Милена Есенская
Город украденных улиц

Неожиданная экскурсия. Пролог

Все дороги ведут до Рима,

И по каждой можно проехать мимо.

Станислав Ежи Лец

Мэри Пустякова сидела на кровати за книгами, попеременно то скучая над медицинскими справочниками, то листая потрепанный рыцарский роман. Головная боль мигрировала от правого виска к левому: в этой просторной квартире, арендованной каким-то чудом за скромную цену, подчас не удавалось толком отдохнуть, потому что улица, на которую выходили оба окна, была слишком шумной. Гудки экскурсионных автобусов лишали покоя с шести утра до полуночи, и постоянная бессонница частично объясняла дешевизну этого прекрасно обставленного, комфортного жилья.

Огибая большую лужу, нежданно-негаданно возникшую на тротуаре, изрядно промокший человек обсуждал с кем-то по телефону египетские древности.

– Вы мне проверьте отчетность по мумиям крокодилов, – строго выговаривал он в трубку начальственным тоном. – Их было тринадцать, а у вас по бумагам выходит на одну меньше. Если я узнаю, что этот крокодильчик уплыл на черный рынок, уволю всю вашу контору.

Его голос проникал в комнату сквозь плохо прикрытое окно: сердитый, но тем не менее звучный и приятный, он стелился поверх шлепков редеющих капель, падавших с карниза, и шуршания тугих водяных струй, вылетавших из-под колес автомобилей.

– Погоди, у меня вторая линия. И тебе не хворать. Ну что ты мне опять про этот дом! Тебе ведь просто нужно вникнуть в суть конфликта. Сантехнику два раза меняли, два, повторяю тебе. А суть вот в чем: у твоего драгоценного дома номер пятнадцать аллергия на карри, поэтому он и выживает с улицы индийское кафе всеми правдами и неправдами. Или кафе закроем, или вас будут топить каждую неделю, выбирай.

Все-таки плохо жить на первом этаже.

Мэри отложила книгу и, сделав несколько шагов по антикварному исфаханскому ковру, закрыла окно, не желая слушать продолжение телефонной беседы, а затем повернулась к маленькому полукруглому бассейну с искусственными кувшинками. Она окунула в воду носовой платок и прижала к пульсирующему виску.

Когда боль чуть утихла, девушка начала складывать в сумку листовки – две сотни объявлений о пропаже брата, студента медицинского университета, который исчез десять лет назад. Мэри все еще не теряла надежду его найти; аккуратно рассовывая разноцветные бумажные прямоугольники по карманам спортивной сумки, она раздумывала о том, что еще ни разу не вешала объявления в Японском квартале, – через который, кстати говоря, частенько идут студенты-медики, учиться иглоукалыванию на Пекинскую улицу.

Ее объявления очень быстро заклеивали другими или срывали, поэтому каждое воскресенье она вешала их заново, обходя квартал за кварталом, пока не падала от изнеможения. На одной из испанских улиц ее угораздило повздорить с дворником из-за какой-то ерунды, и мстительный старик пригрозил сообщить в муниципалитет, что она якобы лепит свои бумажонки на севильские особняки семнадцатого века. Это было вранье, она не трогала здания, но дворнику, который исправно следил за порядком в Испанском квартале уже много лет, могли и поверить.

Вдруг трель дверного звонка оторвала ее от раздумий.

Мэри боязливо высунулась в прихожую: она никого не ждала. На ней была уютная пижама, а в квартире царила суббота с ее маленькими послаблениями вроде неубранной постели и немытых кофейных чашек.

Повторное дребезжание звонка разрушило слабую надежду, что это ошибка: за дверью находился нежданный визитер, энергично давивший на кнопку.

Мэри бесшумно приблизилась к двери и посмотрела в глазок: на лестничной площадке стояла девушка в бежевой шляпке-таблетке с плюмажем из перьев цапли и в платье старинного кроя, а за ней – вот сюрприз! – десяток школьников, примерно двенадцати лет от роду, в дождевиках и с зонтами, с которых обильно капала вода. Все они, как один, вопросительно пялились на глазок.

– Я вас не знаю, – неуверенно сказала Мэри, чувствуя, как ее охватывает беспричинная паника. – Вы, наверное, ошиблись дверью. (Она жила в квартире всего две недели. Возможно, гости пришли к бывшим арендаторам?)

– Откройте, это неожиданная экскурсия, – вежливо произнес голос за дверью – спокойный, уверенный, с вкраплением надменных ноток.

– Кто? Что?

Ответом ее не удостоили.

– Послушайте, это квартира, а не музей, какая еще экскурсия? – Мэри переминалась с ноги на ногу.

– У нас мало времени, мы и так долго ехали по раскисшей дороге из фольклорного заповедника, – голос за дверью становился все менее дружелюбным.

Гостья извлекла из сумки какую-то карточку с мелким текстом и печатью в виде эдельвейса и подняла повыше. Очевидно, Мэри демонстрировали некий документ, что-то вроде удостоверения, которое все равно не было возможности разглядеть в дверной глазок как следует.

И вдруг – о, непредвиденный ужас! – в замке стал напористо поворачиваться ключ. Девица в странном наряде деловито и спокойно открывала дверь чужой квартиры. Мэри замерла, на секунду понадеявшись, что это все же какая-то ошибка и ключ не подойдет к замку (параллельно успев конфузливо подумать, что сейчас полдюжины человек увидят ее в пижаме), но через секунду стало ясно, что дверь сдалась на милость захватчиков – девушка вынуждена была отступить вглубь жилища.

В прихожую ввалились дети, и квартира заполнилась довольным гудением голосов. Школьники по-хозяйски разулись и стали небрежно цеплять на вешалку целлофановые дождевики, прямо поверх нарядного, тщательно выглаженного плаща Мэри.

– Зонтики на кухню, чтобы просохли, – приказала барышня в шляпке. Мэри в бессильном изумлении таращилась на нее: на бежевой груди болталась табличка «экскурсовод первой категории»; имени, правда, не удалось рассмотреть, только букву А, напечатанную готическим шрифтом и оттого смахивающую на выгнутую кошачью спину. Между тем дети уже лились стремительным ручейком на просторную кухню – то и дело раздавался лопающийся звук раскрывающихся зонтов.

– Что вы делаете?! – Мэри замерла на пороге, разглядывая десяток разноцветных зонтиков, отрезавших дорогу к плите и холодильнику. Кто-то из юных экскурсантов бросил рюкзак прямо на стол, и, пока обитательница квартиры с нарастающим ужасом созерцала изменения в кухонном ландшафте, девица в бежевом уже раздавала детям фирменные фонарики с желтым эдельвейсом и специальную обувь на нескользящей подошве. Увидев эту экипировку, Мэри окончательно перестала что-либо понимать.

Что можно исследовать в ее квартире при помощи фонарика, ну разве что кладовую в два с половиной квадратных метра?

Между тем пернатая девица прицыкнула на двух детей, предпринявших попытку поживиться на кухне фигурными пряниками и вишневым изюмом.

– Не трогайте чужие вещи, – предупредила экскурсовод и преспокойно отправилась в спальню, служившую по совместительству гостиной, и тут же, нарушив собственное распоряжение, опустилась на колени и принялась энергично скатывать в трубочку старинный ковер.

Так за одну секунду Мэри перестала быть хозяйкой жилья, оплаченного за шесть месяцев вперед; девушка стояла разинув рот, разглядывая этот странный мираж, вторгшийся в безмятежное течение субботнего дня. Ее взгляд перебегал от детей, которые уже успели устроиться на креслах, стульях и полу, к вычурно одетой визитерше, скользя по сложному абрису замысловатого платья и невольно проваливаясь в глубину роскошных темных гранатов ее ожерелья. В душе у Мэри еще теплилась надежда, что она все-таки задремала над томиком «Романа о Розе» и видение сейчас растает.

Но нет: дети и несуразная барышня в перьях отказывались исчезать. Девица закончила манипуляции с ковром, и Мэри увидела, что под ним обнаружилось что-то похожее на дверь. Незнакомка извлекла из кармана связку ключей, выбрала из них самый изящный, с навершием в виде цветка, и не без усилий отперла замок.

В открывшемся черном квадрате луч фонаря высветил лестницу с перилами, уводящую в холодную густую тьму.

– Приготовить фонарики, – скомандовала девица.

Дети дисциплинированно и проворно начали спуск; их блестевшие от дождя головы исчезали в подземелье одна за другой, будто кто-то неспешно опускал бусы в бездонную шкатулку.

Экскурсовод спускалась последней, без труда управляясь с полами театрального наряда. Раздраженно взглянув на подошедшую к люку Пустякову, она сказала:

– Вам нельзя, дорогая. – Хотя девушка и не собиралась следовать за ней.

Рука в атласной перчатке цвета шампанского захлопнула дверь; звякнула щеколда, и сразу же наступила идеальная тишина.

Только капли с карниза все еще глухо шлепались на подоконник.

Мэри ошарашенно стояла возле люка, не зная, что делать: то ли позвонить в полицию, то ли дождаться возвращения неожиданных экскурсантов. Однако совершенно очевидно, что девица в шляпке была здесь не в первый раз, и это обстоятельство заставило Мэри не торопиться с решительными действиями.

Пока непрошеные гости исследовали подземелье, Пустякова переоделась в брюки и рубашку, пригладила непослушные вихры коротко стриженных волос, заварила чаю и устроилась в кресле прямо напротив загадочной двери.

Примерно через полтора невыносимо долгих часа дверца люка распахнулась снова: Мэри невольно вздрогнула, отставив в сторону чашку. Первым из черного квадрата вынырнуло перо цапли (и не боится ведь сломать), прямое и чуть торжественное, потом крохотная шляпка, приколотая шпилькой на пышную прическу, а затем и строгое лицо. Мэри хотела что-то сказать, но незнакомка, усевшись на пол перед люком, отстегнула от пояса небольшой рупор и гаркнула во тьму:

– Эй, поживее там, нам еще нужно успеть в луарские замки, а они закрываются в пять.

Снова комната наполнилась детьми, уставшими, но довольными. Некоторые бесцеремонно попытались усесться на кровати, так что Мэри едва успела их согнать.

– Быстрее, замок Веррери уже наверняка нас заждался, – торопила детей экскурсовод. – Собирайтесь. Эй, что вы там забыли в этом бассейне? А ну, живо, не рассиживаемся, все на выход. – Девица, к облегчению Мэри, указала школьникам на дверь.

– Я устала, я чаю попить хочу,– вдруг заканючила одна из девочек.

– Ах так…

Барышня в шляпке сурово свела брови и притворно-сочувственным тоном произнесла:

– Вы оставайтесь, конечно, чаевничайте. Но только учтите: нытиков на экскурсию «Галопом по Европам» не берут.

Аргумент неожиданно подействовал, и школьница покорно поплелась в прихожую, где уже одевались остальные.

Через несколько минут в квартире снова стало тихо и пусто, как будто и не было ничего. Мэри выглянула во двор: дети, перепрыгивая лужи, устремились к синему с желтым эдельвейсом экскурсионному автобусу, а хохлатая барышня о чем-то переговаривалась с водителем, оберегая свою шляпку от мелкой мороси куполом зонта, гармонировавшего по цвету с нарядом. Кажется, совершенно никто не был пристыжен тем, что ее субботний покой нарушен, пол варварски затоптан, а красивые диванные подушки хаотично разбросаны по комнате. Спасибо, что хотя бы ковер расправили и вернули в прежнее состояние.

Мэри вышла на лестничную площадку взбешенная и раздосадованная, с твердым намерением идти писать заявление в полицию. По пути она столкнулась с соседкой.

– Погода сегодня не задалась, верно? – спросила ее женщина, отряхивая капли с зонта. Ее руки были слегка выпачканы оранжевым лаком: она работала реставратором мебели.

Мэри поделилась с ней кошмарным событием.

– Целый табун невоспитанных школьников, – пожаловалась она и сообщила о своем желании поставить в известность полицию.

– Не нужно, – засмеялась соседка. – Перья на шляпе, и вообще выглядит так, будто из девятнадцатого века сбежала? Так вот, ты ничего не добьешься, это дочка мэра, Альциона. Никто и слушать не станет. Это она тебя пожалела, нищую студентку, ведь квартиру хозяйка сдала в обход закона. Если Альциона не будет чинить препятствий твоему проживанию здесь, то считай это крупным везением, ведь до медицинского отсюда рукой подать, и цена мизерная. Ну, придется терпеть небольшие неудобства, поскольку живешь аккурат над экскурсионным объектом. Я уж не стала тебя заранее расстраивать.

Мэри вернулась в спальню и повалилась на кровать почти без сил.

Так вот почему эту квартиру, с просторной лоджией, укрытой с одного боку пышным глянцевым плющом, с фарфоровыми чашками толщиной в яичную скорлупку, из которых так боязно было пить чай, с освещением, повиновавшемся хлопку в ладоши, и нарядным сквером с декоративными тыковками и петуньями под окнами, ей сдали за символическую плату…

Мэри трезвонила хозяйке всю неделю, но та не брала трубку.

Когда девушка наконец дозвонилась, то владелица исфаханского ковра и слушать ее не стала.

– Я же говорила, что будет немного шумно, – с ленивой злостью ответила хозяйка.

…Каждую субботу неожиданные экскурсии маршировали теперь по квартире Мэри, и с этим решительно ничего нельзя было поделать.

Дом купца Иголкина

Здравствуй, мой давний бред,—

Башни стрельчатый рост…

Осип Мандельштам

Крепкий двухэтажный бревенчатый особняк готовился к отходу в иной мир. Дом, принадлежавший некогда купцу второй гильдии Иголкину, с великолепными наличниками – в языческих петушках и восьмиконечных звездах, нанизанных на гирлянду стилизованных лилий, – собирались сносить.

Он прожил без малого сотню лет и все еще не утратил былого очарования: стоило лишь заново искупать в пунцовой краске ромбовидные солнца над окнами, починить крышу с затейливыми печными трубами, поправить вросшие в землю ворота, – и он снова ловил бы на себе восхищенные взгляды прохожих.

Напрасно зима прицепила ему роскошные эполеты из хрустальных сосулек и выстлала серебряным снегом крышу, будто призывая полюбоваться, как он хорош; судьба особняка была решена.

В Семизвонске осталась едва ли дюжина исторических зданий. Почти все старинные дома уничтожили, а улицы заковали в бетон. Теперь бал правили многоэтажные дома,– ведь стоимость квадратного метра земли в городе, где без труда можно было найти работу на процветающем никелевом предприятии, приближалась к цене квадратного метра чистого золота, усеянного редкими бриллиантами.

Подросток лет тринадцати стоял неподвижно: он разглядывал особняк и беззвучно с ним прощался. Позавчера несколько лучших фотографов, приглашенных им, сделали множество снимков купеческого дома в разных ракурсах, но он все никак не мог отвести взгляд от деревянных кружев.

– Хватит уже, пора ехать. Особняк просто разбирают. Его отвезут на специальный склад, потом соберут заново. – Мать, раздосадованная упорством сына, тянула его обратно в машину рукой, закованной в безумно дорогие браслеты. – Ты видишь римские цифры на бревнах?..

Мальчику казалось, что окна с красными веками наличников похожи на заплаканные глаза. Неожиданно крупная сосулька оторвалась от карниза и с грохотом обрушилась на машину. Через секунду автомобиль снялся с места и исчез за поворотом, увозя подростка в клубящуюся холодным туманом январскую даль.

Двое мальчишек (один – сын никелевого магната Темирханова, а другой – главного архитектора города Чернышова) последние три года по два раза в неделю взбирались на крышу купеческого особняка – по удобным водосточным трубам с витыми приступками, будто кем-то любезно размещенными для более комфортного восхождения.

Когда они оказались здесь впервые, их целью было срисовать необычную трубу в виде дракона с раздутыми ноздрями, разинувшего пасть и таращившегося в небо, словно собиравшегося проглотить чуть подрумяненные закатным солнцем облака, – и еще щегольский деревянный конек и навершия декоративных башенок.

Когда они оказались здесь впервые, их целью было срисовать щегольский деревянный конек, навершия декоративных башенок и необычную трубу в виде дракона с раздутыми ноздрями, который широко разинул пасть, будто собираясь проглотить чуть подрумяненные закатным солнцем облака.

Устроившись поудобнее, они развернули свои толстые альбомы с сотнями набросков и эскизов, как вдруг оба, глянув на улицу, уже накинувшую кокетливую золотистую вуаль августовского вечера, поняли, что не узнают ее.

Бестолковые невзрачные дома из бетона и стекла исчезли, уступив место деревянным и каменным особнякам в старинном вкусе.

Жужжание автомобилей сменилось стуком лошадиных копыт, а публика на тротуаре оказалась одетой в театральные наряды, лишенные, правда, надуманности и еще не наглотавшиеся пыли гримерок.

Мальчишки сидели какое-то время в оторопи, разглядывали изысканный шрифт магазинных вывесок, потом привстали и встряхнулись, пытаясь сбросить с себя наваждение, но ничего не поменялось. Вокруг крыши сколько хватало глаз разлился девятнадцатый век. Несколько обветшалых особняков, затерянных среди бетонных зданий, теперь выглядели значительно новее, из труб неспешно бежал дымок, намекая на вечернюю трапезу, а многоэтажные дома, еще утром покрывавшие деревянных соседей презрительной тенью великанов, испарились без следа.

Десятки вечеров провели они здесь, прогуливая школьные занятия и вызывая родительский гнев, перенося на бумагу старинный квартал, не упуская ни одну из тысячи деталей, рисуя дам в причудливых платьях, отделанных игольным кружевом, мальчишек, торгующих пирожками с вязигой, и лавочки, набитые заманчивыми жестяными шкатулками с чаем и печеньем.

И вот теперь этого дома больше не существовало в природе. Он ушел в рай для деревянных построек – если таковой, конечно, имеется.

Гибель особняка оказала неизгладимое впечатление на этих двух пареньков, которые уже совсем скоро превратят Семизвонск в самый необычный город на земле.

Рустем Темирханов – разумеется, если отминусовать от него баснословные капиталы отца, – не представлял из себя ничего из ряда вон выходящего; Евгений Чернышов, напротив, был одарен всяческими талантами.

Начать хотя бы с того, что с детства он отличался сообразительностью; уже в пять лет, когда бабушка пересказывала ему разные истории из Ветхого Завета, мальчик резонно заметил, как Иисус Навин мог остановить солнце над Гаваоном, если оно и так не движется. Старушка не нашлась что возразить и впредь стала более осмотрительной в выборе сюжетов. Отца он озадачил вопросом, отчего в летописи Киев назван матерью городов русских; в 12 лет, когда в школе проходили курс мировых религий, он невинным тоном осведомился, почему христиане с таким энтузиазмом ждут Страшного суда, если души после смерти сразу распределяются в ад или рай, а чистилище – лишь неуклюжее изобретение богословской мысли тринадцатого века? Не для того ли его, собственно, и придумали его, чтоб прикрыть брешь в логике?..

В общем, он все подмечал и ко всему придирался, но самый болезненный вопрос так никому и не задал: почему у греков, столь искусных в архитектуре, не нашлось музы-покровительницы этого благородного ремесла, в то время как литературу, например, опекали целых шесть мифических полубогинь?

Главной страстью Чернышова, как можно догадаться, была как раз архитектура, столь незаслуженно брошенная античными божествами на произвол судьбы. Он хотел стать архитектором, да не каким-нибудь заштатным, а самым лучшим; у него имелись к этому большие способности. Правда, была у юноши одна странность, которая беспокоила родных – его частенько заставали говорившим с самим собой. Родители несколько раз показывали отпрыска докторам, но те не обнаружили никаких признаков сумасшествия.

Как выяснилось намного позднее, он общался вовсе не с собой, а с окружавшими его домами. Все началось с диалогов со стенами собственной комнаты, потом он научился слышать и весь дом в целом; через какое-то время мальчик уже уверенно болтал со всей улицей.

Чернышов обладал врожденной способностью разговаривать с камнями и не только с ними: песок, глина, металл – все, что относилось к стихии земли, выходило с ним на контакт. Дерево и бетон тоже были слышимы, правда чуть более глухо.

У стен есть уши – эта набившая оскомину поговорка обрела для будущего архитектора иное значение. Не только уши, но и язык, и сердце – оказывается, дома не были этим обделены. Другой вопрос, что основная масса людей не умела их слышать; но у Чернышова, как видно, получалось.

Замкнутый и необщительный с людьми, со зданиями он обнаруживал удивительную говорливость. Все начиналось как невинное озорство, и никто даже отдаленно не мог предположить, в какую масштабную авантюру все это  выльется со временем.

Смекнув после нескольких визитов к доктору, что все остальные представители рода человеческого не обладают подобной чувствительностью, Чернышов стал общаться со зданиями только тогда, когда его никто не слышал. Свой секрет он поведал лишь ближайшему другу, с которым вместе учился в школе. Тот безоговорочно в эту способность поверил, уже тогда уловив в ней возможные выгоды. Чернышов был рад такому пониманию, и начал без стеснения здороваться при Темирханове с мраморными ступеньками школы, по которым приятели поднимались каждый будний день.

Собственно, на крышу дома купца Иголкина они попали тоже благодаря Чернышову. Евгения пригласил сам особняк, решив раскрыть свою тайну перед двумя мальчишками, которые так не походили на всяческий уличный сброд, царапавший ему бока гвоздями и битыми стеклами. Интеллигентные, причесанные, с альбомчиками для рисования в заплечных чемоданчиках, – дом постарался оказать этим молодым людям самый радушный прием. Он вел себя, можно сказать, по-отечески, приглядывал за ними, когда юнцы карабкались на крышу: их руки и ноги будто липли к трубе, исключая саму возможность падения.

Гибель особняка сделала этих юнцов жестче, циничнее и, как выяснилось позже, подтолкнула к противоправным деяниям.

Евгений, уже твердо решивший поступать на архитектора, поначалу и не предполагал истинную глубину своих способностей. Он вообще не придавал особого значения болтовне с домами, но после его поездки во Францию все переменилось.

Это был его первый вояж за границу: по окончанию школы отец Темирханова оплатил двум друзьям тур по Европе длиной в полгода с посещением всех основных архитектурных достопримечательностей, – втайне надеясь, что парни выкинут из головы этот трухлявый дом, за который они не переставали его упрекать. А может, и вообще забудут свои чудачества и устроят на отдыхе приличные их возрасту попойки и кутежи.

Его расчеты не оправдались ни на йоту: наши герои, тщательно отгладив рубашки, бродили по историческим центрам городов, зарисовывая всевозможные соборы, дворцы и просто красивые здания, восхищаясь их утонченностью и ведя мудреные, не каждому понятные беседы, – в том числе и о погибшем особняке.

Все началось в Шартре. Проведя неделю в Париже, юноши направили стопы в городок на реке Эр, желая увидеть местный Нотр-Дам. Он был знаменит на весь мир своими двумя башнями, выстроенными в совершенно разных стилях.

Древний собор по-стариковски дремал на солнышке, пока молодые люди переносили в альбомы контуры скульптур с портала восьмисотлетней давности. И тут Чернышов невзначай осведомился, как здоровье у почтенного сооружения.

Собор решил, что парнишка шутит, но, к своему удивлению, обнаружил, что дерзкий

юнец расслышал его ответ. Тут уж шедевр ранней готики пришел в восторг и начал болтать с ним о чем ни попадя, и в итоге Темирханов, потеряв собеседника, даже немного разозлился.

Тогда Евгений, видя, что здание истосковалось по общению, оставил приятеля в гостинице и явился на соборную площадь ночью. Сначала юноша пытался выяснить, является ли подлинником вуаль Девы Марии, хранящаяся в шартрском Нотр-Даме с незапамятных времен; собор отвечал уклончиво; и вдруг слово за слово Чернышов в шутку предложил ему сдвинуть на несколько градусов витражную розу на западном фасаде. Он потом и сам не мог вспомнить, зачем это ляпнул. Вопреки его ожиданиям собор отнесся к глупой просьбе серьезно и сказал, что готов не только розу сдвинуть, но и шляпу снять перед столь способным молодым человеком, если бы таковая у него имелась.

Чернышов посмеялся и настоял на розе; ему все это казалось лишь забавой. Но на следующее утро, придя к готическому зданию, юноши застали перед ним толпу всполошившихся людей – работников собора, а также экстренно вызванных искусствоведов, историков, полицию и иных ответственных лиц. Витражная роза на фасаде повернулась вокруг своей оси на несколько градусов, – рисунок, разумеется, сместился.

В тот день исторический памятник закрыли для посетителей, отдав его на растерзание целой куче экспертов, которые так и не смогли объяснить, что послужило причиной столь невероятных изменений.

Следующей ночью Евгений попросил собор вернуть все на свои места и почти сразу же, растолкав спящего Темирханова, во всем ему признался. Приятели сбежали из Шартра на ночном поезде, следовавшем в Лион, – как будто кто-то мог заподозрить их вину!

У Чернышова бешено колотилось сердце: он вовсе не ожидал, что столь древний, умудренный опытом собор воспримет его вздорную шутку абсолютно серьезно.

Вернувшись в родной город, они, успокоившись, с восторгом вспоминали о своих проказах.

– Навел ты шороху, – хохотал Рустем: здесь, в Семизвонске, все произошедшее казалось не более чем причудливым сном.

Следующим летом Чернышов отправился в Европу один – его друга нежданно-негаданно настигла любовь, и он на некоторое время утратил интерес к архитектуре.

Пока его младший приятель куролесил во Франции, Рустем встречался с девушкой из деревни, которая впоследствии стала его женой. Родственники, конечно, чинили препятствия неравному браку, но как-то вяло, и через полгода окончательно смирились. Девица быстро свыклась с жизнью в богатом семействе и даже переменила казавшееся ей невзрачным имя Наталья на Натэлла.

Еще через год в Страсбурге Чернышов задумал свое первое преступление, а именно: похищение небольшого фахверкового особняка. Такие дома нравились ему до безумия, но ни про какую кражу он поначалу и помыслить не мог; так получилось, что дом, в общем-то, сам склонил его к беззаконию. Фахверковая обитель торговца английским сукном простояла на этой улице пять веков, но ни разу ей не доводилось встречать человека, способного услышать и понять ее каменную боль, скопившуюся за столетия и глубоко запрятанную в грудной клетке из деревянных балок.

Чернышов, прогуливаясь по средневековой улочке, без всякой задней мысли осведомился у симпатичного здания, как его дела. Дом с минуту озадаченно молчал, но потом обрушил на юношу целую лавину жалоб – что он уже давно ждет, когда мэрия обратит наконец на него внимание и подлатает различные изъяны, которыми он обзавелся за последние несколько десятков лет.

В разгар беседы начался дождь; узнав, что юноша – архитектор, дом как будто плакал дождевыми каплями и просил не покидать его.

Чернышов довольно сердито ответил на эти надоедливые излияния:

– Не переселяться же мне в Страсбург из-за вашего каприза.

Тогда дом попросил забрать его к себе, в тот дивный край, где живут столь прекрасные молодые люди, которые относятся к домам с уважением, а не как к бессловесной скотине, годящейся только для обслуживания людских нужд. Дом льстил, пресмыкался и пел дифирамбы юнцу; он как будто вцепился в Чернышова и в итоге выбил из него обещание увезти его с собой в Россию.

С тяжелым сердцем Евгений вернулся в Семизвонск и выложил все Темирханову.

– Ну и дурак же ты, зачем наобещал, – ответил тот. – Да забудь про этот трухлявый дом. Тоже мне, гусь страсбургский. У него крыша съехала на старости лет, а ты и уши развесил.

Прошло три года; Темирханов унаследовал все состояние своего отца, возглавив никелевую империю, и вдруг сам поднял забытую тему с фахверковым домом.

– Все думаю, почему бы не вывезти этот домишко втихую? Да ведь только рано или поздно найдут его здесь, пусть и не сразу, – посетовал Рустем.

– А мы заменим его копией, – неожиданно предложил Чернышов. – Поверь, неотличимой копией.

Приняв роковое решение, они приехали в Страсбург вдвоем. Бывшая резиденция суконного торговца уже и не чаяла увидеть юношу, посчитав его лжецом и пустобрехом. Заговорщики обсудили детали; дом решил прикинуться больным и имитировать внезапное разрушение. Действительно, за какой-то месяц он стал усиленно изображать обветшание и обвалил для пущей убедительности кусок крыши. Хозяева особняка поспешно съехали к родственникам; мэрия наконец обратила на страдальца внимание и отправила к нему на помощь целую толпу реставраторов. Меж тем, за городом, в специально арендованном большом гараже, в разобранном виде уже лежала копия дома, изготовленная так мастерски, что могла обмануть самых квалифицированных архитекторов, историков и искусствоведов.

Чернышов достиг полного сходства с оригиналом при помощи каких-то непостижимых, почти магических манипуляций – в своей лаборатории в Семизвонске он изготавливал особые растворы, в которых вымачивал деревянные балки, чтобы состарить их на необходимое количество лет, потом колдовал с загадочными порошками и притирками, создавая запах времени. Таких фахверков Евгений мог налепить хоть сотню в родном городе, но его держало слово, которое он столь необдуманно дал старинному особняку.

Дом, между тем, разрушался все больше и больше, – он разваливался просто на глазах; в группе специалистов, мобилизованных для его спасения, одна треть была подкуплена Темирхановым. Никелевые гонорары заставили людей молчать, и ночь за ночью старые детали заменялись на новые.

Опуская подробности транспортировки, просто скажем, что уже через несколько месяцев здание появилось на окраине элитного поселка под Семизвонском, где находился загородный особняк Темирханова.

После завершения дерзкой операции двое проныр радостно чокнулись шампанским.

–Ну, ты прямо вольный каменщик, – сказал Темирханов, переводя восхищенный взгляд то на дом, то на Чернышова. – Даже слишком вольный.

После первой удачной кражи друзья стремительно покатились по наклонной. Сначала они тащили отдельные интересные детали, не рискуя больше связываться со зданиями. Эти пройдохи, например, играючи изготовили копию Шартрского лабиринта и ловко подменили старый на новый, опять прикрывшись реставрационными работами. Собор, их давний приятель, был в восторге от таких проказ и даже просил заменить несколько статуй на аркбутанах, которые, как оказалось, завидовали статуям, стоявшим в порталах. Каменные обитатели храма постоянно переругивались меж собой, отчего готический шедевр уже порядком устал. Однако на этот раз молодым людям хватило ума не пойти у здания на поводу.

Им удалось втолковать почтенному представителю средневекового искусства, что нет никаких гарантий, что и у новых статуй со временем не испортится характер – совершенно очевидно, что аркбутаны и портал разительно отличались меж собой степенью комфорта. Статуи на портале ежедневно глазели на разношерстную толпу посетителей, обсуждая их не хуже заправских сплетниц; а жильцы аркбутанных высот могли только наблюдать за облаками и звездными галактиками – их каменное зрение превосходило точностью лучшие телескопы, но таращиться все время на туманность Персеид, кочующую по августовскому небу, давно всем наскучило. Собор, измотанный ежедневными перебранками, очень надеялся, что эти молодчики увезут наиболее скандальные статуи к себе, но просчитался.

Размявшись в Шартре, друзья перебрались в Париж, где стали развлекаться тем, что сманили парочку горгулий с крыши Нотр-Дама, прицепив на фасад свои собственные, практически не отличимые поделки. На одной из лап каменного животного Евгений вывел небольшую надпись: «Привет от мастера Чернышова», посчитав с вполне простительной для юных лет уверенностью, что это необыкновенно весело и остроумно.

Стоит заметить, что время от времени в архитекторе пробуждалась совесть, но он тут же убаюкивал ее доводами, что это не что иное, как месть за дом купца Иголкина, – и бесчинства продолжались.

После первой удачной кражи друзья следующие несколько лет чуть ли не каждые два-три месяца летали во Францию. Там они устраивали Тур де Франс на собственный манер: катались по стране на велосипедах, заезжали в старинные города, одурачивая, сбивая с толку и сманивая с насиженных мест разные архитектурные интересности. В итоге через год знаменитая статуя улыбающегося ангела из Реймса улыбалась уже на берегу Кокшенки, — реки, протекавшей через Семизвонск, – а двое друзей, чувствуя полную безнаказанность, распоясывались все больше и больше.

Вторым украденным после фахверка зданием стал парижский особняк Клюни – точнее, некоторая его часть, примерно одна шестая. Чернышов давно был влюблен в эту постройку: он мог часами не выходить из милых его сердцу стен, разглядывая поражающую воображение коллекцию средневекового искусства, дарить воздушные поцелуи принцессам в разукрашенных блио, мастерски вышитым на гобеленах, и ловить в ответ их восхищенные взгляды.

Болтал он и с особняком: тот рассказывал ему про Клюнийскую реформу и ужасы чумы, все больше проникаясь симпатией к необычному посетителю.

Заручившись расположением одного из самых знаменитых и достопочтенных зданий Парижа, молодой человек стал потихоньку соблазнять его переездом.

Чопорный особняк, недолго думая, уступил ухаживаниям очаровательного архитектора, так как ему было жаль терять столь приятного собеседника.

Подученный Чернышовым Отель Клюни сказался больным и пустил трещины в разных местах; в итоге в толпе срочно вызванных реставраторов примерно одна четвертая оказалась подкуплена.  Сам особняк всячески способствовал успеху операции – отвлекал внимание от якобы реставрационных работ, вызывая легкое помутнение рассудка или наводя неожиданную дрему, – и вот через полтора года небольшая часть здания переместилась в Семизвонск.

Спустя какое-то время один из французских реставраторов, бывших в сговоре с Чернышовым, все-таки не смог совладать с муками совести. Он пошел было в полицию с повинной, но по дороге ему на голову упал обломок кирпича, одаривший его благостной амнезией. Остальные участники авантюры волей-неволей сделали из этого определенные выводы.

Евгений окружил парижского гостя зарослями розы ругозы, самшитовыми кустарниками, подстриженными в виде шаров и конусов, и прямо-таки отеческой заботой.

Поначалу он очень волновался за здоровье столичного жителя, все суетился вокруг него, спрашивал, не нужно ли чего и не грустно ли ему в провинции, но особняк был только рад отдохнуть от суеты мегаполиса. Самое интересное, что, будучи лишь частью дома, он не ощущал себя отрезанным ломтем; ему удалось стать вполне самостоятельным зданием, сбежавшим в глушь из большого города за новой жизнью.

Не успев толком отдохнуть после удачной кражи, двое безумцев уже приценивались к готическим постройкам; однако утащить целиком хотя бы один собор со стрельчатыми башнями было им все-таки не под силу, – слишком громоздкими были эти средневековые сооружения, некоторые, как известно, перещеголяли в размерах даже египетские пирамиды. Но все же хотелось! Хотелось чуть не до дрожи в коленях, и тогда они решили сделать небольшой собор из элементов разных храмов, подворовывая детали то там, то тут.

Так, потихоньку, за пару лет они возвели готический собор, ставший иллюстрацией фразы «с миру по нитке». Вместо ниток, правда, были: витражная роза в восемнадцать лепестков из реймсской базилики Св. Ремигия, башни Амьенского собора, укороченные вполовину, и главный портал Кемперского собора. Портал этот выглядел бедновато, зато стащили его буквально за два дня – точнее, за две ночи. Собор распевал колыбельные, погрузив охрану в глубокий здоровый сон, пока злоумышленники делали свое черное дело.

Внутреннее убранство они смастерили сами: на витражах красовались сибирские цветы и травы, статуи, вырезанные из дерева местными умельцами, смотрелись вполне достойно; единственной краденой вещью в интерьере были фрески из собора св. Капрасия (который, правда, к готике отношения не имел).

К чести двух авантюристов нужно сказать, что они обращались с готическими постройками деликатно и уважительно, как со старожилами Европы, выясняя, в каких местах есть трещины и разрушения и предлагая быстро и безболезненно заменить проблемные части на новые. Большинство соборов охотно соглашались, видя, что эти двое – толковые и грамотные ребята.

Постепенно на окраине города, вдоль реки, выстроилась в ряд парижская коллекция – средневековая часовня Сен-Этьез, часть Отеля Клюни и собор-архитектурная компиляция. На него, кстати, прицепили те самые, много лет назад украденные горгульи из Нотр-Дама. Каменные уродцы почти не разговаривали, а только горько вздыхали. Еще бы, кому взбредет в голову веселиться, имея столь отталкивающую внешность. С таким лицом одинаково неприятно смотреть что на Париж, что на Семизвонск.

Прямо напротив Отеля Клюни Чернышов пристроил несколько парижских беседок девятнадцатого века, изяществом и легкостью похожих на стайку воздушных поцелуев.

Так звезда Лютеции взошла над Кокшенкой.

Помимо домов Чернышов привозил из своих странствий и людей – мастеров, которые соглашались работать в его команде. Поль Шартобрас, например, был архитектором, реставрировавшим Амьенский собор. Последний шепнул Евгению, что в городе Аржантьере он найдет удивительно даровитого, но впавшего в депрессию и беспробудный алкоголизм молодого человека. Евгений, навестив парня и оценив глубину его таланта, выяснил, что тот переживает из-за несчастной любви. Тогда он попытался его отвлечь, рассказав всю правду о себе и Семизвонске. Поль необыкновенно заинтересовался и решил принять посильное участие в рискованных авантюрах.

Едва приехав в сибирскую глубинку, Шартобрас нарисовал большой плакат с лозунгом: «Париж: увидеть и… ожить», повесив его во французском уголке Семизвонска, города, все больше и больше приобретавшего черты архитектурной фантасмагории.

Итак, не встречая никакого противодействия на своем неправедном пути, друзья вошли во вкус и тащили все, что только в голову взбредет, заменяя безупречными копиями. Фахверки из Кведлинбурга, старинные водонапорные башни, римские акведуки, чумные колодцы с золочеными навершиями и даже истукан с острова Пасхи один за другим появлялись в заурядном городе, известном до этого лишь своими никелевыми богатствами.

Прошло совсем немного времени, и Темирханов стал самым молодым мэром в истории Семизвонска, назначив Чернышова на пост главного архитектора.

Перво-наперво они занялись переустройством городского центра, пропалывая его, будто от сорняков, от бездушных зданий из бетона и стекла, переселяя их на окраину и высвобождая тем самым место для своих неуемных фантазий.

Горожане сначала удивлялись чудачествам этой парочки, потом притерпелись, потом стали гордиться. Им объяснили, что все исторические здания, выраставшие на улицах чуть ли не быстрее цветов, – копии известных архитектурных памятников, и люди верили, не желая вникать в подробности. В городе постоянно появлялись новые рабочие места; это всех устраивало, да и облик Семизвонска, становившийся все необычнее день ото дня, говоря по чести, просто завораживал.

Если бы Чернышова спросили, зачем похищать здания, ведь удобнее и проще украсить город копиями, он бы вряд ли нашел, что ответить.

С одной стороны, все эти масштабные кражи были местью за почивший в бозе дом купца Иголкина, а с другой – давали просто безумный всплеск адреналина. Увы, отказаться от этого экстремального времяпровождения уже не представлялось возможным. Вызов, пощечина, перчатка, брошенная обществу, взиравшему равнодушно на гибель дома в красных наличниках, нескончаемая дуэль, где противником был весь мир, так небрежно обращающийся с архитектурным наследием минувших эпох, – логики во всем этом не имелось, но, кажется, в половине преступлений она тоже отсутствует.

Архитектурная лихорадка немного остыла, когда Натэлла сообщила Темирханову, что беременна. Вот тут Рустем на время утратил интерес к хищениям, сосредоточившись на заботах о жене, которая, кстати говоря, тоже верила в версию о копиях.

Пока мэр с энтузиазмом погружался в семейный быт, Чернышов, взяв в подручные Шартобраса, продолжил сражаться с мельницами архитектурного уныния. В то время никаких экскурсий в городе еще не велось, потому что знаменитого Бюро не было и в помине: его бессменная начальница, дочь Темирханова, едва-едва появилась на свет.

Натэлле поднесли в качестве даров украшенную турмалинами бонбоньерку, из которой имела удовольствие кушать леденцы сама Мария-Антуанетта, и символический рог изобилия, набитый розовым грушевидным жемчугом.

Главный подарок – развалины храма Эола, чьи последние детали были транспортированы в минувшую среду из Афин, – уже поджидал роженицу возле загородного дома. Храм стал первой греческой постройкой в Семизвонске – Темирханов, уставший от готики, склонил свой слух к просьбам супруги соорудить уже что-нибудь в античном вкусе.

Двое друзей почли за честь удовлетворить каприз молодой матери и всего за несколько месяцев буквально по камешку перетащили развалины.

Натэлла, счастливая и быстро оправившаяся после родов, возилась с малышкой, окруженная бледно-голубой нежностью тысяч веточек незабудок, выращенных специально к этому случаю в городской оранжерее.

Поначалу родители пребывали в эйфории, утопив младенца в ласке и антикварных кружевах, но уже через пару недель принялись крепко вздорить из-за имени – супруги не сомневались, что оно должно быть античным, но прийти к какому-то единому мнению долгое время не удавалось.

Сперва им приглянулось имя Орифия, потом почему-то оба метнулись в сторону Иокасты; затем, отринув эти прозвания, они надолго застряли между Энаретой и  Поликсеной.

– Аэдона или Аэропа, – настаивала мать младенца добрых две недели, отец же сдерживал натиск начальных гласных Деянирой и Литеей.

Когда из-за буквенного раздора дело уже шло к разводу, супруги еще раз перетрясли справочник по мифологии и вдруг наткнулись на имя «Альциона», которое почему-то пропустили.

Оно устроило обоих; на том и порешили. Так безымянное дитя было увенчано, словно тиарой, гармоничным сплетением звуков.

Чернышов прислал девочке в подарок ручное зеркало мадам Помпадур, купленное во Франции пару лет назад. Вещица была интересна тем, что время от времени в ней появлялось отражение прежней владелицы. Натэлла довольно долго развлекалась этим зеркалом, часами подкарауливая Жанну де Пуассон. Когда лицо знаменитой фаворитки, заключенное в оправу из серебряных цветов с бриллиантовой росой и агатами, яркими, будто зрачок ангела, отражалось в зеркале, мать показывала его младенцу. Ребенка приводили в восторг парики и шляпки француженки.

– Лучшим окном в минувшее была наша крыша, – заметил с тоской Темирханов, глядя, как дочка заливается беззубым смехом над ужимками мадам Помпадур, сооружавшей на лице целый архипелаг из бархатных мушек разных размеров и оттенков.

Альциона, выписывая ножками кренделя, лежала на подушке, принадлежавшей некогда королю Филиппу Красивому, – шитье отреставрировали, и золотые лилии на синем фоне вели перекличку с цветом волос ребенка; последние, впрочем, к трем годам безвозвратно потемнели.

Девочка росла, окруженная удивительными вещами – игрушками из Древнего Египта и Помпей, павлиньими опахалами из Раджастана, мебелью в стиле рококо и средневековыми гобеленами. Однако самой любимой забавой для нее стали макеты домов и зданий, – ровно тысяча миниатюрных копий архитектурных шедевров со всей планеты. Альциона носила их в карманах и в школьной сумке, время от времени вытаскивая и любуясь попеременно то замком Химёдзи, то медресе Улугбека, то монастырями в романском стиле. Она завтракала, расставляя на столе шедевры Гауди, а засыпала, глядя на гробницу Цецилии Метеллы, что была не больше ладони.

В саду, в тени кустов шиповника девочка прятала тибетские храмы, а с египетскими обелисками играла в песочнице, воображая, что это миниатюрный Мемфис.

В большом искусственном водоеме, воду для которого доставили из озера Светлояр, Рустем соорудил макет Греческого архипелага, и Альциону возили на миниатюрной триере промеж островов, слегка колышущихся на деревянных платформах, удерживаемых на месте якорями.

Отец из кожи вон лез для нее, желая сделать детство дочери счастливым.

В восемь лет Альциона уже не путала пламенеющую готику с перпендикулярной и этим приводила родителя в восторг. Именно для нее он расширял и без конца украшал загородную резиденцию, наполняя ее разными диковинами  – версальскими фонтанам, индийскими идолами и даже рельефами из древней Хаттусы.

Внутри особняка можно было обнаружить мебель из чешских замков, римские мозаики с изображением огрызков яблок и рыбьих скелетов, окна из флорентийских дворцов и странную корявую лестницу, собранную из ступенек, явно позаимствованных в самых разных местах. Много позже, когда Натэлла уже знала, что город битком набит оригиналами, а вовсе не копиями, вдруг выяснилось, что несколько ступенек таинственной лестницы были привезены из Боголюбово, – именно на них убили Андрея Боголюбского почти тысячу лет назад.

Супруга мэра и так недолюбливала неудобную лестницу; узнав, что, вдобавок ко всему, эти ступени некогда обагрила человеческая кровь, она ужасно разозлилась и закатила грандиозный скандал. В сердцах женщина расколотила супницу эпохи Наполеона Третьего, выразив тем самым свой протест; однако этим пришлось ограничиться – она понимала, что муж уже прочно увяз в злодеяниях и слушать ее не желает.

Однажды Альциона взялась написать школьный проект по древнерусской архитектуре, но не смогла найти достаточно материала в скудной местной библиотеке; тогда ее отец, не долго думая, транспортировал в город пару храмов пятнадцатого века из Пскова, чтобы помочь ей подготовить задание как следует. (Темпы хищений, кстати говоря, становились все молниеносней: иногда новое здание появлялось в городе за какой-нибудь месяц. Строители шептались, что за ночь камни сами собой складываются в стены.)

– А когда она будет изучать астрономию, ты ей Марс притащишь на веревке, сорвав с орбиты? – протестовала против такого баловства Натэлла. Однако полностью оградить дочь от пагубного влияния Темирханова у женщины не получилось, поскольку у нее родился сын, и хлопот прибавилось.

Все кончилось тем, что отец добавил к храмам еще и знаменитые псковские Поганкины палаты.

Учителя, ошарашенные масштабом подготовки, к новому заданию для Альционы подходили теперь с большой осторожностью.

Пик сумасбродной отцовской любви пришелся на четырнадцатилетие обожаемого чада. Главным подарком стал балкон из Вероны, на котором Джульетта произносила свой знаменитый монолог об именах и розах. Ну, или могла произносить, – достоверным было лишь то, что балкон принадлежал особняку семейства Капулетти, остальное было несущественным.

На этом балконе, наспех прилаженном к восточной стене резиденции Темирхановых, и появилась перед гостями Альциона.

Красиво завитые черные кудри, элегантные, будто арабская вязь, были прижаты к затылку жемчужной сеткой, а шлейф бился по ветру игривым пламенем. Нездешняя птица была пристегнута длинной золотой цепочкой к фарфоровой хрупкости запястью и парила в угасающем тепле августовского воздуха.

Когда девушка спустилась к гостям, все подивились ее диковинным туфелькам с бутонами живых роз в прозрачных каблуках и огромному эдельвейсу в прическе.

Приглашенные, уютно расположившись за столиками вокруг версальского фонтана, пили за ее здоровье вино, повторяющее оттенком закат, из хрустальных лилий бокалов.

На десерт подали торт в виде замка Бриссак – пять десятков гостей не смогли его съесть полностью, одолев только крышу и пару верхних этажей.

Альциона сидела рядом с видным юношей по имени Эд Пустяков, и румянец на ее лице добрался уже до ушей – они учились в одной школе, он был старше ее на год. Юноша как будто не замечал ни ее смущения, ни красоты и с аппетитом уплетал угловую башню луарского замка, не чувствуя, что вымазался сливочным кремом.

Рузанна, ее подруга, тоже бросала на Эда внимательные взгляды, но тот был погружен в свои думы; гости перемигивались и шепотом подтрунивали над любовным треугольником.

Если Чернышов был архитектурным гением, то Пустяков был гением медицины: местный астролог с ворованной индийской улицы сообщил его матери, что все сорок восемь воплощений на земле, начиная с Древнего Вавилона, юноша посвятил ремеслу лекаря. Это в некоторой мере объясняло его высокомерие и чудачества: он любил одеваться старомодно и не снимая носил на указательном пальце копию перстня средневекового епископа Ценобиуса, исцелявшего лепру.

Пока молодой человек дожевывал кусок крыши и любовался на перстень, не решаясь поднять глаз на дочку мэра, к воротам особняка подъехали автомобили, чтобы отвезти гостей на осмотр французских диковин, – на этот раз не из миндаля и крема.

В летнем трехтомнике август был для Альционы самым приятным фолиантом. Жаль, нельзя было перечитать его заново: роняя листья, на двор неумолимо наступал сентябрь, приглашая смотреть скучную драму осени из флорентийских окон особняка.

Чернышов и Темирханов, впрочем, скучать не собирались: они только что закончили переброску на берега Кокшенки еще одного архитектурного шедевра.

Им оказался французский замок Веррери, выстроенный в пятнадцатом веке, небольшой и уютный. Хозяевам замка весьма ловко внушили, что он-де на ладан дышит и нуждается в реставрации: Евгений пообщался немного с каменными стенами, и они незамедлительно продемонстрировали какие-то трещины, которых раньше не было. В итоге владельцы покинули свое фамильное гнездо, сдавшись на милость «реставраторов».

Полгода замок стоял в строительных лесах, и когда хозяева вернулись, трещин уже не было, как, впрочем, и самого замка, который заменила его убедительная копия. Со временем бывшие владельцы Веррери заметили кое-какие странности: вроде бы колонны в галерее стали чуть у́же, а краски в часовне немного поблекли; однако в итоге все списали на реставрационные работы, – ведь представить, что их родовое гнездо украли, подбросив вместо него фальшивку, не могло и самое бурное воображение.

Замок поселили в живописной излучине Кокшенки, а через месяц в нем устроили закрытый рыцарский турнир.

Дочь мэра и Рузанна, наряженные в средневековые одеяния со съемными рукавами почти до пят, сидели на деревянном помосте в устланных бархатом креслах.

В негласном турнире красоты победила Рузанна, затмив всех медовыми волосами и удивленным разлетом бровей. Альциона выглядела бледной: она ждала, что Эд примет участие в турнире, но он не изволил явиться, поскольку был занят учебой – ходил на подготовительные курсы в медицинском университете.

Когда семейству Темирхановых наскучила новая игрушка, Веррери открыли для широкой публики. Рузанна впервые выступила в роли экскурсовода: она крайне недурно запомнила все рассказы Чернышова об этом шедевре эпохи Возрождения. Темирханов тут же предложил ей работу, посулив сносное жалование; девушка, нацепив на грудь бейдж с эдельвейсом и лопаясь от важности – ведь ей было всего шестнадцать – вела по помещениям замка пробные группы экскурсантов.

К огорчению Рузанны, Эд так и не посетил Веррери.

Юношу интриговал чуть более ранний период в истории Франции: он увлекался Еремеем Парновым, книга «Альбигойские таинства» была его настольной. Альциона взяла ее почитать, затем томик перехватил у нее Чернышов,– и уже ближайшей весной дочь мэра позвала Пустякова на ролевую игру в развалины замка Монсегюр, которые, как несложно догадаться, навсегда покинули родной Лангедок.

Евгений довольно легко склонил последний оплот альбигойцев к смене места жительства, пообещав ему гораздо бо́льший поток посетителей. За замком, затерянным в горах, был весьма плохой догляд, поэтому он без проволочек согласился на переезд.

Однако перед тем как впустить первых посетителей, альбигойскую твердыню отдали в распоряжение дочери мэра, которой уже успели наскучить купанья с дельфинами и балы в стиле Наташи Ростовой (проводившиеся, кстати сказать, не в краденом, а в честно приобретенном парижском особняке подходящей эпохи). Она пригласила туда Эда, Рузанну и еще пяток школьных друзей.

Пустякову пришлось тащить в древнюю цитадель свою младшую сестренку, потому что было не с кем ее оставить. Пока Эд дрался на деревянных мечах с другими парнями, малышка ловила и складывала в банку виноградных улиток, которые переехали из Франции в сибирскую тайгу вместе с развалинами, или играла в бильбоке. Альциона не обращала на нее внимания – она вместе с Рузанной ждала исхода турнира и готовилась закидать героя белыми гардениями. В итоге все пошло не по плану – Эд проиграл битву, чем разочаровал обеих воздыхательниц. Больше ни в каких дурацких, по его мнению, затеях он участия не принимал, хотя однажды сподобился организовать ролевую игру «Черная смерть», облачившись в устрашающую средневековую униформу чумного доктора – утрированно длинный птичий клюв, набитый благовониями, очки с красными стеклами, мрачного цвета балахон и перчатки. Его преданные поклонницы с удовольствием нарисовали на лице и руках язвы и прилегли понарошку умирать в  особняке из Страсбурга. Возможно, именно тогда в полутемных комнатах между Эдом и дочерью мэра произошло какое-то взаимное объяснение; во всяком случае, их стали видеть вместе все чаще.

Натэлла, узнав о таких кощунственных забавах, устроила молодежи взбучку и прониклась неприязнью к Пустякову.

Когда Альционе стукнуло семнадцать, Эд осведомился у нее, смогут ли они пожениться. Он уже закончил экстерном третий курс, удивляя своими способностями даже самых хладнокровных преподавателей. Альциона согласилась, но ее родителям эта затея пришлась не по вкусу. Отец не собирался отпускать дочь из Семизвонска, а Эд планировал уехать в Штаты. Денег, правда, на подобную авантюру пока не имелось. Отец пообещал, что не даст Альционе ни копейки, а та в ответ пригрозила, что будет отсуживать и продавать свои доли во всех отцовских особняках – в случае с семейством Темирхановых речь шла не столько о квадратных метрах, скорее о километрах.

– Отберу твое любимое венецианское палаццо, так и знай, – в порыве ярости кричала Альциона.

– Слушай, ну, может, мы ему какую улочку тут соорудим, из Нью-Йорка, или что там ему нравится? – пошел на примирение отец, пытаясь отыскать хотя бы уголек былой дочерней любви на пепелище отношений.

– Он анатомирует лягушек, я сама видела, – встала на сторону отца ее мать, которой вовсе не хотелось, чтобы ее внуки росли вдали.

– Я ведь ни в чем тебе не отказывал, опережал твои желания. Пожелала изучать астрологию – так я тебе улицы из Ришикеша привез, вместе с браминами–астрологами и худосочными аскетами для антуража, чтобы дело у тебя споро пошло, – в отчаянии укорял ее Темирханов. (Это была чистая правда: пара улиц индийской астрологической столицы были вывезены из северной Индии и втиснуты между фольклорным заповедником и храмом Эола.)

И вот эта неблагодарная дочь теперь готова была забыть такого любящего и внимательного отца и променять его на глупого молокососа, который ничего не смыслит в архитектуре.

И тут, в самый разгар страстей, совершенно неожиданно для всех Эд Пустяков исчез со всех радаров: ни на лекции не приходил, ни у родных он не появлялся, телефон молчал.

Полиция опросила его соседей по университетскому общежитию и друзей, выяснив, что он ушел покупать младшей сестре подарок на день рождения; один парень, правда, заявил, что Эд, напротив, направлялся в ювелирный магазин, чтобы приобрести Альционе кольцо и сделать уже официальное предложение. Однако ни кольца, ни подарка никто так и не получил.

– А знаешь, он просто сбежал, – заявил Темирханов безутешной дочери. – Сбежал твой голодранец, передумал. Тоже мне, принц без принципов.

Рустем, глядя на ее заплаканное и злое лицо, с сожалением стал вспоминать, каким славным и послушным ребенком она была, стояла в капроновых бантах на стуле и читала не какие-нибудь глупые стишки, а Цветаеву (потому что вкус нужно прививать с детства):

Слава прабабушек томных,

Домики старой Москвы,

Из переулочков скромных

Все исчезаете вы…

Что ж, домики действительно исчезали. Из Москвы и Парижа, из чешских и испанских городов, со средневековых улочек Бухары и Хивы – и Бог знает из каких ещё дальних закутков планеты.

Блуждающая аудитория

Шире, чем эти ворота, открывает тебе свое сердце Сиена.

Надпись на вратах средневекового города

Мэри Пустякова понемногу притерпелась к неожиданным экскурсиям. Сначала она пыталась с ними бороться, даже к юристу сходила, но безуспешно, – тот и слушать не стал.

Злосчастная квартира была давно выкуплена муниципалитетом, но проныра-хозяйка, не имея на нее каких-либо прав, все же ухитрялась сдавать.

Здесь нужно пояснить, что подземелье, доставлявшее Мэри столько беспокойства, появилось в результате интереса Чернышова к подземным и подводным объектам.

Все началось с традиционного отдыха семейства Темирхановых под Антальей много лет назад. Видя, в какой восторг Альциону и младшего сына привел затонувший город Кекова, никелевый магнат, недолго думая, решил вывезти руины к себе домой, на добрую память (что и говорить, у Рустема было весьма своеобразное представление о сувенирах).

Под лозунгом «Все лучшее – детям» развалины Кекова разместили на дне Кокшенки, на приличном расстоянии от Семизвонска, просто потому, что берег этой реки уже был более чем густо усеян луарскими замками, венецианскими палаццо и прочими похищенными архитектурными ценностями.

Через пару лет в реке появились еще и руины подводных городов из Камбейского залива и океана близ японского острова Йонагуни.

Это были очень древние города, старше построек Вавилона и Египта. Их возраст превышал любые пределы человеческого воображения, а потому Рузанна, превратившаяся со временем в маститого экскурсовода, регулярно приводила сюда туристов, развивая милые ее сердцу теории об исчезнувших цивилизациях Лемурии и Атлантиды.

Насытившись подводными чудесами, авантюристы от архитектуры переключились на подземные объекты. Словно землеройки, они погрузились глубоко в почву, подыскивая, чего бы еще такого интересного можно было утащить в Семизвонск. Неожиданно оказалось, что земля сама расступается перед Чернышовым в любом удобном для него месте, открывая проходы в разные таинственные подземелья. Среди узкого круга лиц циркулировали слухи, что архитектор бывал даже в столичном Метро-2 (правда, украсть что-либо оттуда он не дерзнул).

Первым подземным объектом, доставленным в Семизвонск, стали соляные копи польского города Велички — всего лишь пара коридоров, несколько статуй из соли и усыпанный съедобными кристаллами колодец. Решив разместить все диковинки компактно, архитектор присоединил к ним небольшое московское подземелье с каменным мешком, куда Малюта Скуратов сажал некогда неугодных ему людей.

Третьим – и последним – объектом стал храм Гипогей с Мальты, представлявший собой загадочную постройку циклопических размеров, где, по преданию, дышала ядовитыми испарениями жрица, предсказывавшая будущее.

Чернышов мастерски подменил в мальтийском святилище зал Пифии и несколько прилегающих помещений, незаметно вывез их с острова и приготовился было рыть котлован для подземных переселенцев, но тут внезапно его подкосила пневмония, и в итоге с этой затеей вышла какая-то ерунда.

Предполагалось, что вход в Гипогей будет во дворе типовой пятиэтажки, но строители немного промахнулись. До сих пор толком не ясно, как такое могло произойти. Кто знает, возможно, сам этот зловещий и таинственный храм одурманил их и заставил сдвинуть вход прямо в подвал дома.

Не исключено, что злокозненное подземелье и само въехало одним концом в подвал; о нем на Мальте ходили совершенно невероятные слухи.

Перед Чернышовым, едва оправившемся от хвори, встала дилемма – либо законсервировать это своенравное святилище хтонических божеств, на чью транспортировку ушла не одна сотня тысяч никелевых долларов, либо выкупить квартиру, под которой располагался теперь вход, и проделать в полу отверстие. (Штробить во дворе древние плиты, служившие потолком подземелья, никто не рискнул.)

Темирханов пересказал всю эту драматическую историю супруге, но сочувствия у нее не нашел. Натэлла не понимала, к чему вся эта катавасия с никому не нужными подземельями.

– Вы бы лучше ветку метро украли откуда-нибудь, все польза, – сквозь зубы сказала она. – Ну или в крайнем случае сами построили.

Рустем, не уловив иронии, только отмахнулся от ограниченной супруги. Сподобило же его жениться на деревенщине!

В конце концов он выбрал второй вариант, правда, нарвался на беспринципную хозяйку квартиры. Сначала Чернышов и Темирханов хотели с ней судиться, но потом отказались от этой затеи. В конце концов, студенты, которым она сдавала свое бывшее жилье, никак не мешали экскурсантам.

Ну, а то обстоятельство, что нежданные гости могли причинять неудобства студентам, вообще никого не смущало.

В итоге Мэри стала просто уходить куда-нибудь на всю субботу, предварительно заперев шкафы, спрятав ценности и свернув в трубочку антикварный ковер, на всякий случай. Съехать из беспокойной квартиры до зимы не представлялось возможным, денег и так было впритык. Девушка делила время между медицинскими штудиями и расклейкой объявлений о пропавшем брате: она все еще не теряла надежды найти Эда, к которому питала глубокую привязанность.

Подстроившись под режим неожиданных экскурсий, Мэри стала относиться к ним философски, проводя субботние вечера в библиотеке или в дешевых кафешках.

Но вдруг новое обстоятельство нарушило с таким трудом обретенный покой: она стала слышать ночью … бурные аплодисменты, громко и отчетливо долетавшие откуда-то из-под пола, как будто в подземелье шло какое-то представление.

В первый раз, услышав этот звук, студентка решила, что ей пригрезилось, и, уютно укрывшись одеялом, перевернулась на другой бок.

Однако через день необъяснимое явление повторилось. Мэри встала с кровати, взбешенная донельзя, несколькими энергичными пинками откинула ковер, затем опустилась на четвереньки и прижала ухо к замочной скважине двери, ведущей в подвал. С минуту – ничего, кроме тишины, шелестевшей словно пересыпаемый в горстях песок. И вдруг опять звук, похожий на хлопки, и даже, кажется, невнятный гул голосов.

В подземелье кто-то был. Девушка села по-турецки возле бассейна с кувшинками, на всякий случай бросив взгляд на часы. Было три часа пополуночи. Поздновато даже для самой неожиданной экскурсии. Да и вообще, ночь на понедельник: в такое неурочное время даже сумасшедшая девица в шляпке-таблетке заявиться сюда не могла. Но кто же там расшумелся? И не таится ли в этом что-нибудь опасное?..

Тут Мэри вдруг осознала одну простую вещь: она ни разу не удосужилась побывать в этом подземелье. Выходило и смешно, и глупо.

Собственно, она была слишком зла на хозяйку квартиры и из принципа решила игнорировать подземную экскурсию. Еще и деньги платить – за что? Если по-хорошему, то это ей должны доплачивать за столь чудовищные неудобства.

Но, проснувшись от назойливых хлопков в ладоши еще три раза за следующую неделю, она решила смирить гордыню и записаться на тур по Гипогею не позднее ближайшей субботы.

Нужно было выяснить, кто там так энергично аплодирует, лишая ее остатков покоя. Днем, кстати говоря, никакого шума подземелье не производило: оно без следа поглощало даже пронзительные визги расшалившихся школьников, что делало источник аплодисментов еще более таинственным.

Говоря по чести, подземелье не было единственным загадочным объектом в Семизвонске: одно небольшое, но весьма своенравное помещение уже давно отказалось подчиняться законам здравого смысла.

О том, что аудитория 1-49, расположенная в самом конце коридора на первом этаже морфологического корпуса медицинского университета, имеет склонность к бродяжничеству, узнали не сразу. Длительное время ей удавалось прикидываться стандартной комнатой. Правда, в двери иногда заедал замок, из-за чего преподавателям приходилось начинать занятия с солидным опозданием, но ничего сверхъестественного в этом не было.

Потом стали замечать, что в этом тесноватом кабинете с завидным постоянством лопаются лампы и резко распахиваются вроде бы закрытые на щеколду форточки, а у новых стульев подламываются ножки – все это наводило на мысли, что место это какое-то слегка невезучее.

Но на самом деле все было из рук вон как плохо, просто хуже некуда.

В аудитории стояли обшарпанный, запертый на несколько ржавых замков металлический шкаф и еще сейф,  – последний, наоборот, распахнутый настежь и совершенно пустой. Уж и завхоза спрашивали, что такое ценное может быть в том облезлом и с виду абсолютно никчемном шкафу, но он только отшучивался:

– Вход в Нарнию, – и весело подмигивал, стараясь перевести разговор на другую тему.

Шкаф стоял здесь еще с довоенных времен, и вряд ли в нем хранилось что-то достойное внимания. Когда наконец захотели убрать этот предмет меблировки, вдруг оказалось, что он привинчен к полу. Можно было, конечно, разломать его и посмотреть, что же там внутри, но заниматься этим никому не хотелось, и шкаф решили оставить в покое, – как говорится, есть не просит – пусть стоит.

На подоконнике в таинственной аудитории зеленели фикусы, на стене висел портрет Ибн Сины (какой-то странный, кривенький такой, будто на коленке сделанный) с чуть насмешливым лицом, но больше ничего особенного в убранстве не было.

Свою гадкую сущность аудитория полностью раскрыла в тот момент, когда ректор этого уважаемого заведения, Андрей Ребышевский, пригласил в нее родителя одного молодого человека для получения взятки.

Непутевого юношу нужно было пристроить в университет, и ректор был готов этому поспособствовать за не большую, но и не маленькую сумму, о размерах которой умолчим; просто отметим, что это был очень приятный приварок к и без того нескудному ректорскому жалованью.

Взятки в храме медицинской премудрости были общим местом и брались чуть ли не в открытую прямо в учебном корпусе, за тщательно запертыми дверьми, чаще всего наличными – чтоб не нашлось концов.

И вот Ребышевский, на свою беду, завел родителя в самую дальнюю аудиторию в конце коридора, предварительно прихватив с собой и ключ от нее, и дубликат ключа. Он знал, что в этом помещении плотные жалюзи, да и окна выходят в глухой тупик, на трансформаторную будку. В общем, никаких свидетелей, кроме кисло ухмыляющегося Ибн Сины, у этой сделки не было. А вот в ректорском кабинете вполне могла быть прослушка, да-с. Не далее как полгода назад один из руководителей расположенного по соседству пищевого техникума на этом погорел – брошенная любовница решила насолить, подкинула, понимаете, жучка, ну и нанесла потом удар под дых совместно с прокуратурой. Мало ли кто может под тебя копать, у ректора врагов немало. А в этой крохотной, в два окна, тщательно проверенной аудитории с видавшей виды мебелью ничего такого опасного быть не может.

Для Ребышевского это была стандартная процедура, он частенько набирал за взятки форменных идиотов, безжалостно отсеивая их на втором-третьем курсе.

Получив деньги, ректор спрятал их в сейф, закрыл на ключ, услужливо торчавший в замке, а затем пошел проводить родителя, – у него еще с ним были кое-какие дела. Отец новопринятого студента был прорабом, а Ребышевский как раз планировал возвести себе помпезную дачу на живописном берегу Кокшенки, напротив венецианских палаццо.

Был поздний вечер, занятия давно закончились, ректор и прораб остались практически одни в тускло освещенном здании, только уборщица где-то в отдалении погромыхивала ведром, расплескивая гулкий металлический звук по пустым коридорам.

Самое веселье началось, когда Ребышевский, проводив очередного спонсора, неторопливой походкой вернулся обратно, чтобы забрать свои ненаглядные «котлетки». (Не забрал он их сразу потому, что не имел с собой портфеля, и наличность не в чем было нести.) Из-за этой досадной оплошности пришлось сначала сходить за портфелем, а потом вернуться обратно за пухлыми пачками.

Пройдя в конец коридора, он с изумлением увидел, что вход в аудиторию исчез.

Единственной дверью в этом коридорном аппендиксе была соседняя, под номером 1-48, а дальше шла безжалостно гладкая стена.

Не имелось ни облупленной двери невнятного цвета, ни какого-либо намека на нее.

Ноги у Ребышевского, человека неробкого, даже можно сказать жесткого, прикипели к полу, а в глазах появился страх, – страх от встречи с чем-то неведомым. Интересно, что глава учебного заведения ни в коем случае не подумал, что он сходит с ума, – нет, ректор сразу смекнул, что дело в этой странной аудитории. Ее не было – то ли ее самой, то ли просто исчезла дверь, лишив его доступа к деньгам. На купюры, конечно, можно махнуть рукой, но комната оказалась свидетельницей преступления, недвусмысленного разговора – и вдруг изволила пропасть! Во всем этом таилось что-то очень неприятное, какая-то язвительная насмешка над столь серьезным, солидным, понимающим жизнь гражданином, коим был Ребышевский.

Через несколько минут ректор выскочил во двор и направился к трансформаторной будке, надеясь, что обнаружит на внешней стороне стены два окна, завешанных жалюзи цвета бордо.

Нет, окна будто испарились: все та же издевательски ровная стена.

Вот тут Ребышевского здорово качнуло и повело в сторону, словно он очутился на палубе корабля, и наконец-то мелькнула мыслишка о возможном психическом расстройстве.

Ректор вернулся в кабинет, вызвал такси – водить машину в таком состоянии было рискованно – и уехал домой, захватив с собой все имеющиеся в наличии ключи от злосчастной комнатенки.

Дома он проглотил лошадиную дозу успокоительного и повалился спать, отчаянно надеясь, что проблема рассосется как-нибудь сама и завтра он обнаружит пропавший кабинетишко на положенном ему месте.

На следующий день ранним-преранним утром, едва приехав, Ребышевский кинулся в самый дальний закуток на первом этаже необъятного здания. Нет, там снова ничего не было: аудитория 1-48 была на своем месте, а ее соседки и след простыл, лишь гладехонькая стена.

Через несколько минут в коридоре появился профессор Шкваркин, его давний приятель, который по четвергам вел занятия в кабинете 1-48. Он, кажется, был в приподнятом настроении, мастерски насвистывал «Тореадор, смелее в бой» и радостно помахивал ректору, еще не зная, какой ждет его сюрприз. Профессор уже было хотел спросить, что тут делает Ребышевский, как вдруг, подойдя поближе, замер, даже не успев толком сообразить, что же его так смутило.

Ректор молча указал пальцем на отсутствующую дверь. Шкваркин, изучив кусок стены за аудиторией 1-48, впал в ступор. Глаза его лихорадочно метались по зеленой штукатурке, но двери, соседней, до боли знакомой двери, не было. Будто кто-то ее замуровал и аккуратно закрасил так, что и следа не осталось.

– Позвольте, но как же это… – Профессор на всякий случай пощупал стену, надеясь обнаружить под слоем краски хоть какие-то признаки дверного проема, но ничего не нашел.

В выражении глаз ректора появилось что-то страдальческое. Для замшелого материалиста и скептика такая встреча с неведомым оказалась более чем пугающей. Шкваркин, напротив, перекрестился, но это никакого действия не возымело.

– Окон тоже нет, – сообщил Ребышевский профессору упавшим голосом.

Шкваркин повторно провел ладонью по стене, все с тем же нулевым результатом.

– Студентов нужно в другую аудиторию отправить, – попытался взять себя в руки ректор. – На третьем этаже должны быть пустые кабинеты.

Шкваркин согласно закивал, достал из портфеля кусок бумаги и скотч и написал объявление, что занятие переносится в аудиторию 3-61, попутно отметив про себя, что пальцы у него слегка потряхивает.

После обеда, взяв у завхоза деревянный щит, они приладили к нему объявление – «Не ходить. Идет ремонт» – и отгородили проклятый кусок коридора с аудиторией 1-48 и ее сгинувшей неизвестно куда соседкой. Завхоза тоже пришлось посвятить в неприятное происшествие, а также на всякий случай уволить техничку, прибиравшуюся в кабинетах первого этажа, чтобы не поползли чудовищные и абсолютно не нужные столь уважаемому учебному заведению слухи.

Чуть позднее выяснилось, что похищение денег было лишь мелкой, несущественной пакостью. Спустя совсем немного времени комната выкрала лучшего студента университета – и сгинула практически без следа на добрый десяток лет, изредка являясь перед припозднившимися студентами в отдаленных закоулках университета.

Через десять лет Шкваркин, терпеливый и расчетливый блюдолиз и угодник перед начальством, занял пост ректора.

В то утро он сидел в кабинете, стараясь не выглядывать из окна, – в сквере Энтузиастов опять возводили какие-то фантастические здания; на его памяти этот клочок земли уже раз пять поменял свой облик. Главный архитектор все что-то мудрил, переделывал и перекраивал, доводя вверенное ему пространство до пределов совершенства.

На улице меж тем оркестр успокаивающе играл «На сопках Маньчжурии».

Рядом, просматривая какие-то бумаги, расположился Ребышевский, ставший теперь председателем профкома.

Два ученых мужа были неразлучны, как иголка с ниткой, поскольку уже много лет им приходилось скрывать неприятную правду.

Вот и сейчас, забыв о текущих делах, они обсуждали все ту же стервозную аудиторию, которая и не собиралась возвращаться к оседлому образу жизни.

– Ну и что там наша резвушка-поскакушка опять учудила? – спросил Шкваркин, разливая по чашкам капучино с корицей: соблазнительный запах стелился по кабинету.

– Говорят, позавчера студенты Липокуцкий и Неупокоев, задержавшись после курса по судебной медицине, видели ее на четвертом этаже, – ответил Ребышевский. – Дверь была открыта, и они туда, естественно, засунули свои любопытные носы. Там никого не было, но на столе лежали раскрытые конспекты, густо исписанные мелким почерком. Ладно хоть сообразили порог не переступать, хватило умишка. Я сходил посмотреть – но уж и след ее простыл. Может, отсиживается в подвале, а то и в морге, – с нее станется.

– Не Пустякова ли это конспект, – сокрушенно вздохнул Шкваркин, втянув голову в плечи. Ему до сих пор было безмерно жаль талантливого молодого человека, исчезнувшего много лет назад.

– Липокуцкий еще сообщил, что одна первокурсница недалекая распускает сплетни, что мы, мол, не в состоянии следить за учебными помещениями и что комнаты у нас ведут бродячий образ жизни, студенты пропадают, и все такое прочее. Девица вздорная, без печати интеллекта на лице, вихры нечесаные дыбом стоят. – Ребышевский постарался изобразить зачинщицу волнений в самых черных красках.

– Подозреваю, что она провалит зимние экзамены, – подмигнул Шкваркин.

– Срежется, срежется, как пить дать. Только поступила и уже народ баламутит, – поддакнул Ребышевский, недобро сверкнув глазами.

Вечером нежданно нагрянули репортеры.

– Скажите, правда ли, что у вас в университете полтергейст? – допытывалась развязная журналистка в модных очках, тыча ректору в лицо оранжевый микрофон.

Терпеливо объясняя назойливой барышне, что все это досужие выдумки и чепуха на постном масле, Шкваркин с грустью поглядывал на архитектурную нелепицу за окном. Уж лучше бы окна выходили на трансформаторную будку, чем на все эти средневековые изыски. Тоже мне, Чернышов, рыцарь печального образа выискался…

– И за что ты пресс-секретарю деньги платишь, это ее задача от журналистов отбрыкиваться, – пожурил его тем же вечером Ребышевский.

Шкваркин взял недельный отпуск, укатив в свою резиденцию, – тоже, кстати, с видом на венецианские палаццо, – оставив славную и толковую девушку Милицу Золотушину, служившую пресс-секретарем, воевать с журналистами местного канала. Она хладнокровно и даже с юмором отражала все атаки и ни капли не верила в  миф о перемещающейся комнате, пока в четверг вдруг не увидела заблудшую аудиторию рядом с собственным кабинетом.

Нахалка втиснулась между Милицыной каморкой и большим лекционным залом в семь окон. В итоге оба помещения значительно потеряли в площади: незваная гостья отщипнула пространства и справа, и слева, ведь нужно же ей было где-нибудь поместиться. Дверь кокетливо приоткрылась – самую малость, так, чтобы не разглядеть ненароком, что там внутри… Показалось Милице или нет, но вроде кто-то тихонько кашлянул.

Неужели в аудитории был человек?

Золотушина кубарем скатилась по лестнице на первый этаж, а через день уволилась по телефону.

Едва с Европы были сняты архитектурные сливки, как двух наших приятелей качнуло в сторону Азии.

Самым первым городом, подвергнутым разорению, стала Бухара, затем досталось и Багдаду, а потом во всю ширь развернулся восточноазиатский бум.

Сначала в Семизвонске появились улочки из древних японских городов, которые расположили на пустыре в такой тесноте, что дети, играя в классики, легко перепрыгивали из Киото в Токио и обратно.

Затем настала очередь Поднебесной. Как раз сегодня Мэри шла по Китайскому кварталу – мимо недавно отстроенной «копии» одного из павильонов дворца Гугун, раскрашенного во все цвета имперского честолюбия, – мимо детей, репетировавших какой-то танец с желтым бумажным драконом, мимо магазинов с шелковыми нарядами баснословной стоимости, о которых ей не приходилось и мечтать, – по направлению к бюро Неожиданных экскурсий.

Девушка вошла в кассовый зал, битком набитый народом. Взгляд скользнул по рекламным плакатам, зазывающим в туры выходного дня по луарским замкам. Выстояв очередь, она взяла билет на экскурсию по подземельям. На билете была надпись: «Место сбора – улица Песочная 1, кв 4», Мэри кисло усмехнулась. Это был ее адрес.

«В Багдаде все спокойно, спокойно, спокойно», – где-то высоко вверху пело радио, приглашая на Багдадскую улицу.

В ближайшую субботу Мэри ждала туристов у себя дома. Они явились вовремя; экскурсию, кстати говоря, вела Милица Золотушина, которая сменила работу по уже известным нам причинам и поступила на службу в Бюро на испытательный срок.

Нужно ли говорить, что экскурсоводов в городе становилось больше день ото дня, потому что Чернышов, как всем уже было абсолютно ясно, не собирался удерживать своего несущегося во весь опор архитектурного Пегаса?..

Золотушина немного удивилась, что экскурсантка живет прямо на объекте, но, если рассудить, этот факт был куда менее шокирующим, чем поведение пресловутой аудитории, поэтому бывшая пресс-секретарь только пожала плечами и порвала предъявленный ей билет по линии контроля.

В группе туристов, помимо Мэри, было всего пятеро человек, все взрослые, – Милицу пока опасались бросать на детские группы.

Экскурсовод отогнула ковер и повернула ключ в заветное подземелье.

Из него незамедлительно повеяло холодом и сыростью; но всплеск ледяного воздуха не напугал гостей, поскольку на билетах была напечатана рекомендация одеваться потеплее.

Свет в подземелье отсутствовал, поэтому Золотушина раздала всем экскурсантам фонарики. Собственно, проводку здесь делали, и неоднократно, но она переставала работать без видимых причин уже на второй-третий день: очевидно, мрачное подземное святилище саботировало появление электричества в своих таинственных глубинах.

– Мы находимся с вами в копии подземного храма Гипогей,  – сказала Милица, почему-то растягивая слова. Как узнала Мэри гораздо позднее, новичков-экскурсоводов снабжали микроскопическими наушниками. Кто-то на другом конце провода ей суфлировал, но догадаться об этом было не просто.

– Особенность этого храма в том, что он опрокинут к центру земли. Подземная часть святилища копирует надземную, правда, в перевернутом виде, – плавно вещала Милица, прислушиваясь к подсказкам. Она, в общем-то, учила текст, но сейчас немного разволновалась, и все позабыла. Девушка бывала здесь всего один раз, внимая образцовой экскурсии Альционы, и теперь вдруг поняла, что не совсем точно помнит, какой из разветвлений туннеля приведет к соляным копям, а какой – темнице времен Ивана Грозного. Рановато ее бросили на амбразуру, но выхода не было, – экскурсоводов катастрофически не хватало.

Волнения были напрасны: Милица успешно разобралась в хитросплетении тоннелей, и экскурсанты сфотографировались и с соляными скульптурами, и в каменном мешке с пластмассовым скелетом (его разместила здесь охочая до подобных шуток Рузанна).

Если уж говорить о скелетах, то все могло быть и хуже, потому что одно время наши архитектурные авантюристы лелеяли план по транспортировке в город парижских катакомб.

Натэлла, узнав об этом, закатила скандал и пригрозила Темирханову разводом, после которого он отступился от своей идеи – иначе не миновать бы Пустяковой сомнительного соседства с парой-сотней черепов и стеной из берцовых костей.

Мэри, однако, не заинтересовалась ни соляными статуями, ни тем более бутафорским скелетом. Не слушая экскурсовода, она лихорадочно шарила фонариком по стенам и потолку, пытаясь найти хоть малейший намек на того, кто мог здесь рукоплескать в ночные часы, но никакой разгадки в холодных пустых комнатах древнего святилища из гранитных валунов обнаружить не удалось.

После этого Пустякова посетила Гипогей еще два раза. Она уже досконально выучила текст экскурсии, так что и сама могла бы водить туристов, но ничего подозрительного в темных коридорах так и не нашла. Тем не менее ее все чаще донимали хлопки в ладоши, смех и даже голоса из подземелья, которое съедало обычно абсолютно все звуки без остатка, не давая им просочиться в квартиру.

Через некоторое время девушка рискнула рассказать об этом Милице, но та ответила, что ни о чем подобном никогда не слышала. Бывшая пресс-секретарь ощутила смутную тревогу, но углубляться в эту тему ей совсем не хотелось: с нее хватило и аудитории «с приветом». Еще не доставало, чтобы и подземелье начало выкидывать фокусы. Где тогда прикажете работать? Не на никелевом же предприятии хрупкое девичье здоровье просаживать?

На ноябрьские праздники Мэри уехала к своей единственной родственнице – тетке; вернувшись на день раньше, чем планировала, она с ужасом увидела, что квартира не заперта.

Несколько минут девушка остолбенело смотрела на полуоткрытую дверь: день был не субботний, но даже если бы в дом нагрянула неожиданная во всех смыслах экскурсия, замок был бы заперт – Милица и Альциона всегда отличались предельной аккуратностью.

Стряхнув с себя оцепенение, Мэри постучалась к соседке с просьбой покараулить на лестничной площадке и в случае необходимости вызвать полицию, затем осторожно вошла в свои владения, с изумлением обнаружив в комнате Конкордию Петровну, хозяйку квартиры, с двумя детьми восьми-девяти лет. Последняя явно не рассчитывала столкнуться с Мэри и выглядела неприятно озадаченной.

– Ты же у тетки, – сдвинула брови пожилая женщина.

– Как видите, уже вернулась. А вы почему здесь? – сквозь зубы процедила студентка. Девушка не хотела особо церемониться с хозяйкой, ведь зимой она намеревалась съезжать из беспокойной квартиры.

Конкордия Петровна, со своей стороны, тоже не видела причин излишне баловать временную жиличку вежливым обхождением.

– Внукам показываю соляные шахты, – огрызнулась она. – И вообще, это тебя не касается, ты ведь собралась делать ноги. Квартира ей не нравится! Она была вообще элитной, лет тридцать назад. Я вот даже ковер антикварный не убрала, копытят по нему кто ни попадя!

Характер у квартировладелицы был прижимистым, поэтому она решила сэкономить, сводив внуков на бесплатную экскурсию. Женщина считала своим святым долгом выжать деньги – или выгоду – отовсюду. Дети уже давно просились в какое-нибудь интересное место, но цены на луарские замки и венецианские палаццо, по мнению Конкордии Петровны, кусались. Она еще согласилась бы с ценой, если это были настоящие шедевры архитектуры, но переплачивать за какие-то халтурные копии – увольте!

Мэри, взбешенная наглостью очередных интервентов, уже хотела высказать вслух все, что думает по этому поводу, как вдруг ее взгляд упал на ключ в руках хозяйки.

Ключ от подземелья.

– Это объект историко-культурного значения, и безбилетно шататься по нему нельзя, – внезапно выпалила Пустякова.

– Я правильно понимаю, что ты хочешь скидку на квартплату? – скрепя сердце спросила Конкордия Петровна: сутяжничать за квадратные метры повторно ей совершенно не хотелось.

– Мне ваши деньги не нужны, – отмахнулась Мэри. – Отдайте ключ, я сделаю дубликат.

– Ага, будешь своих сокурсников туда водить за денежку, – догадалась проницательная хозяйка.

В итоге дамы смогли договориться, и Мэри заполучила заветный ключ в обмен на молчание. Бессонница выматывала, а деться из злосчастной квартиры было некуда.

И вот ровно через неделю ее снова разбудили назойливые хлопки, перемежаемые на этот раз призрачным смехом.

Мэри открыла глаза. Был второй час ночи. Она нехотя села в кровати, опустив ноги на исфаханский ковер, стопами ощущая все его уютные потертости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.