Галина Грушина
Молодость Спартака

Часть 1. ФРАКИЯ

В диких Родопах, недалеко от священной горы Когеон, протекал безымянный ручей. По весне он превращался в сердитую горную речку, а летом его прозрачная, ледяная вода еле струилась по каменистому ложу. Зимой он замерзал, и фракиянка Дромихета, придя утром по воду с кожаным ведром, разбивала ногой тонкий, голубой лёд, повисший над живыми струями. Набрав воды, она неторопливо шла в гору к своей хижине, а следом за нею топал по снегу, стараясь попасть толстыми ножками след в след, малыш.

Однажды, оглянувшись, она заметила, что ребёнок всё ещё стоит у ручья, прислушиваясь к чему-то. Было яркое зимнее утро: фракиянка набрала полную грудь морозного воздуха и, на миг отрешившись от будничных забот, огляделась по сторонам. Сверкающие горы вокруг торжественно возносились к синему небу, к чертогам божества, откуда Великий Отец фракийцев с любовью глядит на своих детей; склоны гор, тёмные кроны сосен, крыши селения покрывал снег; длинные тени на нём были чисты и глубоки, а стволы сосен казались выкованными из красной меди. Счастливо улыбнувшись, женщина окликнула сына.

– Он говорит, – сообщил малыш, поднимаясь с кряхтением по склону.

– Кто? Ручей? – развеселилась мать.

на торопилась раздуть огонь в очаге, вскипятить воду, дать овцам корм и не стала продолжать разговор. Но каким задумчивым было лицо её сыночка! Что-то в нём бродит, проснулось; иной раз так разумно глянет. И озабоченно покачала головой: пора мальчонку учить.

А в доме уютно пахло дымом, весело прыгал среди камней очага огонь, старый дед ловко плёл корзину. Помешивая булькающую похлёбку, мать наблюдала за сыном, игравшим с новорождённым ягнёнком. Чудной мальчишка , да и только. Заливается смехом, что колокольчик. Прижимает к груди дурашливого ягнёнка, баюкает: ну приличны ли такие нежности будущему воину? Знать не знает, что его забавная игрушка очень скоро станет глупой овцой, летом будет разгуливать с репьём в шести, а осенью Дромихета по вдовьему делу позовёт соседа, и скотинку прирежут за сараем. Уже три года, как она вдовела. Отец мальчика, молодой горец, приведя в дом жену из дальнего селения, тут же отправился в поход за славой, за добычей – и сложил голову. Звали его Спартаком, и был он третьим сыном у деда, младшим , последним ; первые двое и жениться не успели, сгинули без чести и добычи: такова воинская доля. Малыш родился после гибели отца, и назвали его также – Спартаком.

Дромихета несла бремя бедности гордо и незаметно. Их хижина стояла на краю селения; дед был кузнецом: старая кузница разваливалась под обрывом. Несколько овец и коз кормили и одевали вдову, старика и ребёнка. А сколько съедобной всячины можно собрать летом в горном лесу; сколько сладких корений можно выкопать, пока пасёшь скотину. К тому же община каждый год выделяла вдове земли на двух мужчин, и , хотя трудно ей давался урожай, в доме водились рожь, и просо, и чеснок. Не слыхивали соседи жалоб от Дромихеты, всегда она была спокойна и приветлива, – только старилась не по дням, а по часам. И так же стремительно рос её мальчишка.

К вечеру у хозяйки выдавалась тихая минута. Сыночек, набегавшись, насмеявшись, наевшись, спал, уронив тяжёлую голову в набитую овечьей шерстью подушку. Дед похрапывал, свернувшись клубком на овчине. Поправив тлеющий в очаге огонь, Дромихета садилась возле тепла и, зашивая костяной иглой дырки на одежде, думала о будущем. Думы её были светлы , потому что впереди обязательно ожидают счастье и достаток. У неё растёт необыкновенный сын. В свои три года он похож на пятилетнего. Как он разбросал ручки и ножки, как горячо его тельце, как густы рыжие волосики! Только зачем он так всему радуется? Зачем разговаривает с ручьём и ягнёнком? Он – будущий воин, ибо все бесы, – племя, родившееся из зубов Дракона, – воины, а воины должны быть безжалостны и свирепы.

Жил когда-то в Родопах страшный Дракон. Его убил священный Всадник и посеял ядовитые зубы чудовища. Из этих зубов и выросло бесстрашное племя сатров; род бесов поселился на горе Когеон – величайшей вершине Фракии. В их владениях находилось святилище Солнца-Диониса, почитаемое всеми фракийцами: верховный жрец был одновременно правителем бессов. Он и знатные воины жили в каменной крепости, построенной из огромных, грубо отёсанных обломков скал. Селение возле святилища тоже было обнесено крепкими стенами, оберегавшими жизнь служителей верховного жреца. Остальные бесы жили в селениях, разбросанных по склонам горы . Все бесы были равны между собой: строили себе одинаковые дома – каменные хижины, крытые соломой, носили одинаковую одежду, имели по равному числу овец. Разбогатеть можно было только в воинских походах, чем они и занимались, а в перерывах между набегами на соседей распахивали крошечные клочки земли и сеяли хлеб. Но стоило вождю объявить о новом походе, воины с радостью устремлялись за ним. Свёкор Дромихеты был одним из немногих ленивцев, которые войне предпочитали ремесло. Горцы таких презирали. Потому и жил кузнец на отшибе, мало с кем общаясь. Дромихета верила, что её сынок не вырастет похожим а деда, но станет бесстрашным воином и будет привозить из дерзких набегов богатую добычу; вот тогда-то они и заживут.

Мать не давала сидеть без дела. Едва он чуть-чуть подрос, его обязанностью стало пасти тех нескольких коз и овец, которые у них были. Впрочем, мальчишки-пастухи ничуть такой жизнью не тяготились. Собираясь кучкой, играли в сражения и военные набеги, брали друг друга в плен, захватывали добычу; овцы паслись сами по себе.

Осенью одну овцу зарезали и съели. Осушая жалостливые слёзы сына, мать сказала:

– Животные – наши братья, но мы убиваем их, чтобы жить. Ты любишь играть в войну. Все люди братья, но мы убиваем друг друга, чтобы жить. Так захотел великий Замолксес, взрастивший нас из зубов Дракона. – Она видела, что сыну это не нравилось, и потому говорила как можно строже.

Мть радовало, что он любит играть в сражения. Дел сплёл ему из прутьев щит и и шлем, выстругал деревянный меч и принялся обучать внука, как с ним и обращаться. Они сражались деревянными пиками , и часто не обходилось без синяков. Иногда старшие брали его с собой далеко в лес осматривать капканы, а заодно собирать орехи и ягоды; вскоре он мог обходиться без взрослых и сделался умелым добытчиком.

Воины-бессы уходили в походы, возвращались с добычей, весело пировали, угощаясь греческим вином или вдыхая одурманивавший дым от брошенных в огонь семян пьяной травы. Мальчишки со всего селения сбегались поглазеть, как они веселятся, и стояли в дверях, разинув рты. Сын Дромихеты не завидовал тем, у кого были отцы: ведь у него был дед.

– А по мне лучше всего быть кузнецом, – шамкал тот. – Станут смеяться, скажи: у Дракона-то зубы были не все ядовитые; мы из тех, которыми он жевал.

Но была у мальчишки мечта, глубоко затаённая, потому что без воина-отца неосуществимая: ему хотелось хоть однажды вскочить на коня и гордо проехать по родному селению. Но кони были только у воинов. Раз они с дедом повстречали соседа, ведшего лошадь с водопоя. Сначала дед и хозяин лошади калякали о том о сём, а мальчик плёлся сзади в клубах пыли. Потом сосед поманил его и, подхватив за бока, внезапно посадил на коня со словами:

– Нет у тебя отца, так я заместо него тебя побалую.

Опомнившись, поняв, где он, мальчик похолодел от счастья и страха. Он был вознесён на громадную высоту, головы взрослых остались где-то глубоко внизу, а вокруг зияла пустота, и не за что было ухватиться, если надумаешь упасть. Заёрзав на широкой лошадиной спине, он почувствовал, что сейчас свалится вниз. Собрав последнее силёнки, он возвратил себе равновесие и судорожно ухватился за гриву. Почувствовав эту возню, огромное конское тело дрогнуло под ним. Тут он, взволнованный терпким запахом и жаром коня, счастливо ощутил себя властелином могучего животного. Пожелай он, и конь понесётся вскачь, под гору или в дальние луга, в чащи, по запутанным тропинкам. И он пожелал. Незаметно дёрнул уздечку. Конь не пошевелился. Натянул сильнее. Шёпотом прикрикнул Конь повёл ухом, но продолжал ступать мерно и тяжело, в ногу с хозяином.

– Пошёл! Пошёл! – всё настойчивее и громче просил мальчик.

Но конь оскорбительно не обращал внимания на жалкое существо, пристроившееся у него на спине. Зато заметил хозяин и со словами «ах ты, негодник!» стащил его на землю с желанной высоты. Счастье длилось недолго, но это было по-настоящему счастье.

Когда Спартак ещё подрос, он зачастил в дедову кузницу: приподнимал молоты, рассматривал инструмент. Дромихета была недовольна и пугала всякой водившейся в кузнице нечистью: надо было паст и овец, резать прутья для корзин, да и не хотела она, чтобы сын стал простым ремесленником. Бессы должны становиться воинами; только воин заслуживает уважения. Зато дед хитро подмигивал внуку и с охотой рассказывал, что к чему в кузнице. Показал он внуку и заброшенную плавильную печь – неглубокую яму, обложенную камнем , и рассказал, как происходит плавка.

– Учись, – втайне от снохи, наставлял он мальчишку. – Научишься, так сможешь выковать себе настоящую саблю.

Но тот был всё ещё слишком мал для кузнечного дела, хотя настоящую саблю хотел.

С годами, пася скот, он привык ночевать под звёздным небом, вдали от людей, где-нибудь на горном лугу. Он разбирался в травах, любимых овцами и ядовитых дя них. Он легко находил дорогу в незнакомом месте и всегда возвращался домой. В своих блужданиях он иногда находил рудные жилы, а то и самородки, и тащил с собой всё, что мог унести.

Однажды, набравшись решимости, Спартак приблизился к распахнутым дверям чужой кузницы, из которых полыхало жаром и неслось буханье молотов. Раскалённое железо плющилось под тяжёлыми ударами. Мальчик замер, заворожено любуясь, как работают люди. Вот бы научиться!

По слёзной просьбе внука дед начал обучать его кузнечному ремеслу. Дромихета сердилась: не нужно воину знать кузнечное ремесло. Но сын упрямился. Они с дедом начали плавить руду. Взяв впервые в руки тёплый кусок выплавленного им металла, он почувствовал гордость. Из этого куска он выковал позднее грузила для рыболовных снастей. Мать перестала ворчать: грузила были товаром, их можно продать. Сын получил разрешение работать в кузнице.

Раз в год в городе Лайе, что лежит глубоко внизу, в большой долине, происходила ярмарка, на которую съезжались все окрестные селения. Спустились со своих заоблачных высей и бесы, гоня овец, везя серебряную руду. Рискнула показаться там и Дромихета со своими товарами: сплетёнными дедом корзинами и выкованными сыном грузилами. Взяв с собой сына, она опасалась впечатления, которое может произвести город на мальчонку, но всё обошлось благополучно. Спартак ни на шаг не отходил от матери. Они, к удивлению своему, выгодно расторговались: покупатели хвалили корзины и одобряли грузила. Дромихета дала сыну монетку и разрешила купить, что захочется.

Он давно заприметил лавку грека, где продавались удивительные вещи: железные замки, медная посуда, искусно выкованные дверные ручки, скобы, гвозди и прочая мелочь. Невозможно было поверить, что эти совершенные предметы сделаны человеческими руками. Грек, польщённый восхищением юного варвара, с охотой объяснил:

– Есть на свете удивительная страна – Эллада. Оттуда льётся свет по всему миру. Там живут мастера, искусство коих несравненно.

Выложив перед нм монетку, мальчик робко осведомился, что можно купить а нё в его лавке. Грек снисходительно усмехнулся: разве не дороже денег восхищение в глазах этого варварёнка? Выбрав большой гвоздь, он великодушно протянул его восхищённому горцу и торжественно объявил:

– Это даёт тебе эллин.

Мать позабавила покупка сына:

– Лучше бы купил что-нибудь съедобное.

Когда они возвращались домой, – всё в гору, в гору, и сынок был задумчив, Дромихета спросила, что с ним.

– Хочу увидеть Элладу, – ответил он.

О, пагубная жадность глаз! Разве птицы не гибнут, запутавшись из-за неё в сетях, и разве звери не попадают из-за неё в ловушки?

Гора Когеон

Шло время. Их старый дед умер, и мать с сыном остались вдвоём. Старик передал внуку всё, чем обладал: умение плести из прутьев корзины, работать в кузнице, владеть фракийской саблей. Юноша обогнал мать в росте и стал раздаваться в плечах. Дромихета ахала, смеясь:

– Скоро придётся поднимать потолок.

А он всё рос и рос и уже принуждён был входить в дом, пригнув, как взрослый мужчина, голову. С высоты на мать продолжали глядеть телячьи, детские глаза.

Когда Спартаку минуло шестнадцать лет, по всей земле прокатилась леденящая душу весть о разгроме римлянами Афин – святыни Эллады. Их привёл некто Сулла. Говорили, что изо рта у него торчат клыки, и он питается кровью младенцев. Вскоре до фракийцев дошли слухи, что, не насытившись Элладой, римляне идут к ним в гости. Страна заволновалась. Вспомнив, что все фракийцы – братья, в минуту опасности следует позабыть про усобицы и сообща отразить врага, воины начали собираться в отряды. В селении на горе Когеон подростки осаждали старосту с просьбой взять их на войну. Спартака вместе с другими прогнали. Он был расстроен.

– Ты пока молокосос, – сердилась Дромихета. –Погоди, хватит сражений и на твой век.

Вскоре односельчане вернулись с успокоительным известием: Сулла, раздумав покорять фракийцев, увёл римлян за море воевать с царём Митридатом Понтийским, где, надо надеяться, сложит голову. Подростки жадно прислушивались к рассказам старших. Оказывается, римские воины носили непробиваемые панцыри; коренастые, большеносые, голоногие, они во время сражения становились вплотную друг к другу, загораживаясь щитами, выставляли пики и превращались в живую крепость; никакими силами нельзя было разъединить их и обратить в бегство.

– А почему наши не могут составить такую же крепость? – простодушно спросил сын Дромихеты.

Над ним посмеялись: такой способ боя шёл вразрез с обычаями фракийцев.

– А почему вразрез? – не унимался упрямец.

Его наградили тычком.

Это была пора, когда к Спартаку начали приходить удивительные сны. Один сон был таков. Жаркий день. Он лежит на траве, расслабленный, разомлевший, а вокруг бродят овцы. И вдруг, откуда ни возьмись, конь. Грянул о камень копытами, брызнули искры. Конь белый, красоты несказанной, грива по ветру. Юноше снится, будто он поднимается с земли, легко кладёт руку на лебединую шею коня, а тот тянется к нему мягкими, ласковыми губами. И вот они вихрем несутся куда-то; вокруг – клубы белой лошадиной гривы. Счастье, наслаждение, ветер в ушах. И нет ничего лучше этой дивной скачки.

– Ходит конь, – кратко сказал он матери.

– Зачем к тебе ходит по ночам конь? – сердилась она.

Он не знал. Они бедны, им никогда не купить коня. И никак не мог объяснить матери, почему так радостны эти сны. Мчишь, куда захочешь. Ну и что? Быстрее ветра. Летишь! Ну, а дальше, дальше? Воля, простор.

В глубине души Дромихета давно уже подозревала, что её сын в чём-то не таков, как прочие юноши. Слишком сдержан. Слишком раздумчив. Слишком ласков. Любит кузницу. Паст овец любит, корзины плести, рыскать по звериным тропам, копать руду. Нет, чтобы в кругу сверстников похвастать молодой силой, да подраться всласть. А уж упрям, – как осёл. Нет, как ни кинь, не похож на других парней. И это несходство заботило её.

Горы. Небо, нестерпимо синее. Хижина на краю села. Камень. Медные сосны. Музыка ручья. Так продолжалось семнадцать лет. А потом заговорили по ближним сёлам, что в бедной хижине у вдовы вырос сын впору и царю. Крепок, как дуб, удался Спартак. Кабана одолел однажды голым и руками. Прыток и быстр, как горный олень. Руки сноровистые: ножи и топоры выделывал мастеровито. И в полном послушании у матери, как овца у пастуха.

– Счастливица, – вздыхали женщины. – Обзаведётся теперь Дромихета и достатком, и сильной роднёй. Хорошо ли только, что вырастила сына тихоней?

И качали головами, если случалось Дромихете проходить по селению с сыном. Чувствуя завистливые взгляды соседок, Дромихета не шла, – плыла. Сердце матери распирало от гордости, а сын ковылял себе позади, след в след, потупив в землю глаза. Голова у парня была с рыжиной, а волосы такой густоты, что стояли дыбом. Он уже совсем вошёл в возраст, и многие девушки в округе, и постарше, и совсем молоденькие, не отказались бы познакомиться с ним поближе: нравы фракийцев не строги, и девушка до замужества вольна располагать собой. Но упрямо сжимала губы Дромихета: не было пока у её сына выкупа за невесту; да и не пара вольные девчонки её сокровищу. А тот глаз не смел поднять, только заливался алой краской, слыша пущенные вдогонку нескромные девичьи похвалы.

Ежегодно в конце лета при великом храме Диониса-Солнца устраивался праздник, на который собирались достигшие совершеннолетия юноши-сатры; принеся жертву божеству, они принимали посвящение в воины, а потом показывали народу свою ловкость в борьбе, владении оружием, беге и прыжках. Здесь же лучших из них знатные люди отбирали от отцов себе в дружины, что было, конечно, большой честью. Крепко надеялась Дромихета, что на празднике счастье улыбнётся и её сыну. А там один-два похода, – вот и выкуп за невесту, и дом новый, и добрый конь..

Её давно смущало, что ласковый и трудолюбивый сын её мало что смыслил в божественном. Конечно, она рассказывала ему, что у фракийцев есть бог Залмоксис, а есть бог-Воин, Охотник, Всадник; и есть ещё бог Солнце-Дионис; а у женщин есть своя богиня. Впрочем, им, простолюдинам, были понятнее и ближе милые деревенские божки, от которых они ждали помощи в хозяйстве, за что подкармливали их просяной кашей: Тот, кто гремит по ночам в кузнице; та, что плещется в ручье; те, что шебуршат в лесу за каждым кустом. Но каждому бесу следует почитать и великих богов. Семнадцать лет – самая пора наставить юношу, приобщить ко всему доброму и высокому. Дромихета решила не откладывать более и, хотя можно было выждать ещё одну зиму, повела сына в гору, к великому храму.

Встали до зари. Спартак надел новую конопляную рубаху и такие же штаны, долго и тщательно обматывал ноги полосами из тнко выделанных овечьих шкур, а потом обулся в низкие сыромятные сапожки. Подпоясав вышитым матерью кушаком рубаху, доходившую ему до колен, он прикрепил к поясу нож собственной выделки, огниво и гребешок; на широкие плечи накинул кусок войлока, а густые волосы упрятал под валяный колпак, украшенный цветком. Никогда в жизни он не выглядел таким щеголем и чувствовал себя немного смущённо. Мать закуталась во всё тёмное, вдовье. Оба взяли по корзине со снедью.

По дороге, – когда, взвалив на спины корзины и подгоняя овцу с ягнёнком (приношение храму), они шли в гору, сначала в предрассветных сумерках, потом при пылающем восходе, – Дромихета наставляла сына:

– Будь благочестив, чти веру предков. Оказывай уважение старшим, как бы ни была плоха одежда человека. И посматривай, сынок, по сторонам: там наверняка будут девушки из знатных семей.

Первые два наставления не затрудняли юношу, но последнее внушило некоторую тревогу. Гордячка Дромихета мечтала о завидной невесте для своего замечательного сына; как угодить матери? Он вырос в послушании и решил исполнить её волю, то есть поглядеть по сторонам. На душе у него было весело и тревожно: ведь ему предстояло войти в святилище великого Диониса, почитаемого не только сатрами, но всей Фракией и даже чужестранцами. Там он посвятит божеству свою первую бороду. Получит оракул ьо будущем и приобщится к таинству, а потом в толпе сверстников предстанет перед советом старейшин, возглавляемым главой бесов –Великим жрецом Диониса-Солнца. Испытаний он не боялся, потому что знал свою силу и ловкость; немного беспокоили девушки, да и то не сами по себе, а боязнь не угодить матери.

В полдень Дромихета с сыном сделали привал. Когда спали, на камень, служивший юноше изголовьем, заползла змея и свилась красивыми кольцами возле его лица, греясь на осеннем солнце. Мать, в страхе прогнав змею, сочла это дурной приметой и даже хотела вернуться, но сын воспротивился, указывая, что змея его не ужалила, и что они тоже не причинили ей вреда, дав спокойно уползти. Он уже настроился на новую взрослую жизнь, которая начнётся после посвящения, и не желал возвращаться в детство.

Чем ближе подходили они к святилищу, тем трудней становилось идти: воздух богов тяжёл для смертных, дышать приходилось полной грудью. К вечеру на тёмном гребне скалы выступили очертания неприступной крепости, сложенной из камней, поднять которые не смогли бы и сто человек: возвести такие стены могли только великаны. Говорят, они и жили тут раньше. В вырубленном в скале храме обитало само божество .

Полные благоговения, мать с сыном вошли в каменные ворота крепости. На ночлег они расположились у стен святилища вместе с толпой других богомольцев, чтобы, пробудившись наутро с восходом солнца, начать празднество.

Лёжа на земле и глядя в звёздное небо, Спартак внимал благочестивым рассказам о великом Дионисе, в бытность свою на земле любившего принимать облик того или иного животного, творит чудеса, превращать воду в мёд , заставлять бить из-под земли фонтаны вина, излечивать больных. Вознёсшись на небо, Дионис превратился в Солнце. Иногда расположившихся тут на ночлег людей охватывает странное безумие: это значит, Дионис рядом, в святилище.

Торжества начались утром. Юношей ввели во храм, в помещение, где они подарили божеству свои бороды и где совершилось таинство приобщения: каждый отпил из священного сосуда изрядную толику крепкого вина. Потом одного за другим их стали вызывать в соседнее помещение. Когда настал его черёд, сын Дромихеты не без робости вступил в темноту. От терпкого, впервые испробованного вина кружилась голова, а темнота была жаркой и вязкой, наполненной приторным, одуряющим запахом. Глухо бил барабан, и глухо стучало в висках. Казалось, что Дионис где-то совсем рядом, над головой, в гулком мраке свода.

Распахнулась дверь, впустив в темноту красноватый свет. Вошли жрицы; одна стала изучать внутренности пожертвованной им овцы, другая – линии на его ладони, третья осведомилась, не было ли недавно в его жизни какого-нибудь необычного случая, похожего на предзнаменование. Юноша рассказал про змею. Жрицы удалились в дверь, отк4уда лился красноватый свет и доносились звуки барабана: там находилась пророчица. Предсказание, которое он должен был получить, тревожило его: зачем дерзко заглядывать в будущее? На всё воля богов, и, если бы не обычай, он не стал искушать судьбу.

Внезапно опять хлынул красноватый свет, быстро вошли жрицы. Отстранив их, к юноше стремительно приблизилась молодая женщина, одеждой которой служила звериная шкура. Поднеся к его лицу чадящий сладким дымом светильник, она уставилась на него обжигающими глазами.

– Это ты ждёшь оракул? – зазвенел под гулкими сводами высокий, резкий голос.

Он неловко кивнул, поражённый видом женщины, красотой её обнажённых рук и плечей, украшенных множеством браслетов. Женщины окружили его, призывая склониться перед главной жрицей, но та остановила их властным жестом:

– Сами склонитесь перед ним: этому юноше суждена царская власть. – И, внезапно припав к его ногам, обвив их руками, попросила. – Когда взойдёт звезда твоего величия, не забудь своей милостью меня, первою возвестившей тебе блистательную судьбу.

Видя, что все жрицы опустились перед ним на колени, Спартак растерялся и, пытаясь освободиться из цепких рук, неловко коснулся горячего, скользкого тела женщины, – но та вскочила и, схватив его за рукав, потащила в соседнее помещение. Он увидел залитую красным светом пещеру, клубы дыма, стелющиеся по полу, алтарь посередине, обагрённый жертвенной кровью. Бил барабан. Закружившись в медленном танце, жрица повторила своё пророчество. Его ждёт царский венец; змея означает злую смерть в расцвете лет. Такова воля богов.

Дромихета всполошилась при виде сына: он пошатывался. Исступлённое безумие, сопровождавшее великого Диониса, казалось, коснулось и его Мать увела юношу в тень, положила ему на лоб влажную тряпицу и велела уснуть.

Пополудни юный горец вместе с другими молодыми людьми предстал перед советом старейшин. Юноши показывали народу свою силу и ловкость: стреляли из лука, прыгали, боролись. Зрители одобрительно шумели. Спартака поманил к себе верховный вождь. Юноша с робостью приблизился. Рядом с вождём сидела его дочь – жрица-пророчица Ноэрена. Одета и причёсана теперь она была уже не в звериную шкуру, но в богатые женские уборы; в её пронзительных глазах всё ещё блестели отблески неистового огня, так поразившего его. Потупившись, он принялся разглядывать украшения на её шее, исполненные с величайшим искусством, – должно быть, эллинской работы.

Вождь, он же верховный жрец, оглядев юного горца, осведомился у дочери, неужели этому парню она напророчила утром царское величие? Жрица недоуменно оглядела деревенскую одежду юноши, скуластое лицо в ореоле рыжеватых волос и, пожав плечами, ничего не ответила.

Дромихета не помнила себя от счастья: вождь всех бесов милостиво разговаривал с её сыночком и взял в своё войско. Вся их жизнь отныне пойдёт по-другому. Вырастила сына, поставила на крыло; теперь можно и отдохнуть.

Какая-то женщина тронула Спартака за одежду. Отвлекшись на мгновение от ликовавшей матери, он услышал тихие слова:

– Дожидайся вечером позади храма со стороны заката. Так велела Ноэрена.

В скале была зарешеченная дверь; она приоткрылась, и юношу поманила женская рука. Он протиснулся в узкую щель. Служанка повела его по извилистому ходу внутрь. Они вышли на ровную площадку, с одной стороны ограниченную стеной, с другой – пропастью. На небе величественно догорал закат. Закутанная с головы до ног женщина отделилась от стены.

– Поклонись, – велела служанка. – Перед тобой великая жрица.

Спартак узнал Ноэрену.

Нетерпеливым движением руки велев служанке отойти, Ноэрена сбросила покрывало и предстала перед поражённым юношей в новом обличьи: она была одета как фракийский воин; на поясе у неё висел кинжал. Тёмноволосая и смуглая, со сросшимися на переносице тонкими бровями, девушка была очень хороша собой, однако нежный рот, напоминающий удивительный цветок, был сурово сжат, а глаза по-прежнему пронзительны.

– Ты знаешь, зачем я тебя позвала, Спартак, сын Спартака и Дромихеты? – резким голосом спросила жрица.

Он растерянно молчал, деревенский парень в измятой рубахе; и пахло от него молоком, дымом, овчиной, лесом. Закатный луч, ударив ему в спину, превратил его нестриженую голову с торчком стоявшими волосами в огромный золотой шар. Лицо Ноэрены исказилось; попятившись в испуге, она воскликнула:

– Царский венец на твоей голове! Да исполнится воля богов. Я не дам тебя убить, но сделаю своим мужем. Власть над всеми бесами и горой Когеон наследуешь ты.

Растерянный , оглушённый её словами, юноша невольно попятился от края пропасти. Приблизившись, жрица отцепила свой кинжал и сунула его за пояс Спартака. Потом она надела ему на шею цепочку с каменным амулетом – символом Диониса-Солнце.

– Никогда не снимай этот амулет, – велела она, – и тебя никто не посмеет пальцем тронуть. А теперь клянись, что исполнишь божественную волю , покорный ей, как и я. Клянись, Спартак, клянись!

Он видел перед собой красивую, гордую девушку, настоятельно требовавшую его клятв. Схватив её тонкую руку, он удивлённо переспросил:

– Ты хочешь стать моей женой? Ты не шутишь?

– Клянись. Солнце сейчас зайдёт, – устало припав к нему, простонала она.

Впервые в жизни юноша держал в объятиях красивую девушку, и он поклялся, – сам не зная, в чём.

Ночь сгустилась до черноты, когда Спартак вернулся к матери, ожидавшей его на площади перед храмом.

– Где ты был ? – недовольно осведомилась Дромихета. – Ещё не стал воином, а уже начинаешь своевольничать.

Взволнованный и растревоженный пережитым, он честно рассказал матери обо всём. Дромихета перепугалась:

– Нам опасно здесь оставаться. Мы уйдём домой сейчас же.

Он не хотел уходить и напомнил матери:

– Ночью по дороге рыщут звери.

– У меня есть взрослый сын, – насмешливо возразила мать, – который в случае опасности должен меня защитить. – И заплакала. – Мало мне горя, так ещё навязалась дочь вождя! Да тебя тут же убьют! Нет, бежим поскорее прочь.

Они шли всю ночь, не обменявшись больше ни словом. Дорога была уже знакома. Светила полная луна. Время от времени слышались звериные крики, и юноша сжимал рукоятку данного ему Ноэреной кинжала. Когда посветлело на востоке, они присели отдохнуть. Мать протянула сыну чёрствую лепёшку. Дожевав последний кусок, он привычно растянулся на земле и сказал:

– Мать, я сделаю всё, как ты велишь. Никогда больше не поднимусь на Когеон. Но если Ноэрена согласится жить в нашем доме, я стану собирать выкуп за неё.

Дромихета промолчала, не зная, смеяться ей над словами сына или плакать.

Сразу по возвращении домой он собрался в горы обходить капканы. Лес успокоил молодого горца; пережитое показалось сном. Царское величие напророчены ему и злая погибель. Хвала богам, величие очень далеко, а, значит, нечего страшиться гибели. Тысячу раз права мать: какая он пара главной жрице Диониса-Солнца ! Потеряв его из виду, она тут же забудет о нём, и взаимные клятвы тоже. Труднее будет ему позабыть девушку у своей груди, жаркое дыхание, пронзительные глаза. Никто не сравнится с Ноэреной, ни одна девушка никогда так не понравится ему. Пожалуй, он вообще не станет жениться. Всё забыть. Скорей бы она исчезла , перестала стоять перед глазами.

Надвигалась гроза. Выйдя на поляну, он увидел ветхий шалаш, и древнюю старуху возле с головой, украшенной венком из осенних листьев. По деревянному изображению женской богини Бендиды, висевшему на её груди, юный горец догадался, что перед ним скромная жрица, одна из лесных колдуний, что помогают овцам, когда те ягнятся, и женщинам при родах. Вежливо приветствовав старуху, он попросил приюта от дождя. Ему пришла мысль, что жрица Бендиды может оказать ему помощь , заставив забыть Ноэрену: эти прислужницы Бендиды знают и умеют многое, когда дело касается влечения мужчин и женщин друг к другу.

Гроза в ту ночь так и не собралась, хотя воздух был полон ею. Разложив костёр, они со старухой скудно поужинали дарами леса. Потом, осмелев, юноша признался, что у него перед глазами всё время стоит лицо вскользь увиденной девушки. Уж не положили ли на него заклятье? И как от этого избавиться?

– А надо ли? – удивилась старуха. – Это Бендида. Ей подвластно всё живое, а, значит, и ты. Разве тебе не приходилось видеть, как бьются весной самцы-олени? Разве ты не слышал призывного клёкота, свиста, кваканья, кукованья? Всё это Бендида, продолжение жизни. Продолжение мира и всего, в нём сущего. Бессмертие. Ты обязан почитать её. Покорись её воле.

Ему не хотелось признаваться, кто та девушка, чей образ преследует его.

– Я бы хотел освободиться от наваждения, – упрямо повторил он.

Старуха, подумав, кивнула:

– Так и быть, я помогу тебе. Власть Бендиды иногда тягостна юношам. Ослепнув от чувств, он и могут натворить много злого. Я научу тебя заклинанию от любовной горячки. Научу властвовать собой.

Они ещё долго разговаривали в ту ночь, а о чём, знал только костёр, но он потух на рассвете.

Вернулся он домой без добычи, но весёлый. Дромихета встретила его, поджав губы: она была не одна. У них сидели какие-то люди. Это были посланцы с горы Когеон: главная жрица требовала его к себе.

– Иди, – плача, сказала мать. – Не нам перечить властям. Но помни: дочь вождя бесов тебе не пара. Ноэрена не захочет войти в хижину кузнеца, ходить по воду, печь лепёшки, стирать тряпьё. Или ты бросишь свою мать и уйдёшь жить в крепость?

– Я тебя не брошу, – удивился он. – И я никуда не пойду.

– Пойдёшь, – заверили его. Посланных было двое, и они приехали верхами, приведя запасного коня для Спартака.

Он не устоял перед соблазном сесть верхом на коня.

По дороге они сделали привал, решив дать отдых лошадям. Молодой горец и сам устал с непривычки к верховой езде. Поев овечьего сыру и не удержавшись от вина, которым его попотчевали, он не заметил, как уснул. Пробудившись, он обнаружил себя крепко связанным. В ответ наего удивлённое возмущение один из посланных спокойно спросил:

– По твоему, дочь вождя бесов и сын вдовы – подходящая пара?

Привязав его к лошади, всадники двинулись в путь. Он вынужден был идти рядом с конём, на котором только что ехал. К тому же он вскоре заметил, что направляются они не вверх, в сторону святилища Диониса-Солнца, но вниз, в долину.

– Куда вы меня ведёте? – забеспокоился он. – Вы пленили меня, свободного человека, причём не на войне! Вы нарушаете закон!

– Мы действуем по закону, – был ответ. – Великий Дионис объявил свою волю верховному жрецу: несколько юношей должны спуститься с гор, чтобы научиться военному ремеслу в лагере римлян. Твоё имя было названо первым.

ЛАГЕРЬ НА РЕКЕ ГЕБР

Они сидели в палатке, десять фракийских юношей, волей-неволей ставших римскими новобранцами. Палатка – лёгкий деревянный домик, перегороженный на две части: проходная предназначалась для хранения воинского скарба ; там, где сидели они, были нары для спанья. На полу валялся мусор, оставленный только что выехавшими жильцами, – верёвки, щепки, тряпьё. В изголовье нар, на которых сидел Спартак, висел забытый кем-то амулет: плоский камень с грубо вырезанным на нём фракийским богом-Всадником . Высокий, крепкий парень-одрисс протянул руку и взял его с ухмылкой:

– Теперь он стал мим.

Сын Дромихеты с уважением оглядел его литые мускулы:

– Кузнец?

– Занятия на палестре, – снисходительно пояснил тот. Малый казался заносчивым, но весёлое, смышлёное лицо его располагало к себе.

Их только двое здесь таких крепышей, отметил про себя Спартак, надо с ним подружиться.

В дверях показалось задубело е лицо начальника, – по-местному центуриона. Этот римлянин сегодня утром, построив всех по линейке, произнёс перед новобранцами речь: по-фракийски только ругательства, остальное переводил с непонятного языка римлян толмач. Он сказал:

– Нет на земле ремесла благороднее войны и доли завиднее воинской. Вы, цвет фракийской молодёжи, добровольно выбрали путь славы. Сегодня вы начинаете новую жизнь. Сначала вас. Дармоедов, будут бесплатно кормить и обучать воинскому делу. А когда вы принесёте присягу, вам станут платить деньги. Да здравствует Рим! Да здравствует великий Сулла!

Потом центурион показал свою увесистую дубину и объяснил её назначение. По римским понятиям, первой обязанностью начальника было лупить нерадивых воинов, ибо только так можно было варваров чему-нибудь обучить. Потом римлянин велел фракийским юношам бегать по кругу. Они бегали в своих конопляных рубахах и шароварах, смешно размахивая руками, брякая гривнами и амулетами, а центурион стоял посреди круга, облачённый в панцырь из металлических чешуй, и, широко расставив голые ноги, с презрительной ухмылкой рассматривал новобранцев. Впервые в жизни Спартак видел так близко римлянина, и этот римлянин пришёлся ему не по душе.

Центурион по-хозяйски вошёл в палатку в сопровождении толмача , и что-то буркнул.

– Встать, – перевёл старичок-толмач.

Угрюмые глаза римлянина обежали все лица, на миг задержавшись на статном одриссе.

– Кто из вас разумеет язык римлян? – последовал вопрос.

Не разумел никто.

– А язык эллинов?

Одрисс выступил вперёд.

– Имя? – отрывисто бросил центурион.

– Амфилох, – улыбнулся тот.

Начальник произнёс несколько слов на своём непонятном языке, повернулся и ушёл. В палатке остался старичок-толмач, который пояснил:

– Этот парень назначен вашим декурионом, то есть десятником, старшим в палатке. Пойдём, милый, – кивнул он Амфилоху, – я передам тебе имущество по описи.

Фракийцы опять расселись по нарам, прислушиваясь, как в соседнем помещении толмач, он же эконом центурии, перебирая сваленный там скарб, давал наставления новоиспечённому декуриону:

– Это барахло осталось от той десятки, что сейчас отправили за море. Десять деревянных мечей, один ломаный, пять лопат, посуда, корзины; всё будет под твоей ответственностью. Ручную мельницу и зерно получишь на складе под расписку.

Громоздкий парень с квадратными плечами сел на нары, и те жалобно заскрипели. Кто-то хихикнул. Тот повёл глазами, и всё притихло. Ещё один крепыш, подумал Спартак, померяться бы с ним силами.

Ночью, первой ночью в лагере, сын Дромихеты, растянувшись на жёстких нарах, слушал, как переговариваются в темноте новобранцы.

– Соберу сто золотых, только меня и видели.

– Думаешь, так тебя сразу и отправят собирать золотые?

– Говорят, если прослужишь у римлян двадцать лет в войске, вернёшься домой богатым человеком, да ещё в придачу дадут порядочный кусок земли в вечное владение.

– Двадцать лет: ишь, чего захотел! Нет, мне бы только сколотить сто золотых. Плевать мне на римлян.

– Поймают, отберут золотые да ещё накажут…

Небо, красное от заката, родные горы, ручей в каменных берегах, родная хижина, мать у порога… Как они далеко!

– Убегу, – решил Спартак. – При первой возможности убегу.

А центурион Гней Сцевин, обойдя палатки с новобранцами, вернулся к себе и с тоски напился в одиночку. Опять сотня фракийских воинов, которых за считанные месяцы надо превратить в воинов. Проклятое захолустье! О, злосчастное увечье при Орхоменте!..

Учебный лагерь, в который попал Спартак, – квадрат тысяча на тысячу шагов, обнесённый валом, рвом , частоколом и застроенный одинаковыми палатками, – был расположен невдалеке от побережья Эгейского моря, на реке Гебр, и насчитывал три когорты, состоявшие из проходивших обучение фракийцев, скифов, иллирийцев, македонян и греков.. Римские воины составляли костяк его. Тут всё делалось по звуку трубы. Труба будила по утрам и звала на утреннюю перекличку, возвещала начало занятий, время обеда, отбой и сон.

Центурион Сцевин считался одним из лучших преподавателей в лагере. Бывалый вояка, он прошёл с сулланской армией родную Италию, круша всё на своем пути, брал самнитскую столицу Бовиан, потом Рим; осаждал Афины. Обожаемый император лично произвёл его в центурионы на поле боя. Если бы не тяжёлое ранение в битве при Орхоменте, он и сейчас был бы рядом с Суллой и боевыми товарищами. Он знал, что здесь, на реке Гебр, он делает нужную работу: Сулла будет снова воевать с царём Митридатом, и ему понадобится много новых воинов, однако горестно сознавал, что лучшая часть жизни позади.

Для начала он обучил новобранцев строю. Дубина, а, точнее, узловатая виноградная лоза, резво гуляла по спинам учеников, – и фракийцы быстро усвоили римские воинские команды. Варварские юноши должны были влиться в легковооружённую пехоту вспомогательного войска; их следовало натаскать только в метании дротиков и стрельбе из пращей и луков. Но Сцевин учил тому, что знал сам. Не жалея сил, вбивал воинскую наук4у в тупые фракийские головы; если что лишнее, не повредит.

Фракийцев обрили; большинство тяжело переживало утрату своих пышных шевелюр. Одежду они донашивали собственную. Эконом сказал: станете воинами, дадим римское: калиги, полотняные панцыри, исподнее, – а пока ходите по-домашнему. И они ходили: мятые, серые рубахи до колен, шаровары, кожаные пояса, валяные шапки. Каждый день, несмотря на погоду, начальство загоняло купаться в реку. Горцы стеснялись наготы своих незагорелых тел, что всякий раз вызывало насмешки центуриона, щеголявшего загорелыми руками и ногами; правда, были они уже старыми, в синих венах и многочисленных шрамах.

– Урод к уроду, – говорил Сцевин эконому. – Грубое сложение – первый признак фракийца.

Эконом, тоже фракиец, согласно поддакивал. Этот старичок всю жизнь провёл среди римлян и уже подзабывал родной язык, но к новобранцам относился по-отечески. Фракийцы как фракийцы: квадратные фигуры и руки до колен, – зато крепко сшиты. А есть такие, что не уступят атлетам; вот хоть Спартак – чем плох?

Новобранцы ладили друг с другом, сторонясь лишь громадного дардана по имени Ре6улас. Дарданц – народ совершенно дикий, вместо домов живут в ямах, прикрываясь сверху навозными кучами. Один смельчак-однопалаточник, желая позабавиться, сказал что-то о навозных жуках. Ребулас, не изронив ни слова, встал и, приблизившись к остроумцу, так его тряхнул, что палатка заходила ходуном. Все вскочили.

– Эй, декурион, Ребулас его удавит, – встревожился Спартак.

Ребулас замедлил; лениво обернулся в ожидании, что скажет Амфилох. Но тот, не желая ссоры с силачом, медлил. Несчастный снова пискнул. Тогда задетый за живое Спартак бросился на выручку.

На шум явился центурион.

– Стоять! Не двигаться! – приказал он.

Повиновались. Выслушав доклад декуриона, Сцевин указал на Спартака и Ребуласа:

– Пусть подерутся. Но не здесь, а на улице.

Выйдя из палатки, новобранцы образовали круг. Спартак пританцовывал на месте, разминаясь и приглядываясь к противнику. Ребулас был тяжелее него, но навряд ли сильнее. Держать его на расстоянии, не дать себя подмять. Некоторое время они кружили под крики зрителей. Потом Ребуласу надоело, он сгрёб Спартака в охапку и навалился на него всей своей тяжестью. Понимая, что не выдержит и рухнет на землю, Спартак, изловчившись, подсек ноги противника, и тот неожиданно повалился навзничь. Некоторое время дарданец лежал на спине, удивлённо раскрыв рот. Зрители заорали и засмеялись. Ребулас медленно сел с тем же удивлённым выражением лица и вдруг, закинув голову, разразился хохотом. Спартаку так это понравилось, что он тоже засмеялся. Центурион, понаблюдав за весельем варваров, плюнул и удалился.

Нахохотавшись, новобранцы вернулись в палатку; Спартак – в обнимку с Ребуласом.

– А ты прыткий, – говорил дарданец.

– А ты тяжёлый, – отвечал бесс.

– Вы друг друга стоите, – весело похлопал их по плечам Амфилох.

Дни прохлдили, угнетающе однообразные и полные нелёгкого труда. Бежать из лагеря не представлялось пока возможности. Да и куда? В родные горы путь был заказан. Ученики Сцевина так выматывались, что вечером снопами валились на нары и засыпали мгновенно. Спартак успевал вспомнить родную хижину, по которй продолжал сильно тосковать. Как мать одна справляется с хозяйством? Кто помогает ей пасти овец? Иногда на память приходила Ноэрена, наполняя грудь болью, будто битым льдом. Он гнал прочь мысли о безумной жрице, – но сумрачное и нежное лицо её упорно плавало перед глазами.

Учиться Спартаку было интересно. Он сбежит от римлян, но вначале овладеет воинским ремеслом. Особенно ему нравилось, когда центурион усаживал их всех в круг, звал старичка-эконома, чтобы тот переводил, и начинал что-нибудь рассказывать. Сцевин участвовал во множестве сражений с воинами разных народностей, из которых римляне всегда выходили победителями. Спартак быстро усвоил ту истину, что превосходят римляне противника не количеством и храбростью, но порядком и дисциплиной: римская армия – это железный кулак; варварская – сборище, толпа. Снова и снова ветеран вспоминал лучшие часы своей жизни. Чаще всего он рассказывал новобранцам про осаду Афин, в простоте душевной полагая, что юные варвары не могут не восхититься тем, как безжалостно была уморена голодом, залита кровью, разграблена и сожжена святыня Эллады.

Сцевин утверждал, что одним из первых взошёл на городскую стену. Римские воины устремились следом, сокрушая на пути всё живое. Рыночная площадь была завалена трупами горожан, и воины ходили по щиколотку в крови эллинов: Сцевин своими руками оттащил несколько трупов, чтобы открыть сток крови. За этим делом его и застал богоравный полководец, объезжая захваченный город. Сцевин увидал страшное, мертвенное лицо с прозрачными , беспощадными глазами. Утром, когда они ещё только карабкались на стены и Сцевин вырвался вперёд, он чувствовал на себе окрыляющий взгляд императора.

– Этому мало венка, – сказал Сулла, поглядев на воина. – Подойди, – велел он. – Сулла производит тебя в центурионы, и ты займёшь первое же освободившееся место.

– Моя жизнь принадлежит тебе, Сулла, – счастливо прохрипел Сцевин.

Ребулас сказал:

– Не хочу я шлёпать по крови. Лучше жить в навозе.

Амфилох, их декурион, прикрикнул:

– Не распускай нюни.

Спартак понимал и того, и другого. Ребуласу, привыкшему к родной вольнице, невмоготу были римская дисциплина, лагерное житьё по трубе.. Амфилох, весёлый и общительный житель побережья, легко болтавший на языке эллинов, ставший в лагере начальником, чувствовал себя неплохо. Остальные семеро однопалаточников колебались: были такие, как Ребулас, готовые задать стрекача, а были и как Амфилох, мечтавшие о военной добыче. Что касается Спартака, он всё ещё не мог решить, как лучше поступить. Мир, в котором он жил до сих пор, вдруг стал таким маленьким, отодвинулся куда-то в прошлое. Он уже выходил из лагеря: несколько раз его декурию отправляли на рубку дров, на рытьё канавы. И – не убегал. Нет, он не забыл ни своё намерение, ни родной дом. Но прошлое казалось сном. За всю свою прежнюю жизнь он не узнал столько нового, сколько за несколько месяцев в лагере. По утрам он вскакивал раньше всех, полный жадного ожидания дня; хотя, казалось бы, что хорошего ждало его, кроме грубости центуриона и тяжёлых упражнений? Он радовался любому знанию и готов был по крохам собирать его где угодно. К тому же никогда в жизни у него не было столько друзей: десять человек, включая эконома. Медлительный Ребулас рассказывал ему про своё житьё-бытьё в глухомани, а бойкий Амфилох, успевший пошататься по свету, о многих своих приключениях и обычаях разных стран, – особенно эллинских. Со своей стороны Спартак объяснял однопалаточникам то, что оставалось для них непонятным в поучениях центуриона, чертил на земле план военного лагеря, расположение боевых линий. Ему пришлась по нраву стройность римского легиона, разумная сложность крепко сбит ой воинской машины, именуемой римским войском. Сцевин не был щедр на слова, предпочитая дубинку и отрывистые команды, но даже то немногое, чему он обучал, было полезно для любознательного юноши.

Однажды восьмую декурию послали за дровами. Углубившись в кусты, Спартак сноровисто работал топором, выбирая ветви потолще, тщательно их обрубал, аккуратно складывая жердину к жердине. Привычная работа радовала его: рытьё земли было гораздо труднее. Воины разбрелись по зарослям, тут и там слышалось постукивание топоров. Наготовив достаточно дров, он присел на кучу веток передохнуть и задумался. Как-то дома? Мать, конечно, знает, куда отправили против воли сына. Под силу ли ей будет перезимовать в одиночестве, не подготовившись, как следует, к холодам? Допустим, он встанет сейчас, заткнёт топор за пояс и пошагает в родные горы, – но что сделает центурион с АмфилохомДенкурион пострадает больше всех, но и другим однопалаточникам достанется: в случае порбегов римляне бывают беспощадны. Декурию тут же расформируют, рассуют ребят по разным палаткам. За беглецом отправят погоню. Ему придётся отсиживаться в какой-нибудь норе, как зверю лесному. Да и нет тут подходящих нор: побережье густо заселено. В лагере уже бывали случаи побегов, и никому не удавалось добраться до дома: беглецов ловили и беспощадно наказывали.

Что-то хрустнуло в кустах. Он повернулся – и не поверил глазам: у куста стояла Ноэрена! Нет, – мальчик в бедной одежде горца, с ножом за поясом. Но это была Ноэрена, её неистовые глаза смотрели на него из-под низко надвинутой войлочной шапки. Дочь вождя бессов, главная жрица Диониса-Солнца стояла в нескольких шагах от него, недоуменно разглядывая его. Её удивление было понятно: за немногое время, проведённое в римском лагере, в нём не осталось ничего от юноши-бесса, порождения горных лесов, которого она знала. Исчезла пышная шапка волос, делавшая его голову похожей на золотистый шар; он был коротко острижен и гладко выбрит, красен от загара; грубый плащ римского легионера покрывал широкую спину, на оголённых ногах красовались разношенные калиги.

– Ноэрена! – удивлённо выдохнул он, приподнимаясь.

Устремившись друг к другу, они сбивчиво заговорили:

– Как ты здесь оказалась?

– Ты стал римским воином?

– Но почему ты здесь, одна, в мужской одежде?

– Ты позволил римлянам остричь и обрить себя?

Они задавали друг другу вопросы, не слушая ответов. Радость нежданной встречи тёплой волной накрыла обоих.

– Я тебя нашла, – наконец счастливо улыбнулась она.

– Ты искала меня?

– Да, ты догадлив. Дорога оказалась нелёгкой. Но ведь я твоя жена, и должна быть рядом.

– Ты моя жена?

– Ты уже успел позабыть про это?

Бросившись ему навстречу стремительно, как рысь, она крепко обняла его со словами:

– Вот так же сильно ты станешь любить меня всю жизнь. Сам Дионис назначил нас друг другу. Не мне противиться его воле.

Её гибкое тело было мускулистым и сильным, как у мальчика; и вся она уродилась ему под стать. Никакой другой подруги он и пожелать не мог.

– Ты называешь себя моей женой, Нозрена? – не сразу разомкнув её руки, осведомился он.

– А кто же я? – победно блестя зубами, засмеялась она.

И он сказал:

– Тогда и я твой муж. Божество нас видит, а другого свидетеля нам не надо.

– Я несколько раз вопрошала богов. Ты мне на роду написан. Наши судьбы слиты сильнее, чем думаешь ты, и, может быть, хочется мне. Тут ничего не изменить.

Он молчал, радостно чувствуя, что эта прекрасная женщина отныне и навсегда будет принадлежать ему.

– Бежим! Бежим сейчас же, – предложила она. – Я не одна: со мной слуги и лошади. Супруг главной жрицы Диониса-Солнца, со временем ты станешь владыкой бесов. Твоей власти покорится Когеон, а затем и вся Фракия. Ты станешь царём фракийцев. Мы, самый многочисленный народ на свете, не имеем своего царя. Когда мы объединимся и увидим, как нас много, то завоюем весь мир. Так хотят боги.

Ноэрена, – напомнил он, – я римский новобранец, простой воин. Пара ли я тебе?

Она страстно воскликнула:

– Я ненавижу твоё настоящее убожество. Я люблю твоё будущее величие.

Придя в себя, Спартак больше не слушал её убеждений.

– Если мы тотчас убежим, нас схватят уже на следующий день. Здесь полно римлян и их приспешников. Да и куда мы направимся?

– Или в горах для нас не найдётся укромного места?

– Думаю, не найдётся, – печально подтвердил он. – К тому же я не могу бросить декурию. Нет, если бежать, то вместе с моими товарищами и как можно дальше от родных мест. – Ему на ум пришла Эллада, увидеть которую он давно мечтал, но говорить об этом Ноэрене он не стал.

Они расстались в счастливой уверенности завтра же повидаться и обсудить свои намерения досконально. Над зарослями уже неслись звуки военной трубы, призывавшей воинов в лагерь, следовало поторопиться. На несколько жарких поцелуев времени молодой паре всё-таки хватило.

На другое утро новобранцев внезапно подняли с места и отправили не на заготовку дров, а в поход. Куда и зачем, никто не знал. Сцевин учил, что первая доблесть римского воина – ни о чём е спрашивать, но чётко выполнять приказ начальника. Спартак надеялся, что, вернувшись, он найдёт способ тотчас повидаться с Ноэреной, но их вели всё дальше и дальше от лагеря.

Когда, после нескольких дней перехода новобранцы оказались на берегу Пропонтиды, их спешно заставили принести присягу на верность сенату и народу римскому, а потом загнали в трюм и переправили на малоазийскую сторону.

– Такова воинская доля, – твердил центурион. – Воин не должен спрашивать ни о чём. За воина думает начальство.

В трюме не было окон. Спартак слышал, как под ногами дышала непостижимо громадная бездна. В эти минуты, полные страха, темноты, терпких запахов моря, обетов и проклятий, он упрекнул себя за пагубную любознательность, удерживавшую его так долго в римском лагере, а теперь увлекавшую в неизвестность.

Прощай, Фракия!

Ч а с т ь 2. ПЕРГАМ

Корабль, гружёный фракийскими новобранцами, бросил якорь в малоазийском порту. Живой груз вывели из трюма. Центурион Сцевин построил обалдевших от солнца и морского путешествия парней и держал перед ними краткую речь. Потом он приказал двигаться вперёд. Проходя строем вдоль причалов, фракийцы жадно озирались по сторонам. От разноцветных одежд и необычных лиц, от вида вытащенных на берег многочисленных кораблей рябило в глазах; от пронзительного говора, скрипа и скрежета звоном шла голова. Прямо на земле, среди бочек, тюков и амфор, сидели грузчики, – курчавые, загорелые, в широких шароварах, и ели какие-то жёлтые стручки. Прошёл толстогубый человек совершенно красного цвета и с чертами лица столь удивительными, что фракийцы стали толкать друг друга локтями, перешёптываясь: египтянин. Мелькнул арап, чёрный, совершенно ни на кого не похожий. Красотка с пышными боками и подрисованным лицом , откровенно улыбнулась им. Спартак даже спткнулся, заглядевшись на неё, Ребулас расплылся в ответной улыбке, Амфилох же послал ответный поцелуй. Кроме неё, на них никто не обращал особого внимания: подумаешь, отряд фракийцев; пускай себе топают, – должно быть, в Пергам, в римский лагерь.

И фракийцы топали. Незнакомый портовый город остался за спиной; вокруг дороги потянулась скудная равнина, поросшая колючками, по-зимнему бурыми. Азия, другая часть света. Спартак шёл в воинском строю, глотая пыль чужой земли, и тоскливо думал, что с каждым шагом расстояние между ним и родным домом, между ним и Ноэреной всё увеличивается. Зачем он медлил, зачем не рискнул бежать? Теперь он никто, номад, насильно превращённый в римского наёмника, которого против воли гонят неведомо куда защищать неведомый Рим. Сцевин поглядывал на него подозрительно и на привале внезапно спросил, какое у парня настроение. Хорошее, ответил Спаратк, ведь впереди их ждёт военная добыча и слава. А на каверзный вопрос центуриона, не испытывает ли он недовольства из=за того, что неожиданно очутился в Азии, бодро отчеканил:

– Закон нашей жизни – воинский приказ; своей воли у воина не должно быть.

Поджав губы, Сцевин отошёл.

В пути не обошлось без приключений. На воинский обоз, тащившийся сзади отряда, напали разбойники-галаты. Сцевин мигом развернул и построил свою сотню. В бою его воины блеснули отличной выучкой. Галаты, не ожидавшие отпора, рассеялись.

Спартаку запомнился молодой галат, с хриплым криком бросившийся на него. Фракиец использовал отработанный на чучеле приём и вонзил меч в противника. Злое тело обмякло, рухнуло на землю, и чужая галатская кровь брызнула в лицо римскому наёмнику. Его изумила лёгкость, с какой совершилось убийство. Боевой меч был, как пёрышко, по сравнению с учебным, а приёмы он затвердил крепко, раз навсегда.

– Готов! – крикнул со злобной радостью центурион.

Значит, человека так легко лишить жизни? Спартак несколько раз удивлённо оглядывался на труп: не может быть, он оживёт. Но галат не двигался.

Вечером новобранцы долго не могли уснуть, хотя дневной переход был тяжёл, и много сил отняло сооружение лагеря, в котором они проведут только одну ночь. Взбудораженные кровавой стычкой, они ворочались, вздыхали, разговаривали в полусне. Спартак лежал неподвижно, на спине, заложив руки под голову и глядя на потолок палатки. За несколько стадий отсюда, под чёрным азийским небом валялись их мертвецы, – если только уцелевшие галаты не унесли своих. И тот косматый, из тощего тела которого он вырвал сегодня свой хорошо наточенный меч. Он убил, потому что его хотели убить. Убил легко и красиво; центурион назвал «молодцом». И тело галата, так легко и стремительно бежавшего ему навстречу, превратится в падаль, сгниёт. А душа? У фракийской души есть надежда попасть на великий пир Залмоксиса, – но каково придётся бедному галату? Сегодня убил он; завтра могут убить его. Он исчезнет бесследно, как снег на ладони, как соль в воде… Мать никогда не узнает. Полный смятения, юный варвар полночи размышлял, так ничего и не решив. Вокруг вздыхали, храпели, бормотали во сне соратники.

Вымеряв ногами расстояние от Геллеспонта до Пергама, приближавшиеся к цели пути фракийцы чувствовали себя уже бывалыми воинами. Но центурион сказал:

– Вы ещё не хлебнули настоящей жизни. Счастье воина – война. Победителям полководец дарит город, где всё твоё – вино, золото, девки; в награду воину – лавровый венок. Будет и у вас праздник, погодите. Ждите его, стремитесь к нему, молите своих богов поскорее послать его вам.

И новобранцы весело шутили, смеялись, распевали непристойные песни, храбрясь. Спартак молчал в растерянности: завидная ли это доля – грабить и убивать мирных людей?

Знаменитый горд Пергам, некогда столица славного царства, уже полвека являлся главным городом римской провинции Азия: последний царь Аттал Ш, умирая, завещал свою страну Риму. В опустевшем царском дворце сидел римский наместник. Новые хозяева оставили в неприкосновенности обычные греческие учреждения, существовавшие у пергамцев: народное собрание, городской совет, выборные должности, филы и демы, но подчинили их власти проконсула и и обложили налогами. Рим забирал всё лучшее у пергамцев: блестящие, переливающиеся радугой ткани – гордость местных ткачей. Пушистые и нарядные ковры, знаменитых пергамских скакунв, превосходный материал для письма, выделываемый из телячьих кож и называемый пергаментом, мрамор, свинец, цинк, – и людей: он и угонялись в рабство. Взамен новые хозяева построили несколько отличных дорог, возвели амфитеатры для травли животных и цирки для бега колесниц, а также сеть общественных уборных с проточной водой, – сооружений, которыми они с удовольствием пользовались сами и приохотили горожан.

Недавняя война с понтийским царём Митридатом, после которой этот заклятый враг Рима не успокоился, но продолжал создавать новое войско, обеспокоило власти. Проконсул потребовал у Рима подкреплений, следствием чего и явилась внезапная переброска фракийских новобранцев в Азию.

Отряд Сцевина приближался к Пергаму. Потянулись пригороды – селения, сады и огороды, кладбища, утопающие в зелени загородные виллы; казалось, не будет конца этому пергамскому ожерелью. Но вот вздыбились к небу, закрыли полгоризонта мощные стены , которые Спартак издали принял за горную цепь, – а над стенами возносились белые, хрупкие здания с колоннадами, шпили и башни столь высокие, что, казалось, они прнзают синее небо. Центр города стоял на горе, отчего возведённые на ней здания казались непомерно высокими.

Фракийцев в город не повели, но погнали вдоль стен к воинскому лагерю.

– Ну, вот мы и добрались, – сказал Сцевиню – Теперь вы не ученики, а воины вспомогательного войска. Вы призваны помогать нашим доблестным воинам защищать владения Рима. Раньше здесь шли непрерывные войны. Мы пришли в Азию и установили римский мир. Теперь дикари благоденствуют под нашим владычеством. Римляне – оплот мира, и свободы, гроза тиранов. Со временем вы оцените высокую честь служить в римских вспомогательных войсках.

Эх, жаль, старичок- эконом остался во Фракии, некому было перевести замечательную речь центуриона, – и молодые воины её не поняли: их латынь ограничивалась ругательствами и воинскими командами.

Лагерь под Пергамом был точной копией лагеря на реке Гебр, – и Спартаку уже казалось, что он никуда не уезжал. Тот же Сцевин, та же муштра с утра до вечера, тот же тяжёлый труд землекопов. В город молодых воинов не выпускали. Ветераны пугали новичков рассказами о Митридате Понтийском, с которым им рано или поздно придётся сражаться. Говорили, что понтийскй царь – великан выше человеческого роста и со звериным рыком; у него на СП инее растёт львиная грива; ни один меч его не берёт, ни один яд не действует на него, потому что вавилонские маги совершили над ним тайные заклятья; чтобы оставаться вечно молодым, он съедает каждый день по сердцу младенца. Доблестный Сулла недавно разбил его, отобрал весь флот и несчётно золота, однако царь продолжает строить козни против Рима и тайно готовится к новой войне, которую не миновать.

– Скорей бы уж, – мечтательно говорил Амфилох. – Так хочется разбогатеть.

Восьмая декурия считалась образцовой, и однажды центурион разрешил главе её Амфилоху увольнительную в город, позволив взять с собой нескольких сослуживцев. Декурион прихватил друзей. Им выдали немного денег, велели держаться кучей и вернуться в лагерь до захода солнца.

– Ну, ребята, теперь мы повеселимся, – весело сказал Амфилох, едва они вышли за ворота лагеря.

Оживлённо обмениваясь мыслями о ждущих ьих удовольствиях, фракийцы затопали к городу.

– Я сто лет не ел жареной колбасы.

– А пил вино, пил много ты эти сто лет?

– Эх, хлебнём…

– Ну вас, обжоры и пропойцы! Я слышал, пергамские девчонки – первые распутницы на свете и берут совсем недорого.

– И пергамских девчонок поглядим.

Спартак с некоторой тревогой прислушивался к разговорам товарищей. Больше все6го ему хотелось поглазеть на пергамские улицы, а потом остановить какого-нибудь прохожего поприветливей и спросить, где тут можно встретить философа. В последнее время юношу одолевало множество мыслей. Позволено ли человеку делать вс1, что ему заблагорассудится? Что будет после смерти? Где центр мира? Где его граница и что за нею? Он иногда спрашивал об этом сослуживцев; те недоуменно молчали. Амфилох посоветовал ему найти философа, то есть любителя мудрствовать, из числа тех, что часто болтают перед зеваками на улицах эллинских городов и могут ответить без запинки на любой вопрос. А ветераны говорили, что в Пергаме философы на каждом шагу.

Едва миновав городские ворота, фракийцы увидели харчевню, и возле её входа цветастую группу уличных соблазнительниц.

– Смотри, смотри! – разинули они рты.

Женщины заулыбались. Одна из них, толстуха в три обхвата с детским личиком, произвела неизгладимое впечатление на Ребуласа. Громадина расплылся в улыбке.

– Вперёд, – скомандовал ему Амфилох.

Толстуху звали Лалагой. Она была такой полнотелой, что молодая её, розовая плоть нависала над браслетами, надетыми когда-то выше локтя. Подхватив лалагу под руки , Ребулас и Амфилох устремились в харчевню; следом за воинами потянулось несколько женщин. Воспользовавшись суматохой и весёлой толкотнёй, Спартак быстро направился вверх по улице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.