Евгения Ерёменко
Tervist, рыбка

Ерёменко Евгения

Tervist, рыбка

Моей семье

От автора

Моя жизнь уже несколько лет неразрывно связана с эмигрантами и миграцией, внутренней и внешней. Еще совсем недавно я пересекала границу каждый месяц, а то и дважды за тридцатидневный период. Не обошла меня стороной и необходимость поездок внутри России – из Петербурга, где я на данный момент живу, в Москву, домой, – тоже своеобразная разновидность миграции.

Я всегда в курсе акций компаний-перевозчиков и наизусть знаю правила возврата билетов на все виды транспорта. Ориентируюсь в типах вагонов и классах обслуживания. Иначе говоря, никогда не путаю 1М с 3Ж, если вы понимаете, о чём речь.

За эти несколько лет волею судьбы я столкнулась с таким количество историй эмигрантов, настоящих и будущих, что хватило бы на книгу или сборник рассказов. Каждый мой путь длиною 400 км на север или 700 на юг от Петербурга мог бы стать главою или отдельным рассказом. Сколько бы их набралось? Увесистый томик?

Как-то я зашла в вагон скоростного поезда «Аллегро» на Финляндском вокзале Петербурга и посмотрела на попутчиков: молодых и пожилых, улыбчивых и хмурых. С синими, красными и тёмно-зелёными паспортами на квадратных металлических столиках. История жизни практически каждого из пассажиров могла бы послужить основой для книги об эмиграции и эмигрантах.

Я оглядела их. Мне стало одновременно радостно и тревожно от осознания того, что интересные и уникальные события происходят вокруг с другими людьми, но не приглашают меня стать их участником.

Я отправила маме сообщение: «Мне так хотелось бы написать об этих людях! Их так много вокруг меня! Нужно выведать их истории, осмыслить путь, а потом превратить в книгу. Жаль, что я не писатель и даже не журналист». Мама ответила: «Открой в ноутбуке блокнот и просто напиши, как умеешь. Расскажи о них так, как тебе кажется правильным сделать это». Так я и поступила. И стала писателем.

Многим проще делиться обстоятельствами личной жизни с незнакомыми попутчиками в дороге.

Люди часто начинали разговор со мной с объяснения цели поездки. В поездах я выслушала бесконечное количество доводов «за», что бы то ни было, и «против» того же или другого. Я превращала человеческие истории в заметки в телефоне и ноутбуке. Абзацы слов самоподдержки, монологи оправданий и множество параллельных сюжетных линий заняли память устройств и мои мысли. Рассказчики часто подтверждали моё убеждение, что наш выбор влияет не только на нас и меняет не только нашу жизнь. Слушая их, я пришла к выводу, что главный тезис всех эмигрантских рассказов – мы всегда берём с собой себя. И даже нашу привычку убегать от проблем.

Наконец, я решилась собрать всё воедино и продумать сюжет будущей книги.

События, описанные на этих страницах, совершенно игнорируют разразившуюся пандемию. Они противопоставляют себя ей – рассказывают о свободной беспорядочной миграционной жизни, по которой все мы скучаем.

«Tervist, рыбка» не задумывалась как автобиография. Она не обо мне и не о моей жизни, но вдохновение я черпала из реальных событий: анализировала эмигрантские истории, пока в голове не оформился сюжет. Фотографии главы «Галерея Tervist» взяты из моего архива. Они были сделаны мною на личные устройства. Мне показалось, выбранные фотографии неплохо вписываются в сюжет и обогащают его. Я подумала: было бы здорово дать вам возможность не только почувствовать запахи, которые я упоминаю в повествовании, не только услышать звуки, окружающие героев, но и увидеть эти картинки. Иначе говоря, постаралась гарантировать читателям полное погружение.

Мне удалось найти информацию, что число мигрантов в мире достигло отметки в 272 миллиона в 2019 году, почти удвоившись за двадцатилетний период, по данным ООН. Для одних миграция является личным пожеланием и изъявлением свободной воли, для других – вопросом жизни и смерти. В мире на 2021 год насчитывается 70 миллионов принудительно перемещенных лиц, включая 26 миллионов беженцев, 3,5 миллиона искателей убежища и более 41 миллионов внутренне перемещенных лиц.

18 декабря – Международный день мигранта, провозглашённый Генеральной Ассамблеей ООН.

P.S. В книге содержатся сцены распития алкоголя и курения. И первое, и второе вредит здоровью моих читателей, как и всему человечеству. Бросайте, если ещё не. Вы и сами всё знаете.

P.P.S. Все совпадения с реальными событиями случайны, особенно неловкие. :))

Е.Е.

Начало и конец

Мира сделала широкий шаг, уверенно ступив в низкопольный бесшумный трамвай. Девушка выдохнула. Она подошла к переднему ряду сидений, плавно развернулась, поставила тяжёлый рюкзак на одно из них и мягко опустилась на крапчатый материал обивки рядом с вещами: «Надеюсь, трамвай выбрала правильный».

–Простите, Вы говорите по-русски? Этот трамвай идёт к паромным терминалам? – спросила она через окошко у водителя и протянула зелёную транспортную карточку. Мира смешно растягивала звуки, особенно «с», «по-руссски», пыталась говорить чётко и разборчиво, будто водитель трамвая был студентом, изучающим иностранный язык. Суточный абонемент на проезд в общественном транспорте, к счастью, действовал еще несколько часов. Без него платить за проезд Мире оказалось бы нечем. Она вспомнила об украденных Элиной нескольких евро. Теперь даже купленных на них апельсинов не осталось.

–Tervist¹, рыбка. Не идёт, – послышалось откуда-то сзади еще до того, как вагоновожатый успел произнести удивлённо и без малейшего акцента «да, говорю» и «нет, не идёт», – ты выбрала остановку не на той стороне.

–Tere², – вздохнула Мира.

Двери трамвая закрылись, и вагон начал набирать скорость.

Мира спокойно улыбнулась и опустила взгляд. Ей всего лишь хотелось сесть на трамвай, следующий по верному маршруту.

Девушка в плаще цвета виридан сидела, отвернувшись к окну. Она расположилась на заднем сидении у входной двери и следила взглядом за удаляющимся предметом на улице. Подошедший к ней высокий парень переложил маленькую дамскую сумку с сиденье на её колени и сел рядом, не то улыбаясь, не то грустно вздыхая.

Мира подумала, что эта парочка выглядит так, будто ситуация складывается по знакомому им сценарию. Мира уже догадалась о манере этой девушки планировать наперед. И, вообще, как ей казалось, кое-что понимала о новой знакомой.

–Я больше не оставлю тебя, пока ты не покинешь этот город, – девушка спокойно посмотрела на Миру своими огромными серыми глазами. – Ты не можешь даже перейти дорогу, чтобы сесть на нужный маршрут, и сама выбираешь неправильные трамваи. Они просто прибывают на остановку по расписанию. В очередную яму. Эй, на тебе моя кофта? Воровка!

– Один-один, – пробормотала Мира.

Огромные круглые, серые, широко расставленные, как у косули, глаза гипнотизировали. Мира внутренне согласилась, что будет всегда рада видеть красивое лицо возмутившейся девушки, несмотря ни на что.

Историко-художественный музей

Я встретила Элину на террасе Таллинского рынка Balti Jaama.

Но сперва не об этом. Я еще кое-что планировала рассказать.

Мне никогда не нравилось путешествовать.

Моё главное путешествие, которое повлекло за собой десятки остальных, случилось около семи лет назад – я решила переехать в Петербург.

«Острова. Их сорок два…».

Мне много раз говорили о том, что я выгляжу, как настоящая петербурженка. Странные длинные юбки в сочетании с грубыми ботинками и вежливая рассудительность, как и неизменная книга в руках не определяли места моего рождения. И не меняли того факта, что выросла я совершенно в другом регионе.

«….а вокруг река Нева».

Следующая ложь, которую я слышала о себе чаще других: «Ах, ты москвичка». Я выросла в небольшом городе в Тульской области, который мало чем отличался от других провинциальных городов со стотысячным населением. Мы переехали в Подмосковье еще до развода родителей, где члены моей семьи живут и по сей день.

Вероятно, мой второй в жизни провинциальный городок несколько выделяется известным на всю страну в кругах любителей искусства музеем с роскошным собранием картин. Но это всё еще не Москва ни по сути, ни по замыслу, ни по географии.

Маленький подмосковный городок я покинула в 17 лет, когда поступила в вуз в Петербурге, где изучала журналистику четыре долгих года. А затем и философию в магистратуре еще два. Отчим всегда говорил, что во мне умер врач, задушенный своенравным филологом: «Ты всегда играла в больницу в детском саду. А потом научилась писать сочинения».

Раздел журналистики, связанный с интервьюрированием, никогда не давался мне легко. Если бы я стала врачом, то выучилась бы на рентгенолога. Общение с людьми никогда меня не вдохновляло. Даже странные чёрно-белые картинки выглядят для меня более привлекательными, в сравнении с необходимостью бесконечно находить к людям подход и лезть в их ощетинившиеся души. По этой причине мне не удалось найти близких друзей за те семь лет, что я провела в Петербурге. Две «домашние» подруги навещали меня дважды в год. Конечно, по отдельности. Они были очень разными людьми, хоть мы и учились когда-то в одном классе. С одной из них я каждый день делила парту. Когда она захватывала слишком много территории, посередине приходилось ставить разделительную полосу из подставки для учебников. С другой – общалась в свободное от учёбы время; познакомились мы в младшей группе детского сада. Первая любила читать книги, расставлять стильные композиции из разных предметов и фотографировать их. Вторая – ходить на тусовки и радоваться жизни в окружении множества людей. И даже теперь одна из них любила больше летне-весенний Петербург, а другая – зимне-осенний. За все семь лет никто не нарушил негласную договорённость навещать меня в «свой» сезон. На второй-третий визит девочки тоже уже не мыслили жизни без этого город.

На пятом году жизни в Северной столице я пристрастилась к коротким поездкам на выходные в Финляндию или Эстонию. Следующие три года я часто посещала эти две страны. Петербуржцы обычно следуют по таким маршрутам, желая купить свежезамороженную красную рыбу, вкусный сыр и качественный алкоголь – это стало чем-то вроде местного обычая. Пересечение границ упомянутых государств не представляло для меня сложности, так как не требовало перелета. Это было для меня важно.

Одна из таких поездок закончилась встречей с человеком, который очень надолго занял мои мысли. Или даже не с одним. Точно не с одним. Эта история случилась из-за них всех.

Не хочу спешить – обо всём по порядку.

С «летне-весенней» подругой последние пару лет мы уезжали из Петербурга во время её визитов, которые часто приходились на длинные майские праздники. В этот раз выбор пал на круиз «Таллин – Стокгольм– Таллин». С конечной точки путешествия с названием «Таллин» и начинается мой рассказ.

Musée du Louvre

(Лувр)

Прошедшим утром улицы Таллинна заливал дождь. Холодный, грубый и частый. Порывистый ветер выворачивал зонты, ломал спицы. Паром из Стокгольма прибывал в терминал D некогда Ревельского порта ровно в 11:00 по местному времени. Мы, две русские девушки, знавшие друг друга больше 20 лет, решили, что погода не помешает нам провести с толком несколько часов наедине со старинным эстонским городом.

Мы медленно шли от пристани в сторону центральной части Таллина.

Лора остановилась, чтобы достать и выкурить электронную сигарету. Закончив, она поставила свой рюкзак на невысокий бордюр. Густые, волнистые из-за влажности, почти чёрные пряди падали ей на лицо, когда она с усилием старалась уложить весь свой скарб в рюкзак. Ей каждый раз приходилось низко наклоняться, периодически неловко одёргивая заднюю часть подола короткой юбки, доставая из рюкзака и убирая в него то бутылку воды, то электронную сигарету, как сейчас, то блеск для губ или оплаченный на сутки абонемент на проезд в общественном транспорте. «Электронку» она не рисковала носить в небольшой сумочке через плечо. Она боялась, что аккумулятор взорвётся и обожжёт её светлую кожу.

Сколько себя помню, Лора всегда была впечатлительной девушкой. Однажды во втором классе в солнечную субботу я зашла за ней, чтобы позвать гулять, но мы весь день просидели в предбаннике около двери в квартиру. Соседка рассказала накануне вечером её маме о цыганах, которые приводили на детскую площадку в их двор своих босых и смешливых мальчиков и девочек. Лора восприняла этот досужий разговор как предостережение. Она очень боялась цыган, потому что знала – цыгане крадут детей. И те, вчерашние, дети, наверняка, были краденными.

Теперь малышка выросла и стала бояться электронных сигарет. Страх появился после того, как она увидела в новостной ленте статью о мужчине, который получил ожоги. Литий-ионный аккумулятор его девайса взорвался во внутреннем кармане. В той заметке с фотографиями было и видео: человек сидел на лавке, затем растерянно опустил голову, посмотрел себе на грудь и немедленно схватился за ткань бежевой куртки. Он смог расстегнуть пластиковую молнию примерно до середины – ниже пламя расплавило её за считанные секунды. Дальнейшие попытки раздеться оказались тщетны. Он попытался снять куртку через голову, вытряхнуть горящую сигарету из внутреннего кармана, но ничего не получалось. Густое облако едкого дыма не давало мужчине дышать. Он упал на землю и стал биться руками и ногами об асфальт. Пламя прожигало синтетическую одежду, «съедало» кожу. Мимо шли люди. Парень в чёрном капюшоне изменил траекторию движения, увидев бьющегося, по его мнению, в припадке мужчину. Двое школьниц с цветными рюкзаками вовсе не смотрели в сторону пострадавшего.

Детки растут – страхи меняются. Бросать курить Лора не планировала, а кроме литий-ионных аккумуляторов стала бояться еще и людского безразличия – при смешивании получалась разочаровывающая в заботе о ближнем смесь и ожоги третьей степени.

Рюкзак был явно мал для имеющегося количества бьюти-средств, пары обуви на высоком каблуке, нескольких платьев, выпрямителя и трёх пар запасных колготок. Молния расходилась. Лора переступала с ноги на ногу и притопывала гладкой подошвой тёмно-синих лоферов. От идеи надеть "каблуки" по прибытии в Таллинн она отказалось не из-за брусчатки и каменного мощения улочек. Таллинн был не последней точкой её путешествия. Лишнюю пару обуви Лора везла не для него.

Вечером подруга планировала улететь в Париж, где её ждал друг. Лора не была готова мириться с имеющимися у него дурными, как оказалось, пристрастиями. Даже если его зависимости были чуть менее взрывоопасными, чем её. Поэтому их связывала только дружба, которая становилась крепче и глубже после совместного употребления алкоголя – отличного посредника при общении и неотъемлемого атрибута в жизни французского друга.

Они познакомились, как водится, в интернете. Всегда радостно от того, что сеть не знает границ и визового кодекса. Его мать, наполовину француженка, жила в Нанте. Она питалась энергией внутренних событий русской диаспоры департамента Атлантическая Луара. Оттого была ужасно худой. Жизнь в Нанте не била ключом, и публика время от времени начинала откровенно скучать.

 Лора толком не знала, как друг оказался в Париже, но она умела делать выводы: по её ощущением, и, исходя из полученной от него информации, в его жизни не было никакого другого города, кроме того, где жила мать. И признаков другой женщины, кроме тощей пожилой француженки, тоже не обнаруживалось.

Он не был мигрантом, как и не страдал от чрезмерной любви к женскому полу. Этих фактов Лоре было достаточно. Она не могла найти объяснение, почему для неё был важен его статус «single». Подруга не исключала, что в один прекрасный день он бросит пить, чтобы сделать ей предложение, которое она всё-таки примет.

Своим знакомым, в том числе и мне, она всегда описывала его внешность, почему-то используя сравнения:

– Лицо у́же, чем у чехов. Скулы не такие острые, как у латвийцев. Волосы темнее, чем у австрийцев, но без медного отлива, как у англичан. Глаза серее, чем у скандинавов, но не такие узкие, как у поляков. Фигура менее спортивная, чем у шведов, но не такая коренастая, как у венгров. В зависимости от времени суток его отношение к жизни бывает то больше русским, то больше французским: по утрам ему отчаянно хочется ненавидеть жизнь и жаловаться на погоду и правительство, а ближе к вечеру – вина из лучших виноделен Франции.

Ей нравилось проводить с ним время. Он покупал для неё билеты на самолёты, всегда встречал с цветами и круассанами-полумесяцами без наполнителя. Сперва он бронировал для неё хорошие гостиницы, а затем стал предлагать останавливаться в его двухкомнатной квартире в благополучном районе Парижа, не требуя ничего взамен. Лоре нравилось разглядывать обстановку в ней – очень французскую, чуть менее минималистичную, чем скандинавская, почти такую же претенциозную, как османская. Её особенно привлекала настольная лампа в виде зайца, покрытого позолотой. Передние лапы и голову зверька скрывал глубокого зелёного цвета абажур из бархатистой тяжёлой ткани. Сверху над абажуром торчали распадающиеся в разные стороны длинные уши, а из-под него торчали задние лапки и аккуратный гладенький заячий задок. Лорин друг чокался с маленькими ягодичками, когда она больше не была в состоянии поддерживать компанию.

Часто они ходили есть луковый суп с багетом, игнорируя множество столичных музеев и ни разу не заглянули ни в один из них. Даже в Лувр. Она не хотела, чтобы Париж становился для неё тем же, чем он чаще всего является для большинства людей. В её жизни хватало туристических достопримечательностей, которые не оставляли следов даже в её впечатлительной душе.

Вечерами они выпивали по бокалу вина, вместе – не больше. Много разговаривали. За разговорами он допивал бутылку и наливал себе еще две-три порции виски. После этого быстро ретировался, если успевал, ссылаясь на усталость. Если не успевал, то засыпал в жёлтом кресле в гостиной, совмещённой с кухней, обрывая Лорину фразу храпом или невольным возгласом во сне. Утром просыпался в странной неестественной позе и испытывал боль во всём теле. Обещал себе, что с понедельника пойдет в спортивный зал. Кажется, он в самом деле думал, как и большинство людей, что все его проблемы от спины и мышечных зажимов в шее. Отчасти он был прав.

К полудню он находил в себе силы принять холодный душ. Минеральная вода без газа, которую он замораживал в силиконовых формочках и кидал в виде ледяных кубиков в горячий чай, восполняла недостаток вымытых алкоголем солей и возвращала силы. Он снова был готов выдвигаться на поиски нового места с гладкими светлыми скатертями и луковым супом в меню и разговаривать обо всём на свете.

Она надеялась, что в этот раз он принесёт к трапу букетик белых ландышей.

Наступил май, во Франции праздновали день белого цветка. Короли уже более пятисот лет назад дарили ландыши придворным дамам в честь наступления весны и в знак своего расположения. Лоре хотелось внимания, достойного придворных дам. Будучи настоящим другом, он никогда не обманывал её ожиданий. И вечером по прилёте она получила свои долгожданные ландыши и три круассана в аккуратной коробочке с эмблемой пекарни. Подруга тайно млела и внутренне ликовала, кокетливо убирая непослушные пряди с лица. Конечно, Лора сделала вид, что её недостаточно впечатлил подарок. Друг по-прежнему не ждал ничего взамен, кроме притаившейся в багаже подруги бутылки крепкого ликёра Vanna Tallinn – Лора тоже знала, как угодить хорошему, щедрому человеку. "Жгучесть, деликатная сладость, гармоничное сочетание быстрого опьянения и терпкого послевкусия", – говорил он, благодаря и имея в виду, вероятнее всего, характеристики преподнесённого подарка.

***

Лора вынужденно перетряхивала все вещи посреди улицы в очередной раз. Она нервно переступала с ноги на ногу между попытками ухватить разлетающуюся юбку, когда оступилась из-за порыва ветра. Зонт вывернулся и потянул её за собой. Подруга споткнулась о бордюр и оперлась на руку, чтобы избежать падения. Ладонь угодила в грязь. Пара секунд, и она поняла, что придётся снова лезть в рюкзак за влажными салфетками. Грязной рукой.

–Так. Где здесь камера хранения?

Я молча достала из своего рюкзака салфетки для Лоры и вытерла её руку. Помогла уложить вещи, не решаясь спросить, почему она взяла одновременно в путешествие выпрямитель для волосы и устройство для их завивки.

Мы развернулись обратно по направлению к паромным терминалам и зашагали вниз с пригорка, подгоняемые тем же сбившем её с ног ветром.

Paks Margareeta

(Толстая Маргарита)

– Послушай, мы уже чуть было не опоздали на паром в Стокгольме. Тебе стоит вернуться сюда за вещами хотя бы за час до отплытия. Ты же знаешь, что посадка заканчивается за тридцать минут до времени отправления, – настоятельно рекомендовала Лора, опуская монетку номиналом два евро в прорезь рядом с дверкой ящика в камере хранения. Деловитая манера общения всегда означала попытку подруги показать свою заботу.

***

К вечеру мы с Лорой разошлись кто куда. Она села на трамвай недалеко от Старого города – на маршрут в сторону паромных терминалов. Подруга забрала свой женский арсенал из камеры хранения и отправилась в аэропорт навстречу уже купленному букету ландышей.

Я решила провести время в морском музее в башне Толстая Маргарита – повязать морские узлы и поглазеть на макеты некогда реальных кораблей. Да и со смотровой площадки на открытой крыше башни открывается прекрасный вид на город.

Моё знакомство с эстонской столицей началось около пяти лет назад. Толстая Маргарита стала моим любимым музеем в Эстонии. Однажды посетив его, я возвращалась сюда каждый раз во время поездок в Таллин за исключением той, о которой пойдёт речь в основной части истории.

Впервые я посетила этот город с одним молодым человеком из давнишних. Даже после нашего расставания я вспоминала то время в Таллине и уютный номер небольшого отеля в Старом городе с теплотой. В ту поездку огромной удачей стала случайно забронированная встреча с домом, где находилась гостиница.

Моей первой Таллинской зимой мы прошли долгий путь от автобусной остановки по маленьким вбитым в землю квадратным камушкам и, наконец, нашли вывеску нужного гостевого дома «T» по улице Olevimägi. Ко входу вели три маленькие стёртые от времени ступеньки.

Мы переступили через порог. За нами с глухим стуком закрылась деревянная дверь, покрытая металлическими листами с массивными заклёпками. Внутри помещения было очень тесно – из средневековых соображений экономии места и строительных материалов.

 Администратор гостиницы увидела нас и быстро свернула бумаги, в которых что-то старательно писала. Краем глаза я увидела, что она заполняла нечто похожее на рабочую тетрадь для изучающих иностранные языки. Девушка в крупных очках c чёрной оправой приветливо улыбнулась, бодро поздоровалась и поздравила с прибытием. Она зарегистрировала нас, отдала ключи и указала на винтовую лестницу в конце короткого коридора.

В комнате было холодно. Тепло и сухость в жилищах зимой явно не в почёте у европейцев. В их образ жизни с большим успехом входят абонементы в спортивные залы, качественные витамины и высококлассный инвентарь для активного досуга. Деньги на эти покупки они экономят, очевидно, на отоплении. Поэтому я всегда с особой бережливостью относилась ко всем тёплым пижамам, лежащим сейчас в камере хранения в Хельсинки.

Окна были большими. Деревянные рамы высотой почти в мой полный рост тоже не экономили тепло. Я могла бы встать на низкий подоконник и дотянуться до верхней части оконной ниши, если бы сделала короткий шаг.

Пройдясь по комнате, я почувствовала себя героиней фильма «Девушка из Дании». Мне представлялись старинные кожаные, почему-то датские, полусапожки на моих ногах, широкая длинная юбка и передник с вышивкой, а на руках – митенки из овечьей шерсти. К ужину я подала бы бутерброды из мягкого козьего сыра с варёной свининой, залив всё взбитым сырым желтком. Знакомства с городами открывают в нас новые личности.

Следующим утром мы с молодым человеком спустились к завтраку уже почти к его завершению. Комната для приёмов пищи находилась не на жилом этаже – ниже. Из того самого маленького каменного холла в неё вели четыре высокие ступени. Они деревянно поскрипывающие в такт неспешным сонным шагам.

Я выглянула в окно столовой. Гостевой дом «T» по улице Olevimägi располагался на вершине пригорка, отчего находящему внутри наблюдателю казалось, что за окном был обрыв. Вид открывался очаровательный – на внутренний средневековый дворик, который, будто сползал вниз и тащил за собой улицы с непривычными названиями к морскому берегу. У окна стоял рояль с гладкой белой салфеткой на крышке, а на нём граммофон – деревянная коробочка с длинной серебристой трубой, напоминающей цветок душистого табака Nicotiana suaveolens.

В столовой под ногами по-стариковски ворчал дубовый паркет (говорят, рай для мышей). Выложенные ёлочкой половицы покрывал непрозрачный лак цвета пятен на руках и висках неторопливых пенсионеров, гуляющих вдоль стен Старого города. Коричнево-кофейный, одним словом. Левый угол напротив входа уже несколько столетий занимала печь – радушная хозяйка, некогда согревавшая обитателей дома. Буро-коричневый кафель отделки частей печного корпуса выглядел ухоженным. Сколы на нём были умело отреставрированы керамическим воском и покрыты глазурью. Чувствовалось внимание к деталям и забота об интерьере. На потолке выступала лепнина – украшение зеркала потолочного плафона. Она образовывала причудливые формы. Казалось, их вылепили из марципановой смеси, расписали тусклым красителем, а затем выложили на чей-то огромный перевёрнутый вверх ногами и подвешенный к потолку стол.

Помню, что у левой стены стоял крепкий старинный буфет. Всё еще можно было ощущать запах то ли свежих марципанов, то ли конфет Kalev внутри его просторных ящиков – я не постеснялась заглянуть в один из них.

Для неискушенного зрителя картина представлялась ошибочно монолитной и неоспоримо верно идентифицировалась как «старина», «история», «наследие». Конечно же, мебель и детали в комнате были не новы – в этом и крылась суть. Стены, двери и печь могли бы бесконечно долго рассказывать заинтересованному гостю о событиях шести веков, свидетелями которых они невольно стали. Здесь всё дышало непреодолимым желанием поведать о пережитом, бросало вызов любопытству своими сколами, шероховатостями и потёртостями. Каждая вещь конкурировала с другой за право быть услышанной. Эпохи дарили интерьеру свои символы и уходили безвозвратно, как и люди, жившие на этажах здания. Я оглядела комнату, еще раз выглянула за окно и влюбилась так, как можно влюбляться только в города. Безотчётно. Безвозвратно. Бессмысленно.

Мой молодой человек имел удивительную способность располагать к себе людей и был очень общительным. Однажды, пока я принимала душ, он вышел из номера, желая осмотреться. За стойкой регистрации сидела всё та же девушка. У них завязалась беседа.

После душа я завернулась в пушистый гостиничный банный халат. В отдалении слышались голоса – не захлопнутая дверь в номер приоткрылась сквозняком. Я спустилась на пол-этажа вниз и присоединилась к их разговору. Оказалось, что наша администратор – русская, родилась в Санкт-Петербурге, но планировала получать образование в Тартуском университете. Она учила язык и жила в стране вот уже 9 месяцев по рабочему разрешению на пребывание. Новоявленная эмигрантка мечтала открыть собственную гостиницу, и ей, действительно, нравилось осваивать этот бизнес с азов.

Был промозглый балтийский январь. На мощеные улочки Старого города уже опустились сумерки. Мы провели вечер за разговорами: сначала втроём, а затем наедине с моим спутником, его общительностью и в состоянии влюблённости в город, конфеты Kalev, новые встречи и вечер без посторонних глаз.

На следующий день мы посетили Толстую Маргариту. Я стала безоговорочно симпатизировать этой каменной даме с пышными формами. Её романтическая история была о любви на расстоянии. Говорят, секрет крепких многовековых отношений Толстой Маргариты и Длинного Германа (название ещё одной башни Старого города) – полтора километра между ними. Полторы тысячи метров не позволили стать им достаточно близкими, чтобы разглядеть недостатки друг друга. Если отношения башен и мог бы разрушить некий каменно-бойничный быт, то на качестве их союза он не сказалась. И всё-таки «большое видится на расстоянии»³…

Кстати, с молодым человеком мы расстались вскоре после поездки. Его коммуникабельность и дар легко заводить знакомства разного рода сыграли с нами злую шутку. Он слишком быстро сокращал дистанцию в общении с противоположным полом. Эти качества были мало совместимы со способностью хранить выбранному партнёру верность.

В следующую поездку в Таллин я провела с девушкой со стойки администрации, её тетрадями по эстонскому и видением города несколько дней. Она предложила пожить в её съёмной квартире, арендованной у пожилой русской пары. Супруги обосновались в Эстонии со времен СССР. Они разрешили квартирантке заселиться вместе с кошкой, приехавшей с ней из родного Санкт-Петербурга. Своим решением о смене места жительства мы ставим наших близких перед множеством выборов и новых обстоятельств – достаётся даже питомцам. Животное тяжело переживало стресс и стало страдать слабостью мочевого пузыря. Кошка оставляла едкие желтоватые капли везде, куда могла залезть. На моё замечание о запахе девушка ответила, что вся Эстония пропахла приторными марципанами. Она их ненавидела, поэтому была рада возвращаться вечерами к терпкому, но не сладкому запаху продуктов жизнедеятельности питомца. Думаю, что она говорила не искренне, но любовь к кошке не могла не оправдывать её лукавства. Хозяева квартиры запаха мочи не чувствовали, видимо, потеряв с возрастом обоняние.

– Я читала, что одни парень купил марципан по акции в супермаркете, съел его и умер.

По всем признакам, от отравления цианидом. Судебно-медицинские эксперты записали, что от него исходил сильный запах миндаля. Если дать миндальной массе залежаться, то порча продукта приведет к образованию яда. Ты веришь в такое? Ты знала, что миндаль на самом деле пахнет цианидом? Или цианид миндалем?– однажды вечером спросила будущая бизнес-вумен, оттирая высохшую мочу от кухонной столешницы, – а они его еще продают как лекарство от несчастной любви в аптеке на углу у Ратушной площади. Представляешь, вдруг он не один месяц ждал несвежих акционных марципанов, чтобы ими отравиться? Красиво же! Всё пиар, кроме некролога – некрологи теперь не печатают. Только небольшие статьи, которые больше трогают своей абсурдностью, чем трагичностью. История о марципанах и цианиде вполне бы подошла.

Однажды пасмурным днем она сказала, что мы идём пить кофе. Квартирка находилась недалеко от Старого города. Выйдя из дома, мы направились в сторону Ратушной площади. На одной из маленьких побочных улиц мы зашли в кофейню с традиционной для таких заведений вывеской "Kohvik"⁴. К тому времени я уже успела выучить несколько эстонских слов: "aitäh", "kohv" и "suletud"⁵. Моя попытка заказать кофе на эстонском не впечатлила и даже ничуть не удивила официанта:

– Palun kohvi,⁶ – я сияла, как натёртое содой столовое серебро, произнося эту незамысловатую фразу. Освоение новых форм человеческом коммуникации всегда давались мне, интроверту, с трудом. Поэтому они становились предметом особой гордости, когда я познавала их буква за буквой и побеждала своё стеснение, используя новые знания.

–Kas suhkrut tahate?⁷ – официант улыбался, задавая мне ответный вопрос. Его я уже не поняла.

–Ты пьёшь с сахаром? – переспросила моя знакомая.

– Да. И с молоком.

– И с секретным ингредиентом, – она хитро подмигнула мне. У меня было ни малейшего предположения, что за секретный ингредиент можно добавить в кофе. Чай?

Она что-то быстро сказала официанту по-эстонски. Он услужливо кивнул и оставил нас вдвоём.

Через некоторое время нам принесли две чашки:

– Kas te tellisite?⁸

– Oh, jah. Aitäh.⁹

– Aitäh,¹⁰ – я была поглощена новым языковым опытом и не обратила внимания на странных запах, исходящий от кофе.

Вкус напитка несколько насторожил меня.

–Напомни, что добавлено в чашку, кроме сахара и молока? – кофе был необычно терпким, обжигающим, хоть и не горячим.

– Ответ на дне, – она отняла чашку от губ. Несколько капель быстро сползли по белому фарфору и упали на светло-серые брюки. Моя спутница была одета сегодня не по погоде – на голенях сзади слякоть уже оставила свои грязно-коричневые следы на светлой ткани. Получается, что еще и не по напитку.

Я допила кофе. На дне чашки лежал чесночный зубчик.

– Рецепт обжарки зерен кофе с чесноком описан в книге о Рихарде Зорге. Сковорода натирается чесноком, потом нагревается, на неё высыпаются зерна. Они обжариваются на сильном огне. Можно и зубчик еще положить, предварительно проткнув его кончиком ножа. Лучший момент для такого кофе – непогода. Порой в кофейне только этим и спасаюсь от простуд.

Расплатившись, мы покинули кафе.

В наши планы в тот день входила прогулка по морскому побережью недалеко от парка Кадриорг. Добравшись туда на трамвае, мы долго шли вдоль дороги, а затем преодолели полоску рыхлого песка с низкой порослью.

Песок был мокрым далеко от кромки воды – Балтийское море всегда отличалось своим беспокойством, но к нашему приезду волны уже утихли. Мы разговаривали о чём-то девичьем, когда у девушки зазвонил телефон. Она отошла на несколько десятков метров от меня и долго разговаривала. Я осталась наедине с морским осенним пляжем и колючим ветром.

Море в холодное время года имеет самый удивительный серо-синий цвет. Оно оттеняет осенние закаты и окрашивает вечернее небо в некое подобие сиреневого. Зимой и осенью Балтика выглядит безжизненной. Внутри у меня всё стыло, когда я представляла, что живые существа могут обитать в этой ледяной на вид бездне.

Рано стемнело. Мне захотелось как можно скорее добраться до сонливого тепла квартиры. С собой мы взяли пачку чипсов для перекуса. Телефонный разговор затягивался. Сгущающиеся сумерки и усиливающийся ветер обещали заставить нас вскоре покинуть побережье. Я достала чипсы из рюкзака и стала кормить крикливых чаек.

Вечером мы вернулись домой совершенно замёрзшие и снова пили кофе по собственному рецепту моей гостеприимной хозяйки. Тоже с чесноком, но с мёдом взамен сахара. И с миндальным молоком.

Кофеин всегда действовал на меня не лучшим образом. Ночь выдалась беспокойной, сон не шёл. Я снова размышляла о городе и моей любви к нему. Мне стало очевидно, что форма мышления, именуемая «турист-однодневка» безвременно утрачена для меня. Я отказалась с той поры признавать, что можно ссудить городу несколько дней и ждать доброго знакомства. Еще я поняла, почувствовала – нельзя узнать город и его настроения без местных жителей. Без их взгляда. Может, слишком самоуверенного и субъективного, но отчасти обоснованного. И умело расставленных ими акцентов. Для меня это оказалось важнее сухих фактов. Город, он про жизнь. И пригодность для неё. Жизнь вне музеев и зачастую будто бы вне истории. Однако для туристов общеизвестные факты о музеях и слава, закрепившаяся за ними, определяют атмосферу городов, в которых они располагаются. Я пообещала себе знакомиться со всеми понравившимися городами постепенно. Не за один раз. Устраивать для нас множество свиданий и привлекать приглашённых актёров из местных.

После общения с сотрудниками музея марципанов я знала бы всё о происхождении слова «марципан» и о существовании персипана. О том, что персипаны делают из персиковых косточек, а в косточках сдержится интересное вещество – амигдалин – у слова тот же греческий корень, что и в названии миндаля¹¹. Перед изготовлением персипанов амигдалин удаляют из сырья. Он портит сладости горьким привкусом. При длительном хранении амигдалин как раз и становится цианидом. Не потому ли мамы и бабушки запрещают нам есть персики и абрикосы с косточками? И дело совсем не в том, что в животе вырастет плодовое дерево, если случайно проглотить сердцевинку. «Удивительно, но факт», – звучали бы слова экскурсовода.

Посетив музей, я плакала бы о девочке, которая берегла всю войну марципановую куклу, чтобы подарить её отцу, когда он вернётся с фронта. Отец погиб уже в начале войны. Кукла оказалась в витрине в качестве экспоната. Я знала бы много, несомненно, важных вещей. Но никогда не задумалась бы о преимуществах для обладателей кошки с недержанием. О том, как лечить болящее от любви сердце, но всё-таки умереть, если не от любви, то от лекарства. Я вряд ли попробовала бы кофе с чесноком и никогда бы не взяла себе за правило возвращаться к нему каждую осень, где бы она меня ни заставала.

***

В сувенирном магазине внутри средневековой Маргариты я накупила безделушек с морской тематикой и по необъяснимой для меня причине впала в состояние полного оптимизма на счёт имеющегося у меня времени. Мне захотелось неспешно прогуляться до Таллинского порта пешком. В таком желании невозможно было отказать себе.

Незадолго до окончания посадки я добралась до парома. Уже на борту я вспомнила о забытом в камере хранения багаже. В оставленной сумке было несколько бутылок хорошего алкоголя, коробка духов для мамы и пара букинистических изданий на шведском языке для меня из магазина старой книги – блошиного рынка интеллигентного человека. Пан или пропал. Такой багаж я оставить не могла. Моё возвращение к камерам хранения в здании паромного терминала означало полную невозможность успеть к окончанию посадки – оставалось около 5 минут.

Я сошла с парома и направилась в здание терминала. Зачем-то бегом. Наверное, хотелось чувствовать, что всё возможное для экономии времени на повторную посадку я сделала.

Медленным шагом я почти приближалась к Таллинскому рынку Balti Jaama и несла на плече сумку с букинистикой и крепким алкоголем, когда паром издал протяжный гудок и уплыл. Гудка я не слышала – уже ушла слишком далеко. А, может, он не загудел и решил остаться, чтобы ждать возвращения своего рассеянного пассажира. Надеюсь, что нет.

Позже я подумала: опоздание на паром, плывущий в Хельсинки, было кем-то запланировано за ненадобностью моего визита в финскую столицу.

Я решила отменить предстоящую в Хельсинки встречу, о чём никому не сообщила, и вернуться прямиком в Санкт-Петербург. В культурной столице я не была уже больше полугода. Попытка найти билет на вечерний автобус из Таллина не увенчался успехом. Мест не оказалось, но мне удалось купить билет на утренний рейс в 9 часов. Обстоятельства настояли на том, чтобы я осталась в Таллине до утра.

Бронировать гостиницу не было необходимости – мне хотелось посмотреть на Старый город в темноте. Я не отказала себе и в этом душевном порыве.

Но всё это было до Элины. Она изменила мои планы и мой маршрут.

***

Мира встретила Элину на террасе Таллинского рынка Balti Jaama.

– Aitäh¹², – Мира быстро закрыла молнию небольшой поясной сумки. Она положила несколько монет сдачи в карман ветровки и взяла картонную тарелочку под дно. Девушка направилась по внешней лестнице на второй этаж кирпичного здания рынка. Удивительно, что прилавок продавцов жареной рыбы еще работал. В Эстонии всё закрывается очень рано, в том числе в Таллине. Едва ли найдётся сотня круглосуточных заведений во всей стране. После 20:00 по будним дням сложно найти даже открытый продуктовый магазин. Терраса рынка Balti Jaama закрывалась в 19:00, как и сам рынок. На улице под навесами остались единичные торговцы мелкой корюшкой. Туристы были их основными покупателя. Наличных денег у Миры оставалось немного. Оплату по карте за прилавком не принимали, но на порцию рыбы с запечёнными овощами хватило. После еды она планировала успеть прогуляться по рынку, где всегда толпился народ.

Как и на всех рынках, здесь можно было найти всё, что душе угодно. От пластиковых магнитов до неприятностей.

На террасе стояла пара деревянных столов с тройкой стульев вокруг каждого и несколько круглых уличных на высокой ножке – «сидеть» за ними можно было только стоя.

Мира уселась за свободный столик с тремя стульями, достала из ветровки телефон в жёлтом чехле и положила рядом. Несколько монеток звякнули в кармане. На спинку соседнего стула она повесила за лямки рюкзак, на сидении расположила холщовую сумку с дорого доставшимся багажом. Стул оказался очень удобным – пологая форма деревянной спинки и подлокотники с мягкой обивкой ожидаемо придавали мебели комфорта. Мира откинулась на спинку. Она протянула руку и повесила небольшую сумку с банковской картой и мелкими предметами внутри на подлокотник другого соседнего стула – все вещи были на виду.

Мира подумала: «Вот так человек подсознательно занимает пространство, когда остаётся один – раскладывает всюду ненужные предметы в количестве большем, чем требуется для счастливой одинокой жизни. Наверное, поэтому на стадионах трибуны всегда красят в разные цвета – чтобы спортсмены ни при каких обстоятельствах не думали, будто соревнуются в одиночестве и без поддержки. Людей деморализует пустота вокруг».

Она приступила к еде. Поджаристая рыба хрустела, когда Мира откусывала кусочки крепкими белыми зубками. Золотистая корочка вобрала в себя множество соли – из панировочной смеси и из телец рыбёшек, пропитанных морским солёным духом. На аккуратно нарезанных морковках и картошках виднелись чёрные полосы и пятнышки, оставшиеся после жарки на гриле – подгоревшую часть овощей Мира любила больше всего.

Внезапно на телефон пришло сообщение в одном из мессенджеров. Мобильный интернет на финской SIM-карте отлично работал во всех европейских странах.

Она вызывающе посмотрела на экран, чтобы дать системе узнать себя. Телефон разблокировался. Мира прочла небольшой тест на английском:

«Привет. Спасибо за открытку. Мне жаль, что обидел тебя. Я, действительно, жду нашей встречи. Во сколько прибывает паром?»

Во вложениях к сообщению было два фото: открыточный вид природы далёкой страны на картонной карточке и её задняя сторона с парой фраз о причинённой боли и любви от адресанта из Таллина.

Мира опешила. Затем она свернула диалог и решила, что во второй раз взяла всё-таки правильный обратный билет – в Санкт-Петербург, домой.

Eesti Ajaloomuuseum

(Эстонский исторический музей)

Я писала, сколько себя помню. В памяти не очень хорошо восстанавливаются игры в больницу, которые регулярно упоминает мой отчим, но ручку в руке и бумагу под нею помню отчётливо. Когда я еще не знала букв, то рисовала на больших листах нечто похожее на волны. Строчка за строчкой. Друг под другом. И выдавала это за тексты. Приносила маме написанное, придумывала суть на ходу и читала с важным видом. Удивительно, но я даже оставляла место и рисовала непонятные символы между волнами – так делали родители. Мне было сложно понять, почему Лора – уже в те далёкие времена моя подруга – не обращает внимания на то, что взрослые пишут с пробелами и закорючками между словами. Её волнообразные сплошные тексты виделись мне совершенно низкопробными и неправдоподобными по этой причине.

«…А потом ты научилась писать сочинения».

Это событие определило дело всей моей жизни. Я писала дневники, рассказы, бесконечные заметки – до университета очень редко для кого-то, кроме себя. Иногда мне приходилось выходить из тени, писать не в стол и сдавать материалы в печать в местную газету. Нужно было нарабатывать портфолио с публикациями для поступления. Как ни странно, журналист должен уже быть журналистом, чтобы поступить на журфак.

Летом во время школьных каникул после шестого класса мы с соседками организовали во дворе редакцию журнала по мотивам популярного в те годы мультфильма. Распределили колонки, полосы. Мы вспомнили и перечислили всю лексику из сферы журналистики, которую где-либо слышали. Анонс, разворот, глянец, макет. Одна из «коллег» получила здание написать колонку о «джинсе». Почему-то нам казалось, что слово означает раздел о моде. Меня назначили главным редактором, но первый выпуск так и не получил окончательной вёрстки. Однако я выполнила все данные себе самой же задания: написала пять текстов с краткой биографией каждого из основных героев мультфильма и вступительное слово главного редактора.

Получив то сообщение и увидев открытку на фото в нём, я была уверена, что не отправляла её. И не писала ничего о разбитом сердце адресату. Она была подписана другим человеком, изменившим мои планы на эту самую жизнь. Разумеется, не профессиональные.

***

”Suum cuique”. «Каждому своё…», – любила говаривать я, отсылая оппонента к своей оконченной магистратуре по философии.

«…было написано на воротах Бухенвальда», – всегда добавлял мой дедушка – любитель истории Великой Отечественной Войны.

Для меня это высказывание, о том, что всему своя роль. Ответственно заявляю: именно такое значение в него вкладывал Платон.

«Нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него»¹³. В этой истории, как оказалось, предназначаются для выстрела многие детали.

***

На террасе рынка многие курили. Открытое пространство на уровне второго этажа хорошо продувалось ветром, но запах табака несколько портил аппетит некурильщикам.

У меня за спиной кто-то дымил. Я повернулась, чтобы грозно посмотреть на нарушителя покоя и дать ему шанс осознать свою ошибку без единого слова с моей стороны.

Я обернулась и подняла одну бровь. Это придало выражению лица одновременно вопросительности и укора.

Возле перил курил молодой человек в кожаной куртке с посеребрёнными цепями. Корпус его был развернут к пространству террасы. Он выдыхал густой дым, который медленно опускался на ближайший к нему столик. На правом плече у него висел рюкзак, почему-то расстёгнутый.

Он повернул голову правее, когда уловил краем глаза мои движения. С его плеча на спину упали длинные собранные в хвост тёмные волосы.

– Я потревожил Вас? – спросил он по-русски, нацепив вежливую улыбку. У него был тонкий длинный нос, который делал его лицо старомодным. Этот эффект усиливала кожаная мешковатая куртка. Она явно не подходила ему по росту, а количеством и качеством потёртостей не укладывалась даже в современные тренды.

– Думаю, да. Разве в Эстонии в общественных пространствах можно курить?

– Это открытая терраса. Здесь курят все сотрудники рынка, – он затушил недокуренную сигарету и положил её в глубокую прозрачную пепельницу. – Вы туристка?

– Да, – я смягчила взгляд. Меня посетила мысль, что он понял мой гостевой статус в городе по недружелюбному выражению лица. Европейцы не имеют права так явно выражать негативные эмоции. А может, он сам был туристом? – А Вы? – я выдавила улыбку.

– Нет, родился в Таллине. Иначе откуда, по-Вашему, я знаю, что здесь все курят? Можно присяду? – он сел на не занятое вещами сиденье. Кожа куртки заскрипела.

–Конечно, раз Вы уже сели.

–Русская?

– Да. Эстонец?

–Нет. Русский. Эстонцы моего возраста очень редко говорят по-русски так же хорошо, как я.

–Вы говорите совершенно без акцента.

– Да. Отмечу, что в таких условных «резервациях» зачастую удаётся сохранять более чистый язык, хотя ему и сложно удержаться от заимствований из доминирующего языка – неологизмов, диалектизмов и варваризмов.

Я слабо кивнула. Его утверждение было вызовом для моего филологического образования, но я решила не развивать тему.

Предшествующее сообщение с фотографиями окончательно испортило настроение. Мне хотелось доесть скромный ужин, отделаться от парня и отправиться гулять по городу. Чувствовалась необходимость остаться одной – как минимум не в компании незнакомого мужчины.

Казалось, парень был не из тех, кто лез за словом в карман. Длинными тонкими пальцами с маленькими круглыми ногтями он перебирал цепочку на куртке и ждал реплики от меня. Когда её не последовало, он продолжил беседу сам:

– Вы знаете, как называется это здание? Кстати, можно на ты? Это еще одно свойство русскоговорящих – к незнакомцам всегда обращаться на вы. В текстах еще и с большой буквы. Только русские знают, как оскорбительно для людей их культуры слышать обращение от незнакомца на ты. О таком «оскорблении» можно даже на тусовке рассказать. За это можно даже по лицу ударить, – он коротко засмеялся.

–Разве в Эстонии принято так быстро переходить к неформальному общению в виде критики традиций? Я думала, что это здание Рынка у Балтийского вокзала, – мой ответ прозвучал несколько резко. Реагировать с фальшивым энтузиазмом на его попытку пошутить не хотелось. Мне всегда было сложно отличить повсеместный small talk от начинающегося флирта. Флиртовать с ним я не собиралась. Приходилось оборонять личные границы. Кроме того, он заговорил со мной, но до сих пор не спросил имени.

В этот момент дверь на террасу, ведущая к рыночным этажам, хлопнула. Зашедшая девушка держала наготове сигарету, щёлкнула зажигалкой и закурила её. Меня поразила густота её длинных тёмно-русых идеально прямых волос. Казалось, что она кутается в них, пытаясь защититься от промозглого Таллинского вечера и оставшихся в воздухе после утреннего дождя крошечных капель.

– Ты права, – парень вдохнул белёсыми щупальцами расходящийся от её сигареты дым. Он вытянулся на стуле и достал пачку красных «Malboro» из переднего кармана джинсов.

– По-эстонски Balti Jaama Torg. Ты говоришь по-эстонски?

– Знаю около пары десятков слов.

Парень стал нервно трясти ногой под столом, держа не зажжённую сигарету между двумя пальцами. Никто из нас, по всей видимости, не собирался продолжать знакомство. Разговор звучал так, будто мы застряли в лифте, ждём диспетчеров и убиваем время болтовнёй. Я устала ждать его ухода и начала доедать остатки остывающей рыбы.

– Хорошо. Тогда я всё-таки расскажу тебе кое-что, что узнал в Эстонском историческом музее. Когда-то давно все эстонцы ездили на телегах, разводили лошадей и выращивали овощи. Лошади тянули телеги иногда по сто километров. Часто выбивались из сил к окончанию пути. Они привозили на них их для продажи.

– Лошади? Крестьян?

– Нет. Крестьяне. Овощи. Следи за рассказом.

–Ты используешь слишком много местоимений. Отсюда и пунктик на ты – вы? – он резко щёлкнул зажигалкой. Пламя быстро полыхнуло и через мгновение уменьшилось и сравнялось с крышкой механизма.

Он попытался одновременно улыбнуться и затянуться сигаретой. Его рот скривился в оскале: поднялся лишь один уголок рта, не занятый сигаретой, и обнажил почти сомкнутые зубы. Он сделал первую затяжку и выдохнул едкий дым в сторону от меня.

–Конечно, тогда здания рынка не было. Ну, ты понимаешь. Была просто площадь. На ней была лошадь. Одна, вторая. Копытные топчутся на месте, чтобы снять усталость с ног. Они топтались десятилетиями. Крестьяне подносили им корм, а после еды они еще больше топтались. У эстонских крестьян часто что-то покупали русские.

– У истории есть логическое завершение?

–Да.

Он резко выдохнул дым, не отворачиваясь. Глотнув дыма, я закашлялась и инстинктивно отодвинулась вместе со стулом. Кто-то споткнулся о его заднюю ножку, внезапно возникшую на пути. Я услышала резкий топот и незнакомые, вероятно, грубые слова.

Подскочив, я быстро обернулась и извинилась по-английски. Пострадавшей оказалась курившая около входа на террасу длинноволосая девушка. От неожиданности при столкновении со стулом она выронила сигарету. Девушка наклонилась за ней. Водопад волос тоже опустился вниз:

–Не страшно. Не переживай. Ешь, – сказала она по-русски.

Я подождала, пока девушка выпрямится, чтобы сгладить инцидент улыбкой.

По законам физики к её бледному лицу прилила кровь. Поднявшись, незнакомка казалась несколько растрёпанной, но была очень красива. Через мгновение краска почти ушла с её лица, осталась только в области высоких точёных скул. Я коротко улыбнулась ей. Она подмигнула мне одним глазом. На её правой скуле поблескивал длинный, тонкий, едва заметный шрам. Он ничуть её не портил. Черты казались слишком большими для её лица, но к ним не хотелось ни добавить что-либо, ни уменьшить какие-то из них. Смотря на неё, мои глаза отдыхали. Она обладала не вызывающей, а мягкой, абсолютной красотой.

Девушка улыбнулась, и кожа вокруг открытого взгляда её огромных серых глаза сложилась в несколько маленьких морщинок. Я подумала, что и этой красоте предстоит постареть.

–Тебя ждёт meritint¹⁴, – русские слова она произносила с едва уловимым акцентом, приятно растягивая гласные.

– Нет-нет, мы не вместе, – я сделала отталкивающий жест рукой в сторону моего собеседника, решив, что последнее незнакомое слово относилось к нему.

Она хихикнула.

– Рыбки. Meritint. Тебя ждут рыбки. Я не знаю их русского названия. Head isu¹⁵. Приятного аппетита.

Краем глаза я увидела, что девушка подошла к пепельнице на деревянном ограждении террасы и выбросила окурок. Она осталась стоять там, обращённая лицом к городу. Волосы заканчивались на уровне её поясницы, полностью закрывали спину, покатые плечи, руки.

–Они вытоптали яму.

–Кто? – вернувшись к собеседнику, немного агрессивно спросила я.

–Я думал, ты переспросишь, крестьяне ли.

Парень затушил сигарету о столешницу и быстро сдул пепел со стола, держа вторую руку под ним. В начале нашего знакомства он поставил рядом с ножкой стула рюкзак и сейчас, судя по движениям видимой части плеча, пытался что-то из него достать. Или убрать.

Он продолжил:

–Лошади, конечно. С тех пор все рынки по-эстонски называются «яма» – «jaama». Большинство крестьян тогда говорили по-русски, и эстонцы заимствовали их слова. Было важно говорить так, чтобы слух покупателя радовался.

Он встал, потянув закрытый рюкзак за лямку, и закинул его на правое плечо.

–Мне пора. Спасибо за компанию. Будь внимательнее. Не попадайся ни на чьи уловки. Туристы бывают рассеянными. Не все такие деликатные, как я.

Я попрощалась с ним.

Парень спустился по лестнице сразу на улицу. Больше я его не видела. Как и своей поясной сумки с банковской карточкой. Как и кодов для операций в мобильной банке к ней – за девять месяцев жизни в Финляндии я так и не нашла времени сходить в банк. Идентификация личности в одном из отделений позволила бы пользоваться функциями мобильного приложением без кодов: пересылать деньги на свои или чужие счета и оплачивать услуги. В сумке оставалась ещё десятиевровая бумажка. Она-то и стали его наживой, так как украсть деньги с карты ему было бы сложно.

Когда он спускался с террасы, я еще не знала, что впереди будет много часов, когда смогу просто смотреть на красивое лицо Элины.

Kadriorg

(Кадриорг)

Длинноволосая девушка оглядела носы замшевых кроссовок, подходя к деревянным перилам террасы, – убедилась, что они были целы после столкновения с ножками стула. Она положила окурок в пепельницу и решила ненадолго задержаться здесь. В лицо ей дул прохладный ветер. В голове мелькали разные мысли. В основном, о маме.

«Мы не рассорились окончательно – всё-таки можно продолжать поздравлять друг друга с праздниками. Удивительно, как невыносим может быть человек, но при этом жить в монастыре. Как ей удаётся дурить наивных монашек столько лет? Сложно поверить, что она ведёт себя странно только на воле и только со мной. Мама. В какой момент твой характер стал настолько плох и непредсказуем? Неужели ты хотела сбежать от самой себя и своих причуд в монастырь? Баста! Не вышло! Мама. У тебя такая искренняя улыбка, чистые голубые глаза и милые смешные самодельные шапки. Человек со словом «alien»¹⁶ в строке «гражданство». Самовольная, свободная, добрая. Такая же, как я».

Закурив еще одну сигарету, девушка вспомнила, как ждала в детстве маму возле памятной доски Ельцину, где заканчивались экскурсии. Интересно, около неё всё еще есть выбившийся из уличного мощения камень, о который спотыкались туристы, сойдя со ступеней смотровой? Она поняла, что тысячу лет не гуляла по Старому городу. Без этих смешных падений блуждания по брусчатке потеряли смысл.

Она предалась воспоминаниям из далёкого детства, чего никогда не позволяла себе во время маминых визитов. Как и сама мама, мерно раскачивающаяся в поезде в эту минуту. Они ни разу не говорили о прошлом, о приюте, об отце, о том, почему никто из них всерьёз не пытается наладить должные для матери и дочери отношения. От всего этого мама сбежала в монастырь. Элина не понимала, зачем она исправно продолжала приезжать в отпуск дважды в год, однако у неё имелась пара догадок. В них не было никаких сантиментов.

Она вспомнила, какой высокой казалась ей Ратуша в детстве, а дракон на вывеске одноимённого ресторана страшным.

В детстве Элине очень хотелось, чтобы мама хоть на секунду перестала думать о пропавшем сыне и обратила внимание на растерянную дочь.

Сквозь кроны деревьев Элина даже видела барельеф первого российского президента и могла поклясться, что слышит мамин голос с высоты террасы. «Экскурсия окончена». Мама больше не водит туристов на прогулки по Старому городу. Её верный друг-художник скучает по ней в своём маленьком подвальчике среди никому ненужных картин и композиций из вялых яблок.

Неожиданно для себя девушка услышала слабый вскрик и обернулась.

Та улыбчивая блондинка, участница маленького инцидента со стулом, суетливо бегала вокруг своего столика. Она сбросила ветровку, копошилась во всех карманах и агрессивно бормотала себе под нос. Девушка явно что-то искала. Вдруг она подбежала к лежащей ветровке. Поднесла её к уху и потрясла. Резко расстегнула боковой карман и издала нервный смешок. Она вытащила сжатый кулак из кармана, занесла его и хлопнула раскрытой ладонью по столу. Снова суетливо подбежала к рюкзаку и стала перекладывать его содержимое на соседний стул. На столе осталось лежать несколько монет. По одному евро каждая.

Ироничная свидетельница с любопытством наблюдала, но оставалась у перил. Её предплечья были сложены «кренделем» на груди, а пальца правой руки легко постукивали по рёбрам сквозь кожу. Она достала телефон и набрала короткое сообщение. Девушка получила мгновенный ответ и прикусила нижнюю губу. В огромных серебряных глазах горели задорные огоньки. Она положила телефон обратно в карман серо-голубой толстовки и снова подняла взгляд на суетливую блондинку: «Русская, а о воришках на рынках будто и не слышала».

–Tervist¹⁷, рыбка! – наконец она сделала несколько шагов и поравнялась со столиком пострадавшей.

–Что? – блондинка резко развернулась всем телом. Вопрос прозвучал грубоватым возгласом. В глазах была ярость, лицо исказила гримаса. Увидев уже знакомую девушка, она несколько зарделась. Выражение её лица смягчилось: «Опять эти огромные глаза и слова непонятные».

«Краснеет. Снова краснеет, смотря на меня. И, правда, скромница какая», – промелькнуло в голове у подошедшей девушки.

– Извините, я…Со мной за столиком сидел молодой человек, когда Вы проходили мимо. Вы не видели, он не брал мою сумку? Она висела на подлокотнике его стула.

– Нет, я стояла спиной к вам. Думаю, что он вполне мог это сделать, если ты точно помнишь, что сумка была там. Утверждать не могу.

– Я должна заявить в полицию о краже? – растерявшись, девушка искала поддержки и подсказки.

– Ты не из Таллина?

– Нет.

–Не трать на это время. На террасе даже нет камер.

– Разве в Эстонии…нет камер?

Длинноволосая девушка широко улыбнулась. Кожа на правой щеке сложилась в аккуратную, едва заметную ямочку. Вопрос остался без ответа.

Потерпевшая растерянно села на стул на вытащенные из рюкзака вещи. Послышался слабый хруст. Чехол солнечных очков не выдержал взваленного на него груза. Пластиковые стёкла с ультрафиолетовым фильтром потрескались. Пустой рюкзак упал на пол. Из маленького внутреннего кармана выпал паспорт и разрешение на пребывание финского образца. Круглые глаза наполнились влагой. Девушка резко посмотрела вверх и грубо потёрла кончик носа тыльной стороной кисти. Это были все приёмы по сдерживанию слёз, которые она знала. Предательская капля всё-таки выкатилась из-под нижнего века и побежала вниз, оставляя мокрую дорожку на раскрасневшемся от эмоций лице.

–Рыбка водичку любит, – пропела длинноволосая девушка. Она провела по своему лицу указательным пальцем, повторив траектория падения слезы, – что было в сумке? – она резко сменила тон и сделала странный жест рукой, как бы поправляя невидимые очки на переносице.

–Карта. И коды к ней для операций в мобильной банке. Я так и не подтвердила возможность пользоваться функционалом приложения без ввода кодов, – простонала пострадавшая.

–Заблокируй карту через онлайн-банк. Ты сможешь восстановить доступ дома.

Собрав копну волос и переведя её на правое плечо, длинноволосая девушка опустилась на корточки рядом с лежащими на полу документами. Она направила к ним руку. Плачущая тоже резко потянулась к паспорту и случайно громко всхлипнула.

–Не переживай. Я не собираюсь красть. Здесь написано Мира. Так тебя зовут? – она держала карточку с видом на жительство на уровне глаз.

–Да.

–Но не Мирослава? – девушка вложила в паспорт небольшой кусочек ламинированного голубого пластика.

–Мама родила меня в восемнадцать лет и мечтала стать мировой матерью. Игра слов. Мирослава – другое имя. А тебя как зовут? – при всей своей скромности и учтивости, Мира незаметно для себя перешла на ты.

–Элина. Послушай. Элина. С ударением на первый слог. Мама говорит, что хотела угодить и русским, и эстонским родственникам.

–У тебя есть и те, и те?

–Да. Но эстонские никак меня не называют. В этом нет необходимости, так как мы не пересекаемся. Но я привыкла к ударению на первый слог на эстонский манер, – девушка встала и отдала пострадавшей документы. Она сжала протянутую руку Миры обеими ладонями. Её руки были тёплыми и мягкими. Холодные, по-детски маленькие пальцы пару секунд уютно лежали в ладонях Элины, – послушай, ничего страшного не произошло, – Элина ободряюще улыбнулась, а затем легко и стремительно коснулась кончиком пальца носа Миры, – выше голову! Тебе всего лишь нужно заблокировать карту. Восстановишь доступ, когда вернёшься домой.

– Я не планировала возвращаться туда скоро.

–Куда? Домой? Ты ищешь новый дом?

– Нет. В то место, где восстанавливают карты.

–В банк? Ты игнорируешь банки?

–Он украл карту, принадлежащую финскому банку. Я не планировала возвращаться в Финляндию в скором времени.

–Их жаренные рыбки хуже наших? Расскажешь чем? – глаза Элины выражали неподдельное удивление. Широкие розово-красные полоски губ даже немного округлились. Мира заметила некоторую артистичность в её мимике.

–Почему эти рыбки завладели твоим вниманием?

–Ни один здравомыслящий человек не станет есть жареные шпроты, которые продают на улице. Это выдаёт туриста – лёгкую добычу. И для торговцев, и для воришек. Ещё проще вычислить вас на Ратушной площади. Там вы покупаете десять орешков в кульке из вчерашней газеты за пять евро. Но на Ратушной площади сложнее воровать. Если только на Рождественских ярмарках. Или нет, слишком много конкуренции, – она будто всерьёз рассказывала заядлому воришке-гастролёру о злачных местах и получала процент с его краж.

– Ты была с ним заодно? Отвлекала меня? – Мира готовилась снова расплакаться.

– Нет, детка. Зачем это вольному художнику. Но я замужем за одним из таких мерзавцев. Он обворовывает даже меня до нитки. Однажды я вернулась домой после того, как пыталась продать свои картины около Кадриорга. Всегда есть надежда, что кто-то купит что-нибудь на выходе из музея. Галерея вдохновляет некоторых туристов настолько, что они готовы немедленно занять пустующие стены своего тесного жилища второсортной мазнёй, которую я пишу. Тут главное выбрать рамы побезобразнее – создать впечатление старины и тленности второстепенных деталей – качества багета, цвета скрепок на раме и количества позолоты на ней, – она хищно улыбнулась. Полубезумный взгляд, мгновенно пробежавшийся по всему пространству террасы, напугал Миру. – Иногда он даже воровал для меня рамы! В оконной мастерской! Уж не знаю, зачем им там рамы для картин.

Элина повела головой влево, затем резко повернулась, будто о чём-то вспомнив:

– Представь себе: однажды возвращаюсь домой, а на стенах нет обоев! Он сорвал их, свернул в рулоны и отнёс куда-то. Наверняка, продал за пятьдесят евроцентов местным зависимым от разных жидкостей людям. Деньги для него не важны. Важен процесс. Особое удовольствие – до нитки обдирать близких. Или еще: видит скромно одетую женщину с двенадцатилетним сынком в Старом городе, понимает: «Ага. Мать-одиночка. Скопила немножко, вывезла своё чадо посмотреть на доступную Европу». И вытащит обязательно из ее кармана евро, которые она приготовила на маленький ужин в завшивленной кафешке! Мамуля уже решила: «Сама есть не буду, если сынок закажет больше, чем на 5 евро. Его ограничивать не стану». Воришка сделает своё грязное дело и отходит в сторону, будто ждёт кого-то на крылечке. Еще и паренька этого, мимо проходящего, по головке погладит и женщине подмигнёт. Но это всё до того, как она обнаружит кражу. Тогда вор весь обращается в зрение: смотрит, как она волнуется, озирается, опускает глаза на землю в поисках последней двадцатки и скрупулёзно пытается вспомнить, где и как шла. Начинает шагать по пройденному маршруту, старается повторить даже ширину шагов. Съездила, блин, в Таллин! Только психопаты действуют, как он, – в глазах появился стеклянный блеск. Элина словно видела всё наяву. Казалось, в больших зрачках можно рассмотреть действующих лиц истории в её голове: неброско одетого мужчину с наглой мимикой и напуганную мечущуюся женщину. Такую же напуганную, как и Мира пять минут назад – теперь разочарование и обида немного отступили.

–Как ему удалось снят обои со стен и не порвать тонкий материал? – Мира понимала, что рассказ местами звучит абсурдно, но не хотела обижать девушку недоверием.

–Уж такие, как он, умеют! Поверь мне! У нас в кладовке я нашла специальную машину. Вроде парогенератора, который превращает растворитель для обойного клея в пар. Если использовать такое приспособление, то обои легко отходят от стен, – Элина многозначительно подняла брови и медленно кивнула.

– Ты врёшь? – сказала Мира со смехом в голосе.

– Ох, рыбка. Когда-нибудь я тебя познакомлю с этим козлом. И ты всё поймёшь сама.

– И машину для отклейки покажешь?

– Он выбросил ее за ненадобностью! Обоев-то у нас больше нет.

Элина хихикнула, удивляясь непонятливости собеседницы, и закатила глаза. Она чуть подалась вперед, похлопала Миру по плечу:

– Пойдём отсюда. Терраса закрывается через три минуты. Думаю, что сегодня он возьмётся за плитку в ванной. Как там говорит ваш поэт…?

–«Да здравствует –снова! – моё сумасшествие»¹⁸?

–Нет-нет, еще рано. «Слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся»¹⁹!

Девушки направились к выходу. Мира быстро убрала паспорт и все разбросанные вещи в рюкзак. Уходя, она окинула взглядом столик – хотела убедиться, что ничего не забыла.

***

Девушки спустились с последней ступени деревянной лестницы. Элина достала телефон, чтобы набрать кому-то длинное сообщение. Она замедлила шаг и отстала от спутницы:

–Не торопись, рыбка. Не могу оставить послания без ответа. Здесь ничего сложного, но дело важное.

Мира вспомнила о том, что ей тоже есть, чем заняться. На ходу она заблокировала карту через приложение и открыла центр уведомлений.

Около десятка сообщений ожидали прочтения.

Она не открывала сообщения полностью, поэтому могла прочесть лишь по паре строчек из каждого.

Их автора бросало из крайности в крайность. В одном сообщении он признавался ей в любви, а следующее послание изобиловало вопросительными словами, знаками и интонация или заявляло о неадекватности Миры и её поведения. Он уповал на скорую встречу в паромном терминале в Хельсинки и возможность объясниться.

Этим вечером к пристани в районе Катаянокка из эстонской столицы прибывал только один паром – белый, с красной надписью «Baltia». В 21:00.

Отправитель сообщений пытался звонить Мире. Звонки остались без ответа. Она решила оставить сообщения непрочитанными, но тут же сжалилась и отправила короткое: «Я не приеду».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Привет (эст.)

Вернуться

2

Привет (эст.)

Вернуться

3

Сергей Есенин

Вернуться

4

Кофейня (эст.)

Вернуться

5

Спасибо, кофе, закрыто (эст.)

Вернуться

6

Кофе, пожалуйста (эст.)

Вернуться

7

Хотите сахар? (эст.)

Вернуться

8

Вы заказывала? (эст.)

Вернуться

9

О, да. Спасибо (эст.)

Вернуться

10

Спасибо (эст.)

Вернуться

11

Amygdalus – миндаль (греч.)

Вернуться

12

Спасибо (эст.)

Вернуться

13

А.П. Чехов

Вернуться

14

Корюшка, снеток (эст.)

Вернуться

15

Приятного аппетита (эст.)

Вернуться

16

Чужак (англ.)

Вернуться

17

Привет!

Вернуться

18

Владимир Маяковский

Вернуться

19

Иосиф Бродский

Вернуться