Владлен Александрович Шувалов
Рождение династии. Часть 1. Смута

© Шувалов В. А., 2021

© Верстка. ИП Бастракова Т. В., 2021

Часть 1
Смута

Большинство людей считают настоящее сложным и проблемным, будущее непонятным и пугающим, а прошлое сказочным.

Предисловие

Шарль отложил в сторону перо, потер пальцами уставшие глаза и посмотрел на стол, в беспорядке заваленный исписанными листами бумаги.

Все. Сейчас он соберет все листы и люди получат новую волшебную сказку.

Шарль Перро сам не сочинял сказок, за исключением одной – «Рике-хохолок», которую он создал ко Дню рождения своей доченьки, своей Франсуазы, своего Ангелочка.

Он просто собирал и записывал услышанные от различных людей таинственные истории, легенды, предания. Потом литературно обрабатывал все, что попало в его руки, предавая ему завершенный и современный вид, превращая в захватывающие воображение волшебные сказки.

Большинство из этих историй были услышаны Шарлем Перро от кормилицы его сына Пьера. Нет, Шарль никогда не собирался становиться сказочником. С юности он мечтал стать юристом. Но когда, наконец, получив диплом и, некоторое время, проработав в юридической конторе, он понял, что не может больше ежедневно сталкиваться с человеческими проблемами, человеческой болью и подлостью человеческих отношений, он бросил юридическую практику и ушел в Ведомство по сбору налогов.

Очень скоро молодой и хорошо образованный юрист привлек внимание всесильного министра финансов короля Людовика XIV Жан Бати́ста Кольбера.

Именно благодаря Кольберу он был вскоре назначен секретарем вновь образованной Академии надписей и изящной словесности. Кольбер представил его ко двору «короля-солнце».

Заниматься литературой входило в круг обязанностей Шарля Перро.

Потом, когда он немного окреп материально, его самостоятельные литературные опыты стали данью моде.

В светском обществе, наряду с балами и охотой, чтение таинственных историй, любовных интриг и сказок стало популярным увлечением.

И Шарль, будучи уже достаточно известным литератором, тайно отдался очарованию сказок.

Благодаря покровительству Кольбера и благожелательному отношению короля, удовлетворенного прославляющими его литературными произведениями, Шарль Перро стал достаточно богат и известен в высшем обществе.

Вскоре он купил замок Арманкур. В 44 года он, наконец, женился на очаровательном юном создании Мари Гюшон, которая родила ему трех сыновей и дочь Франсуазу, свою маленькую копию. Шарль был счастлив: росло его богатство, его литературная слава… Он стал первым академиком открывшейся французской Академии наук.

И никто, в том числе и сам Шарль Перро, не знал, что несчастья уже дышат ему в спину.

Сначала умер его покровитель Кольбер, и это сразу отразилось на его благополучии. Он был лишен пенсии как литератор, король потерял к нему всякий интерес.

Пытаясь вернуть расположение монарха, Шарль Перро написал и издал целый ряд блестящих произведений, прославлявших короля: поэмы «Святой Павел», «Век Людовика Великого», «Ода на взятие Филсбурга». Но Людовик проигнорировал обращение.

Потом наступила всеобщая беда – оспа. Она гуляла эпидемиями по городам и деревням Франции, косила целые населенные пункты, тысячами человеческих жизней собирала свою страшную жатву. Не обошло это несчастие и семью Шарля Перро: в несколько дней, как свечка, сгорела его любимая жена Мари, оставив на руках Шарля свое лучшее произведение— трехлетнюю дочку Франсуазу.

Смерть жены буквально опустошила его. Лишила мир всех красок, сделала его черно-белым. Пытаясь как-то упорядочить свое существование, Шарль Перро приобрел старинный замок Розье возле города Труа на берегу Сены, где и поселился со своим сыном и дочерью.

Но постепенно интерес к жизни стал возвращаться.

Шарль Перро даже разработал план, как ввести своего 19-летнего сына в высший свет, сделав его секретарем юной племянницы Людовика XIV принцессы Орлеанской.

Он стал создавать сборник сказок, который Пьер должен был преподнести с посвящением принцессе.

Пьер, одобряя стремление отца, всячески старался помогать ему, собирая и записывая различные таинственные истории и предания.

Новые сказки публиковались под псевдонимом «Пьер д’Арманкур». К имени сына Шарль просто прибавил название купленного замка Арманкур.

После опубликования и шумного успеха сборника «Сказки матушки Гусыни», Пьер заручился особым расположением принцессы. Успех был очевиден. Но опять случилось несчастье. Несдержанный по натуре Пьер в вульгарной уличной драке заколол шпагой своего погодка Гийома Колля, сына некой Мари Фурье, вдовы столяра. Убийство простолюдина дворянской шпагой было абсолютно аморальным поступком.

Ни о какой близости с королевским двором теперь и речи быть не могло. Пьер оказался в тюрьме.

Призвав на помощь все свои связи и деньги, отец еле-еле вызволил сына из тюрьмы и срочно купил ему чин лейтенанта в королевском полку. Пьер отправился на фронт и в очередной французской баталии погиб.

Оглушенный несчастиями, отодвинутый от общественных дел, престарелый академик стремился все чаще и чаще уходить в волшебный мир сказок, где люди всегда добры друг к другу, где добро неизменно побеждает зло и каждый человек получает долю своего счастья.

Тихо, тихо приоткрылась дверь. Это его дочурка.

Она всегда перед сном приходила к нему пожелать доброй ночи. Он никогда не называл ее по имени, а только «Мой Ангелочек». Глядя на дочку, он неизменно вспоминал так рано ушедшую от него жену: такие же светлые, как спелая пшеница локоны волос, такие же большие и глубокие голубые глаза, такие же ямочки на щеках, когда она улыбалась.

Последний его «осколочек счастья».

Малышка подбежала к отцу, ловко вскарабкалась ему на колени, обняла ручонками за шею и положила головку на плечо.

– Батюшка, расскажи мне свою последнюю сказку.

– Про Золушку?

– Да. Почему ее называли Золушка?

– Видишь ли, мой Ангелочек, она была несчастной девочкой: ее мама умерла, а отец не обращал на нее внимания.

Пользуясь этим, мачеха и ее дочки постоянно издевались над ней, заставляли ее ходить в лохмотьях и делать самую черную работу.

Ее постоянно пинали и ругали.

А жила она в чулане, где всегда было очень холодно, и бегали мыши.

Поэтому она ночью пробиралась на кухню, залезала в остывающий от дневной топки камин, ложилась прямо на теплую золу и засыпала.

Вот и назвали ее Золушкой.

– Но это же неправда, – возмутилась Франсуаза: – не может какая-то замарашка стать принцессой. Принцессы всегда красивые и богатые.

– Она и была очень красивой, только лицо и руки у нее были постоянно испачканы золой, и люди не замечали ее красоты.

А вообще-то, «Золушка» не совсем сказка. Такая девочка действительно была. Только стала она не принцессой, а царицей.

– Она жила во Франции?

– Нет, она жила в далекой северной стране. Эта страна называется Россия.

Трагедия бояр Романовых

Небольшой обоз из восьми возов медленно двигался по тракту, преодолевая сплошную круговерть снежной вьюги. Непогода началась с утра и ни на минуту не прекращалась, а к вечеру стала еще сильнее. В наступающем сумраке уже почти не видно было вешек на обочине, и идти приходилось наобум.

Промерзшие насквозь люди тащили за уздечки измученных лошадей, чтобы только они не остановились. Впереди обоза устало шагал кряжистый, широкоплечий старик в добротном овчинном тулупе, тяжело опираясь на посох.

– Иван Осипович, до жилья далеко ли, – спросил шагавший рядом молодой мужик в заячьей шубе, – как бы не замерзнуть в ночи?

– Кузьма! Сафрон! – крикнул старик, пытаясь перекричать вой ветра, – запалите-ка фонари, да идите вперед, не то собьемся с дороги.

Наконец, за поворотом сквозь снежную пелену стали едва различаться огоньки и потянуло дымком – стало быть жилье уже рядом. Обоз медленно вполз в село. Старик громко застучал кнутовищем в ворота постоялого двора. Калитка открылась, вышел хозяин, вглядываясь в смутные силуэты стоящих у ворот людей.

– Кто такие? Отколь будете?

– Домнинские мы… Ивашка Сусанин. Не узнал, что ли, Степаныч? Чай, какой год хожу уже. А это зять мой Богдан, первый раз со мной.

Хозяин помялся в нерешительности и пошел открывать ворота. Возы завели во двор, быстро распрягли лошадей, поставили их под навес, бросили каждой по охапке сена, налили в поилку воды…

Наконец, вся работа была сделана, приезжие чинно вошли в жарко натопленную избу, сняли шапки, перекрестились на образа и расселись вокруг большого стола, выскребая из бород и усов ледяные сосульки.

Хозяйка молча поставила на стол миски с горячими щами и квашеной капустой, крынку с квасом, положила полкаравая ржаного хлеба и деревянные ложки. Хозяин, сидя на лавке, молча наблюдал за гостями.

– Ты чего хмурый такой, аль случилось что? Или гостям не рад? – участливо спросил старшой, протирая ложку лежащей на лавке ширинкой[1].

– Детки-то как? Сам здоров ли?

– Гостям я завсегда рад, – ответил хозяин: – мы ж с тобой, Иван Осипович друг дружку не первый год знаем. Только вот… – и в отчаянии махнул рукой.

– Ладно, прохарчитесь с морозу, а потом уж…

Разомлевшие от тепла и еды гости начали готовиться ко сну, подстелив под себя на лавки тулупы, шубы, зипуны – что у кого было. Хозяин поманил Ивана Сусанина в хозяйский угол, принес кувшинчик хлебного вина, миску с солеными огурцами, задернул занавеску.

Иван Осипович, видя нервозность своего старого знакомца, не выдержал:

– Ну, Степаныч, что у тебя стряслось, говори, не терзай душу?

– Да у меня пока ничего. Вот за то, что привечаю вас, может быть беда большая.

– Это почему же?

– Да, из-за бояр ваших, из – за Романовых…

Как тебе сказать, уж, право, и выговорить-то страшно! Наше, вестимо, дело сторона, а слух такой с Москвы идет, что на них опала царская. За приставы все взяты…

Именья все и животы на государя отписаны, а их холопов приказали ни укрывать, ни на службу принимать…

Тут один из ваших намедни у меня был. В бегах он. Так рассказывал:

– За приставами, по тюрьмам все… А Федор-то Никитич, да князь Иван Черкасский в застенке в железах. Боярыня в монастыре, тоже за решёткой посажена, а где детки Мишенька с Танюшкой никто не ведает.

Добро их разграблено: кое в казну, кое и мимо, кое по рукам пошло… А что уж холопам претерпеть пришлось и от приставов, и от стрельцов, и от подьячих – и говорить страшно! Кажется, все батожье, что было на Москве, об их спины обломали, допрашивая, да добиваясь меж них предателей… Да ничего поделать не могли: изветчиков-то не нашли, хоть били, и пытали, и голодом морили… Вот покажи, мол, против бояр своих!..

Ну, невтерпеж пришло – кто мог, ушел. Пустились в беги, а другие в пыточной сгинули.

– С нами крестная сила! – шептал Сусанин, крестясь и слушая невероятные речи харчевника.

– Что такое, откуда на наших бояр туча грозная нагрянула? Господи, да за что же? За что такая напасть? Скажи, за что? – схватил он за руку Степаныча.

– Никто не знает… А так, между слухов людских, можно понять, что обвиняют бояр ваших в злых умышлениях на царя Бориса, на его здоровье, будто умертвить его сговорились. Коренья, будто, какие-то ядовитые в их кладовых объявились: Бартенев-ключник и донес.

– Злые люди, значит, обнесли их, да и коренья лютые им в улики подкинули? – догадался Сусанин.

– Уж не иначе как так, – печально проговорил Степанович, разводя руками. – Мы ли бояр Романовых не знаем.

– Как же быть то теперь? Мы ж боярам нашим припас на Рождество везем!

– Да коли хочешь доброго совета моего послушать, – сказал Степаныч, – так придется тебе теперь же поворотить назад… Если вздумаешь добраться до Москвы, как раз ярыжкам[2] в лапы угодишь. Добро боярское попусту загубишь, да и сам-то тоже уйдешь ли цел от лиходеев? Пожалуй, ничем не побрезгуют, чтобы только напитать свою утробу ненасытную. Ты, Иван Осипович, староста вотчинный, тебе и решать.

Хозяин задремал на лавке, а Иван Осипович так и просидел до рассвета, опустив голову на руки. Лишь только начало развидняться, он растолкал спящих мужиков.

– Быстрее, быстрее… – поторапливал староста.

– Подхарчится бы в дорогу, – недовольно буркнул кто-то.

– В дороге подхарчимся.

– Чего варежку разинул? – рыкнул он на зятя, – вишь, седелка на бок съехала и супонь подтяни!

– Назад возвертаем, домой.

– Как же так? До Москвы всего день остался – изумились мужики.

– А вот так! Не надобен боярам припас наш.

Лошади мотали головами, сбрасывая с себя остатки сна. Возы один за другим выезжали из ворот и двинулись в обратную дорогу на Кострому.

Степаныч, стоя у калитки, смотрел вслед удаляющемуся обозу. Вздыхая про себя, он думал: что-то еще принесет эта боярская опала ни в чем не повинным людям, так тяжко зарабатывающим свой хлеб, и придется ли когда снова свидеться со своим знакомцем – домнинским старостой Сусаниным?

* * *

Для бояр Романовых это была не просто опала, когда из круга общения царя устраняли ненужных людей, это была великая опала, когда предусматривалось их физическое уничтожение.

Не то, чтобы царь Борис фанатично боялся каких-то покушений, хотя и это было возможно: он знал, что народ его не любит, считает чуть ли не самозванцем, захватившим трон, не смотря на «приговор» Земского Собора, И стоит только бросить клич «Царь-то не настоящий!», как народ с дубьем бросится к царским палатам. А во главе этого недовольства стояли высшие бояре, отодвинутые от власти, считающие себя, по близости своих родословных к Рюриковичам, более достойными царского венца. От них и исходила главная опасность. Открыто высказывались за восстановление своих привилегий самые именитые бояре Голицыны, Мстиславские, Трубецкие, Шереметьевы, Шуйские… Но наиболее авторитетными среди боярской знати были, конечно, Романовы.

Они вели свой род от потомка короля пруссов Видевута князя Гланды Камбилы, который спасаясь от притеснения со стороны Тевтонского Ордена, выехал в Северо-Восточную Русь со своим малолетним сыном в 1347 году и поступил на службу к Великому Владимирскому и Московскому князю Семиону Ивановичу Гордому.

Народ на Руси скор на прозвища, иногда нелицеприятные. Сын князя Камбилы получил прозвище «кобыла». Вот от этого Андрея Ивановича Кобылы и пошли потомки: бояре Кошкины, Захарьины, Юрьевы…

Дочь боярина Романа Юрьевича Анастасия стала царицей, первой и самой любимой женой государя Ивана Васильевича Грозного.

Первым из рода фамилию Романов стал носить Федор Никитич (впоследствии патриарх Филарет), в честь отца своего Никиты Романовича и деда Романа Юрьевича Захарьиных.

Таким образом, благодаря царице Анастасии не только появилась законная связь родословной Романовых с династией Рюриковичей, но и родственная связь с царской фамилией. (Никита Романович, отец Федора был родным братом царицы, а, следовательно, Федор Никитич – двоюродным братом царя Федора Ивановича). Других близких родственников у бездетного царя не было.

Федор Никитич Романов получил блестящее образование, свободно владел латынью и английским языком. Среди боярской знати Федор Романов славился как большой эрудит, лихой наездник и первый московский щеголь. (Если портной, сделавши кому-нибудь, платье и примерив, хотел похвалить, то говорил своему заказчику: теперь ты совершенный Фёдор Никитич).

Молодость Федора протекала на пирах во дворце и дома, на приеме послов и праздниках, на охоте и других забавах. Его карьера при царе Федоре Иоанновиче складывалась удачно – он быстро получил боярство и вошел в царскую свиту. В 1586 году, пожалованный в бояре, он был назначен нижегородским наместником. В 1590 году он принимал участие в сражениях против Швеции в качестве дворцового воеводы. Через три года он становится Псковским наместником, а в 1596 году назначен воеводою правой руки.

Федор Никитич был красив собой, хорошо одевался и считался видным женихом. Но, вопреки обычаям своего времени, женился Федор поздно. Его избранницей стала Ксения Ивановна Шестова, происходившая из рода Салтыковых-Морозовых. Ксения Ивановна не блистала красотой, но была богатой наследницей. Кроме того, она отличалась умом и благонравием. Брак с ней дал Федору шестерых детей, но только двое из них – дочь Татьяна и сын Михаил – выжили.

Родственные узы с царем, а также веселый, доброжелательный характер делали Федора весьма популярным как среди соотечественников, так и среди иностранцев.

К концу царствования Фёдора Иоанновича будущий патриарх имел чин главного дворового воеводы и считался одним из трёх руководителей ближней царской думы.

Ко всему прочему, Федор Никитич был самым богатым землевладельцем Москвы.

В Москве Фёдор Никитич управлял огромной усадьбой в Китай-городе, на Варварской улице. Там, среди огородов, садов и хозяйственных построек, тянувшихся от Варварки к Москве-реке, стояло множество палат, в которых жила большая семья.

Под Москвой Романовым принадлежали прекраснейшие сёла Измайлово и Рубцово, при них 8 деревень, три пустоши и около 1 тыс. десятин пашни.

Ещё сёла Чашниково и Филисово, при них 9 деревень, 24 пустоши, много лесов и 1300 десятин пашни. В Коломенском уезде под Москвой Фёдор Никитич управлял сёлами Ступаново и Лысково-Цепеево с богатыми сенокосами, лесом и 1650 десятин пашни. В его селе Ступанове, кроме земель, было устроено два пруда «с рыбою, а на пруде же мельница немецкая, а в селе церковь Благовещения Пречистой Богородицы, каменная, да 2 предела».

Вотчины Романовых были в Юрьево-Польском, Владимирском и Муромском уездах и в Вязьме. В Великом Новгороде его крепостные занимались промыслами и землями в Шелонской и Водской пятинах.

Одной дворни у него на Варварке было несколько сот мужчин, не считая женщин, которым давала работу его жена, и масса детей, которых хозяин должен был отдавать учиться грамоте и разным ремёслам. Однако Фёдор Никитич, строго следуя традиции, справлялся со всеми делами, опираясь на своих братьев, приказчиков и выборных старост сельских общин. Младшие братья Фёдора Никитича, Михаил, Александр, Иван и Василий во всём слушались его советов. Все они были не женаты и по традиции жили на дворе отца на Варварке.

Непримиримыми противниками Романовых в борьбе за влияние при дворе выступали Годуновы. Род Годуновых не мог претендовать на древность происхождения, но был очень многочисленным. Свое начало он вел от татарского мурзы Чета, принявшего в XIV в. в Орде крещение от митрополита Петра и поселившегося на Руси под именем Захарии. Внук Захарии Иван Годун был прародителем той линии рода мурзы Чета, которая от клички Годун получила название Годуновых. Потомство Годуна значительно разветвилось. Годуновы владели вотчинами, но не играли важной роли в русской истории до тех пор, пока один из правнуков первого Годунова не удостоился чести сделаться шурином царевича Федора Ивановича.

Тогда при дворе царя Ивана явился близким человеком брат Федоровой жены Борис, женатый на дочери царского любимца Малюты Скуратова. Царь Иван полюбил его.

Возвышение лиц и родов через посредство родства с царицами было явлением обычным в московской истории, но такое возвышение было часто непрочно.

Родственники Ивановых супруг погибали наравне с другими жертвами его кровожадности.

Сам Борис по своей близости к царю подвергался опасности; рассказывали, что царь сильно избил его своим жезлом, когда Борис заступился за убитого отцом царевича Ивана. Но царь Иван сам оплакивал своего сына и тогда стал еще более чем прежде, оказывать Борису благосклонность за смелость, стоившую, впрочем, последнему нескольких месяцев болезни. Под конец своей жизни, однако, царь Иван, под влиянием других любимцев, начал на Годунова коситься, и, быть может, Борису пришлось бы плохо, если бы Иван не умер внезапно.

Почти год провел Иван Васильевич в суровом посту и глубокой молитве после гибели старшего сына. Каялся во всех грехах, велел по всем церквам поминать души тех безвинных, что были убиты им самим или по его приказу. Но к весне 1584 года вновь взалкало его грешное тело.

Однажды вечером царь попытался изнасиловать невестку свою Ирину, жену блаженного Федора.

Помешал случайно увидевший слуга, которого тут же зарезали по приказу царя. Но понял он, что знают о его не содеянном еще грехе родной брат Ирины Борис и его свояк, двоюродный брат жены Бориса – Богдан Бельский. Все чаще на них с ненавистью останавливался мутный глаз царя. Что это значит – хорошо понимали оба.

И тогда они решились. Выбрали час, когда во дворце все после обеда спали, остались с государем наедине, благо предложил он сыграть в любимую игру – шахматы. Повалили разом могучего старика навзничь и удушили подушкой. Когда судороги прекратились, Борис поднял подушку и, глядя на посиневшее, искаженное судорогами лицо любимого государя, скомандовал Бельскому:

– Беги, Богдане! Кричи, что царь Иван Васильевич от внезапного удара преставился. Несмотря на то, что что царь Иван был сильно болен, народная молва немедленно связала смерть царя с именами Бориса Годунова и Богдана Бельского. Во всяком случае, именно Годунов и Бельский находились рядом с царем в последние минуты его жизни, они же с крыльца объявили народу о смерти государя.

Незадолго до смерти Иван Грозный, понимая, что его наследник, в силу своего слабоумия, мягкого характера и чрезмерной религиозности не способен управлять страной и нуждается в умном советнике, учредил регентский совет из четырех человек: Богдана Бельского, Никиты Романовича Юрьева (Романова), князей Ивана Федоровича Мстиславского и Ивана Петровича Шуйского.

Борис Федорович Годунов, несмотря на особое расположение к нему царя, в состав регентского совета не вошел по молодости лет и низкой знатности, оставаясь просто членом царской семьи, братом царицы Ирины и шурином царя. В первые два года нового царствования за Федора управлял боярин Никита Романович, но он был уже немолод и болен, все чаще доверял он государственные дела Борису Годунову. Так что после смерти этого боярина его место сразу же занял Борис.

Многие таким положением дел были недовольны.

Неудивительно, что между Годуновым и желающими управлять за Федора, разгорелась нешуточная борьба. Москва разделилась на две партии: одни хотели Годунова, другие – Шуйских. На стороне Шуйских были князь Иван Федорович Мстиславский, Воротынские, Головины, Колычевы и московская чернь.

На стороне Годунова – некоторые князья и бояре, но в основном, его желала видеть во главе государства служивая прослойка. А, главное, на его стороне была царица – сестра Ирина.

Между противниками регента образовался заговор.

Мстиславский собирался дать большой пир, на котором Бориса и должны были убить. Но заговор был разоблачен, так что Мстиславский был схвачен и пострижен в Кириллове монастыре; Воротынских, Головиных и многих других схватили и разослали по городам, некоторых заключили в темницы. Однако упорная борьба боярских группировок продолжалась.

В 1584 году был обвинен в измене и сослан Богдан Бельский, в следующем году скончался Никита Юрьев. Подвергся опале и Иван Шуйский. Регентский совет перестал существовать. Править Россией единолично стал Борис Федорович Годунов.

31 мая 1584 года, в день коронации царя Федора, Борис Годунов был осыпан милостями: он получил чин конюшего, звание ближнего великого боярина и наместника Казанского и Астраханского царств. Но народ был далек от всего этого и не всегда понимал боярские склоки. После ледяной стужи грозного царствования Ивана IV, правление его кроткого и богобоязненного сына стало животворной оттепелью.

По свидетельству, близкого к царской семье английского купца Джерома Горсея, царь крепко заботился о бедных и нищих, расточал им милости, но жестоко преследовал злых людей и такими мерами приобрел огромную популярность, "всем любезен бысть". Были также по всей стране смещены продажные чиновники, судьи, военачальники и наместники. Их места заняли более честные люди, которым по указу, под страхом сурового наказания, запрещалось брать взятки и допускать злоупотребления, как во времена прежнего царя, а отправлять правосудие, невзирая на лица;

Большие подати, налоги и пошлины, собиравшиеся во времена прежнего царя, были уменьшены, а некоторые совсем отменены, и ни одно наказание не налагалось без доказательства вины, даже если преступление было столь серьезным, что требовало смерти…

Развернулось небывалое строительство городов, крепостных сооружений. В страну потянулись иностранные строители и архитекторы.

Возводились новые храмы, началось строительство крепостей в Диком поле – степной окраине Руси. В 1585 году была построена крепость Воронеж, в 1586 – Ливны. Для обеспечения безопасности водного пути от Казани до Астрахани строились города на Волге: Самара (1586), Царицын (1589), Саратов (1590).

В 1592 году был восстановлен город Елец. На Донце в 1596 году был построен город Белгород, заложено строительство самого грандиозного сооружения на Руси – Смоленской крепостной стены (крепости для защиты западных рубежей Русского государства от Польши), началось заселение и освоение пустующих земель к югу от Рязани.

Принимались меры и по укреплению безопасности столицы: под руководством зодчего Федора Савельева по прозвищу Конь, были возведены стены Белого города протяженностью 9 километров. Стены и 29 башен Белого города были сложены из известняка, обложены кирпичом и оштукатурены. Была построена еще одна деревянно-земляная линия укреплений.

Все это делалось руками самых ближайших советников царя: его шурина Бориса Годунова и царицы Ирины, которые старались не досаждать государю своими мыслями и планами. Сам царь не утруждал себя государственными делами. Очевидцы описывали его как человека небольшого роста, приземистого и одутловатого, с нетвердой походкой. По характеру он был медлителен и недеятелен. С лица его никогда не сходила блаженная улыбка, и вообще, хотя он и отличался крайней простотой и слабоумием, но был очень ласков, тих, милостив и набожен. Большую часть дня он проводил в церкви, а в качестве развлечения любил смотреть кулачные бои, забавы шутов и потехи с медведями.

Главной заботой царя было каждую неделю ездить по монастырям и отбивать поклоны в молитвах о ниспослании ему наследника. Но Господь был глух к просьбам государя.

Если кто 6ил царю челом, он отсылал его к Годунову. Словом, Федор Иоаннович не правил, а царствовал.

Но спокойствие страны было только кажущимся. Никуда не делись враги ни внешние, ни внутренние.

Летом 1591 года крымский хан Казы-Гирей со ста пятидесятитысячным войском подошёл к Москве.

Однако, оказавшись у стен новой мощной крепости и под прицелом многочисленных пушек, штурмовать её не решился.

Сам хан с главными силами расположился в селе Котлы, откуда послал свои передовые отряды в бой. В мелких стычках с русскими отряды хана постоянно терпели поражения; это вынудило его отступить, бросив обоз. По дороге на юг, в крымские степи, войско хана понесло большие потери от преследовавших его русских полков. Русские конные отряды бросились преследовать отступающего противника, настигли его у Серпухова на Оке и гнали до Тулы, истребляя и взяв в плен сотни крымцев. За победу над Казы-Гиреем Борис Годунов получил наибольшее вознаграждение из всех участников этой кампании (хотя главным воеводой был не он, а князь Фёдор Мстиславский): три города в Важской земле и звание слуги, которое считалось почётнее боярского.

Но царь пошел еще дальше: по настоянию царицы Ирины он собрал Боярскую Думу. По совершении всех приличествующих обрядов, Федор встал со своего места и, сняв с себя золотую цепь-символ царской власти, украсил ею Годунова, сказав ему: «Вместе с сию цепью снимаю я, царь и самодержец всея Руси, бремя с моей выи и возлагаю его не тебя, Борис Федорович! Решай в моем государстве все дела, кроме важнейших, которые докладывай мне, не приводя их в исполнение без моей царской воли: я буду по-прежнему царем-государем».

После такой победы над соперниками, желающих обвинять Бориса или устранять его от управления страной, больше не осталось. Годунов прочно занял высшую должность при царе – он стал официально называться «правителем».

Иноземные послы знали точно, что по всем государственным делам следует обращаться не к царю, а к его шурину. Иными словами, фактически при Федоре страной управлял Борис, хотя он и не назывался царем.

Однако, хоть Борис и победил, Шуйские не сдавались. Они решили уговорить Федора развестись с сестрой Годунова, от которой у того так все и не было ребенка. Шуйские уговорили и митрополита Дионисия действовать вместе с богатейшими московскими купцами и высшим духовенством, явиться во дворец и передать царю «моление народа».

В нем говорилось, как обеспокоен народ, что у царя нет потомства и грозит пресечься на престоле великая династия Рюрикова. Оттого и молят люди Федора сослать неплодную супругу в монастырь, как поступил дед его Василий с бесчадной Соломонидой, а в жены взять молодую боярышню – внучку погибавшего в ссылке Ивана Мстиславского.

Митрополит, к которому обратились за поддержкой, согласился, надеясь таким образом уменьшить влияние Бориса при царе.

Но Годунов вовремя узнал о планах противников и принял меры, чтобы челобитья народ царю не подал.

Годунов сообщил царю, как его задумали разлучить с любимой женой. Вечно улыбающийся Федор в первый раз в жизни пришел в гнев – он обожал Ирину.

Уже на другой день Москва сидела по домам, а слуги конюшего схватили шестерых купцов-зачинщиков и среди них гостя Москвы Федора Нагого – дядю юного царевича Дмитрия.

Купцы не дрогнули, пытки выдержали, им было чего ждать. За день до мятежа, вместе с боярами, совершили они крестное целование и приложили руки к челобитной царю Федору Ивановичу.

Годунов сам приехал к владыке Дионисию, уговорил его не мучить царя, не оскорблять царицу.

– Государь с государыней – люди молодые, дети у них будут, – убеждал Годунов. – А не будет, так к лучшему.

Блаженный может родить блаженного. Мне известно, что царевич Дмитрий пригож, умом быстр. О наследнике печалиться нечего.

Дионисий, видя, как кроток стал конюший, не посмел дать волю жестокосердию над государем. Статочно ли принуждать самодержца расстаться с возлюбленной супругой. Владыка потребовал от правителя слово – оставить дело о челобитии без последствий. Борис Годунов слово дал, но прибавил:

– Заводчики мятежа, напавшие на мой двор и на дворы моих родственников, будут казнены.

Шесть купеческих голов скатились на Красной площади. Дионисий понял, что проиграл и поспешил во дворец – покаяться перед царем. Царь Дионисия простил, но Борис обманул: не простил ни его, ни других. Он обманул всех. Борис решил твердо, что с Шуйскими нужно разобраться.

Средство к этому было известное – донос. Людей Шуйского научили, что нужно сказать, чтобы их господа оказались в темнице, те так и поступили.

Уже в сентябре Борис приказал доставить на суд князей Андрея, Дмитрия, Александра да Ивана Шуйских. Оказались в тюрьме князья Татевы, Бекасовы, Урусовы, Колычевы.

Истязаний, допросов с пристрастием Годунов не допустил. Умел без битья пытать. Против Шуйских свидетельствовал их слуга.

Взяли под стражу знаменитого воеводу – победителя Батория князя Ивана Петровича Шуйского. Поставили перед судьями и князя Василия Ивановича. Слушал он, как уличает его в измене его же слуга, от стыда щеки горели.

Сказал судьям со слезами на глазах:

– Мыслимо ли этак клеветать? Слуга на господина? Ну, скажите, мог ли я участвовать в мятеже, занимаясь мирными делами в Смоленске?

Тут Шуйский повернулся к слуге:

– Много ли тебе платят за лжесвидетельство?

– Много! Больше, чем за верную службу твоему батюшке и тебе, скряга!

На том разбирательство дела Шуйских закончилось.

По окончании следствия князя Ивана Петровича Шуйского сослали в отчину его, село Лопатничи, с приставом из Лопатнич отправили на Белоозеро и там удавили; князя Андрея Ивановича Шуйского сослали в село Воскресенское, оттуда – в Каргополь и там также придали смерти. Василия Ивановича с братом Александром отправили в Бий-городок. Дмитрия с Иваном сослали в Шую. Князь Иван Татев отправился с приставом в Астрахань, Крюк-Колычев – в Нижний Новгород, Бекасовы – в Вологду.

Расправа с Шуйскими была кровавой, слова об измене добывались под пытками.

Царь Федор, который доверял Борису, даже и не подозревал, что делается его именем в его стране. Борису удалось представить ему дела так, что виновником распри получался митрополит Дионисий. Расправы над купцами, над боярами, подвигли митрополита Дионисия и крутицкого архиепископа Варлаама требовать суд над конюшим.

– Иоанн Златоуст наставляет нас, грешных, – сказал Дионисий, глядя царю в глаза. – «Душа благоразумная видит, что должно делать, не имея нужды во многих пособиях, а неразумная и бесчувственная, хотя бы имела множество руководителей, предавшись страстям, остается слепою». – Твой конюший, государь, алчет, как ненасытный волк, почестей и богатств. Он то, может, и умен, но душа у него слепая.

Честные бояре Шуйские погибают в темнице ради Борисовой алчности… За твою честь, царь, страдают. Ты греешь на своей груди, добрый наш господин, гада холодного, ядовитого. Упаси меня Боже напророчить, но как бы и тебе не пришлось изведать пагубной силы его яда.

Царь закрыл лицо руками и заплакал.

– Прости его, владыка! Прости Бориса! Он и впрямь алчен… Ты не мне, ты ему скажи, он опамятуется. Борис, ты слушай, слушай!

– Я слушаю, государь, – отвечал Борис. – Клевета она и есть клевета. Чем светлее уста, клевету произносящие, тем горше слушать.

– Он – совершенный бесстыдник, твой ближний боярин! – воскликнул Дионисий. – Все его свидетельства против Шуйских и других бояр – купленная на деньги ложь. Ты, государь, Богу молишься усердно, да Борис пожирает твои молитвы. От него, лжеца и тирана, произойдут в России великие бедствия.

– Тебя, владыка-краснослов, ожидает Хутынский монастырь, – сказал конюший. – Иди туда, откуда пришел. Будь достоин своего прозвища – Грамматик. Побереги слова для хвалы Господу, не трать на хулу.

Тогда встал перед царем архиепископ Варлаам и воскликнул:

– Царь! Ты безвольно и постыдно дал ослепить себя через женщину. Твой слуга творит беззакония твоим именем, а потому все казни, все темные убийства, совершенные слугой, падут на твою голову.

– Варлаам, поостынь! – сказал Годунов. – Для тебя приготовлена келейка в Антониевом Новгородском монастыре.

– Не боюсь тебя, Борис! Не боюсь принять смерть от тебя! Но запомни: все слезы, до единой капельки, отольются на тебе и твоем племени. Коли за себя не страшно, побойся за детей своих.

– Прости, государь, неразумных пастырей, – сказал Годунов Федору Ивановичу. – Я сыскал вместо них кроткого и мудрого. Имя ему Иов.

– Иов! – застонал Дионисий.

– Государь, это поп опричников! – вскричал Варлаам, но на него надвинулась стража, и тогда пошел он прочь от царя, отплевываясь, как от сатаны.

Царь с легкостью согласился заточить Дионисия в новгородский монастырь, а митрополитом был назначен Иов, верный союзник Бориса.

Через год, по настоянию Годунова и при активной поддержке царя, прибывший в Москву Вселенский Патриарх Иеремия II, нуждавшийся в материальной помощи, вынужден был согласиться на отделение русской церкви от Константинополя и создание Московского патриархата.

Но переговоры были очень тяжелыми. Когда патриарх Иеремия удостоился аудиенции в Кремле, царь щедро одарил его и всех его спутников, но в обмен за благодеяния предложил учредить в Москве отдельный патриархат, независимый от Царьграда.

Крайне религиозный царь Федор Иванович мечтал о независимости Московской церкви. Крепко засели в его голове слова монаха Елеазарова монастыря Филофея: «Москва – третий Рим и четвертому не бывать…»

Однако, Иеремия склонен был к единоличным решениям. Греки из его свиты были недовольны этим и жаловались на его трудный характер:

«такой патриарх имел нрав, что никогда не слушал ни от кого совета, даже от преданных ему людей, почему и сам терпел много, и церковь в его дни».

Появление патриарха в Москве поставило правительство перед выбором.

Оно могло отпустить патриарха без субсидий и тем самым утратить все возможности, связанные с первым посещением Руси главой вселенской церкви. Можно было одарить патриарха богатой милостыней, но история показала, что полагаться на словесные обещания византийцев нельзя. Московиты избрали третий путь: они решили задержать Иеремию и заставить его уступить.

Московские власти первым делом постарались надежно изолировать греков от внешнего мира. Приставы и стража никого не пускали к Иеремии, и самому ему запретили покидать двор. Даже на базар патриаршие люди ходили со стражниками. Изоляция патриарха не была мерой исключительно полицейской. Речь шла о религиозных разногласиях и чистоте вероучения.

Византийцев держали как пленников, но при этом обращались с ними самым почтительным образом и предоставили им всевозможные блага. Патриарху отвели просторные хоромы, убранные по-царски и пригодные для постоянных богослужений. Из дворца ему доставляли изысканную еду и обильное питье: три кружки хмельного меда – боярского, вишневого и малинового, ведро паточного меда и полведра квасу.

Между тем властители Кремля более не вызывали к себе византийцев и словно окончательно забыли про них.

Сколь бы тяжелым ни казалось московское гостеприимство, Иеремия по-своему ценил его. Испытав превратности судьбы, столкнувшись с предательством епископов, произволом иноверцев— завоевателей, изгнанный из собственной резиденции и ограбленный, престарелый патриарх, кажется, не прочь был сменить Константинополь на Москву.

Однажды Иеремия, беседуя с ближайшими советниками, заявил, что не хочет учреждать в Москве патриаршество, «а если бы и хотел, то сам остался здесь патриархом».

В окружении Иеремии были «люди недобрые и нечестные», и все, что слышали, они передавали толмачам, а те доносили самому царю.

Как только властям стало известно о пожелании патриарха, они прибегли к хитрой уловке. Патриарху постарались внушить, что его ждет в Москве блестящее будущее. «Владыко, если бы ты захотел и остался здесь, мы бы имели тебя своим патриархом».

Подобное заявление исходило не от царя и бояр, а лишь от приставов, стороживших патриарха. Иеремия попал в расставленную ловушку и, не ожидая официального приглашения, сказал приставам:

– Остаюсь!

Тайная дипломатия Годунова дала свои плоды, и вопрос немедленно был перенесен в боярскую Думу. Объявив о согласии Иеремии, царь Федор выдвинул ряд условий: «Будет, похочет быти в нашем государстве цареградский патриарх Иеремия, – читал дьяк царскую речь, – и ему быти патриархом в начальном месте во Володимире, а на Москву быть митрополиту по-прежнему; а не похочет… быти в Володимире, и на Москве учинити патриарха из московского собору».

Условия выдвинул, разумеется, не Федор, а правитель, прибегнувший к помощи сестры Ирины. Царица выступала фактически в роли соправительницы мужа, что трудно было согласовать с вековыми традициями Московии. Как значилось в документах, государь, «помысля с своею благоверною и христолюбивою царицею и великою княгинею Ириною, говорил с бояры» о патриаршестве.

Смысл приговора сводился к следующему. Иеремии дозволялось основать свою резиденцию в захолустном Владимире с тем, чтобы фактически главой Московской церкви остался митрополит Иов. Такое решение было обусловлено не только политическими соображениями.

Конечно, Борис не хотел жертвовать своим ставленником. Но на лицо были и более важные причины.

Став Московским патриархом, Иеремия получил бы возможность изменять московские обряды, следуя греческим обрядам. А это чревато было расколом. По этой причине Владимир был избран в качестве резиденции, а точнее, места ссылки для патриарха. Дьяки попытались купить согласие патриарха щедрыми посулами. Они обещали ему дорогие подарки, богатое содержание, города и области в управлении. В то же время Иеремии дали понять, что его не отпустят из Москвы, пока он не уступит.

Под конец с греками заговорили языком диктата. В результате патриарх уступил по всем пунктам, выставив единственное условие: чтобы его самого «государь благочестивый царь пожаловал, отпустил». Греки капитулировали, чтобы вырваться из московского плена. Иеремия представил властям подробное описание церемонии постановления патриарха. В соответствии с обычаем царю и Священному Собору предстояло выбрать «в тон» трех кандидатов в патриархи. После этого царь должен был утвердить на высокий пост одного из них.

Иеремия выполнил все предписания Годунова относительно «тайных» выборов и 26-го января 1589 года возвел Иова на московский патриарший престол.

По случаю учреждения патриаршества в Москве устроили грандиозный праздник. Во время Крестного хода новопоставленный патриарх выехал верхом на «осляте» из Фроловских ворот и объехал Кремль. Осла вел Борис Годунов. Процессию сопровождала многочисленная толпа. Первым патриархом стал митрополит Иов. Борис Федорович Годунов получил кроме поддержки царя и царицы Ирины еще одну мощную поддержку Русской православной церкви.

В конце 1597 года царь Феодор Иоаннович впал в тяжелую болезнь. 6 января близость смерти стала очевидной для всех. Ближайшее окружение государя собралось у его одра в ожидании последнего самодержавного волеизъявления – завещания о судьбе сиротеющей страны.

Патриарх Иов от лица всея земли обратился с этим вопросом к умирающему: «Государь! Кому царство, нас, сирот, и свою царицу приказываешь?»

Просветленный близостью кончины, Федор тихо ответил: «Во всем царстве и в вас волен Бог: как Ему угодно – так и будет; и в царице мой Бог волен, как ей жить».

Слова были пророческими. Богу угодно было, чтобы судьбы Руси, окунувшейся вскоре в огненное искушение Смуты, текли вопреки всякому человеческому разумению.

Народ, услышав весть о смерти государя, толпами шел в Кремль. Все выражали свою глубокую скорбь. Многие горько рыдали. Феодор Иоаннович не оставил потомства. Он был последним царем из дома Рюрика, который 700 лет правил на Руси.

Потомки Рюрика – это князья Владимир Красное Солнышко, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Андрей Боголюбский, Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Калита верно служили осуществлению Божия замысла о России. Замыкали эту плеяду царь Иоанн Грозный и его сын царь Феодор Иоаннович.

Теперь Россия осталась без царя.

Вместе с великой печалью, поселились в головах людей и великие сомнения. «Как же жить теперь без царя?» – сокрушался простой московский люд. «Какие выгоды можно получить для себя, своей семьи и своего рода? – думали именитые бояре. Назревала большая склока, которая могла закончиться бунтом. Наиболее дальновидные бояре стали стягивать в свои московские владения боевых холопов из дальних вотчин.

Тяжелая проблема нависла над Годуновым. Он не хотел терять власть, которая была в его руках целых 14 лет. Если Земский Собор изберет другого царя, Годунов сразу же потеряет свое влияние при дворе. И тогда ни одна боярская группировка, пришедшая к власти, не только не захочет иметь его в качестве правителя, но ему вспомнят все беды, им учиненные, все гонения и обиды, а это уже изгнание и смерть.

Выход был один – если царица Ирина возложит на себя функции государыни.

Борис Федорович попробовал поговорить об этом с Ириной, но царица, еще не отошедшая от обрушившегося на нее горя, неожиданно резко ответила:

– Нет, Бориска, я не буду выдвигать своего права на престол. Всю жизнь прожила я под крылом Федора Иоанновича. Нет у меня государственных способностей, да и обещала ему на смертном одре уйти в монастырь. Так я и поступлю. Остаток дней своих я посвящу Богу и буду молитвами своими сопровождать бессмертную душу мужа моего!

– А как же я? – в отчаянии спросил Борис.

– Ты взрослый человек и опытный царедворец. Сам решай свою судьбу.

– Но ты ведь поддержишь меня, сестра?

– Я всегда буду рядом с тобой!

Федор Никитич Романов понял, что наступил его час. На русском небе взошла его звезда. Он остался единственным претендентом на царский трон. Все наиболее влиятельные боярские группировки разгромлены Годуновым и не могут заявлять о своих правах, остался только один не тронутый опалой самый мощный противник правителя – древнейший, богатейший и многочисленный род Романовых.

Еще при жизни Никиты Романовича Юрьева был заключен между ним и Годуновым договор «не чинить зла и неприязни Романовым». Этот договор до сих пор правителем выполнялся. Теперь наступил решительный момент борьбы. В народе распространился слух, что перед смертью царь Федор Иванович завещал «…передать скипетр старшему из рода Романовых Федору…».

Но находившиеся в тот момент у постели умирающего царя царица Ирина Годунова и некоронованный правитель царский шурин Борис Федорович Годунов крест целовали на том, что «ничего похожего не было».

Патриарх Иов, оставшийся «начальным человеком» на Москве в безгосударное время, оказался в очень тяжелом положении: от него и только от него зависело, как развернутся события. Свой выбор он сделал давно. Но важно было не только донести его до бояр, но сделать так, чтобы его услышал народ.

Он собрал высших иерархов Москвы. Говорил прямо и жестко:

– Святая церковь должна сказать свое слово за Бориса Федоровича Годунова. Борис Федорович при светлых царских очах безотступно с несовершеннолетнего возраста, и от премудрого царского разума царственным чинам и достояниям привычен. По смерти царевича Ивана Ивановича великий государь Иван Васильевич говорил: «Божьими судьбами царевича не стало, и я в кручине не чаю долгого живота. Полагаю сына своего, царевича Федора и Богом данную мне дочь царицу Ирину, на Бога, Пречистую Богородицу, великих чудотворцев, и на тебя, Бориса. Ты бы об их здоровии радел и о них промышлял. Какова мне дочь царица Ирина, таков мне и ты, Борис.

В нашей милости ты все равно как сын».

Иов замолчал, давая вдуматься каждому в произнесенные слова. Молчание было долгим. Никто, однако, не шелохнулся.

Глаза Иова из-под легких, прозрачных век смотрели внимательно. Не буравил он глазами лица, сидящих перед ним, и не ласкал, но так взглядывал, будто открылась перед ним в каждом лике премудрая книга, и он ту книгу прочитывал и узнавал из нее даже больше, чем каждый знал о себе.

– На смертном одре, – вновь зазвучал голос патриарха, – царь Иван Васильевич представлял в свидетельство духовника своего, архимандрита Феодосия, говорил Борису Федоровичу: «Тебе приказываю сына Федора и дочь Ирину, соблюди их от всяких зол». Когда царь Федор Иванович принял державу, Борис Федорович, помня приказ царя Ивана Васильевича, государево здоровье хранил как зеницу ока. О царе Федоре и царице Ирине попечение великое имел. Государство их оберегал с великим радением и учинял их царским именам во всем великую честь и похвалу. Государству же многое расширение.

Иов знал, кому он говорит. Каждый из сидящих перед ним, вел за собой многочисленную паству. И было ведомо Иову, что слова его, удесятеренные с амвонов церквей и соборов, дойдут до тысяч и тысяч православных. Зажгутся свечи в церквах, выслушав слово своего пастыря, почешут в затылке:

«Что там, – скажут, – уличные шепоты? Вот что глаголет святой отец. А?» Какой голос возразить поднимется? Кто посмеет сказать противное? А если и скажет, много ли смысла будет в том?

– Борис Федорович, – продолжал Иов, – окрестных прегордых царей послушными сотворил. Победил царя крымского. Под государеву высокую десницу привел города, которые были за шведским королевством.

К нему, царскому шурину, цесарь христианский, султан турецкий, шах персидский и короли многих государств послов присылали со многою честью. Все Российские царства он в тишине устроил, как и православное христианство в покое. Бедных вдов и сирот в крепком заступлении держал. Повинным изливал пощаду и неоскудные реки милосердия.

Голос Иова зазвучал, как говорено, было, аки дивная труба:

– Святая наша вера сияет во вселенной выше всех, как под небом пресветлое солнце, и славно было государево и государынево имя от моря и до моря, от рек и до конца вселенной. Да будет так и впредь.

На следующий день в патриарших палатах собрался малый собор для избрания государя. На этом соборе участвовал совет патриарха («освященный собор»), боярская дума, представители служивых людей и торгово-промышленного населения Москвы.

Обычно спокойный и выдержанный патриарх заметно нервничал: никогда еще не приходилось соборно решать такой важный вопрос. Он хорошо представлял, чем обернется предстоящий разговор.

Патриарх вышел на возвышение и когда затих возбужденный гомон, сказал:

– Высокородные бояре и князья, купечество и прочий люд московский! Веками соблюдались на Руси традиции: на смену одним государям приходили другие, но все они занимали престол по праву своего рождения и по праву наследования.

Бог принял к себе душу Государя нашего Феодора Иоанновича, прервав тем нить рода московских Рюриковичей. Не высказал перед кончиной царь воли своей о наследнике своем.

Ежели Бог не изъявил нам свою волю, то предстоит нам избрать Государя волею народа. Высказывайте свои мнения о людях высокородных и наиболее достойных управлять Державою нашей!

Из группы купцов, стоящих обособленно раздался голос: «Не знаем ни князей, ни бояр, знаем только царицу!»

Дьяк Василий Щелканов поспешил объявить:

– Царица приняла решение отойти от мира и принять постриг в монастыре. Сие решение Патриарх одобрил.

– Боярина Василия Шуйского на царство! – подал голос князь Мстиславский.

– Шуйского, Шуйского… – поддержало несколько голосов.

– Боярина Романова! Он прямой родственник покойного государя! – поспешили высказаться его сторонники.

Однако почти все понимали, что из всех московских князей и бояр настоящих кандидатов на престол только два: это были, во-первых, правитель государства и царский шурин Борис Федорович Годунов и, во-вторых, двоюродный брат царя Федора, племянник царицы Анастасии Романовны, старший из сыновей Никиты Романовича, Федор Никитич Романов.

Патриарх был на стороне Годунова и предложил собору избрать именно его.

За Годунова был патриарх, всем ему обязанный, патриарх, стоявший во главе управления. За Годунова было долголетнее пользование царскою властью при Феодоре, доставлявшее ему обширные средства везде: – в Думе, в приказах, в воеводствах. За него были люди, всем ему обязанные, которые могли все потерять, если правитель не сделается царем. Пользование царскою властию при Феодоре доставило Годунову и его родственникам огромные богатства, также могущественное средство приобретать доброжелателей; за Годунова было то, что сестра его, хотя заключившаяся в монастыре, признавалась царицею правительствующею, и все делалось по ее указу: кто же помимо родного брата мог взять скипетр из рук ее?

Наконец, для большинства, и большинства огромного, царствование Феодора было временем счастливым, временем отдохновения после бед царствования предшествовавшего, а всем было известно, что правил государством при Феодоре Годунов..

Речь Патриарха Иова была спокойна и убедительна:

Ведомо вам всем, чада мои, что прервался род Великих князей московских, род царей русских, наших государей. Но не исчезла их семья! Великим таинством небесным, – вскинул он палец, – увязал Господь сыновей великокняжеских и девиц простых православных, сделав из двух душ, двух телес одно! Дети наши не токмо отцам, но и матерям принадлежат, ибо они есмь продолжение союза, в котором двое – одно! Посему говорю вам, что нет ближе родича усопшему государю нашему Федору Иоановичу, нежели супруга его, Ирина. А через Ирину ближайшим родственником Борис Федорович Годунов выходит, ее брат единокровный.

Мужа сего вы знаете, ибо он с первого дня стал лучшим слугой государя, помогая ему во всех делах и замыслах, с ним рядом трудился не покладая рук на благо земли нашей, не жалея живота самого для величия православия. Коли своею волей и Божьей милостью изберете вы на царствие раба Божьего Бориса, ближайшего родственника усопшего государя и его верного слугу, то уверены, можете быть, что правление нового государя станет таким же, как и прежнего: мирным, сытным и благополучным. Подумайте, чада мои, желаете вы что-то менять в жизни державы нашей, ныне токмо богатеющей и растущей, али готовы сии достижения порушить?

Совершенно неожиданно для всех, Патриарха поддержал самый авторитетный из бояр Федор Никитич Романов. Он вышел вперед, разгладил бороду и сказал:

– Люди московские! Вместе с вами скорблю я о кончине Государя нашего и моего брата. Но в этот тяжелый для Руси час я хочу сказать, что если Господь сподобил нас избрать себе нового государя, то самый достойный среди нас Борис Федорович Годунов.

Он доказал это своим трудом на благо Отечества, своей мудростью и преданностью Государю. Ему и быть на царстве!

Федор Никитич сделал это не просто так. Во-первых, он показал Годунову, что он ему не соперник, а во-вторых, прекратил возможную склоку среди конкурентов.

Конечно, можно было бы поступить по-другому – просто заявить о своих правах на престол. Федор Никитич был уверен: большинство собравшихся его бы поддержало. Многие ненавидели Годунова, считали его безродным выскочкой, злобным и двуличным человеком, который никогда не забывал обид и не прощал врагов. Федор Никитич тоже не прощал подлости. Последним ударом, подло нанесенным Годуновым семейству Романовых, был местнический5 спор, который Федор Никитич Романов проиграл в Разрядном приказе князю Федору Андреевичу Ноготкову-Оболенскому.

Решение Годунова полностью удовлетворяло амбиции князя Федора Андреевича и ставило его «местами больше» не только Федора Никитича Романова, но и его деда – отца царицы Анастасии Романовны. Этим самым как бы перечеркивалось правительственное значение рода Романовых, основанное на родстве с прежней династией. Сейчас Федор Никитич сделал вид, что зла он не помнит.

Замысел был прост: если высокое собрание откажет Годунову, то царем быть ему, Федору Никитичу Романову.

Поверил ли ему Годунов? Скорее всего, нет. Ему хорошо были известны боярские интриги. Но он тоже решил сыграть в благородство.

На просьбу Патриарха Годунову принять скипетр, Борис ответил:

– Мне никогда и на ум не приходило о царстве; как мне помыслить на такую высоту, на престол такого великого Государя моего, моего пресветлого царя? Теперь бы нам промышлять о том, как устроить праведную и беспорочную душу пресветлого Государя моего, царя Феодора Иоанновича, о государстве же и о земских всяких делах промышлять тебе, государю моему, отцу, святейшему Иову Патриарху, и с тобою боярам.

А если моя работа, где пригодится, то я за святые божие церкви, за одну пядь Московского государства, за все православное христианство и за грудных младенцев рад кровь свою пролить и голову положить.

С этими словами твердой поступью вышел Борис Годунов из патриаршей палаты.

Решение так и не было принято. Патриарх Иов повелел отложить дело до тех пор, пока исполнится сорок дней по Феодоре и пока съедутся в Москву все духовные лица, которые на великих соборах бывают, весь царский синклит всяких чинов, служивые и всякие люди. От каждого города должны были быть по осьми и десяти человек, дабы весь народ решил единодушно, кого должно возвести на престол».

Сам же Патриарх с духовенством, боярами и гражданами московскими крестным ходом отправились в Новодевичий монастырь просить царицу благословить брата на престол, потому что при покойном царе «он же правил и все содержал милосердым своим премудрым правительством по вашему царскому приказу».

17 февраля 1598 года выборные из числа 457 человек собрались к патриарху; между выборными многочисленнее других было духовенство, зависевшее от патриарха и служивые люди, более всего московские, расположенные к Борису.

Собор постановил: «неотложно бить челом государю Борису Федоровичу, а опричь государя Бориса Федоровича на государство никого же не искати».

* * *

Двадцать второго февраля Москва разразилась веселым перезвоном колоколов, и Новодевичий монастырь поддержал эту радостную мелодию, еще даже не зная причины праздника. Однако, в районе полудня на дороге из столицы показалась многолюдная процессия. Во главе крестного хода выступал сам православный патриарх Иов.

Хоругви и кресты несли епископы. За спинами священников теснились бояры в шубах и ферязях и простой люд в тулупах и зипунах.

Все они, несмотря на мороз, шли с обнаженными головами.

Миновав ворота монастыря, процессия повернула к келье отрекшейся от престола государыни.

Патриарх со старшими иерархами и несколькими боярами вошли в дом, поднялись наверх.

Брат с сестрой молились, стоя на коленях перед образами, однако патриарх не стал ждать, ударом посоха обратив на себя их внимание:

– Я пришел к тебе, раб Божий Борис, сын Федора! Я принес тебе волю Божию, слово народа русского и выбор всех земель православных! По единодушному решению Земского Собора и с благословения Божьего ты, чадо мое возлюбленное, избран правителем всего нашего православного царствия!

– Но я… я не хочу этого, отче, – мотнул головой все еще стоящий на коленях конюший. – Впервые в жизни мне легко и спокойно, отче! Моя душа чиста покоем и молитвою, мои помыслы легки и возвышенны. Я обрел свой дом, отче, и не желаю возвращаться в мирскую суету.

– Ты христианин, раб Божий Борис, – ответил ему святитель. – Долг христианина есть служение! Служение по силам, а не по желанию. Слабым дано служение в молитвах, сирым – служение в труде, достойным – служение в защите слова Божьего и земель православных! Именем Божьим я призываю тебя, раб Божий Борис, не к покаянию, а к служению! Встань и прими ношу свою! Прими державу, тебе доверенную! Оберегай ее, обороняй и расти!

– Я недостоин, отче, – остался на коленях Годунов. – Я слаб, я устал, я хочу покоя.

– Господь избрал тебя! – ударил посохом патриарх. – Господь даст тебе силы! Встань, раб Божий, и прими доверенную тебе ношу!

Однако первой поднялась Ирина, подошла сзади к брату и положила руки ему на плечи:

– Хватит уже, Боря. Нет в мире человека, каковой справится с сей долей лучше тебя. Нет никого более достойного, знающего и умелого. Как любящая сестра, я отпускаю тебя. Как государыня всея Руси я благословляю тебя. Иди и правь, Борис. Такова Божья воля!

Конюший поднялся, повернулся к сестре, и они опять уперлись друг в друга лбами. Немного так постояли, затем обнялись, и Борис Годунов повернулся к патриарху:

– Я склоняюсь пред Божьей волей и подчиняюсь решению Земского собора.

– Он согласен… – повернулся вниз по лестнице один из архиереев.

– Он согласен… – весточка и з у ст в у ста побежала вниз и наружу. – Он согласен!

– Он согласен!!! – громко крикнул с крыльца кто-то из бояр, и тысячи людей разразились криками радости. – Борис согласен!

Любо государю Борису Федоровичу! Сла-ава-а-а!!!

Конюший склонил голову под благословение, поцеловал руку патриарха. Люди расступились, освобождая путь, и святитель вместе с избранным царем вышли к людям, поклонились на три стороны и во главе крестного хода направились в Москву.

Там, в Успенском соборе, Борис отстоял благодарственную обедню, однако входить в царские покои отказался и, ко всеобщему изумлению, уехал обратно в Новодевичий монастырь, к сестре. Только спустя полгода, 1 сентября 1598 года Борис венчался на царство. Федор Никитич проиграл, но борьба за престол продолжалась и после того, как Борис был наречен царем.

Патриарх Иов и московский народ просят Бориса Годунова на царство

Начало царствования Бориса вызвало сначала всеобщее одобрение. Царь заботился о бедных, жестоко преследовал «злых» людей, приглашал на русскую службу иностранцев и предоставлял льготы заморским купцам. Свое внимание он обращал более всего на устройство внутреннего порядка в стране. Но, увы, при всем том, новый царь не отличался государственной дальновидностью.

Он оказался первым в России «бескнижным» государем, то есть практически безграмотным, едва владеющим «письмом» и «цифирью». Отсутствие образования, несмотря на наличие здравого смысла и ума, не давало ему возможности стоять над боярским окружением.

Но главное – он совершил самую большую в своей жизни ошибку: будучи избранным на царство Земским Собором, ему следовало крепче держаться за свое значение земского избранника, а он старался пристроиться к старой династии, нередко используя для этого местнические споры в подведомственном ему Разрядном приказе. Это вызвало возмущение и гнев родовитых дворян, много натерпевшихся при Грозном и теперь желавших ограничения всевластия избранного царя.

Разрыв с многими боярскими родами поставил Бориса и его родню в опасное положение тем, что лишил их поддержки в боярстве. Годуновы стали одиноки. Старая княжеская знать не признавала их за своих, считая «безродными выскочками».

Борис, чувствуя недовольство бояр и опасаясь за свою власть, создал сеть полицейского надзора, опорой которой были доносы и клевета. Начались опалы, пытки, казни. Доносчиков царь Борис жаловал своим великим жалованием, иным давал поместья, а иным жаловал из казны. И «от тех наветов в царстве была великая смута, друг на друга люди доносили, и попы, и чернецы, и пономари, и просвирницы.

Да не только эти люди, но и жёны на мужей доносили, а дети – на отцов, и от такого ужаса мужья от жён своих таились. И в тех окаянных доносах много крови пролилось неповинной: многие от пыток померли, иных казнили, иных по темницам рассылали, дома разоряли; ни при каком государе таких бед никто не видел».

Надёжной опорой царя был его двоюродный брат окольничий Семен Никитич Годунов, возглавлявший Сыскной приказ. Он умело прикрывал свой злобный и подлый нрав повелениями государя.

Впрочем, люди хорошо его знали. Сразу после падения правления Годуновых он был брошен в тюрьму и там задушен.

Чем крепче было положение Бориса на троне, чем отдалённее становились реальные угрозы его власти, тем более ужасалась душа царёва без видимой причины.

Немало делавший для бедняков и восстановления справедливости, попранной сильными, Годунов со временем стал бояться выслушивать жалобы подданных и принимать челобитные. Неистово жаждавший популярности, Борис начал уклоняться даже от традиционных торжественных церемоний.

Репрессии усилились к 1600 году. И это не случайно. Именно к этому времени здоровье царя сильно ухудшилось.

Перед Борисом встала проблема: сумеет ли он до конца жизни укрепить свою власть настолько, чтобы его сын Федор смог спокойно занять престол.

Пытаясь сломить сопротивление бояр, царь еще больше усилил репрессии.

Первая опала постигла окольничего боярина Богдана Бельского – родного дядю царицы Марии. Несмотря на родство, Борис Годунов возненавидел Бельского лютой ненавистью, когда тот при выборах царя на Земском Соборе поддержал кандидатуру Федора Романова.

С тех пор царь искал повод, чтобы разделаться с предателем.

* * *

Дьяку Власьеву было велено явиться в царские покои незамедлительно, сразу после вечерней молитвы, в первом часу ночи, хотя обычно в это время государь делами не занимался, а предавался семейным утехам.

После коронования Борис Федорович Годунов не захотел жить в комнатах покойного государя, поэтому приказал к прежнему дворцу пристроить новый, деревянный. Конечно, каменный был и красивее и прочнее: никакой пожар не страшен, и оборона в случае надобности, надежнее, но Борис посчитал, что для здоровья деревянный, из бруса, полезнее.

А здоровье в последние годы стало его тревожить все более. Несмотря на то, что и пятидесяти еще не исполнилось, чувствовал он себя дряхлым стариком, и его чаще стали тревожить мысли о смерти. Слишком много пришлось пережить этому человеку, прежде чем он добился самого заветного в своей жизни – царского стола.

Стольник ввел Власьева в горницу и, пятясь, молча удалился. Дьяк был поражен видом царя, которого не видал почитай год. Некогда круглое, даже румяное лицо Бориса резко осунулось, пожелтело, скулы стали более заметными, выдавая его татарское происхождение. Щеки и борода были покрыты редкими рыжими волосами, и лишь усы, по-казацки загибающиеся вниз, были по-прежнему густыми. Черные глаза, всегда казавшиеся большими, стали огромными, в пол-лица, и выражали не как прежде, доброту и участие, а глубокую скорбь. Чувство пронзительной жалости охватило весьма нечувствительного дьяка, и он грохнулся перед царем ниц.

– Из грамот твоих знаем мы о переговорах с шведским цезарем Рудольфом и польским Жигимонтом, – заговорил Борис. – Надо делать так, чтобы, когда польское посольство прибудет в Москву, были здесь послы и от короля шведского. Глядишь, испугаются и посговорчивее будут, уступят нам Ливонию. А шведы, испугавшись нашего союза с ненавистным им Жигимонтом, признают за нами Нарву. Как мыслишь?

Дьяк склонил голову, выражая восхищение хитроумности государевой. Что и говорить, был Борис Федорович не столько воином, сколько политиком.

Умел плести интриги не только в своем, но и в иноземных дворцах.

Сам дьяк Афанасий Иванович Власьев хорошо разбирался в этих хитросплетениях. Уже долгое время руководил он русским посольством в Польше, добиваясь прочного мира с поляками. Обе стороны плели друг против друга интриги, потом распутывали их, потом плели новые… В последнее время переговоры зашли в тупик: российские бояре отклонили предложение польского короля о создании унии под управлением единого государя в случае смерти другого, понимая, что король Польский, будучи значительно моложе, имеет гораздо больше шансов пережить Бориса. Столь же категоричное возражение встретило со стороны боярской Думы предложение послов о том, чтобы подданные обоих государств могли вольно переезжать из одной страны в другую, поступать в службу придворную, военную и земскую, приобретать земли, свободно вступать в браки, посылать детей учиться – русских в Варшаву, и польских в Москву.

Бояре разгадали хитрость поляков, ибо был один пункт соглашения, ради которого, собственно, все это и предлагалось. А именно – предоставить русским, поселившимся в Польше строить православные храмы, а полякам в России – костелы, таким образом, осуществить заветную мечту папы римского о католизации огромного края.

Но план, разработанный Сигизмундом, ярым католиком, совместно с его ближайшими иезуитами, с треском провалился. Боярская Дума твердо ответила, что разговор о союзе с Польшей возможен только в том случае, если Сигизмунд уступит России Ливонию. Теперь ожидалось прибытие в Москву польского посольства.

Внезапно Борис жалобно застонал и ухватился руками за высокий, обшитый жемчугом ворот рубахи.

– Вот, опять удушье проклятое! – прохрипел он.

– Я врача тебе привез отменного, батюшка государь! – заторопился сказать дьяк.

– Где же он? Что медлите? Зовите его сюда!

Уловив повелительный жест государя, карла, крутившийся у его ног, отправился звать доктора. Дьяк поднялся с мягкого персидского ковра и сел на обитую алым бархатом скамеечку против царского трона.

Маленькие разноцветные стекла окон пропускали мало света, поэтому в горнице горели свечи. Только сейчас дьяк разглядел поодаль, за столиком с шахматами, сидит Семен Никитич Годунов.

Хоть и приходился он государю дальней родней, но дьяк знал, что жалует его Борис более ближних. Будучи главой сыска, отличался Семен Никитич по части наушничества, умело потворствовал доносительству слуг на господ, детей на отцов, жен на мужей. Сухонький, маленький, в непомерно большой горлатной шапке и в столь же непомерно большой бобровой шубе, в которой не видно было его тщедушного тела.

В горницу вошел, кланяясь и прижав широкополую шляпу к груди, Каспор Фидлер, одетый в черный кургузый камзол с отложным белым воротником и такие же кургузые штаны черного цвета, худые кривые ноги обтягивали белые чулки.

– Что он бормочет? – нетерпеливо спросил Борис.

– Приветствует твою милость, – пояснил дьяк.

– Потом! Потом! Пусть сделает что-нибудь!

Фидлер подошел ближе, пристально поглядел на царя и, повернувшись к младшему брату, что стоял поодаль и держал в руках кожаный сундучок, рукой подозвал его. Достав из сундучка какой-то флакон, с поклоном подал его государю.

– Что это? – подозрительно спросил Борис.

– Говорит, надо понюхать из сего сосуда, – перевел дьяк. – Очистит мозги.

Борис поднес открытый врачом флакон к носу и осторожно вдохнул. Запах был настолько резким, что он закашлялся, а из глаз потекли слезы.

– Он что, отравить меня захотел! – закричал, было, Борис. Но, неожиданно почувствовав облегчение, вдруг улыбнулся: – Лучше стало! Ай да лекарь, дай Бог тебе здоровья.

Фидлер тем временем решительно расстегнул белое парчовое, отделанное золотом верхнее одеяние государя, а также ворот рубахи, осторожно пощупал взбухшие на шее вены, потом приник ухом к рубахе, вслушиваясь в удары сердца, наконец, крепко взял царя за запястье руки и покачал головой, что-то сказал, полуобернувшись к дьяку.

– Что он говорит? – капризно спросил Борис.

– Спрашивает, не испытываешь ли ты удушья, особенно ночью во сне?

– Испытываю, из-за этого плохо сплю, – хрипло с испугом сказал Борис. – Откуда он узнал? Не колдун ли он?

– Говорит, что узнал по твоим жилам. Бывает, что сердце колотится.

Фидлер произнес еще несколько фраз, потом отошел и поклонился.

– Болезнь у тебя серьезная, государь, – перевел Власьев. – Лечить надо долго, настоями из трав.

– Ты ему скажи, что в царском саду растут все аптекарские травы, пусть посмотрит.

– Говорит, что будет подбирать.

Фидлер с братом, пятясь, удалились, оставив государю флакон, из которого он периодически вдыхал запах. Борис, расслабленно смежив веки, дал знак рукой, отпуская дьяка. Власьев поднялся, однако, вместо того чтобы уходить, напротив, подошел к царю вплотную и тихо, с потаенной дрожью произнес:

– Не вели казнить, батюшка государь.

– Чего еще?

– В Польше по корчмам слух пошел, будто там объявился царевич Угличский…

Бориса будто ударили. Он вскочил, отодвинув ногой Карлу, игравшего у его ног с котенком.

– Что? Какой царевич? Спустя девять лет, как его схоронили?

– Бают, что его будто подменили.

– Врут! – с силой воскликнул Борис. – Его мамка Волохова, что с малолетства с ним была, предана нашему роду, глаз с него не спускала, пока… – Он поперхнулся, было, но продолжал: – пока не зарезался сам, играя в тычку.

Пятнадцать дней тело его лежало в соборе, чтоб каждый проститься мог. Видели его и дьяк Вылузгин, и митрополит Гевласий, и князь Василий Шуйский. И тайные мои лазутчики там были, что Дмитрия знали… Нет, это проклятый Жигимонт выдумал, чтобы рознь в народе нашем посеять!

– И бояре тоже, – раздался из угла голос ранее молчавшего Семена Никитича.

– Бояре? – повернулся к нему всем телом Борис и, замахнувшись посохом, зловеще произнес:

– Что знаешь? Говори!

– Немцы служилые доносят из Царева-Борисова, будто свояк твой, Богдашка Бельский, как крепость построил, на пиру похвалялся, что теперь-де Борис царь на Москве, а он Богдашка, царь в Борисове.

– Пустое брешет! – раздраженно отмахнулся Борис. – Что, ты его не знаешь? Пусть и торчит там, на веки вечные!

– А еще немцы доносят, – тем же шипящим от ненависти голосом продолжал Семен Никитич, – жалобился Богдашка на неблагодарность государеву: мол, он, Бельский, посадил Годунова на престол. А тот нет, чтобы править вместе, вдвоем, убрал своего заступника из Москвы.

– Этот заступник сам норовил на престол сесть, – криво усмехнулся Борис.

– Царевич-то тут причем?

– А при том, – с затаенной злобной радостью закончил наушник, – что когда совсем опьянел Богдашка, стал калякать, что есть, мол, справедливость Божья. Жив сын Иванов, убили другого, а он, Бельский, к спасению царевича тоже руку приложил.

Огромные глаза Бориса начали вдруг выкатываться из орбит, он побагровел и снова схватился обеими руками за ворот так, что посыпался жемчуг. Власьев и Годунов переглянулись, не зная, звать ли на помощь. Однако царь, не поднимая глаз, сделал отрицательный жест рукой.

В Московском государстве никогда не прощали вольное обращение с царским именем и титулом. Если окольничий Богдан Бельский действительно высказался так, то это могло стать законным основанием для начала политического расследования о «слове и деле государевом».

Возможная неосторожность забывшегося в донских землях окольничего, действительно имевшего основания чувствовать себя на вершине местной власти в этом отдаленном пограничье, опять оказалась выгодной царю Борису Годунову.

Мысли липкие и страшные зашевелились в его голове. Он заговорил, вроде бы не обращаясь ни к кому:

– Ах, Богдашка, Богдан. Бог дал мне тебя как вечный крест. Связаны мы с тобой страшной тайной много лет.

Видит Бог, что Борис всегда дружески относился к свояку, несмотря на его строптивый, баламутный нрав и непомерное честолюбие.

Он спас его через несколько дней, когда при коронации Федора науськанная боярами московская чернь потребовала его крови. Удалось убедить толпу, что Бельский будет сослан. Действительно, последующие годы тот провел воеводой в Нижнем Новгороде.

Вернувшись в Москву после смерти Федора, снова стал показывать свой характер.

Ему, царю Борису, не хотел оказывать знаки уважения. Трубил, спорил, чуть не до драки на потеху знатным боярам Мстиславским да Шуйским. Пришлось вновь отослать его на строительство новой крепости. Уезжал с почетом – со своим двором и войском. Так нет, не успокоился, змея.

Борис, наконец, поднял тяжелую голову, и, не оборачиваясь на угол, где притаился Семен Никитич, сказал твердым голосом:

– Доставь в Москву. И не как знатного боярина, а в оковах. Посмотрим, что он скажет на дыбе…

Годунову оказалось мало полагавшейся для обвиненных в государственных преступлениях конфискации имущества и ссылки.

Царь приказал служившему в его иноземной охране шотландскому капитану Габриелю привязать «самозваного» царя к позорному столбу и волос за волосом выщипать всю бороду. Затем он был лишен думного чина и отправлен в ссылку в Нижний Новгород.

Только Богдан Бельский не забыл позор и унижение.

Люди промеж собой рассказывали, что его видели в палатах Годунова, когда разъярённые заговорщики душили царицу Марию и молодого царя Федора Борисовича перед вступлением в Москву самозваного царевича Дмитрия Ивановича.

Позорное наказание боярина Бельского всколыхнуло все дворянское сословие. Зашумел на московских улицах народ. Снова всплыла давно забытая история с гибелью законного наследника царевича Дмитрия, в которой обвиняли Годунова.

Поползли слухи, что царь Федор Иоаннович не умер своей смертью, а был отравлен женой Годунова Марией. Что ж удивляться. Она же плоть от плоти Малюты Скуратова – главного злодея Ивана Грозного. Почему бы ей не пойти на убийство, чтобы расчистить для своего мужа путь к трону.

«Царь не настоящий!», «Бориска – убийца!», «Хотели избрать Христа, а избрали Антихриста!» – кричали на базарных площадях юродивые…

Но Годунов решил идти до конца. Он знал, что за всем этим волнением стоит самый опасный и непримиримый враг – бояре Романовы.

* * *

По указу государеву польское посольство было встречено со всевозможной пышностью и почетом, чтобы показать полякам богатство и могущество русского царя. Начиная от ворот стародума до Красной Площади, сплошной цепью вдоль улиц выстроены стрельцы в праздничных кафтанах зеленого, синего, красного сукна, с пищалями и бердышами. На Красной площади всадники иноземных отрядов царя, разодетые в парчовые и бархатные камзолы, образовали коридор, ведущий к Варварке. Миновав площадь, посольский поезд с главой посольства Львом Сапегой, вместо того чтобы выехать прямо на Варварку, где находился посольский двор, свернул влево, затем направо, минуя пышное строение, у которого стояла вооруженная охрана, приветствовавшая процессию громкими кликами.

– Узнай, что они кричат! – приказал Сапега конному шляхтичу, сопровождавшему карету. Тот пришпорил коня, ускакал вперед, но вскоре вернулся.

– В этом замке располагается принц Густав, двоюродный брат нашего короля. Говорят, царь Борис обласкал его и собирается женить на своей дочери.

– Плохое предзнаменование для переговоров, – буркнул Сапега, отодвинувшись вглубь кареты. – Борис, видать, ведет с нами двойную игру.

Как только посол и сопровождавшие его более трехсот польских дворян, а также их многочисленные слуги, оказались за частоколом двора, ворота захлопнулись и вдоль забора были выставлены часовые. Лев Иванович Сапега, взойдя на крыльцо дома, огляделся и нахмурился:

– Странное гостеприимство, – проговорил он сквозь зубы, обращаясь к Станиславу Вариницкому, каштеляну варшавскому, и Илье Пелгржимовскому, писарю Великого княжества Литовского, уполномоченным вместе с канцлером вести переговоры.

– Мы здесь скорее не в гостях, а под арестом. В прошлый раз, когда я был с посольством в Москве, такой подозрительности русские не обнаруживали. Это плохой признак. Видимо, наши сведения о болезни Бориса достоверны и власть его над подданными неустойчива.

– Какой же смысл вести переговоры со слабым и больным правителем? – запальчиво заметил Вариницкий.

– Не будем обсуждать это прилюдно, – мягко заметил Сапега, который, несмотря на свою молодость, имел немалый дипломатический опыт.

– Тем более, что пристав, по-моему, отлично понимает наш язык.

Послы, сидя в гостиной, пребывали в подавленном настроении, когда у ворот раздались звонкие удары тулумбаса[3]. В горницу вбежал шляхтич из посольской охраны.

– Посланец царя Бориса Михайла Глебович Салтыков!

– Пусть войдет, – сказал Сапега, поднявшись со скамейки.

Вошедший гость снял меховую шапку, хотел было перекреститься, но, не найдя икон, лишь поклонился. Сапега ответил мягким кивком головы. Салтыков покраснел от обиды, но сдержался и сообщил:

– Великий государь жалует послов польских своим обедом. Мне велено составить вам компанию, чтобы не скучно было.

– Эй, толмач, переведи.

Следовавший за ним Яков Заборовский поспешил заговорить:

– Прошу вас, панове, умерить гордыню и поблагодарить посланца со всевозможной учтивостью. Присылка обеда – великая честь.

Во время обеда Лев Иванович, благодаря вкусной еде и крепким напиткам, пришел в благодушное настроение и попытался выведать у присланного дворянина, как себя чувствует царь, склонен ли он заключить мирный договор и когда начнутся переговоры.

Воспользовавшись одной из пышных тирад, Сапега шепнул толмачу:

– Нам надо обязательно поговорить!

Тот опасливо скосил глаза на Салтыкова, показывая, что сделать это сейчас опасно.

Однако представился удобный случай.

По окончанию обеда Сапега остался один на один с толмачом. Сапега спросил толмача тихо:

– Что, действительно трон Бориса зашатался? Кого прочат бояре на его место? Шуйского? Голицына? Или кого-то из Романовых?

– Романовы сейчас сильнее всех, – ответил Заборовский. – Они очень богаты, имеют свое войско. В случае чего, их скорее поддержит московский люд, потому что они – ближайшие родственники покойного царя.

– Мне надо тайно встретиться с кем-то из них, – властно сказал Сапега.

– Старший, Федор, человек осторожный, он откажется. А вот с Александром, пожалуй, встречу можно организовать. Но очень опасно. Если ищейка Годунова что-нибудь разнюхает…

– Здесь встречаться нельзя, – согласился канцлер. – Вокруг охрана и соглядатаи. Но я думаю, их можно обмануть. Когда мой дворецкий поедет за кроватями, я переоденусь в костюм слуги и где-нибудь в переулке отстану. Пусть Романов тоже переоденется, чтобы не быть узнанным, и встретимся в каком-нибудь трактире. Понял? Жду сигнала.

Через несколько дней такая встреча состоялась в Заяузы, недалеко от Немецкой слободы, на которой поляки, как бы резвясь от избытка выпитого, устроили кучу малу, отвлекая стрельцов.

Сапега нырнул в захудалый кабак, куда обычно приходили бродяги да нищие. В темном углу сидело два монаха, один из них махнул рукой – канцлер узнал толмача. Осторожно глянув по сторонам и убедившись, что в этот час корчма пуста, Сапега присел за стол и приказал Заборовскому встать у входа, чтобы оберечь их от ненужного глаза.

– Буду сразу говорить о деле, – сказал Лев Иванович на чистом русском языке.

– Я привез предложение нашего короля о создании унии. В случае если один из правителей умрет, власть в обоих государствах переходит ко второму.

Монах, приподняв капюшон, взглянул на канцлера насмешливо:

– Борис хитер и на такую уловку не поддастся. Король молод, а Борису за пятьдесят, вдобавок болен. Значит, наш престол перейдет к Жигимонту? Не бывать этому. Борис хочет, чтобы отныне и во веки веков на Руси правил род Годуновых!

– Разве это справедливо? – сочувственно сказал канцлер.

– Нет, этому не бывать! – ударил по столу кулаком монах.

– Мы, Романовы не позволим! Если так случилось, что царский корень прервался…

– А если не прервался? – снова перебил его Сапега.

– Как – не прервался? – тупо уставился на него Александр Романов. – Или ты веришь, что угличский царевич жив? Поверь, то глупые слухи. Мы доподлинно знаем, что царевич похоронен.

– А если жив другой царевич?

– Какой другой? Другого не может быть.

Сапега передвинулся вплотную к монаху и сказал:

– Я тебе открою сокровенную тайну. Ты обсудишь ее с братьями, а потом, подумав, ответите мне о своем решении.

Ты знаешь, что отец Ивана Грозного, Василий Третий, развелся с первой женой Соломонидой из-за ее бездетности?

– Конечно. Он женился на Елене Глинской, которая родила ему Ивана.

– А, знаешь ли, что Соломонида была пострижена, будучи беременной? И в монастыре родила сына Георгия? Василий, узнав об этом, послал бояр к бывшей жене, но та ребенка не отдала, сказала, что он родился мертвый, и даже указала на могилку. Однако мальчик остался жив. Его прятали по монастырям, пока он не достиг юношеского возраста.

– Мне мой отец рассказывал, что Ивана Грозного все время преследовал призрак старшего брата. Он сам ездил по монастырям, лично допрашивал настоятелей, пытаясь найти брата.

Но потом внезапно страхи царя утихли, он решил, что Георгий умер, и обратил свой гнев на двоюродного брата – Владимира Старицкого. Он заставил выпить его бокал с ядом.

– Все правильно. Только Георгий остался жив. Он бежал в Литву, где находилось много русских «отходчиков». Когда там оказался и Андрей Курбский, Георгий перешел к нему на службу, был одним из его приставов. Князь советовал ему в жены местную православную шляхтичку, имевшую небольшое поместье. В 1580 году у него родился сын, которого он нарек Дмитрием.

– А ты откуда это знаешь? – недоверчиво спросил Александр.

Увлеченный рассказом, он забыл об осторожности и откинул капюшон.

– Георгий открылся во всем Андрею Курбскому. И тот все вынашивал планы отомстить царю Ивану, организовать поход с настоящим царевичем во главе. Однажды он проговорился моему дяде тоже Сапеге, который был тогда Минским воеводой.

– Мир праху его! Он умер. Умер и Курбский, умер и Георгий. Но Дмитрий жив, и он знает о своем царском происхождении.

– Тоже Дмитрий. Какова игра судьбы! – проговорил внимательно слушавший Александр Романов.

– Но где доказательства? Кто поверит, что он прямой потомок Александра Невского.

– Говорят, что он очень похож на парсуны[4] своего деда. Похож, кстати, и на своего дядю. Это подтверждают старики, знавшие Ивана Грозного в молодости.

– Так сколько ему лет?

– Двадцать исполнилось.

– А угличскому сейчас было бы восемнадцать. Почти ровесники.

– Говорят также, что на груди царевича есть родимое пятно, которым были отмечены все члены этой роковой семьи.

– Это маловато, чтобы церковь и народ признали в нем царского сына. Есть ли какая-то грамота, подтверждающая его происхождение?

– Нет. Ведь отец его был рожден тайно, и ни в каких книгах не записан. Но можно помочь найти другие доказательства.

Я вам предлагаю реального царевича.

Романов уперся взглядом в столешницу, не отвечая.

– Я знаю, о чем ты думаешь! – зло бросил канцлер. – Надеетесь, что когда Борис умрет, кто-то из вас, Романовых сядет на престол. Но вспомни, что произошло, когда умер Федор. Вы же сами отдали власть Борису, потому что тут же перессорились с Шуйскими да Мстиславскими! И теперь произойдет то же самое!

Пока будете спорить между собой, трон вновь захватит какой-нибудь выскочка! Не лучше ли объединиться под знаменем истинного царевича, который, заняв престол, будет послушен воле боярской!

– И где же Дмитрий сейчас обретается?

Сапега бросил испытующий взгляд на собеседника и, чуть замешкавшись, ответил:

– Где ему и положено быть. В своем имении на Волыни. Но если вы, родовая знать, примите решение, он сразу перейдет границу, да не один, а с войском. Мы, князья литовские, ему поможем. Это и будет наш вклад в единение славянских племен, создания русско-литовско-польской державы. Поверь, это будет держава, перед которой преклонятся государства Европы, в том числе и Римская империя… Прошу, посоветуйся с братьями, с другими родовитыми князьями. От вашего решения будет зависеть, как мне вести переговоры с царем Борисом.

В промозглой темноте они расстались.

Но, увы, соглядатаи Семена Годунова не спали. На следующий день целовальник донес о подозрительной встрече иноземца в одежде польского слуги и боярина Александра Романова, одетого монахом. Признал он и царского толмача. А еще через день холоп Романова Алексашка Бартенев-второй доложил, что собирались вместе все пять братьев Романовых. О чем-то горячо говорили, о чем – он доподлинно не слышал, но несколько раз произносилось имя царевича Дмитрия.

Заметили тайные соглядатаи, что о чем-то шептались Александр Романов и Василий Шуйский во время службы патриарха в Архангельском соборе.

Перепуганный тревожными вестями, бросился Семен Годунов в царские покои. Там он застал лекаря Фидлера с братом, что хлопотали с какими-то травами, подсыпая их в большой золотой таз, в котором Борис парил распухшую правую ногу.

– Почему в неурочье явился, случилось что? – спросил Борис.

Семен присел на скамейку, сняв шапку, но многозначительно молчал. Лекари, укутав таз с ногой в толстую шерстяную ткань, установили рядом с постелью царя песочные часы и временно удалились.

– Ну, что на хвосте принес? – грубо спросил царь.

– Романовы тайно ведут переговоры с Сапегой.

– Не врешь? – подскочил царь, забыв, было, о больной ноге, и тут же со стоном опустившись обратно. – Кто их свел?

– Яшка Заборовский, твой толмач. И это после стольких милостей, какими ты его одаривал!

– К допросу взял? – мрачно спросил Борис.

– Сказывает, что услужить тебе хотел. Узнать, о чем будут говорить и донести.

– Узнал? – так же мрачно и односложно продолжал спрашивать Борис.

– Сказывает, что его удалили, как только разговаривать начали.

– А что на дыбе сказал?

– На дыбу еще не брали. Кто без толмача переговоры с поляками будет вести?

– Обойдемся. Дьяк Власьев все, что нужно, переведет.

– Еще есть донос, что братья Романовы в тот же день у Федора собрались.

– Так я и знал – зашевелилось осиное гнездо! – воскликнул царь, комкая в ярости рубаху на груди.

– И это еще не все: Бартенев, слуга Сашки Романова, подслушал, что будто про царевича Дмитрия говорили! И будто, Федор сказал: «Ишь чего надумали католики проклятые! У нас на их царевича-нехристя свой царевич найдется!»

– Господи! Да когда же уймутся, наконец, враги наши!

Борис повернулся к притихшему Семену. Его черные глаза сверкнули решимостью.

– Долго я терпел их козни. Все! Настал твой час, Семен! Сумеешь обезвредить – тотчас получишь боярскую шапку.

Семен поклонился.

– Что молчишь? Аль заробел? – спросил Борис.

– Взять-то можно, а в чем их вины искать? Что будет? Ведь посла к допросу не возьмешь?

Борис опустил голову на грудь, тянулись тягостные минуты размышлений. Наконец, он произнес уже спокойным, мелодичным голосом:

– Ты прав. Тут не силой, надо хитростью изводить недругов наших. Что предлагаешь?

– Сказывают верные люди, – елейно начал Семен Годунов, – будто жена Федора Ксения да Алексашка, брат его, травами всякими увлекаются, да заговорами… Вот ежели у Александра во время обыска найдутся вдруг коренья ядовитые, то можно доказать, что присягу братья нарушили и решили тебя извести.

– А сумеешь найти?

– Сумею, – ухмыльнулся Семен. – Бартенев на что? Ему после доноса деваться некуда – если не мы, хозяин его порешит.

Царь Борис, чтобы обезопасить себя, решил ударить в первую очередь, по Романовым. Но Борис Федорович не хотел вступать в конфликт с боярской элитой. Не смотря на всю свою решительность, он побаивался ее. Поэтому поводом для уничтожения Романовых стал подлог.

Многие предполагали, что план расправы над Романовыми был разработан царским родственником Семеном Никитичем Годуновым. Как глава Сыскного приказа он знал, как можно подкупить кого-либо из слуг братьев Никитичей, чтобы тот написал на них донос.

Через верных людей удалось выяснить, что казначей Александра Никитича Романова Второй Бартенев недоволен своим господином и за внушительную плату готов предать его.

Семен вызвал к себе Бартенева и, обещая «великое царское жалование», попросил положить в казну Романова небольшой мешочек с ядовитыми корешками. Из них можно было приготовить сильный яд. Затем Бартеневу следовало написать в Челобитный приказ об этих корешках. Главным документом должен был стать донос, он же «извет». Получив его, можно было формально начать дело.

* * *

Глубокой ночью 26 октября 1600 г, выйдя из Фроловских ворот Кремля, с горящими факелами процессия из конных и пеших стрельцов не торопясь, прошла несколько сот метров к Варварке.

Здесь спешившиеся гвардейцы оцепили двор Федора Романова. Стрельцы прошли далее, оцепляя дворы Александра, Михаила, Василия и Ивана.

Первым застучал в ворота, ведущие во двор Александра, Салтыков.

– Кто там, в ночь, за полночь? – крикнул сторож.

– Открой по царскому указу! – закричал Салтыков, и, едва калитка приоткрылась, по его команде туда бросились стрельцы.

Несмотря на неожиданность нападения, верные боярские слуги храбро бились с нападающими. Но силы были неравны. Перебив множество слуг, стрельцы захватили двор. За ними поспешил и Салтыков: скорее в горницу хозяина, к сундучку, куда Алексашка Бартенев должен был положить мешок с кореньями.

– Ага, вот они! – вскричал с торжеством Салтыков, извлекая заветный мешок и чувствуя, как голова его потяжелела от боярской шапки. И показал пальцем на вбежавшего полураздетого хозяина:

– Взять его! Вязать всех – и подлых и челядь!

– Доставить в Сыскной приказ к Годунову.

Дальше всё шло согласно злоковарному плану «Вынули» при обыске коренья, поставили у мешков «в свидетели» доносчика, переловили всех Романовых, начиная с Фёдора Никитича, и бросили в темницу. Обвинение было тут же объявлено Боярской думе, патриарху Иову и Освященному собору русских архиереев.

Обвинение было тут же объявлено Боярской думе, патриарху Иову и Освященному собору русских архиереев.

Дело бояр Романовых, связанное с неким «волшебством» подлежало не царскому, а духовному расследованию.

Поэтому, как положено, следствие велось патриархом Иовом.

При участии духовенства была создана боярская комиссия, на заседание которой вызвали всех братьев Романовых. Старший Федор Никитич должен был оправдываться за весь род, как того требовала традиция. Но и он, и Александр Никитич молчали, не потому, что им нечего было сказать: для них, очевидцев и участников многих опальных дел, видимо, не оставалось сомнений, что пришел их черед.

Там было выяснено, что содержимое мешочка представляет смертельную опасность для любого человека. К тому же яд мог быть нужен для травли мышей и крыс, которые в изобилии водились в амбарах и погребах. Но патриарх и бояре почему-то решили, что Александр Никитич приобрел ядовитые корешки для того, чтобы с их помощью отравить царя Бориса.

Следствие затронуло весь разветвленный клан Романовых, в том числе и их родственников по женской линии – князей Сицких, Черкасских, Карповых, князя Фёдора Шестунова и других.

За князем Иваном Васильевичем Сицким послали в Астрахань и повелели его привезти в Москву с княгиней и сыном, заковав.

Доказательств, кроме «корениев», никаких получено не было, но и их было достаточно, так как это прямо нарушало крестоцеловальную запись Борису Годунову.

Но Годунов не спешил – он очень боялся и потому жаждал всё же узнать про ужасный «заговор».

Самих бояр пытать было нельзя (это позволял себе только Иван Грозный). Фёдора Никитича с братьями и племянника их князя Ивана Борисовича Черкасского лишь «приводили к пытке» и пугали приспособлениями палачей. Но на глазах у них мучили слуг: мужчин и женщин.

Слуги, особенно дававшие пожизненную присягу холопы, почитались старой знатью как члены семьи. Хозяева в ответ на верность полностью отвечали за их благополучие. Так что палачи царя Бориса знали, что делали…

Восемь месяцев спустя, в конце июня 1601 г., состоялся приговор по розыскному делу: все Романовы и их родичи с семьями объявлялись виновными в измене государю и приговаривались к содержанию в ссылке под строгой охраной.

Вынесение приговора Борис Годунов предоставил Боярской думе – и не ошибся. В очередной раз он явил народу милость к преступникам. Но это была не милость, это было извращенное глумление. Подлость вообще была в характере Годунова.

Капитан Жак Маржерет, находящийся в охране французского посла писал в Париж о царе Борисе:

«Его считали очень милосердным государем, так как за время своего правления до прихода Дмитрия в Россию он не казнил публично и десяти человек, кроме каких-то воров, которых собралось числом до пятисот, и многие из них, взятые под стражу, были повешены. Но тайно множество людей были подвергнуты пытке, отправлены в ссылку, отравлены в дороге и бесконечное число утоплены…».

Романовы, измученные заточением во время долгого следствия, едва живыми разъезжались под охраной в места их ссылок, не зная, что сталось с их семьями и родней. Фёдора Никитича приставы доставили на Север, в Антониев Сийский монастырь, и там насильно постригли в монахи под именем Филарета.

В опалу попали двое детей Фёдора Никитича и Ксении Ивановны (остальные уже умерли). Сыну Михаилу на пути в ссылку исполнилось пять лет, дочь Татьяна была немного старше.

Детей сослали на Белоозеро, оторвав от отца и матери, но все же с родственниками: с тёткой Марфой Никитичной и мужем ее князем Борисом Черкасским. Как свойственник Романовых, он был лишен боярства и имущества, повергнут в нищету и сослан, хотя и вместе с семьёй.

Но всё-таки Белоозеро, худо-бедно, было городом, и тюремный двор ссыльных, находившийся внутри укреплений, не был совсем уж уединённым. На нём жили ещё две тетки юного Михаила Фёдоровича, будущего царя: Ульяна Семёновна, урожденная Погожева, супруга Александра Никитича Романова, и совсем засидевшаяся в девушках Анастасия Никитична.

Особая «опальная тюрьма» находилась в центре Белоозера, на площади, в отличие от обычных тюрем «разбойных и татиных» (для грабителей и воров), которых в маленьком городе было две.

Место заточения Романовых было окружено главными зданиями города: храмами, приказной избой, дворами богачей. Это был, собственно говоря, двор: дом с теремом, хозяйственными постройками, огородом и садом. Вот только за высокую глухую ограду опальных не выпускали. Содержание их обеспечивалось за счет казны. Но ввиду удаленности места ссылки от столицы деньги на расходы поступали с опозданием и указание царя «чтоб им всем в естве и в питье и в платье никоторыя нужи не было» исполнялось не в полной мере.

После года с лишним пребывания Романовых в ссылке приставы были вынуждены сообщить в Москву, что особенно тяжелое положение у Белозерских узников. Они истощены от постоянного недоедания, одежда уже стала походить на лохмотья. Это заставило царя Бориса облегчить участь женщин и детей, которые не могли представлять для него угрозу.

Их перевели в селение Клин, находящееся в Юрьев-Польском уезде Владимирской губернии, в одной из бывших вотчин Романовых. Жизнь там была немного легче, чем на Белоозере, хотя и под наблюдением приставов.

Но здоровье Михаила и Татьяны оказалось настолько подорванным, что до старости им не удалось дожить. Татьяна умерла в 18 лет от туберкулеза, Михаил всю жизнь страдал от рахита и цинги.

Не пережили опалы многие из ссыльных Романовых.

Второго из братьев – Александра, с которого и началась опала и которого царь давно ненавидел, Борис велел отвезти на Белоозеро, вместе с маленьким сыном Федором; и велел там, как говорили меж собой люди, «истомить Александра в горячей бане, но ребенок заполз в угол…, остался жив…, и люди, взявшие его к себе, сберегли его».

Местные жители обвиняли в этом царского пристава, стерегущего Александра Никитича – Леонтия Лодыженского. Третий из братьев Романовых, Михаил Никитич, по приговору царского суда был сослан для заточения в Пермь Великую, в село Ныроба, что лежало в семи верстах от Чердыни, на самой границе с инородцами. Дальше Ныроба уже не было цивилизованных форм поселения, были только дикие племена, недобитые орды татаро-монголов, племена северных народов: вогулы, ханты, манси – их в народе называли югра – люди, которые находились в полудиком состоянии.

Михаила Романова привезли сюда в конце сентября. Уже шел снег. Зачитали указ, что за попытку отравить царя Бориса Годунова он приговаривается к заточению в яме. В отчаянии и гневе Михаил Никитич схватился за сани, на которых его привезли, и отбросил их на несколько метров. Опасаясь дикой силы узника и не полагаясь на шестерых сторожей, пристав Тушин наложил на него тяжкие оковы: плечные в 39 фунтов, ручные в 19, ножные в 19, а замок в 10 фунтов. Прямо при нем выкопали яму – два метра шириной и длиной и полтора метра высотой. А из описаний Михаила Никитича Романова было известно, что он был за два метра ростом.

Поэтому вкопали столб, и к этому столбу приковали узника цепью, то есть, находясь в яме, он вокруг столба ползал на четвереньках, и не имел даже возможности встать прямо…

Яму забросали бревнами и оставили только маленькое окошечко для того, чтобы подавать ему есть, пить и щепочки-дрова для отопления этой холодной ямы.

Приставу Роману Тушину дан был приказ: чем быстрее Романов в яме умрет, тем быстрее тот вернется в Москву. Поэтому стражи сначала его кормили – из сострадания, чувства жалости, а потом, когда началась зима, они сами стали мерзнуть, живя в ветхих, прогнивших крестьянских избах. От холода не помогали даже крепкие спиртные напитки, которые московский пристав со своими солдатами покупали у крестьян. Вскоре им надоело здесь жить, поэтому они решили перестать кормить Михаила Никитича.

Однажды Тушин, придя к бражнику крестьянину, сетовал: что такое – мы уже не кормим его два месяца, а он все живет и живет?

– А ты, боярин, к мальчишкам присмотрись – они его кормят, – ухмыльнулся пьяница.

Сельские мальчишки на самом деле, играя возле ямы, незаметно бросали туда кусочки хлеба и пеканы[5], налив туда молока или положив масла и заткнув отверстие хлебным мякишем.

Детей выпороли плетьми, а родителей предупредили, что если еще кто-либо будет помогать государственному преступнику, то может оказаться в тюрьме.

Потом, когда царь Михаил Федорович Романов узнал эту историю о помощи местных жителей Михаилу Никитичу, он издал указ о том, что ныробские крестьяне в знак благодарности за помощь его дяде, за поддержание его жизни, освобождаются от земельного налога пожизненно.

Когда ребятишки перестали помогать Михаилу Никитичу, он все-таки продолжал жить: этому способствовал его богатырский организм и молодость.

После очередной попойки нерадивые московские стражники решили: да сколько мы можем здесь находиться?! Они гурьбой подошли к яме, разбросали бревна, и сам Тушин спрыгнул в эту яму. Через несколько минут он вылез из ямы весь раскрасневшийся, запыхавшийся, и объявил, что боярин скончался.

То же говорили и про Василия Никитича, сосланного в Яренск. Годунов, отлично понимавший неизбежность обвинений в свой адрес в случае смерти узника, строго приказал «везти Василия дорогой бережно, чтоб он с дороги не ушёл и лиха никакого над собою не сделал».

При Василии Никитиче был даже оставлен слуга. Конечно, следить за изоляцией узника приказывалось во все глаза: «чтобы к нему на дороге и на станах никто не приходил, и не разговаривал ни о чем, и грамотами не ссылался». Всех подозрительных Годунов велел хватать, допрашивать, пытать и отсылать в Москву.

Двор узника в Яренске (ныне город в Архангельской области) следовало выбрать подальше от жилья, а если такого нет – поставить новый с крепким забором, но не тесный: две избы, сени, клеть и погреб. Предписано было кормить опального изрядно – хлебом, калачами, мясом, рыбой, квасом; на это отпускалась очень крупная по тем временам сумма: сто рублей в год.

Узник был беспокойный: ещё по дороге, на Волге, выкрал ключ от своих кандалов и утопил в реке, чтоб его нельзя было вновь заковать. Пристав подобрал другой ключ и заковал Василия Никитича пуще прежнего, хотя делать это ему было не велено.

Пристав получил от Бориса Годунова выговор, хоть и, доносил, что Василий Никитич «хотел у меня убежать».

Как и следовало ожидать, томимый собственным гневом и утеснением пристава узник заболел.

Обеспокоенный Годунов велел перевезти его в Пелым, где был уже заточен Иван Никитич Романов, разбитый параличом (у него отнялась рука и плохо слушалась нога).

Пелымский пристав сообщал царю, что «взял твоего государева изменника Василия Романова больного, чуть живого, на цепи, ноги у него опухли. Я для болезни его цепь с него снял. Сидел у него брат его Иван да человек их Сенька; и я ходил к нему и попа пускал. Умер он 15 февраля (1602 г.), и я похоронил его, дал по нём трем попам, да дьячку, да пономарю двадцать рублей».

Однако, как потом выяснили расследовавшие злодеяния Бориса Годунова верные царя Михаила Федоровича люди, приставы держали двух больных братьев прикованными к стене цепями в разных углах избы, всячески ускоряя их смерть.

Так что и вправду, как говорили, Ивана только «Бог спас, душу его укрепив».

Другие близкие родственному кругу Романовых князья Сицкие, князья Шестуновы, Шереметевы, Долматовы-Карповы, которых затронуло следствие, были наказаны не так сурово: ссылкой в «понизовые города» и на дальние воеводства.

Иван Никитич был раскован по царскому указу от 15 января 1602 г., а указом от 28 мая отправлен на службу в Нижний Новгород вместе с князем Иваном Борисовичем Черкасским (сыном князя Бориса и Марфы Никитичны Романовой), выпущенным из заточения в Малмыже на Вятке. На этот раз Годунов строго предупредил приставов: «идучи дорогою и живучи в Нижнем Новгороде к князю Ивану (Черкасскому) и к Ивану Романову бережение держать большое, чтоб им нужды ни в чём никакой отнюдь не было, и жили б они и ходили свободны».

Милосердие царя Бориса было вынужденным: его уже по всем углам величали убийцей, припоминая длинный ряд подозрительных смертей на его пути к трону и во время царствования.

Печальная судьба ссыльных Романовых укрепила эти обвинения.

Но самые тяжелые испытания выпали на долю супруги Федора Никитича Романова боярыни Ксении Ивановны. Зимой 1601 года под охраной сразу двух приставов была доставлена она в «Обонежскую пятину, в Выгозерский стан, на Толву», где была насильно пострижена и отправлена в Толвуйский Егорьевский погост на полуострове Заонежье, где и была забыта на долгие пять лет.

Жестокая расправа с семейством Романовых потрясла весь московский люд от дворянской верхушки, до простых смердов. Каждый, кто следил за этой трагедией, понимал, что есть в ней что-то потаенное, недосказанное.

Конечно, «смертные корешки» дело серьезное. Но ими можно не только царей, но и крыс травить. Злой умысел так и не был доказан. Холопы боярские, которых били батогами и пытали на дыбе, может быть, и сказали бы чего, да не знали, а сами Романовы молчали.

Помнили люди, как тщательно после захвата обыскивали стрельцы усадьбу Романовых на Варварке. А что искали? «Корешки» вроде нашли.

– Человечка они одного искали, – говорили самые «осведомленные». Толи холопа боевого, который убег после сражения со стрельцами, толи родственника какого, который жил в усадьбе Романовых. Как зовут, никто не ведал, а только в доверии большом был он у бояр. Кабы нашли, многое бы он мог рассказать на дыбе. Но не нашли!

О, если бы знали они тогда, кого так упорно искали царские стражники! Эту тайну много лет спустя раскрыл в своей Грамоте Патриарх Иов, когда началась на Руси Великая Смута.

Чернец Филарет и инокиня Марфа

Антониево-Сийский монастырь

Телеги медленно двигались по берегу озера. Какой уже день непрерывно шли дожди. Хмурые тучи плотно укрывали небо, не давая прорваться ни единому лучику солнца. Была уже середина лета, но конные пути так и не просохли и кое-где были размыты огромными серыми лужами. Лошади натужно упирались копытами в хлипкую почву, пытаясь выдернуть телеги из очередной залитой водой промоины. И тогда люди слезали с телег и толкали их сзади, стремясь быстрее вылезть на сухое место. Всем до смерти надоело это четырехмесячное «путешествие».

Наконец, на небольшом полуострове показались звонницы монастыря.

– Ну вот, боярин, и обитель твоя, – с облегчением вздохнув, сказал пристав Роман Дуров, обращаясь к сидевшему на подводе Федору Романову. В этом старике с взлохмаченными седыми волосами и соломой, застрявшей в спутанной бороде, трудно было узнать некогда блестящего московского боярина.

Романов ничего не ответил. Он смотрел отрешенным взглядом куда-то вдаль, где небо упиралось в землю.

– Ну, вот он край вечного безмолвия, край земли Русской. Там за озером, за полосой далекого леса только бескрайнее Студёное море.

Здесь закончится его жизнь – потомка русских царей, вознамерившегося претендовать на престол своих предков. Больше не будет ничего: ни вольготной боярской жизни, ни интриг, ни врагов и сторонников… Только вечный покой и молитвы Господу.

У ворот Сийского монастыря путников встретил престарелый игумен Иона. Он уважительно поклонился приставу и сочувственно посмотрел на Федора Никитича.

– Вот, отче, новый постоялец к тебе: — обратился к игумену пристав: – велено держать его в строгости. В царской грамоте все отписано.

Благовестили к вечерне. Телега остановилась у соборного храма. Пристав Роман Дуров, прошел в алтарь. Игумен Иона со всеми соборными старцами вышел из алтаря и начал обряд пострижения.

Боярин уведен был на паперть. Там сняли с него обычные одежды, оставив в одной сорочке. Затем привели его снова в церковь, без пояса, босого, с непокрытой головой.

– Ты пришел, брат, в обитель сию, чтобы припасть ко святому жертвеннику и ко святой братии? – согласно Уставу спросил Иона.

Федор Никитич молчал.

– Желаю, жития постнического, святый Отче! – ответил за него пристав Роман Дуров.

– Воистину правильный выбор, но предстоит тебе трудами великими в молитвах избавиться от болезни грехов твоих. Волей ли своего разума пришел ты к Господу?

– Да, отче! – ответил за боярина пристав.

– Думаешь ли пребывать в монастыре и пощении даже до последнего своего издыхания?

– Да, – снова ответил Дуров.

– Сохранишь ли послушание к игумену и всей Христовой братии? Сможешь ли терпеть всякую скорбь и тесноту иноческого жития ради царства небесного?

– Да. Отче! – снова послышался голос пристава.

Федор Никитич стоял перед игуменом с низко опущенной головой. Игумен сделал краткое поучение и прочитал две молитвы. Наконец, в соответствии с Уставом игумен обратился к узнику:

– Возьми ножницы и подай мне.

Боярин по-прежнему безмолвствовал, склонив голову, будто все происходящее не имело к нему никакого отношения. Ножницы опять подал пристав.

Прядь волос упала на пол. И тогда Федор Никитич поднял голову и посмотрел в лицо игумену. И столько боли, гнева и ненависти было в этом взгляде, что Иона содрогнулся.

– Я не принимаю ваш постриг! Господь всегда запрещал насилие, особенно во имя свое!

Федор Никитич знал, о чем говорил: каноны святой Церкви запрещают любое насилие в служении Богу.

Человек может отказаться от мирской жизни и посвятить себя Господу, став монахом только по собственной воле.

– Но волею Государя нашего… – начал было игумен.

– Любой Государь не волен изменять божественные правила, а только следовать им! Никогда не было такого на Руси, пока Великий князь Василий III не повелел насильно постричь жену свою Соломонию, за то, что она не смогла родить наследника.

Князь женился повторно. Но что это, если не бессовестное отношение к вере со стороны тех, кто такой метод борьбы с неугодными применяет? Грех это тяжкий перед Богом! Тебе ли не знать этого, Отче?

Боярин поднял руку и уперся пальцем в грудь игумена. Иона побледнел, но промолчал.

Узник монастыря

После пострига Федор Никитич был помещен в маленькую темную келью под присмотр старцев Илинарха и Леонида.

Поскольку Федору Никитичу не позволили взять с собой в дорогу своего холопа, для помощи ему назначили молодого послушника Игнатия.

Все! Был ближний боярин Федор Никитич Романов – стал чернец Филарет.

Положение, в котором оказался бывший боярин Федор Никитич, а теперь – инок Филарет, не могло не вызвать сочувствия, даже у монастырской братии, хотя невинным страдальцем Филарет не был. Эту наполненную грязноватыми сумерками и крысиным шорохом келью, Филарет сам и выстроил себе…

Он стал монахом…

Можно говорить о том, что его постригли насильно. Можно говорить, что это несправедливо и нехорошо.

Все так.

Но постригли. Назад в мир у инока Филарета уже не было дороги, и надобно было смириться и – не он первый! – принять судьбу, которая уготована ему.

Три дня узник молчал, никому слова не проронил, из кельи никуда не выходил, только смотрел все время в узкое, забранное решеткой келейное оконце и молился. А на четвертый как с цепи сорвался: жившего с ним в одной келье монаха Илинарха (ведомого шпиона) «лаял, с посохом к нему прискакивал, из кельи выгнал вон и впредь приближаться к себе запретил». В церковь ходить Филарет и думать забыл, не то, что на клиросе петь! Даже в Великий пост не исповедовался, в храме не бывал, игумена и братию всю запугал. Что не по нём – сейчас за палку! Выбранит, хорошо, если не побьёт и приговаривает:

«Увидите, каков я впредь буду!»

Романа Дурова вскоре сменил прибывший из Москвы новый пристав стольник Богдан Воейков, которому, согласно царскому указу, предписывалось обходиться со ссыльным снисходительно: «покой всякой к нему держать, чтоб ему ни в чем нужи не было». Вместе с тем, чтобы порвать всякую связь опального с внешним миром, приказывалось смотреть за ним «накрепко», чтобы «к старцу Филарету к келье никто не подходил, и с ним ничего не говорил, и письма ни от кого никакого не подносил».

Воейков на своем посту решил проявить особое усердие, чтобы получить царскую похвалу. В ответ на очередную жалобу старцев Илинарха и Леонида о «бесчинствах» ссыльного, он решил сделать «назидание» упрямому узнику.

– Если не перестанешь бесчинствовать и не станешь жить по монастырскому чину, чернец, прикажу заковать в железо! – сказал он, войдя в келью Филарета.

Но «назидание» получил сам пристав. Филарет поднялся, хмуро посмотрел на пристава и вдруг ударил посохом в пол.

– Ты с кем разговариваешь, стольник? Я может и царев узник, но я верхний боярин и брат царя покойного! А ты кого, холоп, себе возомнил? Государя что ли? Ты почему царев указ не выполняешь? Почему я до сих пор в рваной рясе хожу? Сам в железа захотел? Иди и исполняй! Да не докучай мне без нужды! А то отправлю с верным человечком челобитную царю. Ты его норов знаешь! Пошел вон!

В глазах пристава мелькнул страх. Он выскочил из кельи и долго стоял в задумчивости. – Нет, каков чернец! Может быть и, в правду, силу в себе чувствует. Верно, есть в Москве людишки, готовые порадеть за опального боярина. Шепнут царю и все. Был Воейков и нет Воейкова!

Обо всем, что произошло при постриге и потом, было немедленно доложено царю. Сам царь ничего не мог поделать с тем, что «живёт старец Филарет не по монастырскому чину, всегда смеётся неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак, как он в мире жил, и к старцам жесток».

Для этого у него просто не было исполнителей. Вся страна ждала, когда же, наконец, узурпатора сметут с трона.

Сколько-нибудь верных людей, которым можно было бы приказать убить Филарета, не было под рукой – все они были брошены на борьбу против Лжедмитрия. И почти все не подтвердили свою верность царю Борису…

Бедный испуганный Воейков в доносах царю писал, что «Филарет по-прежнему бесчинствует и смеется над всеми: над игуменом, над ним, царским приставом, над боярами московскими, его государевыми слугами…Говорит, что все вокруг царя продажные предатели. Один у царя умный человек был – Богдашка Бельский, который зело разбирался в делах государственных, и того Борис по собственной глупости лишился».

А еще жаловался, что «доносить» на Филарета никто не желает.

Царь, читая доносы пристава, приходил в ярость, но сделать ничего не мог.

Какая такая сила есть у этого опального боярина, что заставляет его из далекого снежного безлюдья грозить царю карой небесной?

Но злая ирония истории била наповал. Романов мог смеяться сутками.

Ай да Годунов!

Свалил, растоптал величайшие боярские роды Романовых, Шуйских, Мстиславских, Бельских и иже с ними, старался, воевал, строил, кормил нищих тысячами, укреплял свое царство всеми средствами – и на тебе!

Явился никому не ведомый молодец, назвался сыном Ивана Грозного от седьмой жены (седьмой, когда закон с трудом признает даже третий брак) – и Рассея – мать падает пред ним на колени, позабыв все зверства и благодеяния царя Бориса! А патриарх Иов, благословивший расправу над Романовыми, вещает Отечеству, что-де сей «великий» человек жил в холопах у Романовых во дворе да проворовался и от казни утёк в монахи.

Тут сам патриарх Иов его возвысил, а царский двор Годунова его приветил!

Мало того, потом и польские магнаты, и избранный ими король, сам, коли не полагалось, папа римский, все иноверцы и православные почтили романовского холопа так, как никогда не почитали его господ!

То, что мир сошел с ума, было совершенно ясно. Но Филарета заставлял особенно надрывно хохотать тот факт, что бесподобная по смехотворности, но весьма вероятная победа холопа несла освобождение из опалы и возвышение фамилии ближайших родичей вымершей, добитой Годуновым, царской династии и лично ему, Фёдору Никитичу Романову.

* * *

Умер великий Государь Борис Федорович Годунов, а потом через сорок дней и его законный наследник Федор Борисович.

Все это совершилось так быстро, что на окраинах Московского государства еще не успели получить вести о кончине царя Бориса, как уже дьяки и подьячие опять сидели за работой и наспех писали во все концы Русской земли о кончине царя Федора Борисовича и о вступлении «на прародительский престол законного, прирожденного великого государя Дмитрия Ивановича».

Не скоро доходили эти важные вести и до отдаленных городов, лежавших на востоке и севере Руси, еще дольше, еще медленнее проникали они в отдельные поселки и обители, лежавшие в глухих местах.

Потому и немудрено, что даже и тот дьяк Челобитного приказа, который был новым государем отправлен в Антониев-Сийский монастырь «с тайным делом», приехал в эту дальнюю обитель уже по первопутку и, надо сказать правду, насмерть перепугал старого игумена Иону.

– Ты, старче, кого в церкви Божьей за службой поминаешь? – спросил игумена дьяк, едва переступив порог обители и предъявляя ему свои полномочия.

– Как кого? Вестимо поминаю, кого нам указано: по преставлении царя Бориса поминаю законного его наследника, великого государя Федора Борисовича, и матерь его Mapию Григорьевну…

Дьяк резко перебил его на полуслове:

– Изволь это тотчас отменить и поминать ныне благополучно царствующего законного государя Дмитрия Ивановича. Вот тебе о том и указ от патриарха Игнатия.

Игумен вдруг изменился в лице: крайнее смущение выразилось в его широко открытых глазах, губы шевелились без слов…

Он долго не мог оправиться от своего волнения, не мог произнести ни звука, не решался даже принять патриаршей грамоты, которую ему протягивал дьяк.

– Не ведаю, о каком патриархе ты говорить изволишь… У нас патриарх Иов поминается.

– Ну, был Иов, а теперь Игнатий! Был царь Федор, да волею Божьей помре, ну, и теперь стал царем Дмитрий на Москве! Русским тебе языком говорят…

– Дозволь узнать, – как-то особенно смиренно и приниженно заговорил игумен Иона, запуганный строгим дьяком, – и патриарх Иов тоже волею Божьею…

– Нет, не Божьею, а царскою волею сведен с патриаршего престола и заточен в Старицкий монастырь.

– Да читай же грамоту, там все написано!

Совершенно оторопевший и растерявшийся старик игумен взял, наконец, грамоту, стал ее читать, и дьяк видел, как тряслись его желтые сморщенные руки. Дочитав грамоту до конца, игумен положил ее на стол, перекрестился на иконы и, обращаясь к дьяку, сказал более спокойным голосом:

– Ну, какое слово государево ты передать изволишь?

Дьяк полез за пазуху и вытащил другую грамоту.

– Здесь у тебя в обители находится сосланный Годуновым опальный боярин Федор Романов, в иночестве Филарет…

– Архимандрит Филарет.

Дьяк удивленно поднял брови.

– В прошлом году еще патриарх Иов даровал Филарету сан архимандрита.

– Ну, так веди меня к нему немедля, царский указ ему объявить.

На монастырском дворе встретился им пристав Воейков. Низко поклонившись московскому дьяку, пошел следом. По дороге дьяк продолжал просвещать старого Иону:

– Государь приказал срочно вернуть в Москву всех своих ближних родственников, безвинно осужденных Борисом «окаянным» на тяжкие страдания. Стало быть, и с Филарета опалу снять и с почестью сопроводить к царскому двору.

– Так кем же архимандрит Филарет приходится государю? – изумленно спросил Иона.

– Братом двоюродным.

Иона только ойкнул, мысленно возрадовавшись, что не успел наговорить царскому посланнику чего-то плохого на своенравного Филарета.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ширинка – короткое полотнище ткани во всю ширину, полотенце.

Вернуться

2

Ярыжка – низший служитель приказа, исполняющий полицейские функции.

Вернуться

3

Тулумбас – большой турецкий барабан.

Вернуться

4

Парсуна – ранний «примитивный» жанр портрета в стиле иконописи.

Вернуться

5

Пеканы – выпеченые из теста маленькие стаканчики, в которые хозяйки закладывали начинку: грибы, квашеную капусту, ягоды…

Вернуться