Альбина Шагапова
Радужная пандемия

Пролог

В её распахнутых глазах отражались пляшущие языки костра. Грудь маленькая, с твёрдыми ягодками сосков поднималась и опускалась в такт дыханию. Длинные волосы разметались по ложу из лапника бронзовой рекой, чувственный рот, такой влажный, такой сочный, словно спелая клубника слегка приоткрылся. Он не удержался, коснулся нижней губы языком, ощущая, как в области сердца что-то болезненно, но так сладко сжимается, как в штанах становится тесно, а по коже бежит тысяча мурашек. Мягкая, податливая, словно глина и невероятно тёплая, вот какой сейчас была эта ведьма. Схватить, прижать к себе, вдохнуть её запах полной грудью, а потом долго, до исступления целовать гладкую молочную кожу, оставляя на ней свои печати, присваивая, делая покорной.

Девушка выдохнула, издав протяжный стон, и это оказалось последней соломинкой, переломившей хребет верблюда его терпения и самообладания.

Он накрыл её своим телом, уткнулся лицом в шею, провёл языком от подбородка до ключиц, проник рукой под футболку, игнорируя предупреждающий треск ткани, обхватил холмик груди. Боже, какая нежная, какая хрупкая, какая податливая и как дрожит. Если он не возьмёт эту ведьму прямо сейчас, если не сделает её своей, то умрёт. Желание, огненным, когтистым зверем поселившееся в нём разорвёт его на клочки. Их тела должны соединиться, это неизбежно!

Запах хвои и свежей майской листвы дурманил, кружил голову. Луна щедро поливала верхушки деревьев расплавленным серебром, то и дело вскрикивала ночная птица, уютно трещал костёр, отплясывая свой древний танец. А поленья и сухие ветки сгорали, подчиняясь натиску, отдавая себя, принимая жар огненных объятий.

Вот и эта ведьма сгорит, прямо сейчас, в жаре его страсти, расплавится в нежности.

– Моя, – прорычал он, прикусывая маленькую, гладкую и розовую мочку её уха. – Тебе не уйти от меня.

Проснувшись, он увидел те же глаза, что были там, в лесу, в его странном, часто-повторяющемся сне. Только в тех, из сна, плясал костёр, а в этих, закрытых стёклами очков противочумного костюма, застыл страх, и отчаяние, и усталость.

В вену вонзилась игла, и он вздрогнул, поморщился. Чёрт! Ну почему же так больно?

Палату заливал противный белый свет зимнего дня. Медсестра с карими глазами отошла к соседу, послышался хруст раскрываемой упаковки шприца.

На краю затуманенного сознания маячила какая-то мысль, скользкая и юркая, как рыба, назойливая, словно муха. Она звенела, жужжала, пока наконец не оформилась в здоровое, крепкое подозрение. Чутьём опытного инквизитора второго ранга он ощущал действующую ведьму. Ведьму, обрушившую на Конгломерат страшную, смертельно-опасную болезнь. Скольких уже сгубила радужная лихорадка? Число заболевших, если верить сводкам новостей, росло в геометрической прогрессии. Люди заболевали, попадали в больницы и умирали. Но он должен выжить, победить заразу, чтобы избавить мир от этой жуткой твари.

Вот так удача! Перед ним действующая ведьма- актриса, самая редкая и самая опасная из ведьм. Опасная, так как ведьме- художнице, для того чтобы колдовать нужны мольберт и краски, ведьма- певица ворожит голосом, ведьму- танцовщицу можно вычислить по плавности тела, по осанке и походке. А вот актриса незаметна, её очень трудно поймать, трудно проконтролировать. Редкая, потому что такие активизируются раз в десятилетие. Именно по их вине и происходят различные катаклизмы. Пятнадцать лет назад, когда он был ещё зелёным стажёром, инквизиторы всего Конгломерата гонялись вот за такой же ведьмой-актрисой. Девица наворожила жуткую засуху. Он отлично помнил, как шёл на службу, а к спине липла, промокшая от пота рубашка, как резко воняло гарью выжженных полей и горящих торфяных болот, как плавился асфальт. В тот день он получил известие о смерти матери. Сердце пожилой женщины, как и сердца многих пожилых людей в тот год, не выдержало испытания жарой. Девицу, наглую и вульгарную, поймал инквизитор третьего ранга из небольшого приморского городка, итут же стал народным героем. Удостоился звания заслуженного инквизитора Конгломерата и получил медаль из рук самого императора. А ведь если пробить эту медсестричку по базе, выяснится, что она чиста, как белый снег, с хорошими, правильными документами, отличной характеристикой и полным отсутствием аномальных способностей. В инквизиции уже давно буйным цветом цветёт коррупция, лишь он – дурак неподкупный, принципиальный и жестокий. Его уважает и ценит начальство, боятся подчинённые и ненавидят ведьмы. Ненавидят до дрожи, до панических атак, до желания умереть на месте, лишь бы не попасть к нему в руки. Зеленоглазая смерть, зверь, хищник, безжалостная машина, всё это о нём – Архипе Новикове инквизиторе второго ранга.

– Ничего, дорогая кареглазая сестричка, недолго тебе осталось бегать в своём скафандре, колоть укольчики и посылать эротические сновидения! – думал второй инквизитор, слушая стоны и хрипы соседей по палате. – Я приду за тобой, и тебя больше ничего не спасёт.

Вот только, как говорится, подозрения к делу не пришьёшь. Нужны факты, достоверные, неопровержимые, непосредственно из её рыжей, хитрой головы. И он обязательно придумает, как их оттуда достать. Да и почему он решил, что девица рыжая? Что это и есть та самая ведьма из ресторана? Голос искажён респиратором, на глазах очки.

– А если эта девчонка не виновна? – вкрадчиво шепнул внутренний голос, и Архип тут же ощутил эрекцию. Перед глазами возникли яркие картинки недавнего сна.

– А если невиновна, – ответил сам себе инквизитор второго ранга. – Мне останется лишь одно, схватить, запереть, опутать сетью своей страсти, привязать к себе так, чтобы и шелохнуться не смела. Я спрячу её от всего мира, оставлю только для себя, ведь это в конце концов в моей власти. И никаких противочумных костюмов, никаких уродливых очков и капюшонов. Буду зарываться пальцами в бронзу её волос, тонуть в шоколадной бездне глаз, ласкать белое, мягкое тело.

Проклятая лихорадка! Не даёт сосредоточиться, отделить важное от суеты, туманит голову, путая мысли.

Наверное, он простонал вслух, так как ведьма обернулась.

– Воды? – участливо спросила она.

Чёртова ведьма! Да от её голоса у него- нутро переворачивается.

Перед лицом возник стакан воды. Инквизитор осушил его жадно, в несколько крупных глотков. Жар, наполнивший тело, грызущий и царапающий, отступил. На время съёжился, затаился.

Стакан исчез, а сестричка отвлеклась на другого пациента.

– Проклятье! Она не должна вот так свободно болтаться по палатам, подвергая себя риску! Она вообще не должна быть свободной, – думал он, погружаясь всё глубже в пучину боли. Ему казалось, что его лёгкие набиты осколками стекла, и они, эти осколки ворочаются, впиваясь в нежные, такие уязвимые, беззащитные ткани. Но он выживет, а там одно из двух, либо- карьерный рост и слава в масштабах всего Конгломерата, либо- рыжая бестия в его постели. Инквизитора второго ранга вполне устраивали оба этих варианта.

Глава 1. Танец с врагом

Через десять минут, я пожалела о том, что пришла в этот ресторан. Не радовало даже вечернее платье, тёмно-синее, атласное, с открытой спиной. И на что я рассчитывала, когда спешила сюда? Забыться в вине? Пожаловаться на житьё-бытьё бывшим однокурсницам? Похвалиться своими достижениями? Ведь мы всегда, достигая чего-то, меняясь, наивно полагаем, что наши приятели стояли на месте и продолжали оставаться балбесами, разгильдяями и глупыми мечтателями.

Звенели бокалы и рюмки, стучали вилки, певец на сцене, отчаянно фальшивя, блеял что-то о бедной, увядшей розе. И эта дурацкая песня чертовски соответствовала моему душевному состоянию несмотря на то, что текст её был до смешного примитивен. Да, я и есть та самая увядающая роза. Бедная, брошенная, никому не нужная роза с оборванными, поруганными лепестками. Осознание собственного возраста навалилось тяжёлой могильной плитой, погребло под собой. Через три года мне уже будет тридцать. Целых тридцать грёбаных лет! И чего я добилась? Стала обычным врачом в муниципальной поликлинике. Работаю за гроши, принимаю день изо дня вечно- кряхтящих старух, которые больше нуждаются в психиатре, нежели в терапевте, бегаю на вызовы в любую погоду, получаю по шапке за каждую кляузу со стороны больного от любимого руководства. Не работа, а мечта! А дома родители… Ой нет! О них не будем сейчас. Не буди лихо, пока оно тихо!

–А теперь! – Димка Тарасов – бывший староста, секс-символ всего института, ныне, многодетный отец и довольно известный гастроэнтеролог поднял свою рюмку. – Каждый встаёт и говорит о самом важном событии своей жизни, а потом пьёт до дна.

Все дружно зааплодировали, завыли, поддерживая идею.

– Ну, – кокетливо начала Катюша – первая красавица курса, белокурая, высокая, благоухающая дорогими духами. – Я вышла замуж за одного симпотного стоматолога и теперь совсем не боюсь лечить зубки.

Девушка продемонстрировала белоснежный оскал, и даже клацнула своими ровными зубками.

Одобрительный гогот в ответ.

– А я родила сыночка, – Маша поднялась неторопливо, степенно, демонстрируя своё особое положение. – И сейчас нахожусь в ожидании доченьки.

Вновь аплодисменты и одобрительное завывание.

– Устроился на работу в Столицу и скоро женюсь на столичной штучке, – как всегда развязно, с ухмылкой, сообщил Женька.

Разноцветные огоньки метались по стенам, потолку и полу, дрожали в бокалах, отражались в бутылочном стекле. Пахло мясом, салатами и дорогими духами. За каждым из столиков велась беседа, то и дело раздавался смех. Наверняка, все эти наряженные и надушенные люди довольны собой и вечером. Все, кроме меня.

– С днём инквизиции! – заорал хор мужских голосов за дальним столиком, перекрикивая музыку.

Мужчины в деловых костюмах поднялись, ударились бокалами и вновь опустились на свои стулья.

Вот блин, ещё этого мне сейчас не хватало! Целая толпа инквизиторов, среди которых может оказаться истинный, другими словами, наделённый особым даром, чувствовать магический фон. Да, таких мало, в основном в инквизицию идут «золотые детки» – отпрыски тех, у кого есть возможность платить за обучение. Школа инквизиции – удовольствие дорогое, простому обывателю недоступное. А с другой стороны, судя по количеству бутылок на их столе и по пьяным крикам, любой из них не только магический фон не почует, но и своё имя произнести без усилий не сможет.

– А я стал отцом уже в третий раз! – Коля погладил по плечу Нину.

Нина, кругленькая, чернявая, с носом кнопочкой одарила всех светлой, безмятежной улыбкой, как бы предлагая разделить с ней её счастье.

Внутри меня огненным шаром заметалась пробудившаяся зависть. Я всегда завидовала этой парочке. Коля и Нина, по их словам, начали встречаться ещё с пятого класса. Вместе пришли поступать, сидели рядышком в аудитории, целовались на переменках. И я, внушая себе самой, что это безнравственно, что институт не то место, где можно слюнявить друг друга у стены, что нужно думать об учёбе и ещё раз об учёбе, отчаянно желала оказаться на месте Нины.

– Ну, Таракановы, вы даёте! – засмеялся кто-то из ребят.

– Ага, – поддержали его. – Размножаетесь, как тараканы.

– Да идите вы, дураки! – шутливо отмахнулся Коля. – Дети- это счастье!

Господи! Если кто-нибудь ещё скажет о детях или мужьях, я закричу!

Телефонный звонок заставил меня выйти из-за стола и покинуть весёлую компанию. Вот только на дисплее высветился не тот номер, который мне был нужен. Звонила мама. Чёрт! Всё-таки то самое лихо я разбудила. Лицо опалило жаром, не то от стыда, не то от гнева.

– Лиза, немедленно домой! Господи! Ты совершенно не думаешь о нашем душевном покое. Мы волнуемся! – мама без экивоков тут же бросилась с места в карьер. Ну да, к чему нам полумеры?

Спокойно, Лизавета, спокойно! Главное – не переходить на ответный крик. Считаем до десяти, медленно выдыхаем, и только потом начинаем говорить:

– Мам, не волнуйтесь, я в ресторане. У нас сегодня встреча выпускников нашей группы.

Тьфу! Лучше бы я вовсе на эту встречу не ходила. Ну чего я здесь приобрела, недовольство собой, жгучую зависть другим и обиду родителей? А так, сидела бы в своей комнате, читала книжку и мечтала о том, что никогда не сбудется. Хотя нет, лежала бы на кровати, уткнувшись в подушку, и оплакивала отношения с Вадимом.

– Лиза! Домой, я сказала! У папы больное сердце, у него приступ! Приезжай.

Теперь меня начало потряхивать от досады, щедро присыпанной раздражением. Ёлки-палки, ну почему, стоит мне куда-то уйти, у отца тут же начинается приступ, а у матери истерики. И моя заботливая матушка принимается трезвонить, требуя моего появления дома. Вадима это, понятное дело, бесило. Именно по этой причине он и ушёл от меня, навсегда, окончательно и бесповоротно.

– Открой окна, усади, дай таблетку нитроглицерина под язык, – скомандовала я. По телефону командовать и бунтовать легче.

– Какие окна? Какой нитроглицерин? Лиза, немедленно домой! Ты хочешь, чтобы папа умер, бессердечная ты тварь!

Я отключилась. Но руки тряслись, а в горле образовался комок, сухой и колючий. Вернулась к столу. Бывшие товарищи по институту говорили, о детях, супругах, дачных участках и ремонтах в квартирах. Взрослые, самостоятельные, самодостаточные люди, в чём-то счастливые, в чём-то обременённые проблемами. А я? Просто тень, дуэнья для мамы, личный доктор для отца и удобная причина всех его бед и поражений.

– Лиза! – завопила вся компания. – Теперь твоя очередь!

Ну и о чём я сейчас скажу? О работе в поликлинике? О том, как в первые годы рвалась из кожи вон, прямо-таки из штанов выпрыгивала, чтобы стать лучшей в глазах руководства. Ждала похвалы за свою старательность, ответственность, безотказность. Даже на работу являлась на час раньше положенного, ну и, разумеется, позже всех уходила. И всё это длилось до той поры, пока, после вызова к начальству на «ковёр», по причине нелепейшей жалобы одного из пациентов, до меня не дошло, что всем плевать. Плевать на мою душевность, моё рвение, мои знания, которые я постоянно пыталась продемонстрировать. Я даже не винтик, я – кирпич. Выбей из стены один кирпичик – ничего не изменится, стена не упадёт. А дырку можно и другим кирпичом заложить, много их таких валяется, одинаковых, безликих.

– Меня бросил мужик, – неожиданно для себя, выпалила я.

– А кто он? Кем работает? – тут же застрекотали девчонки. – Богатый?

– Он массажист в поликлинике, где я работаю. Устроился в прошлом году, ухаживал за мной, жениться хотел.

– Фи, – Катюша брезгливо наморщила хорошенький носик. – Спинотёр!

– Да наша Лизка всегда была не от мира сего, – пьяно хихикнула Лерочка.– И знаешь, Лизок, что я тебе скажу: « Замечательно, просто чудесно, что он тебя бросил. Я вижу с тобой другого мужика. Крутого в жизни, ненасытного в постели. Настоящего самца, хищника, который знает, что хочет и идёт к своей цели!»

– А ты Лерку слушай, – доверительно шепнул мне на ушко староста. – Она ведь у нас экстрасенс, ты же помнишь?

– Замолчите! – Маша сделала нарочито-страшные глаза. – Не дай, Бог, инквизиция нагрянет. Вот тогда будет вам и самец, и хищник.

Все заржали, так же весело и задорно, как в далёком счастливом студенчестве.

Я в очередной раз сделала глоток из своей рюмки, коньяк обжёг горло, внутри разлилось тепло. С надеждой взглянула на смартфон, лежащий на столе. Экран оставался чёрен, ни одного уведомления о пропущенном звонке или сообщении.

Может, позвонить ещё раз? Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз! Нет, лучше не стоит? Наверняка, Вадим уже внёс мой номер в «чёрный список».

Вышла из-за стола, направилась в сторону туалета. Сжала трубку крепче, чтобы не выронить из моментально вспотевшей ладони, набрала номер непослушными дрожащими пальцами. Вместо гудка из трубки полилась весёлая, зажигательная музыка. Музыка, под которую мы с Вадимом так лихо отплясывали на пляжной дискотеке, под чёрным куполом неба, под колдовским жёлтым оком луны. Оглушительно пахло морем, нагретым после дневного зноя асфальтом и дымящимся на мангале шашлыком. Как же счастливы мы были тогда! Как влюблены друг в друга! И даже мамина обида, её демонстративное молчание не могли омрачить наше счастье, солнечное, молодое, живое. Но, наверное, в жизни за всё нужно платить, за каждую улыбку Фортуны, за каждую минуту счастья, за каждый солнечный луч.

После этой поездки в наших отношениях с Вадимом что-то поменялось. Да, мы по-прежнему встречались в небольшой квартирке на десятом этаже, посещали театры и кино в неизменной компании моей мамы, болтали по телефону каждый вечер, но мне казалось, что между нами растёт стена, пока тонкая, но с каждым днём становящаяся всё плотнее. Что-то тревожило, угнетало Вадима, и я это ощущала. Задавала вопросы, пытаясь докопаться до причины странного состояния своего парня, но тот лишь огрызался, отмахивался, ссылался на загруженность на работе. Я делала вид, что верю, называла себя кликушей и паникёршей, но ощущение какой-то неправильности не покидало.

И вот вчера случилось то, чего я в тайне боялась.

Я сидела на старом диване. Вадим курил, выпуская седые струйки дыма во влажную синь поздней осени. Клокотал лифт за стеной, за окном просигналила чья-то машина. И внезапно мне показалось, что эту маленькую квартирку со старым диванчиком, скрипучими половицами, громоздким сервантом, доставшимся Вадиму в наследство от бабушки вместе с квартирой, помпезную люстру под пожелтевшим потолком, обои в пошлый цветочек и пыльные тяжёлые шторы я вижу в последний раз. Ощущение напугало. До мурашек, до слабости во всём теле, до противного комариного писка в ушах.

Затяжка, ещё одна и ещё. Жилистая спина мужчины, обтянутая клетчатой рубашкой, напряглась, как перед броском в бурную реку. Затем, тонкие, аристократические пальцы небрежно бросили окурок в пепельницу, вновь чиркнули зажигалкой, и вместе с дымом, в пропахшую сыростью, бензином и гнилой листвой осеннюю хмарь полетели слова, такие же серые, пустые и горькие, как сигаретный дым.

– Я больше так не могу, Лиз, – выдохнул Вадим. – Надоело, до изжоги, до зубной оскомины. Сколько можно скрывать своё пристрастие к табаку перед твоей мамашей? Ходить на свидания святой троицей, мать, дочь и я в качестве святого духа? В театр с мамой, в кино – с мамой, в парк – с мамой. И даже, свалив от неё к морю, мы так и не смогли избавится от её всевидящего ока. Она же каждый наш шаг, каждое наше действие контролировала. Знала бы ты, как меня бесили эти дурацкие, ежечасные отчёты по скайпу, о том, что ели, когда спать легли, куда ходили. Нудные нравоучения о вреде алкоголя, о важности режима дня, о пользе омлетов. В те дни, мне казалось, что она всегда с нами, и даже в постели нас трое. Кому расскажу – засмеют.

– А ты не рассказывай, – улыбнулась я, пытаясь всё обратить в шутку, остановить начинающийся селевой поток. – Просто мы с тобой такие необычные, нестандартные. Ведь быть, как все – скучно.

Вадим взглянул на меня с таким отвращением, что моя неуверенная улыбка скривилась, как перед рыданиями.

– Ты дура или прикидываешься? – прошипел он, сжимая кулаки.

За год наших с ним отношений, я видела Вадима всяким, весёлым и огорчённым, нежным и порывистым, раздражённым и спокойным, но таким, как в тот день – никогда. Мне вдруг на миг показалось, что мужчина сейчас меня ударит, столько ненависти, столько омерзения, столько злости было в его взгляде. А по лицу растеклась мертвенная бледность, ещё немного, и изо рта пойдёт пена.

– Идиотка, – выплюнул он, и этот плевок долетел до самой моей души. – Ты мне противна, неужели так трудно это понять! Мне противны наши отношения! Почему, скажи мне, я должен лизать жопу твоей мамаше, таскать её по ресторанам, театрам и киношкам? Платить за неё? Покупать цветы и подарки не только тебе, но и ей? Проводить выходные не с тобой и своими друзьями, а с тобой и твоей мамашей? А секс? Всевышний, да разве ж это секс? Мы выкраиваем время, прячемся от вездесущего ока твоей мамочки. Отключаем телефоны, сочиняем легенды, ради пятиминутного перепиха, во время которого, ты лежишь как бревно, размышляя, а не догадается ли твоя мамаша? Ведь мы ещё не женаты, а секс до брака – недопустим!

Последнюю фразу Вадим произнёс мерзким глумливым тоном, настолько мастерски копируя выражение лица моей мамы, что стало обидно, а щёки опалило нестерпимым жаром.

Ощущение краха накрыло плотным, пыльным покрывалом. В груди что-то сжалось до боли, до слёз. Остановить! Всё исправить! Немедленно!

– Ты прав, – заговорила я, стараясь казаться спокойной, хотя пальцы предательски дрожали, а в горле застрял комок, ворсистый и сухой. – Моя мама принимает слишком много участия в нашей жизни. Я поговорю с ней.

Страшно! Я никогда не думала, что расставаться настолько страшно.

– Поздно, – слово разлилось едким, горьким ядом, в воцарившейся нехорошей, какой-то густой тишине. – Оставь меня, Лиза, уйди. К маме и папе. К своей работе, к своему жизненному плану. Мне нужны нормальные отношения, со здоровым сексом, с перспективой создания семьи.

– Тогда, тебе нужно искать сироту, – усмехнулась я, и сама подивилась тому, насколько спокойно звучит голос, хотя внутри всё дрожит и сжимается. – У любой женщины есть мама, которая может стать твоей тёщей.

Хваталась за соломинку, искала зацепку, причину, чтобы остановить, задержать Вадима. Любой ценой, унижениями, запугиваниями, внушениями чувства вины, подкупом. Только бы остался, только бы не покидал!

– Меня ты знаешь, я неприхотлива, некапризна, экономна, серьёзна, честна. А какой будет другая?

– В любом случаи, не такой, как ты, – отрезал Вадим, давя окурок в пепельнице. – Уходи, Лиза.

Нужно было что-то делать, что-то предпринимать! А время шло. Ускользало секунда за секундой. В груди разрасталась глыба льда, твёрдая и холодная. Ещё приступа панической атаки мне сейчас не хватало!

– Алина, – выдохнула я с трудом, Имя обожгло кислотой, едкой, даже в горле запершило.

Ну, конечно, Алина – новенькая медсестричка, деваха распущенная и недалёкая, которую, месяц назад, взяли мне в помощницы, вместо Клавдии Ивановны, вышедшей на пенсию. Не зря эта деваха околачивалась в кабинете массажа, то шея у неё болит, то в пояснице стреляет. И я- дура наивная, ничего не замечала, или не хотела замечать? Ведь я- такая правильная, серьёзная, умная, скромная. Как меня можно променять на грубоватую, бесцеремонную, поверхностную Алину? А, вот как оказалось, можно. Не нужны мужчинам правильные и скромные, они им быстро надоедают. С правильными и скромными не перепихнёшься по-быстрому на массажной кушетке в обеденный перерыв, не схватишь за грудь в лифте, не подаришь чулки или кружевное нижнее бельё, чтобы потом сорвать всё это во время страсти. Таких не обмажешь сливками и не станешь слизывать с обнажённого тела. Правильных и скромных водят по театрам, филармониям. С ними чинно гуляют в осеннем парке за ручку, читая стихи, провожают до подъезда, робко целуя в щёчку. Скукотища смертная!

– Не говори глупостей, Лиз, – устало произнёс Вадим, садясь рядом со мной на диван. – Алина здесь ни при чём. Просто, я больше тебя не люблю. Ты не устраиваешь меня ни как женщина, ни как личность, ни как будущая супруга. Ты- тень своей мамаши, её отражение. А меня бесит твоя мамаша.

Последнюю фразу Вадим произнёс раздельно, громко, с нарочитой злобой.

Я смотрела на него, на голову, увенчанную чёрными кудрями, на тонкую шею, на выпирающий кадык, на острый подбородок, на сведенные к переносице густые брови, на длинный нос и плотно-сжатые узкие губы. Смотрела и понимала, что безумно люблю этого мужчину. Мужчину- романтика, мужчину – весельчака и балагура, мужчину – ангела, внимательного, великодушного, благородного. Он прав, я долго, слишком, непозволительно долго злоупотребляла его терпением, его чуткостью, его трепетом передо мной. Ни каждый бы выдержал характер моей мамы. А он терпел, улыбался, шутил. Но долго это продолжаться не могло. Да, я сама виновата. Но как же всё исправить? Ведь это ещё не конец? Ведь есть же какой-то способ удержать Вадима?

– Вадим, давай уедем от неё, на север, в пустыню, к чёртовой бабушке! Увези меня! Только не оставляй, не бросай!

Я кинулась к нему, как в воду, желая ощутить тепло его тела, услышать мерный стук сердца, почувствовать прикосновение узких, слегка влажных ладоней на своей спине. Кинулась и с начала не поняла, каким образом оказалась лежащей на пыльном протёртом ковре с тошнотворными серыми узорами. А когда осознала случившееся, разрыдалась, громко, надрывно, в полный голос.

– Не унижайся, – жёстко прозвучали слова откуда-то сверху. – Уходи! Мне противно смотреть на тебя! Ты жалкая, ты гадкая, ты слабая. Не вынуждай меня выбрасывать тебя за дверь, как приблудную псину.

Как добралась до дома, не запомнила. Сбросила в прихожей куртку и ботинки, прошла в ванную, затем, закрылась в своей комнате, рухнула на кровать и долго лежала, уткнувшись в подушку.

Стучала в дверь мама, что-то говоря о семейной традиции собираться за ужином, возмущался отец, А я плакала. Имею ведь я такое право – поплакать? Не всё же радовать мамочку и папочку своими успехами, улыбаться да порхать?

– Лиза, я всё тебе сказал, – прозвучал усталый голос из трубки. – Забудь этот номер. Где твоя девичья гордость?

Смешок, щелчок, тишина. Скользкая, с привкусом соли. А может, это слёзы бегут по лицу? Всё кончено, больше не будет Вадима, торопливых встреч в его маленькой квартирке, долгих вечерних разговоров по телефону, не будет счастья.

А в зале играла музыка, за нашим столиком велась оживлённая беседа. Бывшие однокурсники радовались встрече, вспоминали прошлые студенческие деньки. Их жизнь удалась, и теперь эти люди могли с полным на это правом, опрокидывать в себя рюмку за рюмкой, заказывать друг для друга песни ресторанному музыканту, и пьяно философствовать о предназначении человека, линиях судьбы и закономерностях событий. Поспешила туда, к счастливым матерям и жёнам, к успешным гастроэнтерологам и пульмонологам, к людям, которых я когда-то, что уж греха таить, немного призирала, осуждала за недостаточное рвение в учёбе, раздолбайство, молодую, студенческую бесшабашность и безответственность. Раз уж пришла, надо напиться, утонуть в пусть неестественном, пусть натужном, но всё же веселье. Ведь не для того же я поругалась с родителями, чтобы вот, прямо сейчас уйти. Да и новому, для моей скромной зарплаты, слишком дорогому платью, которое я вряд ли когда-то ещё надену, незачем пропадать.

– Лизок! – пьяно завопил кто-то из однокурсников. – Давай выпьем за встречу!

Я вместе со всеми чокнулась своей рюмкой, а потом, опрокинула в себя золотистую жидкость с терпким вкусом.

Через несколько минут ощутила, как окружающие краски становятся ярче, музыка веселее, компания теплее. Хороший вечер, душевные люди, отличный коньяк. И шут с ней, с несостоятельностью в жизни! У меня есть в рукаве козырная карта – мой дар. Я воспользуюсь им и верну себе Вадима. Ведь в любви, как на войне хороши все средства. А инквизиция пусть катится ко всем чертям!

Но, кажется, я вновь разбудила лихо, правда уже не в лице матери. К нашему столику направлялся один из инквизиторов, широкоплечий, высокий, гладковыбритый. Всё, и стильная стрижка с пробором на бок, и золотые запонки, и туфли, наверняка из крокодиловой кожи, просто вопило о его достатке. Он двигался плавно, по-кошачьи, словно вовсе и не вливал в себя бокал за бокалом. Отутюженный, дорогой костюм кремового цвета сидел на нём идеально, хотя, было заметно, что немного стеснял своего обладателя. По всей вероятности, мужчина привык носить более свободную и лёгкую одежду.

Самодовольно улыбаясь, он подошёл к нам, обдавая холодным запахом своего дорогого парфюма.

Спокойно, Лиза! Ты ему не нужна, он просто хочет о чём-то спросить. Сейчас узнает и уйдёт, отвалит, сгинет. А ты незаметно покинешь ресторан. Ведь этот красавчик не на работе, он отмечает свой профессиональный праздник, отдыхает.

– Позвольте пригласить вас на танец, – услышала я рядом. Ласковый голос, бархатный, вкрадчивый. Урчание тигра перед трапезой. Тигра, знающего, что его жертва никуда от него не денется. Зелёные глаза пронизывали насквозь, гипнотизировали, завораживали, затягивали смертельной воронкой. И я невольно отметила, насколько гармонирует эта зелень с каштановым цветом его волос. Идеальный мужчина, красивый, сильный, властный, но весьма опасный, для таких, как я.

Пауза затянулась, весёлая фривольная песенка сменилась какой-то лирической тянучкой. А я ощутила лёгкий укол в области сердца, не больно, но довольно чувствительно. Дрожь усилилась. Показалось, что мне перекрыли кислород. Воздух стал густым, горячим, непригодным для дыхания. Да, мне стало страшно, и этот страх отуплял, до слёз, до головокружения, до отчаянного желания звать на помощь. От человека в кремовом костюме веяло тьмой и стылостью застенков, словно за мной явилась сама смерть.

– Беги! Беги! Беги! – кричали мне все инстинкты, но тело онемело от животного, иррационального ужаса. Я почувствовала противную струйку холодного пота, пробежавшую по спине.

– Лиза! – кто-то потряс меня за плечо, толи Нина, толи Катя. – К тебе обращаются, ты слышишь?

– Так вас зовут Лиза? А я -Архип, – улыбка мужчины превратилась в оскал, глаза вспыхнули азартом. – У вас чудесное имя. Идёмте!

Большая, крепкая, горячая рука потянула меня в центр зала, не грубо, но весьма настойчиво.

В том, что у нас получится красивый танец, я очень сильно сомневалась. Колени мои подкашивались, тело сотрясалось, как в лихорадке. Вот только незнакомцу было, по всей видимости, на это наплевать. Он властно притянул меня к себе, одну свою ладонь жёстко припечатал к моей талии, в другой утонула моя рука. Мы закружились.

– Вы боитесь меня, Лиза? – вкрадчиво, словно легонько щекотя спросил инквизитор.

– Нет, с чего вы взяли? – совсем не вежливо отрезала я, стараясь не смотреть в густую ядовитую зелень его глаз. – Мои документы в полном порядке, и мне нечего бояться.

– Боитесь, – мужчина обнажил ряд белых ровных зубов в хищной ухмылке, а ладонь ещё крепче сжала мою руку. – Это абсолютно нормальная реакция ведьмы на первую встречу с истинным инквизитором. При дальнейшем общении ощущения притупляются.

– Надеюсь, мы ограничимся первой и единственной встречей, – брякнула я и, сразу же, осеклась. Ну, зачем так грубо? Ведь мне, пока, ничего плохого этот человек не делает. А если буду продолжать хамить, вполне может сделать. Аккуратнее, Лиза!

– Я вам настолько неприятен? – красивые, светло-каштановые брови взлетели вверх, улыбка пропала. – Как знать, рыжая ведьмочка, как знать. В моей власти организовать нам встречу и не только одну. Вы на грани, и я это чувствую. Сдайтесь прямо сейчас, пока не натворили бед. Обещаю проявить к вам снисхождение. Хотите, я найду вам место, где вы сможете переждать неблагоприятный период? Я никогда и никому такого не предлагал, и делаю исключение для вас и только для вас. Даже самому удивительно, насколько легко я на данный момент готов поступиться своими принципами. Ну так как, Лиза, вы готовы воспользоваться моим предложением?

Горло обхватило крепкой невидимой рукой, в глазах запрыгали чёрные пятна, в ушах противно зазвенело. Крепись, Лизка- тряпка, рухнуть в обморок на кафельный пол посреди ресторана – не самая лучшая идея!

– Что вам нужно от меня?

А язык уже не слушался, ворочался во рту куском замороженного мяса.

– Что нужно молодому, разведённому мужчине от красивой девушки? Странный вопрос, вы не находите? Мне немного скучно, и вы могли бы своим обществом скрасить этот вечер и последующую ночь.

Длань, лежащая на моей талии, спустилась чуть ниже, дыхание, пропитанное запахом коньяка и мяты, щекотало ухо. Ох! Лучше бы я уехала домой, как требовала мама.

Напекла я пончиков,

Не могу накушаться.

Император говорит:

«Надо маму слушаться!»

– Тем более, если верить вашим утверждениям, оснований бояться инквизиции у вас нет. Или всё же есть?

Губы кривились в подобии улыбке, но глаза смотрели серьёзно, пытливо, ноздри к чему-то принюхивались. Всё, я пропала! Ведьма всегда почувствует истинного инквизитора, но и он без труда чует ведьму, улавливает, каким-то особым чутьём, магический фон. Никакие штампы в паспорте, никакие удостоверения о прохождении процедуры очищения, меня не спасут.

– Идите- ка вы в баню, на хрен, лесом! Отвалите от меня! – хотелось заорать мне, что есть мочи. Но, разумеется, я произнесла другое:

– Никаких оснований нет! Я ежегодно прохожу проверку, с моими документами всё нормально. И, пожалуйста, позвольте мне уйти. Я домой хочу.

Последняя фраза прозвучала и вовсе жалко, как-то по-детски, аж самой стало противно от этой слюняво-слезливой детскости. Хотя, плевать! Главное – отделаться от этого пижона.

Усмешка в ответ, не то презрительная, не то усталая, длинный вздох, припыленный разочарованием.

– Вам никто не говорил, что ваши волосы похожи на морские волны в час заката? Я очень люблю этот цвет, и когда приезжаю на море, стараюсь уловить ту минуту, когда вода станет такой, бронзово-рыжей с вкраплениями золота. Вы – маленькое рыжее чудо, Лиза. Поэтому, не удивляйтесь, что мужчинам хочется оставить это чудо себе. Но, вижу, вы совсем не настроены продолжать наше знакомство, по причине сильного страха. Страха, прямо пропорциональному вашему магическому фону? Я прав?

Чёрт! Ну и как реагировать на его слова? Удушливо покраснеть, опустив глазоньки долу? Кокетливо рассмеяться? Разрядить обстановку анекдотом? Скоро тридцатник, а я так и не научилась флиртовать с мужчинами. Да, судя по сегодняшнему вечеру, я вообще ничего не могу и не умею. Безликая, серая, пустая тень, вот кто я, и никакое не чудо.

Музыка закончилась. Инквизитор поцеловал тыльную сторону моей руки, задержав у своих губ чуть дольше положенного.

– Сегодня я не причиню тебе вреда, закатная девочка, – голос окутывал, ластился чёрным мохнатым зверем. – Но в следующий раз, тебе лучше не попадаться мне на глаза, не пощажу! И запомни, ведьма, в отличии от своих коллег, я не беру взяток.

Глава 2. Мой дедушка

Девочка уже не кричала, не осталось сил. В горле саднило так, словно она проглотила тысячу маленьких, но весьма царапучих кошек, и теперь они скребли и карябали своими острыми коготками. Глаза жгло от слёз, нещадно хотелось пить, но она точно знала, что воды никто не даст.

– Я всё расскажу папе, – раздавался за стеклом голос мамы, чужой, колючий, сухой. – И он тебя строго накажет. Лиза не любила и боялась, вот такого маминого голоса. Но отчего-то, когда они приходили в это страшное место, мама разговаривала с ней именно так, будто выдавливая каждое слово.

Девочка молчала, наслаждаясь короткой передышкой. И к чему матери понадобилось всё испортить своей угрозой? Будто Лиза и сама не знала, насколько папа будет ею недоволен. И стоит им только вернуться домой, папа назовёт её капризным и отвратительным ребёнком, начнёт долго и нудно рассказывать о их с мамочкой страданиях, причиняемых непослушной, неблагодарной дочерью. Вот только хорошо мучатся и страдать, стоя по ту сторону стекла и давая дельные советы, а вот полежи в ванне, наполненной мелкими голубыми пузырьками, которые только на вид красивые, словно зефир, а на самом деле, жгучие и воняют так, что ест глаза. Так же воняло в прошлом году, когда у них дома, в туалете прорвало трубу. Но всё же это было не самым страшным. Стоило малышке погрузиться в ванну, как ей тут же начинало казаться, что её тело раздувается, набухают ноги, вспучивается живот, вылезают из орбит глаза. И она боялась лопнуть, подобно воздушному шарику. После приёма таких ванн, тело становилось слабым, а ещё рвало и тошнило. А ведь в первый день она обрадовалась, увидев голубую ванну, подумала, что это такая пена. Глупая- глупая девочка! Разве от людей в страшных чёрных плащах с капюшонами, затеняющими половину лица, можно ожидать чего-то хорошего?

Особенно ей не нравилась женщина, квадратная, в огромных очках с носом, напоминающим картошку. Именно она грубо хватала девочку, стягивала с неё одежду, наверняка, специально царапая кожу ногтями и сажала в ванну, смотрела на часы, и когда боль становилась вовсе невыносимой, вынимала и швыряла на стол, как кусок мяса, чтобы через какое-то время, вновь отдать на растерзание голубым пузырькам.

– Папа тебя всегда считал смелой и стойкой малышкой, – продолжала мать, а девочка ждала, ждала, когда её вновь подхватят грубые ручищи толстой тётки, ждала очередной порции боли. – Ты разочаровала папу, ты разочаровала своих родителей, слышишь?

Она слышала, каждое шершавое слово, но ей было всё равно, пока всё равно. Потом, когда они вернуться домой, Лизе, конечно, станет стыдно, она будет просить прощения, уверять мамочку и папочку в том, что больше никогда-никогда не станет плакать, клясться в вечном послушании. Кроха не понимала за какой проступок мама так сурово наказывает её, ведь она доедает всё до последней крошки, даже манную кашу, которую, если честно, просто терпеть не может, сама убирает игрушки на место, ничего не просит купить и даже в жару соглашается надеть шапку. Почему ей не удаётся стать хорошей? Почему она вновь и вновь разочаровывает мамочку и папочку? Сегодня родители опять будут её ругать и, наверное, лишат ужина и запретят смотреть мультики. Ну и ладно, пусть разочаровываются! Она слишком устала, устала бояться и кричать. По крайней мере, от разочарований не больно, от них не тошнит.

Вновь прикосновение грубых рук женщины, от которого кожа девочки покрывается мелкими пупырышками страха, и самопроизвольно освобождается мочевой пузырь.

– И не стыдно! – в один голос воскликнули мама и толстуха. – Такая большая девочка!

Ей стыдно не было, ей было страшно, до горечи во рту, до онемения в конечностях, до нехватки воздуха страшно.

– Не дам дитя уродовать! – услышала девочка голос деда, сквозь собственный крик и проснулась.

Подушка промокла от слёз, перед внутренним взором теперь стояла не ванна и не женщина в чёрном плаще, а лицо деда, улыбчивое, круглое, с густыми седыми бровями.

Дед Миша, мой дорогой, мой любимый дедушка. От него всегда пахло табаком, баней и свежим сеном. Как же мне его не хватало! За суетой повседневных будней, в погоне за мелкими, ничего не значащими победами и успехами, я успела забыть о том, как скучаю по нему. Ах! Был бы он сейчас жив!

Чтобы лишиться аномальных способностей, нужно было десять раз подряд посетить здание инквизиции и пройти очистительную процедуру, которая с каждым днём забирала всё больше и больше сил. После седьмого раза, когда я металась в горячке с гудящей головой, а окружающее меня пространство то сжималось в горошину, то увеличивалось до невероятных размеров, пугая и заставляя кричать от ужаса, в квартиру ворвался дед.

– Как тебе в голову это пришло? – шипела мать, подобно змее. – Если кто узнает, что ты вывез ребёнка из города, а мы тебе в этом помогли…

– Вы в своём уме? – вторил ей отец, едва сдерживая рык.

В темноте голоса родители казались зловещими, и я захныкала. Привлекая внимание мамы. Да, я плохая девочка, я плакала и даже умудрилась обмочиться на процедуре, но ведь мама меня любит? Или нет?

На моё жалкое скуление, на большее я была просто не способно, моё тело плавилось от нестерпимого жара, и очень болел живот, словно кто-то кинул в него мячом, никто из взрослых не обратил внимания. Они продолжали спорить.

– Собери её вещи, моя внучка едет со мной, – дед, напротив, был спокоен.

– Нет! – в один голос вскрикнули мама и папа. – Наша дочь останется с нами, и это не обсуждается! Она пройдёт процедуру очищения и станет нормальным ребёнком, как все.

– Вы обезумели, раз готовы погубить своё дитя ради выслуги перед властями и инквизицией, и не понимаете, что после очищения остаться нормальным человеком просто невозможно, – отвечал дед, проводя рукой по моему вспотевшему лбу, и от этого прикосновение становилось легче. Рука деда была прохладной, и жар неохотно, но всё же отступал.

– Я не отдам тебе свою дочь, – раздельно произнесла мать. – Нашей семье не нужны проблемы с инквизицией.

– Вот, в чём дело, ты хочешь спокойствия для себя и своего придурка-мужа, а на ребёнка тебе глубоко наплевать, – устало и обречённо проговорил дед. – Что там у тебя вместо сердца, камень или кусок дерьма? Ты таскаешь девчонку в операционную инквизиции, смотришь, как твоё дитя, твоя плоть и кровь корчится от боли, зовёт тебя, умоляет о снисхождении, и размышляешь над тем, что бы такого вкусненького приготовить любимому Юрочке? Бессердечная сука!

– Не смей оскорблять меня! – мама некрасиво взвизгнула и рыдая, принялась открывать шкафы, шуршать пакетами и торопливо бросать в большую красную сумку какие-то вещи.

Мне было так плохо, что не осталось сил ни на страх, ни на горечь расставания с мамой и папой.

А потом была долгая ночная дорога, во время которой я, то засыпала, то просыпалась, обводя глазами старый фургончик и не понимая, где нахожусь. Был чай из термоса, розовый рассвет за окном, утренняя прохлада, чириканье птиц, терпкий запах травы, ветхий дом с маленькими окошками, скрипучими половицами и торчащими из бревенчатых стен клочьями бурого мха, , крики петухов и чашка, до краёв наполненная сладкой, душистой малиной.

Скучала ли я по родителям? Скорее нет, чем да. Вот такой я моральный урод, осуждайте, показывайте на меня пальцем, мне плевать. Просто жизнь с дедом – это свежие ягоды, походы в лес, пушистые жёлтые цыплята, купание в реке, родниковая вода, сенокос и сбор урожая. А жизнь с родителями? Вечно мрачный и суровый отец, жёсткая и сухая, как прошлогодний хлеб, мать, гнетущая тишина, тяжёлые шторы, закрывающие окна и днём, и ночью, неизменные упрёки в том, что я не такая любознательная, как другие дети, не такая аккуратная, не такая послушная, моё стремление угодить и заслужить похвалу, походы в здание инквизиции. И что бы вы, господа, выбрали?

Несколько раз мать приезжала в деревню с твёрдым намерением меня забрать. Я тут же пряталась в сарае, среди овец и сидела тихо-тихо, вдыхая дух соломы и бараний шерсти, пока во дворе не смолкали голоса. Один из таких приездов матери накрепко засел в моей памяти.

– Не смей дитя уродовать! – дед шипел сквозь зубы, потрясая для пущей убедительности клюкой. – Ты хочешь, чтобы твоя дочь пластом лежала, да слюни пускала? Совсем дура? Нельзя мага дара лишать, он часть её самой. Давай я тебе – дуре ногу отпилю, понравится?

– А если инквизиция узнает? – зашелестела мать. – Юре повышение на работе обещали, ему нельзя. Ты же знаешь, что грозит тому, кто укрывает ведьму. Да и не все после очистки слюни пускают, не сгущай краски, пожалуйста.

– Повышение, – дед сплюнул в пыль, давая тем самым понять, как он относится к достижениям зятя. – Раскатали губы. Дура ты, Валька, и муж твой дурак. В кого только Лизка такой смышлёной уродилась. Может нагуляла от кого, а? Тем, у кого дар слабенький, никакая очистка не страшна. А у Лизки очень сильный. Даже того, что с ней успели сделать ей хватило.

– Ты не вечный, папа, – мать почти скулила. – Лиза становится старше, через три года лишить её дара будет просто невозможно. И вот таких, не лишённых, инквизиция убивает. А я хочу, чтобы моя дочь была жива.

– Дура! – рявкнул дед. – Что ты считаешь жизнью? Жалкое существование амёбы? Перед своей кончиной я договорюсь с кем надо, и Лизке сделают нужную бумажку, не беспокойся. А у твоей дочери дар не только сильный, но и редкий, не всякий инквизитор разглядит. Я на все твои вопросы ответил? Вот и катись отсюда, и больше не являйся. Давай, Валька, топай, а то на костёр к инквизиторам угодишь.

– Да что ты такое говоришь? – теперь голос матери напоминал шорох хрусткой, уже мёртвой опавшей листвы. – Ты хочешь сделать Лизе липовые документы, а до этого времени прятать её здесь, в глуши? Хочешь, чтобы она так и жила с аномалией?

– Не аномалия, а дар, – теперь дед сердился всерьёз, даже клюкой на мать замахнулся. – И да, собираюсь, так как ни ты, ни твой муженёк не способны её защитить. Так что иди, начинай копить деньги и молиться, чтобы коррупция в среде инквизиции росла и расцветала.

Дед ехидно захихикал, а мама, что-то бормоча себе под нос гордо удалилась со двора.

Если не считать приездов матери, то моё детство в деревне можно было бы назвать счастливым. Парное молоко, кудахтанье кур, запах топящихся бань, свежая клубника в капельках росы, потрескивание дров в печи и дедушка, постоянно о чём-то рассказывающий, что-то объясняющий. И пусть для того, чтобы сходить в туалет, нужно бежать через целый двор, пусть из крана не течёт горячая вода, и всего один магазин, в котором продают лишь гречку, рис да жёсткие ириски, что играть приходится лишь с вырезанными из дерева куклами и камешками, всё равно, деревня казалась мне самым лучшим местом на свете.

– Деда, а ты не умрёшь? – как-то спросила я, выковыривая семечку, из лежащего на коленях подсолнуха. Он казался мне огромным, гигантским, как колесо, пугал своей яркостью, напоминая формой и количеством лепестков гадкую лампу из инквизиции, что висела над ванной. Может, поэтому я его и сорвала, чтобы справиться со своим страхом. Правда, семечки в этом подсолнухе оказались пустые, одна шелуха.

– Все умирают рано или поздно, – ответил дед, глядя на клин журавлей, тающий в розовато- перламутровой выси вечернего неба.

– Тогда и я с тобой, – выскочила из меня моя тайна. Я приняла решение уже давно, подготовила себя к тому, что умру в тот же день, как только похоронят деда. – Кроме тебя, я никому не нужна. Меня поймает инквизиция и будет долго мучать. К чему мне такая жизнь? Лучше умереть с тобой в один день, в нашей деревне.

– Глупая ты, Лизка, – покачал головой дед, мозолистая, натруженная, но такая тёплая ладонь пригладила мои непослушные, торчащие во все стороны, рыжие вихры, коснулась щеки. – А как же прекрасный принц на белоснежном коне? А далёкие страны? А морские путешествия с пиратами и опасные приключения? Неужели ты готова отказаться от всего этого? Нет уж, внученька, живи столько, сколько отмерено Богом. Да и чего это ты меня хоронить удумала? Я пока помирать не собираюсь.

– Но ведь мама сказала, что ты не вечный. И когда ты умрёшь, всё будет очень плохо. Прейдут инквизиторы и убьют меня. Ведь я плохая, я- ведьма, мерзкая тварь.

Я плакала, некрасиво шмыгая носом. Забытый, уже не нужный и неинтересный подсолнух валялся на земле. Ревела открыто, не таясь, зная, что дед не осудит, не станет взывать к благоразумию, не начнёт уверять в том, что я большая девочка, а большим девочкам плакать стыдно, не упрекнёт в том, что у меня всё есть, я одета, обута и не голодаю, катаюсь, как сыр в масле. В общем, он никогда не скажет того, что так часто говорили мне родители. В детских слезах дедушка ничего пред рассудительного не видел, напротив, считал их полезными для здоровья.

– Со слезами вся дурнина выходит, – говорил он, и был, наверное, прав.

– Да что бы она понимала, мамка твоя горемычная? – усмехнулся дед себе в бороду. – Магия – великая сила, страшное оружие, по тому, власти всех стран так её боятся и стараются уничтожить. Они, даже, в прошлом столетии осмелились стереть с лица земли прекрасный остров Корхебель – истинное чудо, родину всех магов. Каждое из государств сбросило на беззащитный остров по водородной бомбе. Но есть легенда, что остров исчез до того, как бомбы достигли его. Испарился, растворился в пространстве, словно его и не было. И некоторые моряки- мечтатели, и авантюристы до сих пор продолжают его искать, снаряжают экспедиции, что-то там высчитывают, но, разумеется, ничего не находят.

Рассказ деда напугал, но в то же время взбудоражил мою детскую душу, и я рисовала в своём воображении волшебный остров, где маги могут жить свободно, где всегда светит солнце и шелестит волна. Где много улыбчивых людей и весёлых детей, с которыми можно играть. Ведь, как бы я не любила деда, мне не хватало общения со сверстниками. Хотелось погонять мяч, попрыгать через скакалку, да и просто весело поболтать с какой-нибудь девчонкой или мальчишкой. Но детей моего возраста в деревне не было, приезжало из ближайшего городка несколько подростков, но им было со мной не интересно, да и я в их компанию не стремилась. От одиночества меня спасали разговоры с дедом и книги. Читать я научилась быстро, и деду приходилось то и дело мотаться в библиотеку районного центра, чтобы привести мне очередную стопку пожелтевших, растрёпанных, вкусно и таинственно пахнущих книг.

Слёзы текли и текли, а в грудной клетке, пушистым шариком сжималась светлая и тёплая, как грибной дождик, грусть. Не хотелось вставать, не хотелось ни с кем разговаривать и выходить в сырую, тёмно-синюю ноябрьскую хмарь. Проваляться бы так, уткнувшись в подушку носом целый день, слушая, как мелко колотит по железу козырька дождь, как натужно кричат наглые жирные вороны, как хлюпают по лужам озабоченные добычей хлеба насущного, прохожие. Лежать, качаясь на мягких волнах дремоты и вспоминать дедушку, послав к чёрту Алину, начальство, надоевших пациентов и осень с её слякотью, запахом гнили, серым вздувшимся небом, холодными ветрами и нудным мелким дождём.

Вот только, когда происходило так, как хочу этого я?

В густую утреннюю синеву комнаты ворвался свет из коридора, яркий, раздражающий, а вместе с ним и голос мамы:

– Лиза, ты всё ещё лежишь? Вставай, на работу опоздаешь! Мы с папой ждём тебя к завтраку, не задерживай нас, пожалуйста!

Чёрт! Какой же у неё шершавый, сухой голос, прямо наждаком по нервам! И как же болит голова. Вот она – расплата за вчерашнее веселье!

– Завтракайте без меня, мам, я сегодня никуда не иду, – на одном выдохе проговорила я, стараясь сдержать очередной всхлип. Не дай Бог, мать услышит, учинит допрос с пристрастием. Ведь, по мнению родителей, любая эмоция будь это радость, гнев или грусть, должна иметь веские основания. А если нет у тебя этих самых оснований, то и на эмоцию ты права не имеешь.

– Представь себе, я даже не удивлена. – и опять наждаком по нервам, ещё грубее, ещё резче. – Лиза, вчера ты перешла все границы дозволенного. Мы с папой недовольны твоим поведением и ждём извинений за вчерашнее.

Мама ворвалась в комнату, подобно урагану, щёлкнула выключателем, сбросила с меня одеяло, потянула за плечо, заставляя сесть. По моей многострадальной головушке застучала тысяча молоточков, а свет лампы показался невыносимо-ярким.

Мать стояла передо мной в своём малиновом халате, которому, наверное, было столько же лет, сколько и мне.

– Итак, я жду объяснений и извинений, Елизавета, – мама скрестила руки на могучей груди. Ах, как бы я хотела иметь такой же бюст! Однако, природа на мне отдохнула. На том месте, где у женщины должна быть грудь, у меня выпирали жалкие пупырышки, и любая, даже самая красивая кофточка или блузка, смотрелась, как мешок на палке. Да и ростом матушка-природа меня обделила.

– Прости, мам. Я так давно не видела своих однокурсников, вот и перебрала немного со спиртным, – пролепетала и шмыгнула носом, что оказалось непростительной ошибкой.

– Ты вернулась очень поздно, – чеканя каждое слово, продолжала выговаривать мать. Наверняка, она всю ночь, лишь на мгновение забываясь тревожным сном готовила гневную речь.

– Господи, да неужели какие-то чужие люди, с которыми ты когда-то делила аудиторию в институте, оказались тебе дороже родителей? Тебе настолько плохо с нами?

Цветастый материнский тапок хлопал по линолеуму в такт её словам.

Я неопределённо пожала плечами, что оказалось второй ошибкой за это утро.

Включённый на кухне телевизор передавал утренние новости. Журналист, до отвращения бодро, вещал о чём-то, предлагая разделить с ним его восторг. И как людям удаётся быть бодрыми по утрам? Неужели спать не хочется? А может, у них жизнь такая счастливая, что даже по утрам они радостные, энергичные, свежие, готовые любые горы свернуть? А вот я с полной уверенностью могу заявить, что рассветы, пусть самые, что не наесть прекрасные- не моё. Переполненные трамваи, воняющие перегаром и немытым телом, пассажиры, проплывающие за грязным стеклом, яркие рекламные щиты, предлагающие купить дорогой автомобиль в кредит или посетить гламурный салон красоты.

– Ты употребляла спиртное, какой кошмар! – вскрикнула мать, тыча пальцем в мою тщедушную грудь. – Запомни, Елизавета раз и навсегда, твой долг- постоянно находиться рядом со своими родителями, чтить их, и являться по первому зову! Как можно было отключить телефон, заставить нас волноваться? А ведь у отца больное сердце, да и я уже не так молода, чтобы переживать за тебя. Ты- махровая эгоистка Лиза! Господи, кого мы вырастили?!

Грудь матери – объект моей тайной завести, обтянутая бордовым шёлком поднималась и опускалась, на щеках вспыхнул румянец праведного гнева, огромные глаза метали молнии, голова на тонкой, аристократической шее, мелко подёргивалась, а вместе с ней дёргался и каштановый пучок волос. В ярком свете лампы я разглядела несколько седых нитей, и мне действительно стало стыдно.

Стыд удушливой волной накрывал меня всегда в тот момент, когда мать напоминала о своём возрасте. А ведь и правда, они уже с отцом не молодые, им хочется покоя и стабильности, а я заставляю их волноваться.

– Прости, мам, – привычно заговорила я, и так же привычно боясь ответа. Такие моменты в жизни нашей семьи случались редко, ведь я была послушной дочерью, но уж если случались, то приносили мне множество душевных страданий и терзаний.

– Я объявляю тебе бойкот! – выдвинула вердикт мама. – Раз ты не желаешь считаться с нашим мнением, то и мы не обязаны это делать.

По спине пробежал неприятный холодок, горло сдавило в спазме, задёргалось веко под левым глазом. Стандартная реакция, на стандартное наказание со стороны матери.

– Как же всё это надоело! Все надоели! – вопил внутренний голос, но я мысленно посоветовала ему заткнуться. Нужно было немедленно оправдаться, пока мать стояла в комнате каменным изваянием, пока она не ушла, показательно-тихо закрыв за собой дверь. Хотя, тот же внутренний голос твердил, что никакие извинения и оправдания не помогут, мать специально стоит, не уходит, в ожидании унижений с моей стороны. Ждёт, облизываясь, предвкушая.

– Мамочка, такое больше не повториться, обещаю тебе. Просто Вадим от меня ушёл, и я решила снять стресс.

Говорила сбивчиво, скороговоркой, предано глядя в строгие, твёрдые и решительные глаза матери.

– Мне это уже не интересно, Лиза. Я не хочу с тобой разговаривать. Думаю, что и папа меня поддержит.

Ну, разумеется, поддержит. По-другому просто и быть не может. Если мама говорила: «на старт…», отец уже бежал. И если вдруг мать заявит, что катет длиннее гипотенузы, то он поверит и даже спорить не станет.

Губы в мелких трещинках сложились в тонкую полоску, морщина на переносице стала глубже. О да! Она отыграется за каждую выпитую мной рюмку, за каждый танец, за каждую минуту, проведённую без неё.

Страх и вина, не самый приятный коктейль, а уж если тебя им пичкают чуть ли не с самого твоего рождения…

– Мам, прекрати, мне уже не десять лет, чтобы вы с отцом меня воспитывали! – в отчаянии выкрикнула я, глядя на то, как она величественно выплывает из моей комнаты.

– Пока ты живёшь в нашем доме, ешь наш хлеб, ты обязана подчиняться правилам, установленным нами! –как всегда, тихо, но с нажимом произнёс отец. Его худощавая, высокая фигура маячила за спиной матери. – А если считаешь иначе, мы легко можем сдать тебя инквизиции. Выбор за тобой.

На последней фразе, родитель снял очки, подышал на стёкла, протёр краем майки и вновь водрузил на нос. Он так делал всегда, когда готовился прочесть мне одну из своих лекций о долге детей перед родителями, нравственности или тлетворном влиянии предметов роскоши на личность.

От раздражения свело скулы. Чёрт! Вот только папенькиных нравоучений мне сейчас и не хватает для полного счастья.

– Я тоже вношу вклад в семейный бюджет, я работаю и все деньги приношу вам. Да у меня даже приличных ботинок нет! – ответила я, разумеется, мысленно. По многолетнему опыту я знала, что лучше не спорить, не вестись на провокацию, иначе, отец схватиться за сердце, а мать примется плакать и причитать.

– Дав тебе жизнь, мы пожертвовали своим счастьем, своим комфортом, планами и благополучием. – отец завёл свою излюбленную, до боли знакомую песню. – Я мог бы добиться таких высот. Мы вынуждены прозябать в нищете, отдавая заработанное инквизиторам, лишь бы они не забрали нашего ребёнка. И что получают родители вместо благодарности?

На этом слове папа делал паузу, давая мне осознать весь драматизм ситуации и величину принесённой во имя меня жертвы. Я и осознавала, понимая и принимая правоту родителей.

–Пренебрежением правилами, заведёнными в семье, аморальным поведением, равнодушием к матери, – отец ответил на свой же вопрос в аккурат через десять секунд. Эта фраза звучала всегда, с одной и той же интонацией и по любому поводу.

И, казалось бы, заезженность сценария, его частое повторение должны были выработать у меня иммунитет, однако, моя реакция, вопреки всякой логике, была такой, какой ожидали от меня родители. Я густо краснела, нос забивался соплями, а из глаз текли слёзы. Чувство вины мерзким слизняком опутывало внутренности, сдавливая и причиняя физическую боль. В такие моменты я была готова пойти на что угодно, лишь бы родители перестали меня считать эгоисткой и неблагодарной тварью, лишь бы простили и похвалили. Вадим прав, в тысячу раз прав! Я не гожусь ни в жёны, ни в любовницы. И хорошо, что он никогда не узнает того, как отреагировали родители, на моё объявление о нашей с Вадимом свадьбе. Как рыдала мать, взывая к моему милосердию, ведь у отца больное сердце, а у неё частые мигрени, и оставить их в такой момент- просто преступление. Как отец, с деланым равнодушием шелестел газетой, а потом, вынес вердикт, холодно, тихо, с длинными паузами между словами:

– Пусть уходит, если зов естества настолько в ней силён. Но закрыв за собой дверь дома, хранивший её от бед, даривший тепло и любовь, помнит, что назад пути не будет никогда.

А потом, вновь потёк монолог о жертве, разбитых надеждах, нереализованных планах.

Я же, старательно изучала цветы на стареньких, давно выгоревших обоях, в отчаянии понимая, что никогда не уйду, не смогу предать, не смогу допустить, чтобы мать плакала от тоски по мне, а у отца начался сердечный приступ, не смогу заставить себя лишиться их любви. Отчего-то мне казалось, что Вадим, добрый, понимающий, великодушный, простит мне моё опрометчивое:» Да», произнесённое на пляжной дискотеке, в пьяном восторге от музыки, звёзд и шума прибоя. И моё: «Нет» простит тоже, ведь ему известно, о больном сердце папы и маминых мигренях. Не простил, прогнал, предпочёл мне другую, ту, чьи родственники будут рады и жениху, и свадьбе, и будущему малышу.

– Мы разочарованы в тебе, Лиза, – резко произнесла мать, делая шаг за порог комнаты. – Но у тебя есть шанс исправиться и заслужить наше прощение.

Дверь за ними закрылась тихо, молчаливо укоряя. Я рухнула без сил в подушку лицом, вслушиваясь в привычную, обыденную, утреннюю суету родителей. Шуршание одежды, вжиканье молний, щелчок дверного замка, приглушённые голоса в подъезде, стук каблуков. Родители ушли на работу. Я осталась одна.

Глава 3. Нулевой пациент

Дед позволял мне многое, и лишь одно было под строжайшим запретом – игра. В моей комнатке в беспорядке валялись куклы и медведи, вырезанные из дерева дедушкиной рукой. В коробке пестрели лоскутки ткани, камешки и старые газеты. Запускать в лужи кораблики и строить башни из песка мне, разумеется, позволялось, изображать кошек, собак и птиц так же не возбранялось, но хромать, как соседка тётя Зина, копировать походку местного батюшки отца Ефима, шататься и голосить пьяные песни, как деревенский инквизитор Анатолий, дед запретил, ярко описав последствия подобных шалостей. Всего единожды я воспользовалась своим даром, уж очень сильно разозлилась на стайку девчонок, травивших меня в школе. В каждом классе есть такие стайки – королева и её фрейлины.

– Ведьма! – орали они, стоило мне только появиться в их поле зрения. – Мерзкая тварь! Казнь ведьме! Смерть ведьме!

Жвачки на стуле, якобы случайно облитые борщом или компотом блузки, подножки в проходах между партами, порванные тетради, комья земли и дохлые тараканы в сумке, насмешки и презрение однажды довели меня до нервного срыва. Я вздрагивала от резких звуков, меня тошнило и рвало по утрам. Мама твердила, что я должна сконцентрироваться на учёбе и не обращать внимания на дураков, ведь в конце концов, в школу ходят учиться, а не болтать с другими учениками. Учителя и вовсе старались не видеть происходящего. Подумаешь, ведьму травят, так ей и надо! Последней каплей было избиение в туалете. Меня таскали за волосы, возили лицом по липкому пыльному кафелю пола, пинали острыми носками лакированных туфель. Я униженно плакала, что-то обещала своим мучительницам, глотала слёзы, смешанные с кровью и пылью. Девицы смеялись, и каждая пыталась ударить меня побольнее, в надежде угодить своей королеве. Перед глазами плясали чёрные и красные пятна. В ушах звенело, что-то натягивалось и обрывалось в животе и пояснице. У ведьм болевой порог довольно низкий. Мы почти не переносим боли. Наконец, когда одноклассницам наскучило меня избивать, а я осипла от криков, одна из фрейлин нахлобучила мне на голову мусорное ведро. В нос ударил мерзкий дух испражнений, месячной крови и гнилых яблок. Мои рвотные спазмы рассмешили мучительниц, и они, подхватив меня под руки поволокли моё слабое, уже не способное к сопротивлению тело по школьному коридору.

– Уважаемые граждане! Сегодня состоится казнь самой опасной ведьмы! Святая инквизиция избавит страну от ереси и колдовской грязи! – звонко вещала королева, а толпа учеников выла и улюлюкала, как это и происходило на казнях.

Скорее всего, их родители на казни водили, а вот меня ни разу, даже по телевизору смотреть не разрешали.

В тот миг, я всерьёз поверила в то, что всё по-настоящему. Сейчас меня распластают на холодном ритуальном камне, зафиксируют лодыжки и запястья грубыми ремнями и станут резать по кусочкам на потеху толпе.

Я обмочилась. По ногам стекало тёплое и резко-пахнущее, колготки прилипли к коже ног, а толпа уже не просто хохотала, она выла, бесновалась в диком экстазе, глядя на унижение другого человека, упиваясь его слабостью и беспомощностью. Двоечники и хулиганы, всеми презираемые зубрилки и подлизы, неряхи и тупицы, все они в тот момент чувствовали себя сильными, могучими и смелыми. Ведь это не под ними растекается вонючая лужица, и не на их головах красуется мусорное ведро. Минуты счастья, минуты довольство собой, минуты ощущения безграничной власти над раздавленным, сломленным существом, как же они коротки, но как сладки!

Надо ли говорить о том, что вернулась я домой грязная, оборванная в засохшей крови и синяках? Родители в случившемся обвинили меня, прочитав долгую лекцию о том, что нужно уметь договариваться с людьми, а не решать проблемы с помощью кулаков, о том, что я -девочка, а девочки не должны драться. Оказалось, я- эгоистка, у меня отвратительный характер, но они прощают меня, словно мне было дело до их прощения. Хотелось упасть на кровать в своей комнате, пореветь в подушку, зализать раны. Или с начала смыть с себя кровь, грязь и мерзкий запах мусорного ведра? Но нельзя. Я должна была выслушать всё, что родители мне скажут, стоя перед ними, опустив голову. А лекция о послушании, добродетели и прилежании длилась, длилась и длилась, и не было ей ни конца, ни края.

Спала я беспокойно, то погружаясь в кошмар, где меня вновь и вновь казнили, занося над головой огромный окровавленный топор с тупым лезвием, то просыпалась, таращась в душную тьму своей комнаты. Вынырнув из очередного, такого реалистичного кошмара, я поняла, что так больше не может продолжаться. Нужно было что-то делать, иначе, я умру. Они, чувствуя свою безнаказанность, будут издеваться надо мной, пока не убьют или не сведут с ума. Ведьма, лишённая дара, слабая, болезненная, да ещё и в кофте с маминого плеча, в маминых же туфлях, набитых ватой, чтобы не спадали, в старых колготках, пузырящихся на коленях – самая идеальная жертва. Кто за неё вступиться? Кто станет с такой дружить? Магов осталось мало, почти всех истребили, а те, кому посчастливилось остаться – обречены на одиночество. Но я лишённой дара не была. А записи в паспорте и личном деле – всего лишь записи. Да здравствует её величество коррупция и подкупность инквизиторов! Ради этого можно и в старых шмотках походить, и помёрзнуть в осенней куртёнке зимой.

По стеклу скрёб своими ветками старый тополь, с чавканьем по разбитой дороге под окном проехала машина, пролаял дворовой пёс. Родители мирно спали, за стеной раздавался раскатистый храп отца.

Вот тогда я и обратилась за помощью к своему дару, или аномалии, это уж кому как нравится.

На следующее утро, королева класса в школу не явилась, а через два дня, нам сообщили, что Свету Федькину нашли мёртвой в местной речушке Шакалке.

Учителя искренно жалели круглую отличницу и активистку и соболезновали родителям, одноклассники уверовали в наличие высшей справедливости, и пусть, как и прежде, старались держаться от меня подальше, но травлю всё же прекратили. Ну, а я, постаралась убедить себя в том, что произошло совпадение, дурацкое, нелепое, отвратительное совпадение, к которому моя игра не имела никакого отношения.

Тикали настенные часы, отплясывал чечётку дождь, пахло яичницей. Запах показался отвратным, к горлу подкатил горький комок. Постоянство привычек матери раздражало, а желание отца угождать и поддерживать её во всём – раздражало ещё больше. Маменька каждое утро ела яичницу, заставляя это делать и меня, и папеньку. Её совершенно не волновало, что меня тошнит по утрам, и что я бы с удовольствием обошлась чашкой кофе.

– Семья – единый организм, – любила повторять мать. – А значит, должна слаженно функционировать.

Мы и функционировали, слажено, чётко, без импровизаций. На завтрак – яичница, на обед – щи, на ужин – каша. В одно и то же время садились за стол и выходили из-за стола. По выходным выбирались на прогулку в парк или на набережную Шокалки, ведь идеальная семья должна проводить досуг вместе. Никаких гостей, никаких друзей на стороне. Ведь мы- семья, самодостаточная ячейка общества, нам никто не нужен, нам и друг друга хватает. Праздники тоже отмечались в тесном семейном кругу. Ведь Новый год- семейный праздник, и посторонним на нём делать нечего, день всех женщин – посвящался маме. В этот день отец все домашние дела делал сам, а вечером пёк пирог с неизменными яйцами. Ну любила она этот продукт почему-то. Я же, в любом своём возрастном периоде, женщиной не считалась. У меня была другая роль – роль ребёнка, которому надлежало быть весёлым и помогать папе.

А дни рождения – праздники не только семейные, но ещё и интимные. Доставались фотоальбомы, просматривались. Вспоминались какие-то моменты, обычно одни и те же, одними и теми же словами, а в духовке томился именинный пирог. С чем? С яйцами, как же без них – родимых? Мило? Трогательно? Тепло? Да, наверное, но как же надоело! Хоть вой, хоть катайся по полу, сбивая с себя облепившую тело тоску.

Наивно было бы предполагать, что родители позволят кому бы то ни было войти в этот тесный круг избранных или выпустят из этого круга меня. Нет, Вадим всё сделал правильно, ушёл к той, что могла ему предложить что-то большее, чем походы в театр под конвоем строгой маменьки.

Вот, только как быть мне? Чем заполнить зияющую дыру в душе? Записаться на курсы кройки и шитья? Заняться разведением кактусов? Погрузиться с головой в работу?

От одной только мысли что сейчас придётся натягивать старую, растянутую кофту, грубые джинсы, собирать волосы в пучок, засовывать ноги в, не успевшие высохнуть за ночь, ботинки, облачаться в куртку с потёртостями на рукавах захотелось взвыть. А на улицы промозгло и серо, холодный, пробирающий до костей ветер швыряет в лицо мелкие дождевые брызги, хлюпают под ногами мутные лужи, зловеще каркают вороны и пахнет гнилой, коричневой листвой. Я буду бегать от одного дома к другому, ёжась под зонтом, шмыгая носом. Ведь в душных, неопрятных, провонявших мочой, перегаром и немытым телом квартирах меня всегда ждут больные, алкоголик- Кузнецов, или злющая бабка Федотова, или какая-нибудь истеричная дамочка, которой, по её мнению, весь мир должен и обязан. Наверное, я всё же плохой врач, раз не могу понять и полюбить пациента, плохая любовница, плохая дочь. Вот бы стать кем-нибудь другим, например, той же Алиной. Ведь я могу, ведь я как-то уже попробовала стать Светкой Федькиной – круглой отличницей, самой популярной девочкой в классе. Ни с чем не сравнимые ощущения власти, могущества над тем, кто недавно был твоим недругом. Ты-он и всё же не он. Ты видишь его глазами, думаешь его мыслями, чувствуешь то, что должен ощущать он, но понимаешь, это- игра.

Я соскочила с кровати, распахнула окно, впустив сырой запах пробудившегося ото сна города. Вот так-то лучше. Вдох, глубокий, медленный, такой же медленный и глубокий выдох. Губы сжать в тонкую полоску, иронично приподнять бровки, волосы собрать в высокий хвост, вздёрнуть подбородок, глаза сузить. Всё, я теперь не тихоня- Лиза, я Алина – красивая, смелая, уверенная в себе девушка. Я влюблена, я любима, я счастлива и свободна, ведь мне всего двадцать три, а впереди вся жизнь, яркая, полная приключений и радостных событий.

Довольно потягиваюсь, старый диван скрипит. Чёрт, и зачем Вадик хранит эту рухлядь? Нет, когда мы поженимся, я сменю тут всё, и обои, и люстру, выброшу на помойку мерзкий ковёр. Избавлюсь от серванта. Вчера мы провели великолепную ночь. Красное вино, ролы, свечи, медленный танец под мою любимую композицию, плавна перетёкший в секс. А теперь- кофе в постель, всё как в кино.

– Ты читаешь мои мысли, – мурлычу я, принимая поднос. – Знал бы ты, как я не хочу на работу.

Вадим садиться рядом, смотрит, как я делаю глоток из чашки. Сколько же в его глазах нежности, сколько восхищения. Интересно, а на эту дуру Лизу Юрьевну он тоже так смотрел? Спросить бы, да как-то неудобно. Да и хрен с ней – дурой. Проворонила своё счастье. Вот и пусть теперь сидит у матери под юбкой, пока не состарится. Бедный Вадик, сколько же он натерпелся от этой сумасшедшей семейки!

– А как же медицинский долг? – смеётся мой любимый, легонько щёлкая меня по носу.

– Пусть Жополиза долг отдаёт. Чем ей ещё заниматься? Да и твои больные не помрут без массажа.

Кофе крепкий, без сахара, как я люблю. Мне несказанно повезло с Вадимом, он выполняет любое моё желание.

– А как же вызов к главному врачу, выговор и штраф? – Вадим говорит серьёзно, но в глазах отплясывают бесята, озорные. бесшабашные.

– Скажем, что заболели. Вот прямо вместе ты и я, подхватили какую-то заразу.

Ставлю чашку на журнальный столик, тяну Вадима на себя. Он стягивает с меня трусики, начинает массировать клитор. Массаж грубый, резкий, но мне это нравится, я кричу от наслаждения, жаждая большего. Царапаю ногтями гладкую кожу на его худой, жилистой спине, облизываю мочку уха. От Вадика пахнет мускусом и корицей, и этот запах возбуждает, срывает все запреты, стирает границы.

– Трахни меня! – кричу я ему в самое ухо. – Давай же, давай!

Он рывком входит и начинает двигаться, резко, глубоко.

Слабость удушливой волной накрывает меня, звенит в ушах, в груди разгорается пламя, но не пламя страсти, как всегда, бывало с Вадимом, а какое-то гадкое, смертоносное. Сердце стучит быстро-быстро, его биение болезненно отдаётся в висках. Лицо Вадима расплывается, искажается, как в комнате кривых зеркал. Его толчки омерзительны, мне хочется попросить, чтобы он остановился, но во рту пустыня, язык стал шершавым и неповоротливым. Пить, как же хочется пить!

– Что за хрень! – голос Вадика звучит фальцетом. Он выходит из меня и скатывается с дивана на пол.

Я глотаю ртом воздух, но это не помогает.

– Что за хрень, я тебя спрашиваю? – орёт Вадим, а в голове взрываются вулканы.

Вадим, напуганный, с перекошенным от ужаса лицом вскакивает с пола, его загорелое тело блестит от пота. Шлёпая босыми пятками по линолеуму, он уходит в ванную, я слышу шум воды, всхлипывания и матюки. Спустя какое-то время, он возвращается.

– Это что такое? – едва сдерживая очередной всхлип вопрошает он, протягивая мне зеркало.

Я смотрю на своё отражение и кричу. Ужас сковывает всё моё тело. Кричу и понимаю, что не могу остановиться. А Вадим сидит в углу и скулит, обхватив курчавую голову руками.

Всё моё лицо, шея и грудь покрыты радужными пятнами, словно кто-то разрисовал меня фломастерами. В центре красный пузырёк, а вокруг него кольца. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан! Твою мать! Откуда это?

Наконец, Вадим вскакивает с пола и бьёт меня по щеке. Я успокаиваюсь, щека горит, но разве это боль? Боль внутри, она грызёт лёгкие, она царапает сердце, она сдавливает голову в могучих тисках. С трудом разлепляю губы, непослушные, сухие.

– Вызывай скорую, – выдавливаю я. – Мне плохо.

– Иди на хер! – взвизгивает Вадим. – Убирайся отсюда, шалава! Вон, я сказал!

Мой любимый вновь исчезает, что-то грохочет в прихожей, скрипит дверца антресоли, шуршат какие-то пакеты.

Потом, Вадим возвращается, такой же голый, но в перчатках диэлектриках. Моё слабое тело грубо хватают облачённые в резину руки, стаскивают с дивана, волокут по полу в прихожую. Я с трудом могу понять, что происходит, не сопротивляюсь, просто жду. Если Вадим так делает, значит – так надо. Ведь он меня любит.

Входная дверь открывается, меня швыряют на обшарпанный и оплёванный пол подъезда. На синих стенах похабные надписи, в углу пёстрая груда мусора, мигает тусклая лампочка, дух нечищеного мусоропровода кажется нестерпимым. Следом за мной на пол летит моя одежда. Плачу навзрыд, из горла вырывается слабый сип, я зову Вадима, прошу помочь, прошу воды. Но дверь его квартиры закрывается, щёлкает замок, и я остаюсь одна.

В серую, холодную реальность меня вышвырнуло резко, грубо, и я с трудом соображала, где нахожусь, и почему так холодно. Ветер, ворвавшийся в распахнутое окно яростно трепал шторы, разбросал по полу листы бумаги, некогда лежащие на столе аккуратной стопочкой. Пахло сырой почвой, бензином и ядовитыми выхлопами завода по переработки пластика. Я сидела на линолеуме, растрёпанная, в старой ночной рубашке, ослабшая, с противной испариной на лбу. Осознание сделанного подбиралось вкрадчиво, с коварной медлительностью. А ведь я не хотела, чёрт, не хотела! Просто решила на мгновение стать кем-то другим, ещё раз побыть с ним, чтобы ощутить, чтобы понять, как это происходит, когда без ограничений, без страха, без стыда. Разобраться, почему. За что он выбрал её, а не меня. Игра вышла из-под контроля, о чём, в своё время, когда-то предупреждал дед.

– Наше подсознание таит много тёмного, гадкого. Во время погружения выползает то, что человек прячет не только от других, но и от самого себя.

Ох, ну и гадкие же у меня мозги, раз смогли вообразить такое. Ощущение краха, обречённости погребло под собой. Я сотворила что- то ужасное, непоправимое, то, что никогда и никто не простит.

Глава 4. Локдаун

-Ты с ума сошла! – вскрикнула мама, швыряя на стол кухонное полотенце. Полотенце до стола не долетело, а в аккурат попало мне в лицо, мокрое, пропахшее прогорклым маслом.

– У меня не было другого выбора, – ответила уже, наверное, в сотый раз я, ощущая неимоверную усталость и от этого разговора в частности, и от всей ситуации в целом. – Если бы я отказалась, то пошла бы под трибунал, за неисполнение гражданского долга. Я не дура и понимаю, что туда отправляют всех, кого не жалко, кто не угоден. Я – ведьма, если ты ещё не забыла.

Хорошее объяснение и для мамы, и для себя самой. Мол, иду рисковать собой от страха перед наказанием, и уж никак не по причине грызущего изнутри чувства вины за содеянное. Словно тот факт, что я буду колоть уколы, обрабатывать пролежни, а, порой, и судна выносить, спасёт мир от радужной лихорадки.

– Ты словно малое дитя, Лизка, – ругала я себя. – Разбила мамину любимую вазу, и сама себя в угол поставила, сама себя наказала, дабы другие не наказали ещё суровее.

Противно, жалко. Неужели я думаю, что инквизиция, поймав Радужную ведьму, смягчит приговор, по причине работы этой самой ведьмы с больными? Нет, если меня найдут, то голову мою ничего не спасёт.

– Не надо объяснять мне очевидные вещи, – мать уселась на диванчик. – Но ты- врач, у тебя высшее образование. Так с какой это радости ты теперь должна колоть чьи-то задницы, подавать воду и таблеточки разносить? По-твоему, мы зря с папой себе во всём отказывали, не доедали, в рванных сапогах ходили, оплачивая твою учёбу?

За окном стояла нехорошая тишина, мёртвая, зловещая, неестественная. И казалось, даже небо над городком потемнело и застыло, превратясь в безжизненный лист холодной серой жести. Жители города попрятались в своих домах, и причиной была отнюдь не погода. Не кричали, играющие в хоккей мальчишки, не лаяли собаки, выведенные на прогулку заботливыми хозяевами, не горланили песни и не матерились алкоголики, не шаркал метлой старый, вечно угрюмый и недовольный жизнью, дворник. Что-то давящее, тревожное витало в воздухе. Крупные, мохнатые, окрашенные рыжим светом уличных фонарей, и от того, похожие на экзотических пауков снежинки бились о стекло.

– Откройте! Откройте! Впустите нас! Нам страшно!

Странно, как же быстро распространилась эта зараза. Всего за месяц успела накрыть не только город, а расползлась по стране, захватив и близлежащие государства. С каждым днём, если верить статистике, Радужная лихорадка брала в плен всё больше и больше территорий. Стремительная, опасная, безжалостная.

– Врачей и без меня там пруд пруди, а медсестёр не хватает. Все, кто там работал уволились сразу же, как только поняли куда ветер дует. А их особо никто и не задерживал. Зачем, когда ведьм набрать можно. Отчего бы двух зайцев сразу не убить, раз возможность такая предоставилась? – рассеяно ответила я, глядя в мутную серость окна. А ведь скоро Новый год. Вот только состоится ли праздник? До ёлки ли будет миру, до подарков ли?

– Ты – эгоистка, Лиза! У папы больное сердце, у меня – мигрени. И мне, и ему противопоказаны стрессы! А нам придётся переживать за тебя.

– Я должна была об этом рассказать главному врачу своей поликлиники или старому придурку из Минздрава?

Вспомнив пузатого коротышку в синем деловом костюме и розовой, блестящей потной лысой головой, я поморщилась. Сальный взгляд его глубоко-посаженных глазок скользил по мне в течении всего разговора. Изо рта представителя министерства воняло кислятиной, словно того только что стошнило.

А ведь я ещё на подходе к поликлинике почувствовала неладное. Оно – это неладное, витало в воздухе, слышалось в испуганных голосах прохожих, клубилось в надутых лиловых тучах декабрьского утреннего неба. Последний день перед всеобщей самоизоляцией, последний день свободы, последний день привычной жизни. Завтра закроются все магазины, кроме продуктовых и аптек, а по городу будут курсировать работники инквизиции и полицейские, штрафуя всякого, кто нарушит карантин. Но я ощущала и ещё что-то нехорошее, лично для меня. И я напряжённо ждала. Ждала, здороваясь с коллегами по пути к своему кабинету, ждала, принимая больных, ждала, глотая кофе, который казался горьким и противным. И когда это произошло, даже, почувствовала облегчение.

Секретарша Лена явилась за мной лично, не поленилась, поднялась на четвёртый этаж, хотя могла бы, как обычно, воспользоваться телефоном. Шёпотом сообщила, что меня вызывает главный врач, взяла под руку, словно лучшая подружка и потащила вниз по лестнице. Пробегающие мимо врачи и медсестрички отводили, припорошённые виноватостью, сочувствующие взгляды, стараясь поскорее убраться с нашего пути. И я ещё тогда подумала, что всё это не к добру. В душе росло чувство тревоги. Колпак унылой, бесцветной стабильности шёл трещинами, грозясь расколоться. Визит к главному всегда настораживает, да что там греха таить, пугает. Верно говорят в народе, что в кабинет начальника, как в общественный туалет, заходят лишь по крайней нужде. Но это приглашение не просто сбивало с толку, от него веяло опасностью, тухловатым душком чьей-то подлости. А пальцы Ленки с каждым шагом впивались в рукав моего халата всё крепче, словно я могла сбежать в любой момент.

Главный врач поликлиники – тётка суровая и грубоватая встретила меня радушно, как дочь родную, и это радушие напугало ещё больше. Обычно, Ирина Викторовна рычала, как ротвейлер и брызгала слюной, как бульдог. Но на сей раз начальница, то и дело поправляя пышную причёску цвета варёной капусты, разливалась соловьём.

– Заходи, дорогая, присаживайся. Знакомься, это представитель Минздрава, он хочет побеседовать с тобой.

Коротенький лысоватый мужичок, вольготно развалившийся в святая святых – кресле нашей начальнице откашлялся, что, вероятно, означало приветствие.

– Лизонька у нас, пусть и молодой доктор, но весьма и весьма перспективный, – без остановки тараторила Ирина Викторовна. – Она ответственная, исполнительная, доброжелательная.

Надо же! Лизонька? Это что-то новое! А куда делась бездарность, недоучка, позорящая белый халат, бездельница? Ох не к добру эти дифирамбы, не к добру!

– Надеюсь, Ирина Викторовна, очень надеюсь. – кряхтел коротышка, по-детски болтая пухлыми ножками, недостающими до пола. – А то, знаете ли, отдают тех, кого не жалко. Кстати, а вы сами не желаете присоединиться? Слышали, Светлана Степановна – главный врач седьмой поликлиники попала в мой список. Хотя считала себя неуязвимой, говорила со мной довольно дерзко, пыталась всучить мне какую- то медсестричку предпенсионного возраста. Но я решил, что Светлана Степановна мне нужнее. Не люблю дерзких, борзых и тех, кто не делится. Так, вы уверены, Ирина Викторовна, что мне нужна именно Лиза?

Лицо начальницы, ухоженное, румяное, пышущее здоровьем, приобрело сероватый оттенок, подбородок нервно задёргался. Представитель Минздрава, расплылся в глумливой, самодовольной улыбке, обнажив ряд кривых зубов, погладил жирное брюшко, как сытый крокодил.

– Уверяю вас. Лиза – то, что надо! -

Ирина Викторовна сама подвинула коротышке чашку кофе, попятилась в сторону двери, продолжая, заискивающе вглядываться в круглощёкое лицо гостя. – Ну ладно, у меня ещё дела. А вы тут сами с Лизаветой побеседуйте, всё ей объясните.

Начальница ушла, быстро, не оглядываясь, словно боялась, что её в любой момент остановят.

Мы с коротышкой остались одни.

– Ведьмочка, – закудахтал он, потирая пухлыми ручонками. – Вы ведь очень слабы здоровьем, вам категорически нельзя в радужную зону. Не в коем случаи нельзя!

Я молчала, не желая принимать правила навязанной игры, хотя догадывалась, к чему клонит коротышка. На данный момент я находилась в ситуации, где какой палец не укуси – будет больно. На лево пойдёшь- коня потеряешь, на право пойдёшь- голова с плеч. Можно, конечно отказаться и от той и от другой дороги, но тогда, мне светит трибунал, а так, как я ещё и ведьма, без привлечении к моему делу инквизиции никак не обойдётся.

– Очень уж тебе, ведьмочка, будет тяжко. Ты же, милая, жизнь свою там положить можешь. Ой не повезло, не повезло. В такой ситуации нужны связи, хорошие связи с влиятельным человеком. Без них – пропадёшь. Жаль будет красоту такую. Ты же молодая.

Коротышка цокал языком, шевелил кустистыми бровями, потирал потные ручонки и пялился на ту часть моего тела, где должна быть грудь, а выпирали жалкие бугорки. Правда представителя министерства этот факт не смущал, ему, вероятно, и бугорки нравились.

– Это мой гражданский долг! – гордо произнесла я. – Где нужно подписать?

Коротышка протянул мне лист с уже отпечатанным заявлением, вздохнул, в очередной раз, обдав меня запахом рвоты, укоризненно покачал головой.

Интересно, как бы отреагировала мамочка, если бы я согласилась на предложение коротышки?

Разговор теперь уже не просто раздражал, он бесил. Маме было страшно, как и всем, но вместо того, чтобы находить способы успокоения, она предпочитала выливать весь свой негатив на мою бедную головушку. Ведь мы- семья и должны функционировать слажено, как один организм. И если уж мама боится, то и я должна бояться вместе с ней, и не по-своему, а именно так, как это делает она.

Гудел старый холодильник, капала из крана вода, радио бубнило о том, что объявлен карантин по всей стране, граждан убедительно просят остаться дома. О том, что каждой семье позволяется отправлять своего представителя для решения бытовых вопросов или походов в магазин ни чаще двух раз в неделю, при условии предъявления специального пропуска. Легко сказать, а вот посиди дома с моими папочкой и мамочкой, послушай их упрёки и нравоучения все двадцать четыре часа в сутки. Хотя, я сама виновата, надо было замуж выходить. Да. ведьм особо замуж не зовут, но можно было бы попытаться. А я даже не пыталась, боялась огорчить родителей. Ведь замужество планировалось только после окончания института и никак иначе. Да и не вращалась я в кругу своих сверстников, отучилась и домой. Никто никуда меня не приглашал, да и я никого не звала. Моими целями были хорошие оценки да похвала родителей. Мама, папа, я – отличная, образцово- показательная семья, вот и вся моя юность, вся моя молодость.

– Ты должна была посоветоваться с родителями! – голос матери достиг самой высокой октавы. – Я всё расскажу папе! Он будет недоволен!

Мать рванула в прихожую, зашуршала в недрах своей необъятной, словно брюха гиппопотама, сумки, в поисках телефона. Я тоже встала с дивана, чтобы собрать вещи, скоро должен был приехать автобус, который повезёт сотрудников в инфекционную больницу, где нам предстояло теперь и жить, и работать. Чёрт! Работа, тяжёлая, опасная, изнуряющая, ещё не началась, а я уже устала.

Глава 5. Инструктаж

В актовом зале пахло пылью, потом, мокрыми шубами и пуховиками, чьими-то духами и еле-уловимой тайной, присущей всем актовым залам. Какая-то часть твоего сознания ждёт чуда, вот-вот погаснет свет, на сцене появятся персонажи детских сказок, заиграет музыка и ты погрузишься в придуманный кем-то мир, отключишься от реальности, отречёшься от своих проблем, ощутишь себя кем-то другим, капризной принцессой, хитрой лисицей, влюблённой русалкой, кроткой падчерицей. Вот, только сказок нам никто рассказывать не собирался, скорее всё, о чём нудным кислым голосом вещал лысеющий долговязый мужичок в помятом медицинском халате, больше напоминало фильм ужасов.

– Радужная лихорадка крайне опасна, – дребезжал в душном воздухе зала мужской голос. – Заболевание магической этиологии. Передаётся воздушно-капельным и контактно-бытовым путём. Клиническая картина развивается довольно быстро. Острое начало с подъёмом температуры до высоких значений, кожные высыпания на плечах, груди, и животе в виде небольшой визикулы с кровянистым содержимым внутри, вокруг которой располагаются разноцветные кольца, в точности напоминающие цвета спектра. Боль в грудной клетке, одышка, слабость, тахикардия, изнуряющая жажда. Специфического лечения пока не разработано. Прогноз в большинстве случаев – неблагоприятный.

Сидящая в зале разномастная толпа судорожно вздохнула, кто-то пукнул и в воздухе помещения с наглухо-забитыми окнами растёкся дух кишечных газов.

– Господи, – зашептала женщина, справа от меня. – У меня же дети, сын десятый класс заканчивает.

– И что за напасть такая, – вторила ей тётка, круглая, желтоволосая, напоминающая тыкву. – Когда же поймают эту ведьму проклятущую? Муж работы лишился, он ведь у меня повар в ресторане. А какие рестораны сейчас? Все по домам сидят.

Толстые пальцы нервно теребили носовой платок, ярко накрашенные губы кривились в скорбной гримасе.

– Ваш долг- облегчать больным страдания, выполнять рекомендации наших докторов и обеспечивать пациентам надлежащий уход. Для того, чтобы не заразиться и обезопасить себя вы должны уметь правильно использовать средства индивидуальной защиты.

Мужик ушёл за кулисы, но вскоре вернулся с огромным пакетом в руках. По толпе пробежал ропот.

– Итак, представляю вашему вниманию противочумный костюм. Кто помнит, как нужно правильно его надевать?

Шёпот, нервные смешки, недовольные вздохи. Наконец, на сцену выпорхнула загорелая брюнетка, стройная, в обтягивающих джинсах, кофточке с глубоким декольте. Красавица, грациозная пантера. Я завидовала таким девицам и боялась их. Такие красотки с прямой осанкой, уверенной походкой, безупречным маникюром и бровями-ниточками всегда оказывались стервами. А я, обделённая матушкой природой как ростом, так и фигурой, чувствовала себя рядом с ними неуверенно, стыдясь своей дурацкой, какой-то даже комичной, внешности. Все мои подростковые комплексы тут же выползали наружу, и Елизавета Юрьевна вновь превращалась в Лизку тихоню, дурнушку, которую и в серьёз-то воспринимать невозможно. Маленькая, худая, нескладная и угловатая, как мальчишка, востроносая, конопатая, с копной рыжих, непослушных, вьющихся волос. Однозначно, не львица и не тигрица, а так, недоразумение.

– Надеваем перчатки, – голос глубокий, с лёгкой сексуальной хрипотцой. Такие голоса нравятся мужчинам, им кажется, что их обладательницы сильны и самостоятельны, смелы как в жизни, так и в постели. – Затем, берём в руки комбинезон, разворачиваем и натягиваем штаны. После, просовываем руки в рукава поочерёдно и очень аккуратно, чтобы не порвать ткань.

– Чёрт, и здесь выпендривается кикимора, – ехидно усмехнулась девушка, сидящая слева от меня.

Пухленькая, с миловидным лицом, формой напоминающим блин, румяными щёчками и русым хвостиком на затылке.

Поймав мой взгляд, девушка улыбнулась, светло, легко и естественно, как улыбаются свободные от предрассудков и комплексов люди. Люди, любящие и ценящие жизнь, люди – способные шутить даже в самых серьёзных ситуациях, люди- везунчики, баловни судьбы.

– Я – Лида, – шепнула мне соседка. – Ведьма, которую дорогой родильный дом легко отправил на смерть.

– А я- Лиза, терапевт из третьей поликлиники.

Мрак, окутавший душу, слегка рассеялся, мысли о доме, о вине перед родителями, о предстоящей опасности пусть и не отодвинулись на второй план, но слегка потеснились.

– Круто! Я – Лида, ты- Лиза. Слушай, это судьба.

Я улыбнулась в ответ.

Тем временем пантера продолжала лекцию:

– Надеваем бахилы, заправляем в них брюки и затягиваем тесёмки бахил. Берём респиратор и расправляем его до чашеобразной формы. Нижнюю резинку протягиваем ниже затылка, верхнюю – закрепляем на затылке. Совершаем вдох и выдох, регулируем положение респиратора и резинок.

Теперь на сцене вместо грациозной кошки стояло чудище, на которое было жутко смотреть. Боже, а ведь начиная с завтрашнего дня мы все будем облачаться в это.

– Да в нём же сваришься заживо, – возмущённо прошипела Лида. – И вонять от нас будет, как от загнанных коней. Мама, роди меня обратно!

– Надеваем очки, – Ксюша, услышав шепотки и посторонние разговоры повысила голос. Зал притих. – Закрываем голову капюшоном. Застёгиваем комбинезон и натягиваем вторую пару перчаток.

От вжика молнии резко стало не по себе, на мгновение почудилось, что я в ловушке. Слегка кольнуло неприятным предчувствием чего-то неизбежного, словно интуиция пыталась предупредить, просила подумать ещё раз. Вот только была ли у меня – ведьмы возможность отказаться?

– Как дома отнеслись к тому, что тебя в радужную зону отправили? – решилась я задать Лиде наболевший вопрос. Может, и ей пришлось разругаться в пух и прах с роднёй, и я не одинока в своих душевных терзаниях. Лучше бы не спрашивала. Разочарование оказалось таким сильным, что захотелось взвыть.

– Муж, с начала, рвал и метал. Ругал несправедливость нашего правительства, но потом. успокоился. Смысл меня удерживать, смысл кричать, если я, как и все медики присягу давала. Он у меня военный, у них тоже такая же система, что и у медиков, приказ- есть приказ. Обнял, поцеловал, велел беречь себя. Сыновья не плакали, проводили меня серьёзно, сказали, что будут ждать и скучать.

Каждое слово Лиды вонзалось в сердце острым ножом. Муж, дети, свой дом. Любовь и тоска по ним. Счастливая! Понимает ли эта круглая улыбчивая девчонка, насколько она счастливая?

– Старается, – продолжала фыркать Лида, глядя на сцену. – Сто пудов, сейчас заведующий отделением эту мымру старшей над нами поставит. Да уж, весёленькая жизнь у нас начнётся.

– А ты её знаешь? Она тоже ведьма?

– Ксюшку-то? Конечно знаю. Мы с ней в роддоме вместе работали. Не ведьма она, а мымра. Сюда же не только всякий мусор в виде нас посылают. В радужную зону рвутся и те, кому нужна слава и деньги, разумеется. Только ты особо губу не раскатывай, деньги заплатят тем, кто за неделю до призыва рапорт подал. Мол, сам решил жизнью рискнуть, патриотизм свой доказал.

За окнами стемнело, сквозь мутное, потрескавшееся стекло сочился рыжий свет уличного фонаря и огромного рекламного щита. Духота, гул люминесцентных ламп, покашливание в зале, воротник колючего свитера натирает кожу. Оттягиваю его и чешусь. Плевать, пусть смотрят. В душе разрастается тревога. Новое место, новые люди, новые обязанности. Сбылась мечта идиота. Хотела изменений в жизни, хотела выбраться из вязкого болота повседневности – получи!

После лекции о том, как снимать с себя всю противочумную экипировку, нас ведут к лифтам. Мы, дыша друг другу в затылок, забиваемся в узкую коробку, обитую коричневым пластиком, и она, гудя и лязгая, доставляет нас на девятый этаж.

– Это, чтобы не сбежали, – вяло, почти не надеясь на поддержку, словно стесняясь собственных слов, проговорила я, и тут же ощутила довольно чувствительный толчок под рёбра от Лиды.

– А вы уже думаете в этом направлении? – строго спросил заведующий, выпятив нижнюю губу, лицо его странным образом стало багровым, а по лбу покатилась крупная капля пота. – Здесь царят боль и смерть, а вы несёте легкомысленную чушь. Но так ли она легкомысленна? Не зародились ли в вашей голове, девушка мысли о саботаже?

Теперь покраснела и я. Но. Разумеется, не от праведного гнева, а от стыда. От горького, едкого стыда за свою глупость, за неумение владеть своими чувствами. Господи, третий десяток на носу, а я всё, как подросток. Да, страшно, да, тревожно, но к чему это показывать? А ведь хотела пошутить, чтобы разрядить обстановку, избавиться от гнетущих эмоций и, что уж греха таить, обратить на себя внимание, стать своей, хотя бы на несколько секунд. Кто ж знал, что заведующий окажется таким же занудой, что и мой папочка?

–Ксения Витальевна, – продолжал зануда своим козлиным голоском. – Вы назначаетесь старшей сестрой вашей бригады. И очень вас прошу, уделите пристальное внимание этой особе.

В мою сторону ткнули серым морщинистым пальцем с обкусанным ногтем. Видимо, этому человеку, дожившему до седин, никто так и не удосужился объяснить, что показывать на людей пальцем – неприлично.

– Есть обратить пристальное внимание! – бодро отрапортовала Ксения, одарив меня улыбочкой, от которой по телу побежали гадкие мурашки.

В комнате, куда нас поселили уже стояло десять кроватей, аккуратно заправленных казённым серым бельём. Тусклые лампочки под потолком, жёлтые облупившиеся стены, тумбочки у каждого изголовья и огромный перекосившийся на один бок шкаф. Вот и всё убранство комнаты. Десять человек- десять коек, десять характеров, с которыми нужно уживаться, делить не только помещение, но и воздух в нём. Никакого намёка на личное пространство, никакого уединения. Дурное предчувствие зашевелилось в районе грудной клетке, забило хвостом, едва выпустив маленькие, но уже довольно острые коготки.

– На этом этаже располагается персонал больницы, – пояснял заведующий. – Туалет в конце коридора, там же и душевая, пищу принимаем в комнате персонала, которую работники столовой привозят сами. Покидать этаж в случаях, не связанных с работой – запрещено, покидать здание – запрещено, обо всех своих передвижениях в пределах этажа докладывать бригадиру. Помните, эти правила гарантируют вашу безопасность.

Мужик ушёл, и как только дверь за ним закрылась, комната наполнилась криками и вознёй. Женщины делили тумбочки, полки в шкафу, выбирали кровать.

Несколько бойких бабёнок тут же сгрудилось вокруг Ксении, наперебой что-то ей рассказывая, на что-то жалуясь. А та, снисходительно улыбалась, окидывая хозяйским взглядом комнату и людей, отданных в её власть.

Лида, усевшись на кровать, бросив под ноги сумку, ворковала с мужем:

– Борщ в холодильнике, пельмени на балконе. У Артёмки математику проверь, а то вчера двойку получил, ну вот не может он дистанционно учиться. Для него это не учёба, а игра какая-то. Когда теперь школу откроют, кто знает? Вите больше шоколада не давай, а то и без того, как леопард весь пятнистый.

Обычный диалог мужа и жены, бытовой, ничем не примечательный, скучный, если бы не голос, которым эти самые слова произносились. Ведь не о борще Лида, на самом деле, сейчас говорила, ни о математике, ни о диатезе. Каждое её слово было о любви к детям, к мужу, к их дому, к их такой обыкновенной, но в то же время, неповторимой, только их, жизни. Эти двое, на разных концах города пытались донести друг другу, что радужная лихорадка когда-нибудь пройдёт, а их любовь, их семья останутся. И никакой заразе их не разлучить, ведь они ещё живы.

Накатила слабость, и горечь, и желание заплакать. Как бы и мне хотелось так же болтать с мужем о борщах и котлетах, о сварливой соседке, о машине, нуждающейся в ремонте, о кредите на новый пылесос. Да о чём угодно, лишь бы знать. Что тебя ждут и любят, и есть на свете человек, который всегда будет рядом, который не предаст.

Ладно, раз уж нет у меня детей, позвоню родителям, ведь они- и есть мои родные люди, и есть моя семья. А руки-то дрожат. Ещё бы, после такой ссоры. Мать орала, что не даст мне уйти, что они с отцом многим пожертвовали ради меня, что я им обязана жизнью. Затем, исчерпав все аргументы и обвинения, мать принялась рыдать, жаловаться на головные боли и пугать смертью отца от сердечного приступа. Я же, в оцепенении смотрела на всё это, прекрасно понимая, что вся эта истерика – ни что иное, как спектакль, очередной. Какой там по счёту? Сотый? Тысячный? Миллионный?

– Мам, – тихо проговорила я, когда первый акт под названием «Праведный гнев матери» закончился и начался второй «Слёзы несчастной матери». – Я иду не на свидание, ни на вечеринку с друзьями, ни в кафе с подружкой. Да, в этих случаях твои истерики меня останавливали, и я оставалась дома, с тобой и папой, боясь обострения ваших болячек, не желая вас огорчить, обидеть, не желая чувствовать себя предательницей, по тому теперь и одна без мужа, без детей. Да что там говорить, у меня даже подружки нет, в компании которой можно напиться и пореветь. Но сейчас я ухожу на войну, как уходят солдаты. Только воевать мне придётся не с человеком, а с иным врагом – с заразой, опасной, смертельной. Вы с отцом сами выбрали для меня эту профессию, как и всё остальное в этой жизни. Так стоит ли сейчас кричать и рвать на себе волосы, взывая к моему милосердию. Я – врач, я давала присягу своей стране, и быть там, в радужной зоне – мой долг.

Получилось пафосно, ну да и чёрт с ним.

– Твой долг – находиться рядом с родителями! – мать взвизгнула, соскочив с дивана, на котором несколько секунд лежала ничком, орошая слезами подушку. – Я же знаю истинную причину твоего бегства в эту проклятую радужную зону.

Теперь мать зловеще шипела, медленно надвигаясь на меня. В глазах нездоровый огонь, на губах ядовитая улыбка. И на мгновение мне стало страшно. Вдруг она знает, что радужная лихорадка – моих рук дело. Но откуда? По спине пробежал неприятный холодок.

– И какова причина, по-твоему? – произнесла я, едва шевеля непослушными губами.

– Ты просто не хочешь проводить время с родителями! Ты, неблагодарная девчонка, думаешь, что кому-то кроме нас нужна. Думаешь, что другие живут более счастливо.

Тьфу! Всего -то, а я уж чуть в обморок от страха не упала. Дура! Даже инквизитор на медкомиссии не увидел во мне действующей ведьмы, куда уж моей маменьке, ничего в магии не понимающей? Верно говорят:» У страха глаза велики». Однако, заканчивать этот дурацкий разговор нужно, автобус приедет с минуты на минуту, а у меня ещё конь не валялся.

– Я так не думаю, мам, – улыбнулась я, копируя её ядовитый хищный оскал. – Я это знаю.

Впервые в жизни я одержала победу, но ощущение триумфа оказалось мимолётным. Растерянность в глазах матери, опущенные плечи, тяжёлый вздох, всё это стояло перед внутренним взором, заставляя сердце сжиматься от жалости и вины.

А автобус пыхтя и урча, словно брюхо голодного великана мчал по городу, выпуская густые клубы выхлопных газов, увозя меня дальше и дальше от родительского дома.

– Мам, как вы там? – спросила, а в горле пересохло. В тот момент возникло чёткое ощущение, что мы больше не увидимся. Что не будет ни обоев в цветочек, ни яичницы по утрам, ни включённого на кухне телевизора.

– Спасибо, – из трубки потёк яд обиды и разочарования. – Так и поступают любящие дочери! Бросает нас, наговорив гадостей, а потом звонит, справляясь о нашем здоровье. Не делай вид, доченька, что тебе это интересно.

Мама вновь разразилась рыданиями.

– У отца опять разболелось сердце. Мы скоро сдохнем, а тебе наплевать. Господи! Кого мы вырастили? В чём ошиблись?

Я отключилась. Ничего, Лиза, всё с мамой нормально, если причитает, упрекает и выдавливает из себя рыдания, значит есть ещё порох в пороховницах.

А комната гудела, смеялась, шуршала и пахла. Немытыми ногами и мылом, щами и рыбой, духами с Туманных земель и успокоительными каплями. Как много звуков, как много запахов. И в этой какофонии так легко запутаться и потерять себя.

Туалет и душевая оставили гнетущие впечатления. Клокотание бачков под, позеленевшим от плесени потолком, растрескавшийся фаянс с пятнами ржавчины, стойкий запах мочи, фекалий и сигарет, зловонные лужи на расколотом напольном кафеле. Ржавый кран, рычащий над железной ванной с облупившимся дном, выплёвывающий воду мощными толчками, длинная шумная очередь из женщин с пластиковыми тазиками, с полотенцами на плечах, в цветастых халатах, в спортивных костюмах, болтливых, молчаливых, худых и толстых. Сколько я здесь пробуду, месяц? Год? А если заражусь и умру среди всего этого?

Именно сейчас пришло осознание, чёткое, явное, что всё происходит со мной. И это зловоние, и плесень на потолке, и женщины, всё это реально. А может, стоило согласиться на предложение коротышки. Ну, потерпела бы несколько минут, и всё, свободна. Сидела бы сейчас у телевизора с мамой и папой, смотрела бы их любимую передачу «Криминал вокруг нас» и ужасалась бы тем, насколько мир жесток и люди лживы. Тьфу! Какая глупость в голову тебе полезла, Лизка! Увидела грязный унитаз, замочила ножки в луже, постояла в очереди и всё, лапки к верху. От мысли о запахе изо рта коротышки меня передёрнуло. Нет! Лучше уж в радужную зону!

Ночью не спалось. С начало мешали разговоры Ксюши и компании, потом храп одной из пожилых тёток и вонь чьего-то нижнего белья. Подушка казалась то слишком твёрдой, то слишком горячей. Затем, к бессоннице присоединилась головная боль. Уснуть мне удалось только под утро.

Мне снился лес. Я бежала по нему, продираясь сквозь заросли, обжигаясь крапивой. Серебряный свет луны вспыхивал в каплях росы, отражался на глянце берёзовых листьев. Под ногами хрустела трава, ухали совы. А я неслась вперёд, с ужасом понимая, что шаги за спиной становятся всё громче, что скоро, тот кто бежит за мной догонит. Он сильнее, он хитрее, и мне с ним не совладать. Запах травы и влажной почвы дурманит, по щекам бьют ветки, майская ночь дышит прохладой и свежестью. Моя нога подворачивается, я чувствую резкую боль и падаю. В нос бьёт запах полыни, и в этот момент мой преследователь настигает меня. Огромные руки поднимает моё тело с земли, пытаюсь взглянуть в глаза своего мучителя, но просыпаюсь.

Глава 6. Ксения

– Врач? – хрипло расхохоталась Ксюша над моей неуверенной попыткой поставить её на место и напомнить о субординации.

Вместе с ней захихикала и её новообретённая свита, состоящая из четвёрки молодых женщин моего возраста и одной пожилой дамы, высокой, худощавой, с мышастыми кудряшками на яйцевидной голове и очками в роговой оправе. – Видали, девчонки, это недоразумение – врач. Терапевт в городской поликлинике, сидящий на приёме в тёплом кабинетике и глаз от бумажек не поднимающий. И скольких человек ты вылечила? Кого из пациентов ты можешь вспомнить?

Запахи зубной пасты, мыла, мочи и плесени смешивались, образуя чудовищный букет. И я в тот момент подумала о том, что туалет – не самое лучшее место для разборок. В памяти ещё была жива та чудовищная расправа, что учинили мне одноклассницы. Ксения – деваха крепкая, сильная, как телом, так и духом, властолюбивая и высокомерная, сама того не зная, играла с огнём. Ведь я могу сделать с ней то же самое, что сделала со Светкой.

– Сейчас врачи не те, – скрипнула яйцеголовая, кажется, её звали Антонина. Проскрипела и тут же с надеждой взглянула в сторону Ксении, ожидая одобрения.

– Не смеши наши тапочки, – пропела нежным голоском Юля, такая же маленькая и хрупкая, как я, но с большой грудью, которой она, безусловно, гордилась, раз предпочитала обтягивающие фигуру вещи. – Без медсестры врач – никто, он беспомощен, как малое дитя.

– Врач назначает процедуры, а медсестра- выполняет чёрную работу,

Теперь Ксюша надвигалась на меня, размахивая ярко-розовым полотенцем. Она – надвигалась, я – пятилась, убеждая себя, что все здесь – люди взрослые, что тут не школа, и валять по полу, макать головой в унитаз никто меня не будет. Вот только подсознание вопило об обратном, показывая яркие картинки моего детства, кровавые пятна на белом шёлке блузки, потёртые узоры на кафельной плитке, мусорное ведро на голове, свист и улюлюкание.

– Медсестре достаются капризы и жалобы больного, бессонные ночи, риск собственным здоровьем, а врач получает благодарности и подарки. Врачей уважительно величают по имени- отчеству, а медсестру кличут по имени, сколько бы лет ей не исполнилось. Медсестра таскает на себе уродливую зелёную пижаму, не имеет право ни на причёску, ни на маникюр, а врач сидит надушенный, напомаженный в чистом белом халате. И даже сейчас, стоит только одному из больных поправиться, кого будут хвалить? Конечно, лечащего врача. Никто и не вспомнит, что медсёстры подносили тазик, чтобы больной туда блевонул, таскали его мочу на анализ, кололи уколы, кормили с ложечки и меняли обгаженное постельное бельё. И ты, сучка рыжая, посмела открыть рот? Нет, дорогая, если попала сюда, не знаю уж, за какие такие провинности, будешь выполнять все обязанности медсестры по полной программе и подчиняться мне. Иначе, милая, пойдёшь под трибунал.

Свита согласно закивала, поддерживая свою королеву.

Два пистолетных дула чёрных Ксюшиных глаз смотрели на меня холодно, бесстрастно, в упор. Это меня трясло от бессильной злобы, обиды на свою беспомощность и омерзение при взгляде на девиц, окруживших своего вожака. Ей же, было на меня глубоко наплевать. Через пять минут, она забудет и обо мне, и о нашей перепалке. Забудет, потому что накажет прямо сейчас. Ксюша не из тех, кто прощает сопротивление, пусть даже такое вялое и жалкое.

Есть люди, которым нужны рабы, они любыми способами либо силой, либо умом, либо слабостью стараются окружить себя теми, кто бы смотрел им в рот и ловил каждое слово. А есть иные, которым нужен хозяин, всегда, в любых обстоятельствах. Они каким-то интуитивным путём находят его, стараясь приблизиться, раствориться, стать тенью.

– Слушай, Маша, – раздельно проговорила Ксения, дыша на меня ментолом зубной пасты.

– Лиза, – подобострастно напомнил кто-то из холуёв.

– Да насрать мне, – отмахнулась Ксюша, которая прекрасно помнила моё имя, но желала лишний раз унизить меня и поставить на место. – Я обязана, в зависимости от вашей квалификации и опыта, дать вам наряд на работу, закрепить за каждым палату. Всем об их обязанностях я сообщу после завтрака, но для тебя сделаю исключение. Ведь ты- врач.

Ксюша гоготнула, свита повторила за ней.

– Тебе достаётся восьмая. Там лежат тяжёлые, те, кого только отключили от ОИВЛ. Те, кому необходимо каждый час мерить давление, за кем нужно выносить судно и таз с блевотиной и несколько раз на дню ставить систему. Да ты у меня, эти сраные противочумные шмотки не снимешь до конца дней своих. И никаких сменщиц. Жрать, срать и пить ты теперь будешь только в своих мечтах. Тебе всё ясно?

Мою шею сдавили крепкие пальцы. Перед глазами запрыгали чёрные пятна, в ушах зашумело. Мозг знал, что вокруг есть воздух, много воздуха, но организм не мог его получить, мешала железная хватка прохладных мокрых пальцев. Лицо Ксении, улыбающееся, получающее удовольствие от своих действий и мучения жертвы расплывалось, то становилось круглым, как блин, то вытягивалось в тонкую спицу.

– Не слышу, – отчеканила Ксения, ослабевая хватку.

И я, сгорая от унижения, ненавидя себя за покорность, трусость и слабость прохрипела:

– Да, Ксения, я всё поняла.

Глава 7. Радужная зона

– И чего ты полезла к этой мымре с нравоучениями? – ворчала Лида, надевая респиратор. Сквозь него, дикция девушки казалось невнятной, а голос пугающим. – Привыкай, ей дали власть над нами, и она будет ею пользоваться по полной программе.

Запах хлорки ел глаза, даже сквозь очки, женщины нервно хихикали, чертыхались, крутились возле зеркала, отпускали шуточки. На долго ли хватит этого вымученного, нездорового веселья, куража и бравады?

– Не люблю, когда мне хамят, – ответила я. Мой голос тоже звучал неприятно. Так же неприятно выглядела, и я сама. Да и чёрт с ним – внешним видом. Чесалось всё тело, спина и подмышки мгновенно увлажнились от пота, а ведь рабочий день даже и не начался. То ли ещё будет?

– Привыкай! – отрезала Лида. – Ты заняла тот унитаз, на котором захотелось посидеть Ксюше. – Неслыханная наглость! Нужно было извиниться и заверить нашу королеву в том, что ты больше никогда так делать не будешь. А ты: «Давайте не будем забывать о субординации, я – врач, хоть и временно пришла работать медсестрой». И ладно бы, грозно так произнесла, зычно. А ты пролепетала, опустив глазоньки долу, и что? Думала этим Ксюшу напугать? Не с той связалась! Она ведь тебя гнобить будет так, что ты от радужной лихорадки сдохнуть захочешь. Знаю я её – стерву эту. Она- фанатичка. Ей кажется, нет ничего важнее работы, что главное – долг перед отечеством и всякая подобная дребедень. Ведёт себя, как одинокая недотраханная баба, хотя и муж есть, и трое детей, да и внешностью мать-природа не обидела. Дура, что тут скажешь?! Ладно, Лизок, не грусти, живы будем- не помрём.

Лида звонко хлопнула меня по плечу, ладошкой, облачённой в резиновую перчатку, и направилась в «Радужную зону».

Я поплелась за ней, размышляя над несправедливым разделением благ. Почему, кому-то всё, и мужа, и детей, и дом- полная чаша, и красота, и сильный характер, а кому-то –внешность подростка и судьба неудачницы?

Этот день был соткан из тоски, одиночества и безумной, смертельной усталости. Хотелось в душ, под упругие струи прохладной воды, хотелось растянуться на чистых простынях, закрыв глаза, а ещё ужасно, до слёз, до крика хотелось почесаться. Под тканью комбинезона, перчатками и бахилами тело прело и зудело, будто по всей его поверхности бегали мелкие и до жути кусачие мураши. К вечеру, пальцы рук, стали неповоротливыми, вялыми и разбухшими, словно разваренные сосиски. Целый день палату заливал ослепительно-яркий свет зимнего холодного солнца. Слишком много было этого навязчивого, неживого, какого-то агрессивного света. Он, как нарочно, обнажал всю уродливость палаты, в которой стонали, охали, кашляли и харкали больные. Пожелтевшая побелка на потолке, серые простыни и подушки, грубо-выкрашенные деревянные половицы, ржавые железные кровати, серые пятна оголившейся штукатурки на стенах цвета горохового супа. Два старика, щупленький чернявый мальчик лет десяти и мужчина с измождённым, густо покрытым радужными пятнами и недельной щетиной лицом. Его жёсткий зелёный взгляд, лениво скользнувший по мне, показался смутно знакомым. Однако, задерживаться на этом не было времени. Я металась от одного к другому, то измеряя давление, то ставя капельницу, то подставляя судно, то подавая стакан воды. Солнце раздражало, от него хотелось спрятаться, но к приходу сумерек стало ещё хуже. Навалилась тоска, тягучая, липкая. Казалось, что в мире больше ничего не осталось, кроме этих больных людей, единственной тусклой лампочки, которая не светила, а размазывала мутную желтизну по потолку и стенам.

Вязкие мысли в гудящей голове о доме, о родителях, о Вадиме, которого больше нет, обрывки когда-то услышанных песен, прочитанных книг цветными лоскутами перемешивались, путались между собой, образуя пёструю кучу. А нездоровый, давящий окутывающий безнадёгой полумрак палаты, усиливал головную боль и невыносимое желание свалиться замертво, прямо на эти потёртые коричневые половицы.

Захныкал мальчик, и сердце сжалось и не только от жалости к ребёнку, но и от чувства вины перед ним. Он мог бы сидеть в школе за партой, шалить на переменах, играть в компьютерную игру, кататься с горки, а вынужден лежать в душной, пропитанной запахами хлорки, спирта, мокроты и рвоты палате. А всё из-за меня, моей обиды на Вадима, на то, что любимый мужчина променял меня на другую, более смелую, более дерзкую, более свободную.

Чёрт! Хватит об этом думать! Какой смысл посыпать голову пеплом и рвать на себе волосы? Если уж совесть совсем замучает, ты всегда можешь сдаться инквизиции. Не хочешь? Боишься за свою шкуру? То-то же! Иди и работай, исправляй то, что натворила. Хотя, уничтожить радужную лихорадку сможет только твоя смерть. И не просто смерть, а смерть мучительная. Только энергия твоего страдания, твоей боли, твоего ужаса сможет исцелить мир. Обычное повешение, утопление или выстрел в висок – не помогут, не спасут человечество, не отменят проклятие. Страдание должно искупиться страданием и никак иначе.

В вену, синюю, вздувшуюся, на большой волосатой руке одного из старичков вонзилась игла, тот застонал, или закашлял. По трубке потекла жидкость, старик опустил тяжёлые веки. Я отправилась к скулящему мальчишке.

Мочевой пузырь распирало так, что я боялась сделать лишнее движение. Мне казалось, он лопнет. Боже, как больно, будто в нём не жидкость, а камни с острыми краями, и эти камни трутся между собой, царапая тонкие стенки. Перед глазами танцевали чёрные мушки, и нещадно хотелось пить. Я старалась не смотреть на кулер с водой, предназначенный для пациентов, но глаза то и дело выхватывали голубоватый пластиковый бачок, а немилосердное воображение рисовало, как в стакан стекает прозрачная струйка воды, наполняет его до краёв, и мои руки подносят стакан к губам.

– Я хочу в туалет, – прошептал мальчик, когда я осторожно, чтобы не пролить содержимое своего мочевого пузыря, подошла к нему.

Подставила утку. Ребёнок принялся тужиться, но ничего не выходило. На глазах мальчугана выступили слёзы, белки покраснели.

– Не могу, – напугано прошептал он. – Хочу, но не получается.

– Это потому, что ты не двигаешься, – проговорила, едва шевеля языком, пряча утку под кровать. – Так бывает. Когда начнёшь вставать, всё опять будет хорошо.

– А я начну вставать? Я выпишусь из больницы? Я не умру?

В голосе мальчишки звенела надежда и мольба. Он хотел получить утвердительный ответ. Ведь взрослые в белых халатах не врут и не говорят глупостей. Они всё знают, они помогут.

– Конечно, – ответила я, мысленно возблагодарив маску, очки и капюшон, скрывающие как моё лицо, так и эмоции на нём.

А слёзы душили, не давая дышать, перед глазами всё расплывалось, двоилось, в носу противно щипало.

Мальчик умрёт, и я это знала точно. Ему осталось от силы пять- шесть дней. Радужные пятна на его коже были пугающе-яркими, а пузыри, расположенные в самом центре, разбухли до размеров грецкого ореха и были готовы лопнуть. Они лопнут одновременно, как с наружи, так и изнутри, причиняя боль.

– Но пузырьки стали больше, они вчера не были такими огромными, – словно прочитав мои мысли, всхлипнул ребёнок. – Я читал в интернете, что такое как раз бывает перед смертью.

– Но ведь у тебя их нет на животе, – с фальшивой весёлостью проговорила я, и самой стало противно от этой фальши со сладковато-тухлым душком. – Значит, у тебя есть шанс. А ещё есть возможность сделать так, чтобы ты смог сходить в туалет.

Всё, Лизка, работай! Вспоминай то, чему тебя учили когда-то в институте, и чем ты до сей поры ни разу не пользовалась.

Итак, где у нас первая точка? Вот она, с права от верхней передней ости подвздошной кости. А вторая? Место проекции печёночной кривизны. Не такая уж ты дура, Лизка! Помнишь ещё, чему тебя вредная Акифьева учила! Весь факультет её боялся, перед экзаменом студенты валерьянкой накачивались, если узнавали, что принимать будет эта страшная женщина. Третья точка располагается в проекции селезёночной кривизны, ну это и так понятно. И четвёртая точка находится симметрично первой. Что ж, уважаемая госпожа Акифьева, вы могли бы мной гордиться.

Акифьева меня любила, всегда ставила в пример, меня же, распирала от довольства. Да, пусть я не так модно одета, как другие девчонки, не бегаю на свидания, не тусуюсь в ночных клубах, зато сумела растопить лёд в сердце снежной королевы Акифьевой Анны Павловны. Экзамены меня не страшили, напротив, будоражили, приятно тревожили. Я была уверена в своих знаниях и гордилась этой своей уверенностью. А ещё, в дни сессии, я была самым популярным человеком в группе. Каждый шёл ко мне на поклон кто за конспектом, кто за консультацией. И милость моя была безгранична. Я помогала всем, чувствуя себя нужной, хотя и понимала, что всего лишь калиф на час. Что с окончанием сессии всё вернётся на круги своя. Но чёрт возьми, как же было приятно сидеть в сквере в окружении однокурсников, уплетая мороженное и объясняя то, что все эти болваны пропускали мимо ушей, предпочитая шляться по злачным местам. Солнце, щебет пичуг в неокрепших, ещё бледных и по-весеннему душистых кронах тополей, тёплый ветерок, тормошащий непослушные пряди волос и ощущение того, что всё впереди.

– Сестра!

Сдавленный голос зеленоглазого мужчины рывком выбросил меня из воспоминаний, вернув в неприглядную реальность.

– Таз!

Пациент зажимал рукой рот, по измождённому сероватому лицу бежали крупные капли пота, а в зелёных глазах застыла мука.

Я заметалась по палате в поисках проклятого таза, но он, словно сквозь землю провалился. Ну где же он? Где?

Да вот же он, мерзавец такой, под одним из колченогих стульев.

Я не успела всего на несколько секунд. Мужик свесил голову с кровати и исторг из себя всё, чем его покормили на обед. По палате поплыл гадкий запах кислятины и гнили.

– Чёрт! – завопила я, подавляя рвотный рефлекс. – Я больше так не могу! Лучше трибунал, чем всё это! Я не могу! Не могу! Не могу!

Усталость, головная боль, жажда и желание опорожниться, удерживаемые силой воли, вырвались наружу. Я в ужасе смотрела на бурую зловонную лужу, и отчётливо понимала, что это предел.

Я уселась на пол и зарыдала. Плевать! Плевать на всё и на всех!

– Простите меня! – слышала я мужской голос сквозь собственный вой. Да, голос красивый, мягкий, тёплый, только какое мне до этого дело? Блевотина – есть блевотина, и убирать её придётся мне. А через несколько минут стошнит кого-то ещё, или кто-то обмочится, или начнёт харкать кровью. И не будет всему этому ни конца, ни края. Тяжёлый день, бессонная ночь, и так, пока я не сдохну.

А ведь дома попсовый концерт по телевизору, мягкая кровать, ванна и мамины щи, а ещё чай, ароматный, в фарфоровой чашке со старомодным золотистым ободком. Представив всё это, я взвыла.

– Простите, я не хотел вам доставлять ещё больше хлопот. У вас очень тяжёлая работа, Лиза. Просто так получилось.

От этой бархатной мягкости, от участия, стало ещё жальче себя, и рыдания рванулись из меня с большей силой.

Дверь резко распахнулась. В проёме возникла Ксения. В таком же костюме, как и у меня, но отчего-то, она мне показалась более свежей, более чистой. А может, так оно и было. Прямая осанка, пронзительный, сверлящий взгляд из-под очков.

– Что здесь происходит? – спросила она, пригвождая меня к месту своими глазами- буравчиками. Тон, как всегда властный, твёрдый, не терпящий возражений.

Почему я не такая? Как её воспитывали в детстве? Кем были её родители, сумевшие внушить дочери, что она- королева, в любом месте, в любой одежде, в любой ситуации? Такие, как Ксюша ни где не пропадут, они привыкли получать всё, что им понадобиться. Карьерный рост, уважение, мужчины, готовые пасть к ногам.

– Комарова, я к тебе обращаюсь, дорогуша, – нарочито ласково пропела Ксения. – Ты оглохла, моя милая?

Я смотрела на неё, стараясь уловить в холодном, надменном взгляде хоть толику снисхождения. А может, попросить, чтобы меня кто-то сменил, или хотя бы отпроситься на пол часика водички хлебнуть да что-нибудь зажевать? Ведь не зверь же она?

– Ксения, я очень устала. Можно, – проговорила я и поморщилась от сухости в горле. Сглотнула слюну, но не помогло. А по спине бежали противные струйки пота. Ох и воняет же от меня, наверное, как от лошади.

– Нет, – отрезала Ксюша, и её чёрные глаза блеснули торжеством. – Тем более, ты, как я посмотрю, не слишком-то рьяно выполняешь свои обязанности. Убери это немедленно!

Палец, обтянутый синей тканью перчатки, указал в сторону лужи.

– Здесь больные, им плохо, они страдают, а ты устраиваешь истерики. И не стыдно? Человек носящий белый халат не устаёт, не плачет, не жалуется. У него железные нервы и об салютное отсутствие всяких слабостей. Я напишу рапорт по поводу твоего поведения. Хотела пожалеть тебя и заменить Светой, чтобы ты ночью отдохнула, но нет. Ты, милая моя, не заслужила снисхождения.

Ксюша нервно дёрнула плечом, словно предлагая окружающим разделить её негодование.

Теперь мне стало холодно, несмотря на духоту в палате. Мысленно я ругала себя самыми последними словами. Дура! Ну сдержалась бы, убрала блевотину, и стояла бы сейчас в душевой, ловя ртом тёплые капли воды, а потом, лежала на скрипучей кровати, вспоминая горячую гальку под ногами, шум прибоя и загорелые плечи Вадима. Нет же, разревелась чистоплюйка, расклеилась. А Ксения не пощадит, как бы я не унижалась, не валялась в её ногах. Правильно сказала Лида, она- фанатичка. А фанатики- люди страшные, так как твёрдо уверены в своей правоте и в том, что все их действия совершаются во благо.

– Вы абсолютно правы, – неожиданно вмешался зеленоглазый. – В вашей профессии не должно быть слабостей и пороков, иначе она не имеет смысла. Брезгливость, трусость, эгоизм – не для вас. Вы согласны со мной, Ксения Витальевна?

А этот-то куда лезет? Вот козёл! Наблевал мне на пол, довёл до истерики, а теперь к Ксюшке клеится. Все мужики- кобели. Одной ногой в могиле, а туда же.

– Согласна. Особенно сейчас, перед лицом опасности, в борьбе с общим врагом.

Теперь Ксюша напоминала натянутую струну, того и гляди оборвётся. Глаза сверкают диким огнём, в них и радость, и восторг, и вожделение. Фанатизм- фанатизмом, а всё же она- женщина, и весь этот спектакль для одного -единственного зрителя – зеленоглазого кобеля. Небось, надеется, что этот красавчик выкарабкается и оценит её боевые заслуги.

Красавчик одарил Ксюшу белозубой улыбкой, больше похожей на оскал хищника, взгляд зелёных глаз стал твёрдым и острым, как битое бутылочное стекло.

– Поэтому, я попрошу вас сменить Лизу на её рабочем посту. Надеюсь, что завтрашний день она проведёт на девятом этаже. И пожалуйста, уберите это прямо сейчас, Ксения.

Красавчик небрежным жестом указал на пол.

– Я старшая сестра, не рядовая, – напомнила Ксения, хотя голос дрогнул.

– Я прочёл это на вашем бейдже, – усмехнулся пациент. – По сему уверен в том, что вы отлично справитесь с поставленной перед вами задачей. Идите, Лиза, отдыхайте. Ксюша вас сменит. Спокойной ночи вам.

– Вы – большая шишка, – голос Ксении дрожал от напряжения. – Но к медицине не имеете никакого отношения. У вас нет права здесь распоряжаться.

– Вы ошибаетесь, уважаемая Ксения Витальевна. Пока не поймана ведьма, создавшая радужную лихорадку, и медики, и полицейские безоговорочно подчиняются нашему ведомству.

Последние его фразу я услышала уже в коридоре. Кто он? Его внешность мне была смутно знакома, но хорошей памятью на лица я никогда не обладала, не запоминала ни актёров, ни артистов эстрады. Мне, конечно, выдали карточки больных, и фамилию этого зеленоглазика я прочла. Вот, только Новиковых в городе пруд пруди. А имя? Кому вообще придёт в голову заострять внимание на именах при такой-то запарке? Тут бы назначение врача прочитать и ничего не перепутать. Но голос, мягкий, обволакивающий, пугающий… Чёрт! Да это же он! Тот самый инквизитор из ресторана!

Он здесь, в Радужной зоне!

Почему я не узнала его сразу? Хотя, разве узнаешь тут? В тот день Архип был в дорогом костюме, причёсанный и холёный, гладковыбритый. Его тело излучало силу и здоровье. А сейчас? Чёрные тени под глазами, радужные пятна на щеках, землистый цвет лица, многодневная густая щетина.

Да и как-то не укладывалось в голове, что инквизиторы, тем более такого высокого ранга, тоже болеют, лежат в больницах и блюют на пол. Что они – тоже люди. Чёрт! Ох, Лизка, шагу не можешь ступить, чтобы в дерьмо не вляпаться. А с другой стороны, чего мне бояться? Узнать меня он никак не может, спасибо противочумной экипировке. А Лиза – имя распространённое. Мало ли в городе Лиз? И беспомощен, на данный момент, этот красавчик, словно младенец, самостоятельно ложку в руках держать не может, не то, чтобы за ведьмами гоняться. Почему он за меня заступился? Пожалел? Или решил таким образом искупить свою вину за доставленные неудобства?

Обо всём этом я думала, стягивая с себя ненавистный противочумный костюм и мечтая о душе и чашке чая. Как же немного нужно человеку для счастья!

Глава 8. Зеленоглазый враг

Кожа на руках покрылась пузырьками, которые с начала зудели, потом лопались и кровоточили. А всему виной перчатки, не пропускающие ни воздух, ни влагу. Текло по спине, по ногам, по животу. Я словно находилась в жарко-натопленной бане. Ну и, разумеется, жажда – моя вечная спутница не давала о себе забыть. Пить хотелось всегда.

Дни тянулись медленно, монотонно. Пробуждение в душной палате, наполненной густой тревожной синевой декабрьского утра, шумная толкотня в умывальне, очередь в туалет, торопливый невкусный завтрак в комнате персонала, надевание противочумного костюма перед входом в Радужную зону, серые, измождённые лица больных, стоны, судна и утки, капельницы, серый зимний свет, заливающий палату, грохот каталок, запах хлорки, унылый вечер, тоска, переодевание, скудный ужин и сон, под раскатистый храп соседок, под болтовню Ксюши и её подруг. Неприятный осадок от телефонных разговоров с матерью, бессонница ночью и разбитость днём, желание казаться как можно незаметнее и не гневить Ксюшу, её мелкие, но колкие и обидные придирки, ощущение собственной ничтожности и одиночества.

Вопреки прогнозам, мальчик оставался ещё жив. Он хныкал, кашлял, мочился кровью, но жизнь ещё теплилась внутри его ослабленного организма, тлела, как угли в остывающей печи.

Я читала ему книгу о морских пиратах. Строчки прыгали перед глазами, а собственный голос звучал глухо и вяло, но я продолжала читать, старательно проговаривая зубодробительные северные имена, прерываясь лишь за тем, чтобы подставить кому-то утку или сделать укол.

Сегодня, читая об очередном морском сражении, я прокручивала в голове вчерашний телефонный разговор с матерью.

– Неужели в радужной зоне лучше, чем с родителями? – мать горько усмехалась, давая понять, что вопрос риторический. – Ты всегда пыталась уйти, оградиться от нас с папой. Даже замуж решила выйти за этого хлюпика- Вадима. Чего тебе не хватало Лиза? Свободы? И что ты с ней будешь делать, скажи мне? Ты же совершенно не приспособлена к жизни, ты же шагу без меня ступить не можешь? Господи! Да какая из тебя жена? Какая мать?

Голос мамы дрожал, подобно натянутой струне, вибрировал от, культивируемой, подогретой постоянными думами обиды.

От упоминания о Вадиме неприятно кольнуло за грудиной. А если бы я сбежала к нему, если бы плюнула на запрет родителей? Маленькая квартирка, протёртый ковёр, продавленный скрипучий диван, и Вадим, живой, здоровый, перебирающий струны гитары. Но я испугалась изменений в своей жизни, побоялась разгневать маму и папу, лишиться их любви. Пожертвовала личным счастьем, как делала это всегда, ради их одобрения. Я всегда делала всё, ради их одобрения. Надевала то, что хотели видеть на мне они, ну и пусть давит, пусть колется, пусть жарко, главное- мама и папа довольны. Не ходила ни на дни рождения, ни на дискотеки, ведь мама и папа считали это глупостью. Слушала и читала исключительно классику, ведь так хотела мамочка. А любовные романчики в мягких обложках прятала под матрас, чтобы углубиться в чтение в ночное время, когда мать ляжет спать. Я родилась ведьмой, я разочаровала своих милых родителей самим фактом появления на свет, так зачем их огорчать ещё больше? И что получила? Ни мужа, ни детей, ни друзей. Да, можно в социальных сетях найти и бывших одноклассников, и однокурсников, но к чему всё это? С ними нужно будет говорить о себе, о своих достижениях в жизни. И что я им поведаю? Мне нечего будет обсудить, не на что пожаловаться. Моя жизнь пуста и безвкусна, как гречневая каша, сваренная три дня назад.

– Вадима больше нет, мам, – ответила я, пытаясь проглотить сухой ком, застрявший в горле.

– Не велика потеря, – отрезала мать. – Я смотрю, по нему ты слёзы-то льёшь, а по нам кто поплачет, а дочка? Если мы умрём, ты будешь плакать?

От цинизма в голосе матери, от сухой шершавой насмешки, сдобренной чувством превосходства, во мне всё завибрировало. Да сколько можно-то? Вместо того, чтобы поддержать, ободрить, отвлечь, как это делают каждый вечер родные моих коллег, она треплет мне нервы, доводит до бессильных слёз, и радуется. Да, именно, радуется и упивается своей властью над моей душой. Ведь я, чтобы мне мамочка не сказала, в чём бы не упрекнула, продолжаю звонить и ждать её прощения, надеяться на снисхождение. Я у неё на поводке, за который она дёргает,

– Мам, замолчи немедленно! – рявкнула я, наверное, впервые в жизни так рявкнула. Даже женщины, сидящие на своих кроватях, обернулись. – Вы с отцом мне всю жизнь сломали удушающей заботой, эгоистичной любовью, патологической ревностью! Сколько я себя помню, вы постоянно спекулировали своими болячками, и я велась на это. Да я не жила, я существовала для вас, мучаясь чувством вины, что родилась. У меня ничего нет, никого нет! Я одна! И здесь, в Радужной зоне, рискуя заразиться и умереть, это осознаётся ещё острее.

– Спасибо, дочка, – сарказм в голосе матери сочился едкой кислотой, я даже трубку от уха слегка отняла, чтобы не обжечься. – Да мы с тебя пылинки сдували, берегли от ошибок.

– А я вас просила об этом? Детей рождают для жизни, а не для собственного пользования. А я всегда была вашей вещью, любимой, наверное, дорогой, но вещью. Статуэткой в серванте, ожерельем в бархатной коробочке…

Хотела сказать ещё что-то, но мать прервала связь.

Отчего-то, мне казалось, что этот разговор был последним. Что больше голос матери я не услышу никогда. Ощущение краха не покидало, лишь разрасталось в геометрической прогрессии. Дурное предчувствие накатывало и накрывало душной тёмной волной. Что это? Что такого страшного должно произойти?

А в книге Гаррах убивал Арраха, всаживая в его сердце острый меч. За бортом билось беспокойное северное море, и качало, залитую кровью палубу. Передо мной тоже всё качалось от усталости, от жажды, от чувства вины перед мамой за то, что наш последний, самый последний разговор вышел именно таким.

– Лиза, – голос Архипа прервал мои мрачные мысли. – Костя уснул, вы можете прервать чтение. Подойдите пожалуйста.

Я подошла. Палата храпела, натужно, беспокойно. На лицах, лежащих на кроватях людей, даже во сне читались боль, мука, страх смерти, и тревога за близких, которые остались там, в большом, теперь таком далёком мире.

Он взял мою, облачённую в плотную резиновую перчатку руку, в свою большую ладонь, слегка сжал, и я, сквозь ненавистную резину ощутила тепло, такое живое, такое ласковое. Оно побежало вверх по предплечью, по плечу мелкими золотистыми, щекочущими огоньками, раскатилось по всему телу. Наши взгляды встретились, и меня тряхнуло, пронзило разрядом тока. Сердце пропустило удар, перехватило дыхание, а жизнь поделилась на две половины, до встречи с этим человеком, тусклую и унылую, и после неё – яркую, полную света и тепла. Солнечный луч, разрезавший плотную пелену серых облаков, вдох свежего горного воздуха в знойной духоте, глоток чистой родниковой воды в жаркий полдень.

В зелёных глазах Архипа блеснула озорная сумасшедшинка, пухлые, чувственные губы приподнялись в улыбке, мягкой и светлой.

– Лиза, вас кто-то обидел? – бархатный голос не прервал наваждение, лишь ещё плотнее окутал мороком какой-то истомы. – Может, вы устали? Хотите я попрошу выходной для вас? Главный врач мне не откажет.

Я помотала головой, понимая, что если попробую произнести хоть слово – постыдно разревусь. А им всем тут и без меня слёз и горя хватает. Да и что за у меня печаль такая? С мамой поссорилась? Тьфу! Курам на смех!

– Лиза, – терпеливо, но уже чуть жёстче проговорил Архип. – Я привык получать ответы немедленно после того, как задам вопрос. И на данный момент я спросил: «Что у вас случилось?»

– Ничего не случилось, – буркнула я. – Просто, поругалась с мамой. И мне кажется, что наш разговор был последним, что скоро случиться нечто ужасное.

Сказала и осеклась, вспомнив, с кем разговариваю. Говорить о вещих снах, предчувствиях, уколах интуиции было опасно. Инквизиция могла расценить это, как колдовство. В прошлом году двух девушек казнили на площади за гадания на женихов.

– Нам всем так кажется. Это всего лишь наши страхи перед неизвестностью.

Пальцы Архипа сжали мою ладонь сильнее, и внутри меня всё задрожало, завибрировало. Чёрт! Да что это со мной? Немедленно захотелось сорвать с себя проклятую перчатку, и комбинезон, и респиратор. Всё сорвать, ощутить эти большие ладони на своём теле, впитывая, вбирая в себя живительную энергию. Так, Лизка – кошка мартовская, прекрати немедленно! Подумаешь, за ручку тебя подержали, а ты уже о совокуплении мечтаешь. И не стыдно тебе? Куда твоя скромность подевалась, Лиза- синий чулок?

– Она не хотела, чтобы я шла сюда. Плакала, отговаривала. – я говорила, и мне было всё равно, о чём говорить , только бы сидеть с ним рядом, только бы он продолжал держать мою руку в своей, только бы тонуть в прозрачной зелени его глаз.

– Дура! Это инквизитор! – вопило чувство самосохранение, но с каждой секундой его вопль становился всё тише, а желание держать Архипа за руку – сильнее.

– Но вы давали присягу, и не могли отказаться, – продолжил за меня Архип. – Долг перед родиной превыше всего.

Он говорил серьёзно, без пафоса и без усмешки. Он был опасен, а лично для меня – опасен вдвойне. Ведь, если узнает, что я такое – эта огромная горячая ладонь сожмётся на моём горле, и уже не столь ласково.

– Знаете, Лиза, я тоже обидел своих родителей, уйдя из дома. Мне не хотелось всю жизнь глотать зангаритовую пыль в штольне и к сорока годам превратиться в харкающего кровью старика с больной спиной и трясущимися руками, как мой отец. Не хотел с утра спускаться в штольню, а вечером надираться пивом в захудалой забегаловке, жить в деревянном бараке, копить на зимние сапоги с лета, жевать пустые макароны и убеждать себя в том, что Зангарск – самое лучшее место на планете. Но у моего отца было другое мнение на этот счёт. Он желал, чтобы я пошёл по его стопам, ну а мать, разумеется, полностью его поддерживала. Попробуй, не поддержи, тут же фингал под глаз получишь. Мой старший брат был послушным, после школы покорно отправился в штольню, где его завалило. Тогда по всем телевизионным каналам об этом обвале говорили, помнишь? Хотя, откуда, ты, наверное, маленькая ещё была? Я же, мечтал стать инквизитором. Тем более, учительница утверждала, что у меня талант. Отец жестоко избил меня, когда услышал о моих планах. Бил и называл неблагодарной скотиной, нежелающей отдавать долг родителям. Ведь я с самого рождения сидел на их шее, и теперь пришла пора платить по счетам. Я сбежал, забрал деньги, отложенные родителями на зимнюю куртку отцу, документы, бутылку воды, сало и хлеб, пробрался к железнодорожным путям, залез в вагон товарного поезда и отправился в Столицу. Я был круглым отличником, так что для поступления в институт инквизиции на бюджетной основе, баллов мне хватило. Иногда, чтобы изменить свою судьбу, перестать ходить по кругу, человеку приходится переступать через себя, свои принципы, свою совесть и даже, через любовь.

– Но вы работаете не в Столице, а здесь.

– Столица не резиновая. Да и на периферии инквизиторы нужны, правда?

Архип лукаво подмигнул мне, я согласно кивнула, хотя была твёрдо уверена в том, что инквизиция не нужна нигде. И без неё бы обошлись очень даже хорошо.

– А почему вы развелись с женой? – выпалила я и тут же залилась краской, благо, под маской и очками моего смущения видно не было. Удобная всё-таки вещь эта маска, хоть рожи корчь, хоть язык показывай, хоть улыбайся, как дурак – никто не увидит. Но всё равно глупо вышло. Ой, Лизка, ну и дура ты! Какое тебе дело до личной жизни второго?

– Что ещё вы обо мне в интернете прочитали? – расхохотался Архип. – Тяжело быть знаменитым.

Теперь лицо под маской пылало так, что захотелось немедленно сунуть его в таз со льдом.

– Не сошлись характерами. Вас удовлетворит такой ответ?

Зелёные глаза смеялись, а ладонь продолжала сжимать мою руку. Господи! Как же приятно! Только бы не отпустил, только бы никто не нарушил, не разорвал эту тоненькую ниточку, протянувшуюся между нами.

– Как-то слишком обтекаемо, – разочаровано протянула я. Энергия его тепла пьянила, заставляла раскрыться, толкала говорить глупости и бестактности.

– Все женщины любопытны, – констатировал Архип. – Ну ладно, так и быть, удовлетворю ваше любопытство, пока вы не вообразили, что моя жена была ведьмой, и я её убил. Моей жене надоело быть кухонным комбайном, так она мне сама и заявила. Ей захотелось послужить Конгломирату, доказать всем, а, главное, себе самой, что она может быть не только супругой инквизитора второго ранга, но и кем-то большим. Женщина-воин, бесстрашная валькирия, мать её! И вот, однажды утром, Настя собрала в рюкзак всё необходимое и отправилась в военкомат. Я удерживать не стал, хочет глотать пыль, спать на земле, не вылезать из камуфляжной формы ни днём, ни ночью – да пожалуйста!

– А почему? Вы её не любили?

– Лиза, – Архип протянул руку к моему лицу, но тут же спохватился, и рука упала обратно на постель. – Какой же вы ещё ребёнок! Каждый волен сам выбирать свою судьбу. Да и не тот человек Настя, чтобы слушать чьи-то уговоры. Если решила – сделает и не перед чем не остановится.

Гордость, прозвучавшая в голосе Архипа, тон, которым он произнёс имя своей бывшей жены, неприятно кольнули. Ну, спрашивается, какое мне дело до его отношений с женой? Нет же, сижу, чуть не плача, размышляю над тем, что восхищаются волевыми и сильными женщинами, ими гордятся, им всё прощают. А таких, как я – обходят стороной. А всё потому, что женщины подобные мне, как раз готовы быть и кухонными комбайнами, и стиральными машинами, нет в них никакой загадки, никакой изюминки. Душа открыта и хочет счастья. Простого, тихого, скучного семейного счастья!

– Я видела фото вашей супруги в сети, ей очень идёт камуфляж, – произнесла я, чтобы не выдать своей мгновенно- пробудившейся неприязни к этой незнакомой женщине. – Мужчинам нравятся воительницы.

– Женщина и война не совместимы. И девушки в камуфляже у меня вызывают лишь раздражение, как если бы трёхлетнего карапуза посадили бы за руль автомобиля и заставили вести машину. Другое дело – милые медсестрички.

Лукавые огоньки в глазах, лицо, озарённое светом, в голосе нежность майского солнца, осторожное, ненавязчивое тепло южных ветров. В памяти всплыл недавний сон про лес, луну и догоняющего меня незнакомца. Сердце забилось сильнее, в груди что-то заныло. Всё! Пора завязывать с этим разговором, иначе я расплавлюсь, сгорю от собственных, неясных фантазий. Твою мать, Лиза, тебе не шестнадцать лет, очнись! А как появится возможность, сходи к врачу, проверь уровень гормонов.

В тот день мы говорили и спорили о многом. Какие книги читать приятнее электронные или бумажные? Где комфортнее жить, в городе или деревне? Почему в самый разгар технического прогресса человеку не хватает времени? Можно ли добиться высокого положения, не имея знакомств и больших денег? И существуют ли настоящая дружба и любовь?

Ночью мне опять снился лес, залитый серебристым лунным светом. Я вновь бежала, продираясь сквозь заросли, а в лицо мне бил ветер, вкусный, напоённый запахом клейкой майской листвы, влажной почвы и хвои. А за спиной всё отчётливо слышались шаги преследователя. Вот только на этот раз я и сама не понимала, чего больше хочу, убежать или остановиться.

Глава 9. Новогодняя ночь

Выходной. Сегодня вместо меня дежурит Юля – одна из свиты Ксении. У меня же, появилась возможность спокойно позавтракать и просто поваляться на кровати. Ксения и другие женщины отправились в радужную зону, и мы с Лидой, наконец-то, смогли спокойно вздохнуть. В присутствии нашей бригадирши я всегда находилась в напряжении, даже если она не обращала на меня внимания. После заступничества Архипа, она меня не просто невзлюбила, она меня возненавидела. Эта ненависть трепетала в её ноздрях, светилась в тёмных глазах, сочилась в голосе, ощущалась в жестах.

– Комарова, убавь звук своего противного голоска, – цедила она сквозь зубы, если слышала мой разговор по телефону или нашу с Лидой беседу.

– Комарова, опять напортила воздух! – смеялась она, глядя, как я, без вины виноватая, краснею.

– Комарова, прекрати шуршать! Не мешай ходить! Не занимай так надолго душевую! Не стой! Не сиди! Не чихай!

Она пыталась сделать мою жизнь невыносимой, тем более при нашей тяжёлой работе, отсутствии личного пространства и не вполне комфортных бытовых условиях проживания, сломать, довести до отчаяния человека всегда легко. И у неё это бы получилось, я никогда не была сильной ни телом, ни духом. Критика, грубость, хамство всегда ставили меня в тупик, в любой стычке я начинала априори чувствовать себя виноватой и долго переживала по этому поводу. И такие люди, как Ксюша или Алина чувствовали это, как хищник чует жертву. Но на этот раз, попытки Ксюши меня уязвить отлетали от моей души, как надувные мячики от бетонной стены. Меня спасала любовь. Да, к чему бежать от правды, зачем лгать самой себе? Я влюбилась. Влюбилась, втрескалась, втюрилась в зеленоглазого инквизитора Архипа Новикова. Радужная зона теперь не пугала, напротив, моё сердце сладко сжималось от одной только мысли о восьмой палате. Мне хотелось обнять весь мир, от того, и работа спорилась. Свои обязанности я выполняла легко, играючи, находя для каждого доброе слово. Противочумный костюм? Жажда? Переполненный мочевой пузырь? Не беда! Всё это мелочи, главное он- мой зеленоглазый враг. О нет, я не питала иллюзий, не сочиняла фасон свадебного платья и не репетировала текст брачной клятвы. Мне было достаточно того, что он рядом, что мы можем сидеть в палате держась за руки, окутывающего всё тело, тепла, проникающего через резину перчатки, бархатного голоса и светлой, лёгкой мальчишеской улыбки. Я жадно впитывала черты его лица, широкие скулы, нос с небольшой горбинкой, массивный подбородок, заросший щетиной. А в душевой кабинке, под аккомпанемент бьющей о ржавый поддон воды, я ласкала себя, представляя, что это делает он. Я перемещала нас то на лесную поляну, то на поле в колючий и душистый стог сена, то на морское побережье. А потом стыдила и ругала себя, за подростковые забавы маминым голосом и мамиными словами.

– Прикоснуться бы к вам, Лиза, – как-то вздохнул Архип, и я в тот момент задохнулась от радости и не нашлась, что ответить, лишь погладила его по руке, осознавая, насколько противно ощущать на своей коже прикосновение резины. И ещё я поняла для себя, что навсегда сохраню его слова в памяти. Буду вынимать их, как жемчужины из коробочки, любоваться, рассматривать и так, и эдак. А коробочка-то наполнялась, с каждым днём, проведённым в радужной зоне, становясь всё тяжелее. Бусы долгих разговоров, разноцветные камешки взглядов и улыбок, витые цепочки прикосновений, невинных, девственно чистых, до смешного простых и нежных, как первый снег, как клейкая майская листва, как лепестки подснежника. Каждую ночь, засыпая под аккомпанемент храпа, шёпота, покашливаний и скрипов панцирных сеток, я аккуратно доставала из своей памяти заветную коробочку, и, подобно дракону, принималась перебирать свои сокровища.

– Смотри что у меня есть, – прошептала Лида с видом заговорщика, опускаясь рядом со мной на кровать. Та ещё больше прогнулась под её весом.

В руках Лиды было два жёлтеньких пропуска на посещение магазина. А мне показалось что от них – этих небольших бумажечек пахнет снегом, морозным ветром, еловыми ветвями и выхлопными газами машин. Веет свободой, той, что мы не ценили, той, которую ещё совсем недавно считали нормой.

– Ну как, готова к приключениям? -лукаво усмехнулась подруга. – Не манит ли тебя большой мир? Меня, например, ох, как манит! Курить хочу до безумия, и своих проведать, разумеется.

– Откуда? – благоговейно выдохнула я. Чёрт! Да с помощью этого пропуска, этой бумажки можно сделать многое. Вдохнуть свежего воздуха, пройтись по скрипучему снегу, навестить родителей, а ещё, купить мандаринов к новому году для него. Просто так, чтобы порадовать, ведь и тем, кто болен радужной лихорадкой тоже хочется праздника. И непременно нужно купить яблоко, всего одно, большое, красное, блестящее. Зачем? Я и сама не знала. Просто очень захотелось подарить Архипу яблоко. И чем дольше я об этом думала, тем сильнее во мне росла уверенность в том, что второму инквизитору это яблоко необходимо. А я, как-никак, ведьма и привыкла доверять своей интуиции.

– Ловкость рук, и никакого мошенничества, – Лидия подпрыгнула на кровати, пружины возмущённо взвизгнули. – Ты думаешь, мне кто-то их выдал? Ага, держи карман шире! Такая привилегия только нашей Ксюшеньке позволена. – Ей заведующий вручил пропуск, чтобы она продуктов к новогоднему столу купила. Ну а я, просто их срисовала и наши с тобой имена вписала. Молодец, Лида? Ну, скажи, что я – молодец!

– А ты точно очищенная ведьма?

– Конечно. Процедуру очистки в пятилетнем возрасте прошла, как полагается. А это так, остатки былой роскоши. Настоящая ведьма – художница способна нарисовать тарелку и есть из неё, а если разбирается в устройстве автомобиля, все его детали хорошо знает, то и машину сможет сотворить и на ней ездить. А вот с едой, конечно, всё не так просто. Маг – художник её нарисовать сможет, и получить, и съесть, но сытым не станет и вкуса не почувствует. Нельзя сотворить живое! Ты чего на меня так смотришь? Моя прабабка была ведьмой- художницей, работала на Корхебели.

– И как твои родители отнеслись к тому, что ты унаследовала её гены? – спросила я, с сожалением и завистью ожидая уже понятный мне ответ.

– Нормально отнеслись. Да нас в семье трое таких родилось. Всех очистили. Правда, младший брат не выдержал процедуры, умер после восьмой.

Улыбка на лице подруги угасла, глаза, и без того узкие, прищурились, выдавая недовольство, между бровями образовалась складка.

– Слушай, Лиз, давно тебе сказать хотела, да эти мымры тут постоянно маячат. Завязывай-ка ты с этим Новиковым. Нет у вас будущего, он -инквизитор, ты- ведьма. Знаешь, пока человек болен, слаб, ему необходимо чье-то участие, чья-то забота. Но больные выздоравливают, выписываются и забывают о заботливой медсестре. Но в твоём случаи, это будет лучшим исходом и молись, чтобы так оно и вышло. Хуже, если, выписавшись из больницы, он вернётся, чтобы тебя забрать.

То ощущение страха и краха, однажды накрывшее меня, после ссоры с матерью, вкрадчиво начало подбираться. Зашевелилось в области желудка, протянуло холодную щупальцу по пищеводу, разлилось во рту кислотой.

– Зачем ему за мной приходить? – слыша свой голос, будто бы со стороны, проговорила я. – У меня всё нормально с документами, меня очистили.

Лида печально, как-то по-бабьи покачала головой.

– От инквизиции лучше держаться подальше. Не к добру всё это, Лизка, я чувствую.

– Да я ничего и не хочу от него, Лид, – ответила я, проводя помадой по растрескавшимся губам. Да уж, красавица, чудо-юдо бледнокожее пупырчатое, узница радужной зоны, рабыня противочумного костюма. – Просто каждому человеку нужна путеводная звезда – муж, дети, собака, наконец. Нужен тот, кого можно вспоминать в трудные минуты, о ком думать, кем гордиться, за кого волноваться. Ты- счастливая, у тебя целых три таких звезды, не каждому так везёт, а у меня, к сожалению, никого нет. Мне тоскливо, страшно, одиноко. И Новиков – суррогат звезды, фонарик. Но я – не дура и понимаю, что продолжения не будет, и не хочу его, продолжения этого.

Лидка обняла меня за плечи, провела ладонью по моим дурацким торчащим, непослушным рыжим волосам. И это был из тех моментов, когда слова не нужны, когда любой звук будет звучать фальшиво, нужна лишь тишина, чистая, уютная и такая искренняя, что хочется слушать и слушать, пить, как горячий чёрный чай в морозный вечер.

– Зря губы накрасила, – отчего-то шёпотом проговорила Лида. – Один хрен маску надевать. Ох, и достали же эти намордники проклятущие!

* * *

Ксения полагала, что дежурство в новогоднюю ночь меня расстроит, наверняка, представляла, как я кинусь к её ногам с просьбами и слезами. Однако, она ошиблась. Всё вышло так, как я планировала, и, если бы не Ксюшина неприязнь, вряд ли бы мне удалось совершить задуманное.

Весь персонал радужной зоны собрался в одной из комнат девятого этажа. То и дело раздавались взрывы хохота, звенели бокалы, в воздухе витал дразнящий запах мандаринов, солёных огурчиков и вина. Наверняка в центр стола водрузили блюдо с «сельдью под шубой» или тазик «Оливье». Розовыми кругами резалась колбаса и тоненькими квадратиками сыр. С экрана включённого телевизора звёзды шоу- бизнеса радостными голосами призывали веселиться, произносили шутки с бородой, предлагая посмеяться вместе с ними, пели, уже до оскомины, надоевшие, но почему-то, в канун новогодней ночи, кажущиеся такими светлыми и радостными, песни.

Медсёстры, врачи и санитарки, уставшие от противочумной экипировки, радовались возможности надеть праздничный наряд, подкрасить губы и ресницы, брызнуть на кожу духами, поцокать по коридору каблучками. Они суетились, крутились у зеркала, нервно посмеивались, предвкушая весёлый вечер. Вечер, который позволит им забыть, что мир охвачен пандемией, что на улицах города пусто и тихо, как в склепе, что завтра нужно будет вновь облачаться в защитную одежду, душную, неудобную, сковывающую движения, превращающую любую, даже самую красивую женщину, в бесполого потного уродца. Сегодня для них пандемии не существовало, были песни, шампанское, салаты и ароматы духов, а ещё, детское, бессознательное ожидание чуда, надежда на то, что всё плохое останется в старом году. Что с наступлением нового, жизнь пойдёт по-другому.

Руки подрагивали, когда я надевала противочумный костюм перед входом в радужную зону. Мне казалось, что сейчас, вот прямо сию минуту, меня остановят, заставят отдать пакет с подарками, предварительно отчитав за нарушение режима.

– Свинья, дорвалась до власти, кобыла тощая, – бормотала Лида, натягивая комбинезон. – Сука!

– Ты уж определись, свинья, кобыла или сука, – усмехнулась я, сжимая в ладони ручку пакета, так крепко, словно вот-вот кто-то отнимет.

– Всё сразу! – рявкнула Лида. – Правильно, все люди, все отдыхать хотят, в красивых платьях сидеть хотят, «Оливье» жрать, шампусиком баловаться. А мы – говно, мы поработаем, судна потаскаем, в вену поколем, мы Новый год отмечать не хотим.

В голосе Лиды звенели слёзы. Да, обидно ей. Мне бы тоже было обидно. Вот только я знала, что в восьмой палате лежит он – мой зеленоглазый враг, или друг, или просто человек, с которым у меня никогда ничего не срастётся, с которым нас разделяет огромная пропасть, и о котором так приятно мечтать по ночам.

– Зато мы здесь без Ксюши, – проговорила я. – Никто под ухо не зудит, никто над душой не стоит.

– Примета нехорошая, – вздохнула подруга. – Как Новый год встретишь, так весь год и проведёшь.

– Да брось. Пандемия не навсегда.

Сказала и поёжилась от своих слов, от омерзения к себе. Лгунья! Пандемия продлится столько, сколько будут искать Радужную ведьму. А я постараюсь, чтобы меня не нашли. Вина – виной, но умирать мне не хотелось, а тем более так, как умирают действующие ведьмы. Прости меня, Лида, прости, мальчик Костя, простите, мама и папа, но радужная лихорадка вас ещё долго не оставит.

Лида отправилась на пост, а я, в свою восьмую палату.

Открыв дверь, я остолбенела от смешанного чувства вины, страха и горечи. Пакет с новогодними подарками выпал из ослабевшей руки. Все кровати, кроме одной были пусты. В тусклом жёлтом свете единственной лампочки, их ржавые панцирные сетки казались ещё более зловещими.

– Сегодня утром, – тихо произнёс Архип. – Костя где-то в пять, а старики почти одновременно, к девяти.

– И как они все могут веселиться? – стрелой пронеслась болезненная мысль. – После того, как узнали, что этих троих больше нет? После того, как их тела были упакованы санитарами в пластиковые пакеты и отправлены в крематорий? А я? Как я могу стоять здесь, зная, что сама же и погубила и этого мальчика, и этих старичков, и множество других людей, женщин, детей, мужчин, имевших разные цвета кожи, говоривших на разных языках, о чём-то мечтавших, кого-то любивших?

– Лиза, тебе плохо? – голос Архипа доносился как из-под слоя ваты. Сочувствие, желание помочь, утешить. Чёрт! Я не достойна этого! Я – тварь, опасная, мерзкая, тварь!

– Я купила конфет для Костика, – собственный голос слышался словно со стороны. – Хотела книжку, но ведь открыты лишь продуктовые магазины. А ещё бананов для Ивана Кондратьевича взяла и йогурт для Петра Андреевича. Там такая очередь была, мы с Лидкой долго стояли, в магазин запускали по три человека, да и тех лишь в масках. Город словно мёртвый, так страшно. Никто не смеётся, все молчат или шепчутся. Снега по колено, ведь не убирает никто, дворники тоже на карантине сидят. Транспорт не ездит, мы с Лидкой до её дома пешком добирались.

Я говорила, не в силах остановиться, мне казалось, что если замолчу, то разорвусь на куски. Стены палаты надвигались на меня медленно, сантиметр за сантиметром. Грозясь раздавить, расплющить оставив окровавленную лепёшку. Свет лампы казался тяжёлым, маслянистым, и чудилось, что он просачивается сквозь материал костюма, впитывается в кожу, сжигая её, втекает во внутренние органы, отравляя, расплавляя, заставляя гнить заживо.

– Подойди ко мне, Лиза и подними, пожалуйста, свой пакет, – голос мягкий, обволакивающий, но властный, ему невозможно не подчиниться.

Подошла, села на край кровати.

Огромная ладонь Архипа легла мне на плечо, затем, спустилась по спине. Горячая, сильная. Даже сквозь резину своей одежды, я ощущаю эту силу, это затаённое могущество. И хочется спрятаться в этих ладонях, отдаться в их милость, чтобы он, этот, пусть и больной, но всё же могучий, человек всё решил, избавил и от тяжких дум, и от отчаяния. Закрыл собой, спрятал от всех бед. Застыла, впитывая в себя его тепло, понимая, как же этого мало, до боли, до слёз мало, и в одно и то же время, слишком много, для такой, как я. Внизу живота скрутился тугой узел, как в моменты моих ночных фантазий, заныл, затребовал чего-то большего. Зелёные глаза завораживали, затягивали в глубокий омут, из которого, я точно знала, выбраться будет невозможно. Они лишали воли, они обжигали. Я сгорала в их зелёном пламени, позволяя накрыть меня горячей волной, сдаваясь без боя, не сопротивляясь.

– Мы все этого ожидали, – медленно проговорил Архип, продолжая гипнотизировать. – Радужная лихорадка щадит не многих. Ты жива, я жив, жива твоя подруга Лида и те, кто сейчас веселится. И по тому, пока у нас есть такая возможность, пока радужная лихорадка не добралась и до тебя, продолжай работать, смеяться, звонить своим родным. Продолжай жить. В других палатах лежат такие же больные люди, которые будут рады получить новогодние подарки от тебя. Итак, что ты там притащила, Лиза? Нарушила режим? И не стыдно?

– Ничуть, – улыбнулась я.

Архип уже чистил мандарин, и было видно, что он доволен. В глазах танцевали бесята, губы растягивались в светлой, мальчишеской улыбке.

– Чёрт! Лиза! Я могу позволить себе вагоны и конфет, и мандаринов, и если честно, с возрастом стал к ним равнодушен. Но сейчас, мне они кажутся амброзией. Спасибо тебе, малыш!

От последнего, произнесённого им слова, в животе сжалось так сильно, что пришлось слегка наклониться вперёд, унимая сладкую, щемящую, но всё же боль. В кожу вонзилось множество иголочек, и каждая звенела, дрожала, светилась нежными красками.

– А это тебе лично, – чувствуя, как набатом в висках колотиться сердце произнесла я, когда Архип извлёк из пакета огромное красное яблоко.

Зеленоглазый демон улыбнулся, задорно, безмятежно, легко.

– Мне было двенадцать, когда к нам в Зангарск среди зимы приехала фура с фруктами. В наш город редко что-то в те времена привозили, да и сейчас, я думаю, балуют местных жителей не часто, – Архип заговорил медленно, спокойно, делая вид, что собственные слова не имеют для него никакого значения, не замечая, как пальцы любовно поглаживают яблоко. – Я украл. Нагло спёр из-под самого носа усатого, жирного продавца, но не для себя, а для девочки Нади. Она мне очень нравилась, и я хотел её порадовать на День всех влюблённых. Меня трясло от счастья, когда я представлял, как протяну ей этот фрукт, а она возьмёт, улыбнётся и может, позволит проводить себя до дома. Запах щекотал нос, во рту набиралась слюна, но я держался, дав себе слово, ни разу не куснуть, донести яблоко до Нади таким же красивым, как я его украл. И вот, настал долгожданный день. Я отозвал Надю на переменке, признался ей в любви и протянул яблоко. Но она, расхохоталась, до обидного звонко, снисходительно, словно я был несмышлёным малышом, и заявила, что её отец – владелец штольни, купит ей целую фуру этих яблок, стоит ей только захотеть. Фрукт хрустнул под её острым каблучком, брызнул во все стороны сладким соком. Надя ушла, а я какое-то время ещё смотрел на яблоко, ненужное, осквернённое. Смотрел и глотал слёзы. Честно, сам до сих пор не понимаю, что я в тот момент оплакивал, свои чувства к строптивой Наде, или яблоко, которое, мне так и не удалось попробовать. Спасибо, Лиза. Не знаю почему, но мне приятно получить это яблоко от тебя. Оно как символ начала чего-то хорошего.

Он обнял меня так сильно, что стало трудно дышать. Господи! Горячий, какой же он горячий, как огонь, как солнце. И я готова сгореть в этом огне, лишь бы не отпускал, лишь бы продолжал так держать в своих объятиях. Защитная одежда казалась лишней, я ненавидела, я проклинала её, эту преграду между нашими телами. Большие, крепкие ладони гладят по спине, по голове, я чувствую его дыхание, и злюсь на себя за то, что ничего не могу дать взамен. Не могу поделиться ни кусочком себя. И от того, все его прикосновения ощущаются острее, и я с жадностью вбираю их, а сквозь дурман нежности и желания робко пробивается мысль о том, что сокровищ в моей коробочке после этой ночи будет гораздо больше.

– Моя девочка, моя Лиза, – шепчет он, а я уже не в этой душной тёмной палате, пропахшей кровью, мокротой, хлоркой и человеческой болью. Я устремляюсь в чистую, прозрачную голубую высь. Мне легко, мне весело и немного жутко, от того, что могу упасть с этой высоты. Внутри сжимается пружина, сердце ухает вниз.

– Открой тумбочку и достань коробку. Я приготовил подарок для тебя.

С сожалением возвращаюсь в реальность, распахиваю скрипучую дверцу шкафчика, достаю бархатную коробку, алую, как артериальная кровь. На мгновение это сравнение напугало, тонко кольнуло иголочкой нехорошего предчувствия, но я была настолько рада получить что-то от Архипа, что отмахнулась от него, как от назойливого комара.

Браслет был прекрасен. Мелкие красноватые камешки на фоне серебристого металла, словно светились изнутри. Нет, в них не отражался свет лампочки, в каждом камне светился свой, собственный огонёк. Огоньки подрагивали, то слегка тускнели, то разгорались в полную силу.

– Нравится? – самодовольно спрашивает Архип, прекрасно зная, каков будет ответ. – Видишь, не только ты способна нарушать больничный режим.

В его глазах весна, зелёная, сочная, полная солнца, надежды, радости. Улыбка мягкая, немного грустная, и я отчего-то знаю, что так он улыбается не всем.

– Это слишком дорого, – шепчу я, понимая, что не желаю кокетничать, отказываясь от подарка. Да и как, в здравом уме можно отказаться от такого украшения? Тем более, у меня никогда их не было, дешёвая бижутерия из пластика не в счёт. Родители не баловали меня подарками, им удобнее было полагать, что у меня иные ценности и не раз заявляли мне об этом, хваля за непритязательность и скромность. Может, им казалось, что пределом моих мечтаний были просмотры старых фото и поедание яичного пирога? Шут его знает! Вадим же, предпочитал дарить мне мягкие игрушки и конфеты. Хотя, если бы мы не расстались, то, наверное, и колечко бы подарил, и цепочку, но не судьба.

– Ты дороже всех украшений мира, – тихонько смеётся Архип, и я замираю, впитывая этот смех и эти слова.

Боже! Почему мы слышим то, что хотим услышать? Находим то, чего нет? Смысл произнесённых им слов я восприняла так, как сама этого хотела, даже не подозревая, насколько страшным, насколько иным, насколько отличным от моих воздушных замков он был на самом деле.

– Надень его прямо сейчас, – просит мой инквизитор, и я не смею отказать этой просьбе, или сладкому, до мурашек, приказу? Хотя, какая разница?

Я застёгиваю браслет на своём запястье, поверх манжета комбинезона и уже, в который раз, проклинаю эти защитные шмотки, не позволяющие быть красивой. Быть красивой для него – моего любимого мужчины.

Мы лежим обнявшись. Моя голова покоится на его плече, а его руки обвивает бесформенную, по вине противочумного костюма, талию. Дыхание Архипа ровное, почти здоровое, да и пятна на щеках исчезли. Радужная лихорадка оставила ему жизнь, и я рада этому. В палате светло, от выпавшего снега. В окна смотрит коричневая и густая, словно какао, новогодняя ночь. Она размазывается по стенам, по полу, по опустевшим кроватям. Тишина, за дверью ни звука. В голове, словно в аквариуме, хаотично плавают разноцветные мысли-рыбы. Вот мелькнула одна, затем, махнула хвостом другая. Думаю о многом, о разном. О том, что с Вадимом было не так, как-то робко, нерешительно, по-школьному. Меня грела мысль о том, что я нужна ещё кому-то, кроме родителей. Наши отношения были чем угодно, привязанностью, дружбой, бегством от скуки, но только не любовью. Думаю о Лидке и её семье, мечтая, что и у меня так когда-нибудь будет. И не беда, что квартирка у Лидки маленькая, что недавно протекала крыша, что совершенно нет денег на ремонт, а в холодильнике лишь трёхдневные щи, да пшённая каша. Они счастливы, несмотря на низкие зарплаты, высокие цены по оплате коммунальных услуг, на прохудившиеся сапоги главы семейства и дохлый Лидкин пуховик. С каким восторгом её встретили сыновья, муж, и огромная волосатая псина! Как они обрадовались подаркам! Как жадно слушали рассказ о нашем побеге из больницы, поддельных пропусках и о том, как патруль, что-то заподозрив, погнался за нами, а мы, нырнули в дырку в заборе, скрылись, и долго плутали в пустых переулках и узких двориках- колодцах в поисках прохода к Лидкиному дому. Думаю о родителях, о том, почему они не открыли мне дверь, ведь должны были слышать, как я жала на звонок, как, отчаявшись, колотила по потёртому вишнёвому дермантину двери. Ну и наконец, размышляю над тем, есть ли у нас с Архипом будущее? И стоит ли о нём мечтать? Может, просто наслаждаться тем, что даёт мне жизнь, ничего не желая, ничего не прося, смакуя, как дорогое вино, по глотку, перекатывая вкус на языке, забыв о прошлом, не беспокоясь о будущем, твёрдо зная, что существует только настоящее.

Луч фары, проехавшей мимо машины, острый, яркий, на мгновение разрывает вязкий мрак палаты, скользит по потолку.

– Уважаемые граждане, в целях предупреждения распространения радужной лихорадки, – вещает, постепенно затихая, по мере отдаления машины, серьёзный, усиленный громкоговорителем, мужской голос. -Убедительная просьба – не покидать свои дома, посещать магазины и аптеки строго по пропускам, соблюдать социальную дистанцию и пользоваться средствами индивидуальной защиты. Берегите себя и своих близких!

– Моя, – сонно шепчут губы Архипа, а руки властно сжимают меня. – Помни это, Лиза. Никакая пандемия не сможет нас разлучить, маленькая. Я буду беречь тебя, что бы не случилось.

Застываю, страшась спугнуть момент, ненароком выскользнуть из этой власти, плавлюсь, растворяюсь, от безумной, болезненной нежности, от дикого желания коснуться его хоть кусочком оголённой кожи. Хочу быть с ним, хочу быть в нём, слиться воедино и больше никогда не расставаться, стать звуком его голоса, эхом его шагов, его дыханием, его кровью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.