

8

Шубинский 1991: 61.

Вернуться

9

Горбаневская 1996: 21.

Вернуться

10

Буковская 1991: 23.

Вернуться

11

Одна из статей о неофициальной поэзии Ленинграда была названа «Котельны юноши» (Бобышев 1991).

Вернуться

12

Кривулин 2017: 56–57.

Вернуться

13

Степанова 2001-а: 51. В атрибуции текстов здесь и далее косая черта отделяет название стихотворения от названия цикла, в который оно входит.

Вернуться

14

Соснора 2006: 570.

Вернуться

15

Кушнер 1991: 58.

Вернуться

16

Кенжеев 1993: 66.

Вернуться

17

Скорее, терминологическое, фразеологически связанное, способное субстантивироваться прилагательное среднего рода: членистоногое насекомое → членистоногое.

Вернуться

18

Строчков 2006: 190.

Вернуться

19

Левин 2001: 132–133.

Вернуться

20

Кривулин 2017: 106–107.

Вернуться

21

Литвак 2020: 57.

Вернуться

22

Бобышев 1997: 104.

Вернуться

23

Иконников-Галицкий 1998: 13.

Вернуться

24

Волохонский 2012: 220.

Вернуться

25

Волохонский 2012: 164.

Вернуться

26

Волохонский 2012: 99.

Вернуться

27

Паташинский 2008-а: 231. Ср.: Мне мало надо! / Краюшку хлеба / И каплю молока. / Да это небо, / Да эти облака! (Велимир Хлебников. «Мне мало надо!..»)

Вернуться

28

Кривулин 2001-а: 28.

Вернуться

29

Паташинский 2019-а.

Вернуться

30

Крепс 1992: 20.

Вернуться

31

Боярских 2009: 65.

Вернуться

32

Строчков 1994: 156.

Вернуться

33

Левин 2001: 42.

Вернуться

34

Делаланд 2009: 182.

Вернуться

35

Ватутина 2016: 258.

Вернуться

36

Зингер 2013: 84.

Вернуться

37

Литвак 2020: 132.

Вернуться

38

Бирюков 1997: 4.

Вернуться

39

Чейгин 2007-а: 85.

Вернуться

40

Паташинский 2013: 29.

Вернуться

41

Гандельсман 2015: 108.

Вернуться

42

Другие примеры, в частности, из поэзии Иосифа Бродского, Анатолия Наймана, Виктора Кривулина см: Зубова 2000: 251–253.

Вернуться

43

Петров 2008-б: 379.

Вернуться

44

Бродский 1992-б: 127.

Вернуться

45

Левин 2001: 75.

Вернуться

46

Степанова 2017: 400.

Вернуться

47

Голь 1994: 10.

Вернуться

48

Ахмадулина 2012: 474.

Вернуться

49

Паташинский 2008-б: 45.

Вернуться

50

Сапгир 2008: 280.

Вернуться

51

Паташинский 2008-а: 344.

Вернуться

52

Вольф 2001: 20.

Вернуться

53

Яснов 2017: 288.

Вернуться

54

Юрьев 2004: 160.

Вернуться

55

Дидусенко 2006: 16.

Вернуться

56

Юрьев 2004: 183.

Вернуться

57

Паташинский 2008-а: 54.

Вернуться

58

Бобрецов 2013: 95.

Вернуться

59

Горалик 2019: 37.

Вернуться

60

Паташинский 2008-а: 262.

Вернуться

61

Паташинский 2008-а: 37.

Вернуться

62

Ахмадулина 2012: 346.

Вернуться

63

Булатовский 2013-а: 127.

Вернуться

64

Петров 2008-б: 394.

Вернуться

65

Рябинов 1994: 295.

Вернуться

66

Булатовский 2019: 162.

Вернуться

67

Некрасов 2012: 517.

Вернуться

68

Строчков 2018: 420.

Вернуться

69

Булатовский 2009: 86.

Вернуться

70

Шварц 1998: 10.

Вернуться

71

Матвеева 2019: 38.

Вернуться

72

Янышев 2010: 187.

Вернуться

73

Пригов 1997-в: 63.

Вернуться

74

Левин 2001: 64.

Вернуться

75

Невструев 1997: 52.

Вернуться

76

Мориц 2000: 99–100.

Вернуться

77

Левин 1995: 75.

Вернуться

78

Волохонский 2012: 88.

Вернуться

79

Воркунов 1995: 52.

Вернуться

80

Строчков 2006: 198.

Вернуться

81

Климов 1994: 13.

Вернуться

82

Горалик 2019: 34.

Вернуться

83

Гандельсман 2015: 217.

Вернуться

84

Боярских 2009: 103.

Вернуться

85

Делаланд 2009: 13.

Вернуться

86

Машинская 2013: 68.

Вернуться

87

Витухновская 2019.

Вернуться

88

Арефьева 2014: 128.

Вернуться

89

Вулф 2010: 109.

Вернуться

90

Булатовский 2013-а: 177.

Вернуться

91

Осокина 2010: 13.

Вернуться

92

Еременко 1999: 20.

Вернуться

93

Делаланд 2005: 95.

Вернуться

94

Машинская 2013: 71.

Вернуться

95

Азарова 2019: 120.

Вернуться

96

Пригов 1997-а: 97.

Вернуться

97

Степанова 2017: 232–233.

Вернуться

98

Бунимович 1989: 37.

Вернуться

99

Суховей 2009: 26. Анализ текста см.: Бабенко 2019: 157.

Вернуться

100

Делаланд 2009: 94. Анализ текста см.: Бабенко 2019: 157–158.

Вернуться

101

Хорват 2019.

Вернуться

102

Примеры существительных в сравнительной степени из статьи Е. О. Борзенко: центрее, звездее, ведьмее, жизнее, травее, змеее, докторее, углее, рыбее, ветрее, сахарее, пчелее, метрее, соснее, гуглее, дылдее, журналистее, водее, небее, мымрее, землее, кремлее, орлее, гитлерее, сухарее, принцессее, швабрее, брежневее, побочее, хлебее, мерседесее, пылесосее, сентябрее, лунее, портнее, лесее, кэгэбее, морее, озерее, сталинее, мавзолее, арбатее, декабрее, мясее, яндексее, ноябрее, солее, чаее (Борзенко 2012: 13).

Вернуться

103

Некоторые примеры Е. О. Борзенко: Я хотее всех хочу!; около нуля, и чем точнее … тем околее нуля; увы – ещё увее!!! (Борзенко 2018: 16).

Вернуться

104

Клюев 2008: 68.

Вернуться

105

Азарова 2011: 209.

Вернуться

106

Булатовский 2013: 87.

Вернуться

107

Степанова 2001-а: 53.

Вернуться

108

Шварц 2002-а: 312.

Вернуться

109

Хорват 2005: 165.

Вернуться

110

Хорват 2005: 113.

Вернуться

111

Булатовский 2016: 22.

Вернуться

112

Зингер 2013: 140.

Вернуться

113

Гандельсман 2008: 7.

Вернуться

114

Вспомним ранее процитированное высказывание А. А. Потебни о большей признаковости существительных в древности. В таком случае применительно к современному употреблению можно говорить о реставрации признакового значения существительных на новом этапе развития языка.

Вернуться

115

Подробнее о генетической общности таких сочетаний, восходящих к индоевропейскому синкретизму имени и признака, см.: Зубова 2000: 364–368.

Вернуться

116

Соснора 2018: 887–888.

Вернуться

117

Соснора 2006: 677.

Вернуться

118

Стратановский 2019: 100.

Вернуться

119

Каменкович 2008: 60.

Вернуться

120

Залогина 1997: 7.

Вернуться

121

Кутик 1993: 11.

Вернуться

122

Зондберг 1997: 19.

Вернуться

123

Круглов 2008: 192–193.

Вернуться

124

Подобие сочетаний тюрьмым-тюрьма и ветрым-ветро относительно: структурно аналогичны только их первые компоненты, а вторые являются разными частями речи – существительным и безличным предикативом.

Вернуться

125

Сатуновский 1994: 164.

Вернуться

126

Некрасов 2012: 221.

Вернуться

127

Кальпиди 1991: 196.

Вернуться

128

Бобрецов 2013: 47.

Вернуться

129

Паташинский 2008: 177.

Вернуться

130

Строчков 1994: 354.

Вернуться

131

Клюев 2014: 35.

Вернуться

132

Ермакова 2014: 11.

Вернуться

133

Гедымин 2012: 43.

Вернуться

134

Букша 2018: 31.

Вернуться

135

Риц 2020: 60–61.

Вернуться

136

Степанова 2017: 224.

Вернуться

137

Термин Е. Н. Ремчуковой: «грамматические ряды – „накапливание“ в высказывании однородных (стандартных и нестандартных) грамматических компонентов как средство создания экспрессии и гиперэкспресии» (Ремчукова 2005: 33).

Вернуться

138

И причастия, и порядковые числительные могут быть отнесены к классу прилагательных (см.: Щерба 1974: 85). Академическая Русская грамматика регулярно использует термин «порядковые прилагательные» (Русская грамматика 1980: 301, 319, 456, 538, 539, 541 и др.).

Вернуться

139

Яснов 1995: 38.

Вернуться

140

Азарова 2011: 216.

Вернуться

141

Сапгир 1999-б: 110.

Вернуться

142

Шварц 2002-б: 77.

Вернуться

143

Туркин 2002: 46.

Вернуться

144

Ермакова 2014: 46.

Вернуться

145

Булатовский 2019: 52.

Вернуться

146

Строчков 2018: 412.

Вернуться

147

Чейгин 2007-а: 76.

Вернуться

148

Соколов 1990: 174.

Вернуться

149

Новиков 1999: 47.

Вернуться

150

Делаланд 2005: 118.

Вернуться

151

Ермакова 2014: 74.

Вернуться

152

Цветков 2001: 69.

Вернуться

153

Жданов 1997: 24.

Вернуться

154

Из текстов Оскара Уайльда: «Я правил свое стихотворение полдня и вычеркнул одну запятую. Вечером я поставил ее опять» (Уайльд 2014: 7).

Вернуться

155

Клюев 2008: 229.

Вернуться

156

Кривулин 2005.

Вернуться

157

Кривулин 2005.

Вернуться

158

Цветков 2001: 82.

Вернуться

159

Пригов 1997-а: 21.

Вернуться

160

Кенжеев 1992: 8.

Вернуться

161

Шварц 2002-а: 282.

Вернуться

162

Сухотин 2001: 107.

Вернуться

163

Ермакова 2014: 38.

Вернуться

164

Лосев 2012: 99. Это реакция на строку Бродского О как из существительных глаголет! из поэмы «Горбунов и Горчаков» (Бродский 1992-б: 127).

Вернуться

165

Гандельсман 2005: 245.

Вернуться

166

Бобышев 2003: 121.

Вернуться

167

Чейгин 2007-а: 28.

Вернуться

168

Чейгин 2007-а: 37.

Вернуться

169

Юрьев 2004: 97.

Вернуться

170

Миронов 1993: 21.

Вернуться

171

Чейгин 2007-б: 13.

Вернуться

172

Кедров-Челищев 2014: 275.

Вернуться

173

Воденников 2018: 211.

Вернуться

174

Гандельсман 2015: 414–415.

Вернуться

175

Гандельсман 2015: 245–246.

Вернуться

176

Кудрявцев 2004: 70.

Вернуться

177

Паташинский 2006: 44.

Вернуться

178

Бауэр 2000: 15.

Вернуться

179

Делаланд 2005: 82.

Вернуться

180

Степанова 2003: 12.

Вернуться

181

Круглов 2010: 111.

Вернуться

182

Дидусенко 2006: 143.

Вернуться

183

Охапкин 1989: 149.

Вернуться

184

Волохонский 2012: 497.

Вернуться

185

Волохонский 2012: 136.

Вернуться

186

Волохонский, Хвостенко 2016. Без паг.

Вернуться

187

Бешенковская 1996: 59.

Вернуться

188

Левин 1995: 58.

Вернуться

189

Правда, без контекста или знания ситуации непонятно, у кого дома это происходит.

Вернуться

190

«Перевод популярной фронтовой немецкой песни Der gute Kamerad („Хороший товарищ“) […] Сейчас на эстраде ее исполняет группа „Любэ“ в составе трех куплетов – именно в таком виде она точно соответствует немецкому первоисточнику:

Служили два товарища, ага…
Служили два товарища, ага…
Служили два товарища в одном и том полке.
Служили два товарища в одном и том полке <…>»

(http://a-pesni.org/drugije/sluzili2.htm).

В Антологии военной песни, составленной В. Калугиным, эти формы изменены на нормативные: Служили два товарища в одном и том полку (Калугин 2006: 528).

Вернуться

191

Строчков 2003.

Вернуться

192

Степанова 2017: 220–221.

Вернуться

193

См. большое количество примеров: Еськова 2008: 616.

Вернуться

194

Ср. языковую метафору голова гудит. На болезненное ощущение указывает и такой фрагмент текста: я держусь за голову, / У неё не ладятся дела с воротником, / И мигает левый глаз поворот-ни-ком.

Вернуться

195

Салимон 1996: 20.

Вернуться

196

Иртеньев 1998: 8.

Вернуться

197

Кривулин 1990: 101.

Вернуться

198

Вишневский 1992: 208.

Вернуться

199

Вероятно, самое известное употребление формы в крае – в стихотворении М. Ю. Лермонтова «На севере диком»: В том крае, где солнца восход.

Вернуться

200

Сергеев 1997: 395.

Вернуться

201

Левин 2007-б: 89.

Вернуться

202

Бобышев 1992: 99–100.

Вернуться

203

Исторически первичная форма времен фонетически закономерно трансформировалась в современную времён. Вариант времян, возникший по аналогии с именительным падежом время (ср.: семя – семян), в языке не сохранился; таким образом, архаизмом оказалась не исходная форма.

Вернуться

204

Волохонский 2012: 70–71.

Вернуться

205

Айги 1992: 223.

Вернуться

206

Крестинский 1993: 11.

Вернуться

207

Кочетков 2002.

Вернуться

208

Строчков 1994: 342–343.

Вернуться

209

Карпец 2001: 28.

Вернуться

210

Горбаневская 1996: 25.

Вернуться

211

Дидуров 1993: 48.

Вернуться

212

Воденников 2006: 44.

Вернуться

213

Пригов 2016: 90.

Вернуться

214

Короленко 2003: 82.

Вернуться

215

Сапгир 2008: 273–274.

Вернуться

216

Кабанов 2005: 41.

Вернуться

217

Беренштейн 2004: 46–47.

Вернуться

218

Паташинский 2008-а: 93–94.

Вернуться

219

Паташинский 2008-а: 356.

Вернуться

220

Казаков 1995: 61.

Вернуться

221

Арефьева 2014: 331.

Вернуться

222

Левин 2009: 44.

Вернуться

223

Горалик 2015: 26–27.

Вернуться

224

Хорват 2005: 127.

Вернуться

225

Левин 1995: 152.

Вернуться

226

Пригов 2016: 175.

Вернуться

227

Пригов 2016: 197.

Вернуться

228

Паташинский 2008-а: 56.

Вернуться

229

Собакин 2019.

Вернуться

230

Матвеева 2019: 50.

Вернуться

231

Шварц 1995: 19.

Вернуться

232

Левин 1995: 168.

Вернуться

233

Левин 2009: 40.

Вернуться

234

Собакин 2019.

Вернуться

235

Паташинский 2008-а: 355.

Вернуться

236

Собакин 1991: 21.

Вернуться

237

Матвеева 2019: 50.

Вернуться

238

Ломоносов 1986: 261. Курсив в цитатах здесь и далее воспроизводится по указанным изданиям.

Вернуться

239

Высоцкий 1997: 233.

Вернуться

240

Левин 2001: 53.

Вернуться

241

Подробный анализ этого стихотворения см.: Зубова 2010: 284–285.

Вернуться

242

Сабуров 2006: 59.

Вернуться

243

Ахмадулина 2012: 466.

Вернуться

244

Делаланд 2007: 68.

Вернуться

245

Л. А. Булаховский, приводя примеры из текстов П. А. Вяземского, О. И. Сенковского, В. А. Жуковского характеризует форму плеча как народную (Булаховский 1954: 78). Однако современное языковое сознание воспринимает ее как поэтическую.

Вернуться

246

Барскова 2005: 61.

Вернуться

247

Синельников 1996: 11.

Вернуться

248

Кучерявкин 1994: 7.

Вернуться

249

На это указывал, например, А. А. Реформатский: «…дело здесь не только в стилистических различиях. Свои слова соответствуют анатомическим понятиям, церковнославянские же никакого отношения к этим понятиям не имеют. Старые риторики это правильно оценивали, разъясняя, что чело – это не часть черепа, а „вместилище мысли“, очи – это не орган зрения, а „зеркало души“, уста – это не орган приема пищи (или, допустим, лабиализации гласных), а „источник речей премудрых“ и т. д.» (Реформатский 1996: 97).

Вернуться

250

Кабанов 2003: 44.

Вернуться

251

Мониава 1993: 4.

Вернуться

252

Волохонский 2012: 216.

Вернуться

253

Хвостенко 1979: 82.

Вернуться

254

Знаменская 1989: 14.

Вернуться

255

Иконников-Галицкий 1998: 31.

Вернуться

256

Строчков 2006: 420.

Вернуться

257

Эрль 1995: 41.

Вернуться

258

Волохонский 2012: 66.

Вернуться

259

Ким 1990: 53.

Вернуться

260

Иконников-Галицкий 1998: 35.

Вернуться

261

Кучерявкин 1994: 38.

Вернуться

262

Ким 1990: 49.

Вернуться

263

Лосев 2012: 181.

Вернуться

264

Левин 2013. Ср.: начати старыми словесы («Слово о полку Игореве»); С дубовыми, тесовыми вороты (А. С. Пушкин. «Сказка о рыбаке и рыбке»).

Вернуться

265

Левин 2006: 10. ПБОЮЛ – Предприятие без образования юридического лица.

Вернуться

266

Короленко 2003: 61. Форма образована по аналогии с древнерусскими формами дательного падежа типа сынови. Они сохранились в некоторых славянских языках, например в украинском.

Вернуться

267

Короленко 2003: 45. Окончание -ови было и в дательном, и в родительном падежах древнего склонения слов типа сын: к сынови, отъ сынови.

Вернуться

268

Левин 2007: 162–163. Форма стратеге образована по аналогии с формами граждане, крестьяне. См. комментарий к этой форме: Зубова 2010: 302.

Вернуться

269

Сапгир 2008: 277. Аналоги формы дракони в современном языке – соседи, черти, крести, более архаичная форма – холопи. См. комментарий ко всему стихотворению: Зубова 2010: 62–63.

Вернуться

270

Левин 1995: 48–49.

Вернуться

271

Такое же промежуточное положение грибов отмечают и биологи: «Долгое время грибы относили к растениям, с которыми грибы сближает способность к неограниченному росту, наличие клеточной стенки и неспособность к передвижению. Из-за отсутствия хлорофилла грибы лишены присущей растениям способности к фотосинтезу и обладают характерным для животных гетеротрофным типом питания. Кроме того, грибы не способны к фагоцитозу, подобно животным, но они поглощают необходимые вещества через всю поверхность тела (адсорбированное питание), для чего у них имеется очень большая внешняя поверхность, что не характерно для животных. К признакам животных относятся, помимо гетеротрофности, отсутствие пластид, отложение гликогена в качестве запасающего вещества и наличие в клеточной стенке хитина (при отсутствии последнего у растений)» (Грибы: ru.wikipedia.org/wiki/).

Вернуться

272

Подробное изложение мифологии, связанной с грибами, см: Топоров 1979.

Вернуться

273

В. Б. Крысько, не соглашаясь трактовать сочетания типа нашел боровика в рамках категории одушевленности, сближает такое формоупотребление с употреблением существительных в архаических книжных сочетаниях (победити страха) и разговорных (дать тумака). Согласно его теории, синонимия генитива и аккузатива предшествовала развитию категории одушевленности: «данные конструкции представляют ту среду, из которой постепенно выкристаллизовалась форма В=Р, специализировавшаяся для обозначения живых существ. В свою очередь, народно-разговорные обороты, развивающиеся в славянских языках после полного утверждения В=Р как единственной аккузативной формы одушевленных существительных, демонстрируют вторичный процесс воздействия генитивно-аккузативных форм на парадигму неодушевленных имен» (Крысько 1994: 186). В. Б. Крысько пишет о том, что на этот вторичный процесс воздействия повлияло поэтическое олицетворение, однако, сам себе противореча, отказывается «признать удовлетворительным» традиционный аргумент: «грибы народным чутьем отнесены к разряду живых существ» (указ. соч.: 186–187).

Вернуться

274

При устном исполнении текста различие между словами маховик и моховик и далее груздь – грусть совсем устраняется.

Вернуться

275

Александр Левин уточнил: «Я все же имел в виду, главным образом, что гриб-маховик не бежит, а вращается. А значит, грибоед должен сначала раскрутиться до скорости гриба (чтобы относительная скорость стала нулевой), так сказать, воссоединиться с грибом и потом его съесть, сидя на нем» (письмо автору книги).

Вернуться

276

«Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. „Откуда вы?“ – спросил я их. – „Из Тегерана“. – „Что вы везете?“ – „Грибоеда“. – Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис» («Путешествие в Арзрум»). Слово графически выделено А. С. Пушкиным.

Вернуться

277

А. Левин написал: «Про катенинский мухомор я ничего не знал, но пушкинского „Грибоеда“ учитывал» (электронное письмо, адресованное автору книги).

Вернуться

278

Кучерявкин 2001: 107.

Вернуться

279

Уфлянд 1993: 40, 42.

Вернуться

280

Херсонская 2011: 30.

Вернуться

281

Голынко-Вольфсон 1994: 39–40.

Вернуться

282

Херсонский 2014: 58.

Вернуться

283

Литвак 2010: 16.

Вернуться

284

Пригов 1997-б: 160.

Вернуться

285

Боярских 2009: 104.

Вернуться

286

Круглов 2010: 46.

Вернуться

287

Кучерявкин 2002: 87.

Вернуться

288

Кучерявкин 2002: 78.

Вернуться

289

Лён 2001: 60.

Вернуться

290

Степанова 2003: 30.

Вернуться

291

Кучерявкин 2001: 151.

Вернуться

292

Токарева 2004: 70.

Вернуться

293

Левин 1995: 26.

Вернуться

294

Левин 2001: 10.

Вернуться

295

Ванеян 2018: 72.

Вернуться

296

Левин 1995: 10.

Вернуться

297

Титова 2001: 22.

Вернуться

298

О таких фразеологизированных сочетаниях, как плясать гопака, дать тумака, влепить строгача И. А. Мельчук пишет: «В каком падеже стоят эти существительные? Я вижу только два разумных ответа на этот вопрос: либо надо считать, что существительные гопака и т. д. стоят в родительном (или партитивном) падеже; либо надо признать их падеж винительным, но тогда придется говорить, что данные существительные становятся в данных выражениях морфологически одушевленными» (Мельчук 1995: 552–553).

Вернуться

299

Маковский 1992: 23.

Вернуться

300

Ср. один из самых известных символов в культуре – сражение Дон Кихота с ветряными мельницами у Сервантеса.

Вернуться

301

Левин 2009: 44.

Вернуться

302

Крепс 1996: 207.

Вернуться

303

Кучерявкин 2002: 35.

Вернуться

304

Лён 1990: 15.

Вернуться

305

Поляков 2003-б: 73.

Вернуться

306

Кучерявкин 2002: 62.

Вернуться

307

Волков 2011: 35.

Вернуться

308

Кучерявкин 2001: 19.

Вернуться

309

Идлис 2005: 7.

Вернуться

310

Месропян 2005.

Вернуться

311

Левин 2006: 9.

Вернуться

312

Сапгир 2008: 282. Сидит чурзел на кубраке – перестановка слогов в сочетании сидит козел на чурбаке. Подзаголовок стихотворения: Памяти Тоси Зеленского – подмастерья Татлина. Деформация слов, в целом характерная для цикла Сапгира «Терцихи Генриха Буфарёва», в этом тексте пародирует деформацию реальности в живописи Татлина.

Вернуться

313

Поляков 2001: 31.

Вернуться

314

Строчков 2006: 435.

Вернуться

315

Месропян 2010: 9.

Вернуться

316

Паташинский 2008-а: 149–150.

Вернуться

317

Паташинский 2008-а: 152.

Вернуться

318

Паташинский 2008-а: 154.

Вернуться

319

Паташинский 2008-а: 38.

Вернуться

320

Паташинский 2008-а: 232.

Вернуться

321

Паташинский 2008-а: 145.

Вернуться

322

Паташинский 2008-а: 145.

Вернуться

323

Паташинский 2016: 31.

Вернуться

324

Паташинский 2006: 44.

Вернуться

325

Бродский 1994: 9.

Вернуться

326

Кабанов 2005: 119.

Вернуться

327

Делаланд 2007: 40. Стихотворение опубликовано только в этом издании, там написано лещ – без мягкого знака. Написание лещь восстановлено по электронному варианту сборника, присланного автором до публикации. Н. Делаланд подтвердила, что в этом стихотворении должно быть слово лещь женского рода и что она не заметила ошибочного исправления в вёрстке.

Вернуться

328

Величанский 1990: 17.

Вернуться

329

Дидусенко 2004: 18.

Вернуться

330

Кучерявкин 2001: 20.

Вернуться

331

Степанова 2017: 297.

Вернуться

332

Горбаневская 1996: 31.

Вернуться

333

Степанова 2001-а: 53.

Вернуться

334

Чернов 1991: 37.

Вернуться

335

Львовский 2000: 17.

Вернуться

336

Кучерявкин 2001: 113–114.

Вернуться

337

Соснора 2006: 832.

Вернуться

338

Хвостенко, Волохонский 2004: 56.

Вернуться

339

Стихотворение из архива О. Б. Кушлиной. По ее сообщению, Кривулин включил это стихотворение в сборник «Купание в иордани» (1998 г.), но оно было удалено издателем.

Вернуться

340

Текст А. Фатьянова, музыка В. Соловьева-Седого.

Вернуться

341

Степанова 2010: 133.

Вернуться

342

Месропян 2006.

Вернуться

343

Соснора 2006: 527.

Вернуться

344

Кучерявкин 1994: 19.

Вернуться

345

Гершензон 1996: 18.

Вернуться

346

Шварц 2002-а: 391.

Вернуться

347

Делаланд 2016: 183.

Вернуться

348

Кучерявкин 2014: 63.

Вернуться

349

Зингер 2009: 131–132.

Вернуться

350

Зингер 2009: 159.

Вернуться

351

Дашевский 2019: 13.

Вернуться

352

Булатовский 2003: 59.

Вернуться

353

Ватутина 2015: 46.

Вернуться

354

Кучерявкин 2014: 79.

Вернуться

355

Поляков 2003-а: 63.

Вернуться

356

Кривулин 2001-б: 137.

Вернуться

357

Соснора 2006: 637.

Вернуться

358

Порвин 2011: 110.

Вернуться

359

Паташинский 2006: 87.

Вернуться

360

Подробнее см.: Зубова 2010: 116.

Вернуться

361

Гандельсман 2015: 161.

Вернуться

362

Литвак 2010: 20.

Вернуться

363

Петров 2008-б: 380.

Вернуться

364

Боярских 2005: 24.

Вернуться

365

Соснора 2006: 665–666.

Вернуться

366

Арефьева 2014: 173.

Вернуться

367

Булатовский 2019: 72.

Вернуться

368

Булатовский 2019: 168.

Вернуться

369

Ахмадулина 1999: 59. В издании Ахмадулина 2012 напечатано не ночевьях, а кочевьях.

Вернуться

370

Чейгин 2007-а: 98.

Вернуться

371

Гандельсман 2015: 56.

Вернуться

372

Мякишев 1992: 80.

Вернуться

373

Булатовский 2019: 235.

Вернуться

374

Гандельсман 2015: 98.

Вернуться

375

Булатовский 2019: 155.

Вернуться

376

Ватутина 2015: 23–24.

Вернуться

377

Петров 2008-б: 94.

Вернуться

378

Гандельсман 2015: 124.

Вернуться

379

Петров 2008-б: 47.

Вернуться

380

Степанова 2010: 130.

Вернуться

381

Юрьев 2004: 159.

Вернуться

382

Еременко 1999: 7.

Вернуться

383

Волохонский 2012: 198.

Вернуться

384

Ванеян 2018: 14.

Вернуться

385

Рейн 1993: 193.

Вернуться

386

Штыпель 2002: 39.

Вернуться

387

Булатовский 2013-б: 26.

Вернуться

388

Клюев 2008: 21.

Вернуться

389

Конструкция памяти кого-л. представляет собой эллипсис с устранением слова посвящается.

Вернуться

390

Зингер 2009: 221.

Вернуться

391

Кабанов 2017: 41.

Вернуться

392

Казаков 1995: 108.

Вернуться

393

Матвеева 2010: 192.

Вернуться

394

Зингер 2009: 257.

Вернуться

395

Чешева 2008: 28.

Вернуться

396

Матвеева 2006: 102.

Вернуться

397

Казаков 1995: 105.

Вернуться

398

Юрьев 2007: 18.

Вернуться

399

Букша 2018: 84.

Вернуться

400

Матвеева 2006: 143

Вернуться

401

Гандельсман 2015: 56.

Вернуться

402

Булатовский 2019: 157.

Вернуться

403

Булатовский 2019: 175.

Вернуться

404

Соснора 2006: 736.

Вернуться

405

Булатовский 2019: 176.

Вернуться

406

Волохонский 2012: 169.

Вернуться

407

Поляков 2001: 41–42.

Вернуться

408

Строчков 2006: 244–245.

Вернуться

409

Соснора 2006: 730.

Вернуться

410

Горалик 2019: 32.

Вернуться

411

Паташинский 2008-а: 40.

Вернуться

412

Степанова 2010: 61.

Вернуться

413

Долина 2011: 153.

Вернуться

414

Кабанов 2005: 10.

Вернуться

415

Иконников-Галицкий 1998: 27.

Вернуться

416

Кривулин 2001-б: 105.

Вернуться

417

Строчков 2006: 315.

Вернуться

418

Крепс 1992: 8.

Вернуться

419

Левин 2007-б: 89.

Вернуться

420

Крестинский 1993: 52.

Вернуться

421

Лосев 2012: 158.

Вернуться

422

Более подробно о стихотворении Л. Лосева «Местоимения» см.: Зубова 2010: 38–41.

Вернуться

423

Соснора 2006: 612.

Вернуться

424

Машинская 2001: 9.

Вернуться

425

Боярских 2005: 65.

Вернуться

426

Степанова 2005: 67.

Вернуться

427

Букша 2018: 73.

Вернуться

428

Зингер 2009: 131.

Вернуться

429

Степанова 2017: 399–400.

Вернуться

430

Лощилов 1995-б: 6.

Вернуться

431

Зингер 2013: 142–143.

Вернуться

432

Тосё – вымышленный японский поэт, мистификация В. Строчкова, основанная на созвучии с русскими местоимениями. Строчков приписывает этому поэту многие свои стихотворения с японскими образами и мотивами.

Вернуться

433

Сведения из Википедии: Китагава Утамаро (<…> 1753–1806) – японский художник, один из крупнейших мастеров укиё-э, во многом определивший черты японской классической гравюры периода её расцвета в конце XVIII в. <…> Его имя при рождении – Нобуёси, а Утамаро – псевдоним, который художник стал использовать с 1781 г. <…> Утамаро обращался к сюжетам из жизни ремесленников, создавал пейзажи, изображения фауны и флоры (альбомы гравюр «Книга о насекомых», 1788, и др.), однако прославился произведениями, посвященными гейшам квартала Ёсивара (альбом гравюр «Ежегодник зелёных домов Ёсивара», 1804 (https://ru.wikipedia.org/wiki-Китагава_Утамаро).

Вернуться

434

Сведения из Википедии: Кацусика Хокусай (<…> 1760 <…> – 1849 <…>) – широко известный японский художник укиё-э, иллюстратор, гравёр <…> Хокусай использовал не менее тридцати псевдонимов на протяжении своей жизни. Несмотря на то что использование псевдонимов было обычной практикой у японских художников того времени, по числу псевдонимов он существенно превосходит других известных авторов (https://ru.wikipedia.org/wiki–Кацусика_Хокусай).

Вернуться

435

Сведения из Википедии: Какэмоно <…> – вертикально висящий свиток из бумаги или шелка, наклеенный на специальную основу, обрамленный парчовой каймой и снабженный по краям деревянными валиками. Может содержать рисунок или быть иероглифическим. Является элементом архитектурного стиля сёин-дзукури, сложившегося в Японии в XV–XVI веках. Как правило, свиток помещается вместе с композицией из цветов в специальной нише – токонома, предназначенной для украшения интерьера (https://ru.wikipedia.org/wiki/Какэмоно).

Вернуться

436

Аллюзия на повесть братьев Стругацких «Улитка на склоне», которая предваряется эпиграфом из хайку японского поэта Кобаяси Исса: Тихо, тихо ползи, улитка, по склону Фудзи, вверх, до самых высот!

Вернуться

437

Обратим внимание на то, что собирательное существительное семья в форме единственного числа обозначает нескольких человек в их родственном и социальном единстве.

Вернуться

438

Строчков 2018: 204–205.

Вернуться

439

Электронное письмо Владимира Строчкова, адресованное автору. В первой части письма Строчков пишет о вынужденном отъезде из Москвы в заброшенную безлюдную деревню Ступино летом 2010 г., когда многие москвичи спасались от смога.

Вернуться