Ольга Апреликова
Злое Лето

Глава 1. Злое Лето

– …Тот, кто убьет претендента, получит корону!

Солнце так прокалило арену Нижнего двора, что грунт пошел трещинами. Но красная черта, разделившая все пополам, блестела свежей краской, как только что пролитой кровью. Рокот на миг закрыл глаза. Ноги немели под коленками. Наверно, царятам в самом деле нужна корона. И сейчас они его убьют.

Он стоял у черты, сжимая бесполезный деревянный меч. У царят мечи из той же кучи – деревяшки для тренировок. Но он – один. А их – двадцать девять, рожденных на небе. И каждый выше его на голову.

Да, временами они готовы были пришибить его на месте – и тут же сердечки свои щенячьи отдать за одно слово. Любили. Ну и что – он тоже любил. Но он был – не они. Другой. Но все равно – брат.

Двоюродный, сын сестры царя. Младше их, царевичей, на два года. Дома-то он выучил со слов матери, как урок:

– Жил-был царь, твой дядя, который за всю жизнь никакую девушку не полюбил настолько, чтобы жениться. И, когда настала осень его жизни, он дерзнул обратиться к Небесным Силам с просьбой о наследнике, который будет полностью подобен ему самому. Небесные Силы обладают волшебным могуществом и могут исполнить, что угодно. Но Небесные Силы коварны. Небесные Силы смеются над людьми. Они согласились выполнить царскую просьбу – в обмен на один урожай людей. Царь был доволен таким договором. Небесные Силы в ту же ночь наслали на людей цепенящие сны и забрали из материнских рук всех младенцев, родившихся в царстве за последний год. Даже племянника царя, твоего старшего брата, моего крошечного первенца. Забрали всех. Настало черное утро. От горя матери теряли рассудок, а униженные отцы перестали считать себя мужчинами. В домах стоял вой. И я бросила брату под ноги корону и навсегда уехала из столицы в замок мужа, герцога Синих Гор.

Небесные Силы коварны, помнишь? И вот через год они принесли царю желаемое. Но не единственного царевича. А тридцать белых колыбелей. В одной спала прекрасная девочка. В остальных – крепкие мальчики, одинаковые, как капли воды, полностью подобные самому царю. Двадцать девять наследников и одна царевна!

В детстве эта головоломка занимала: что, в самом деле, будет делать царь с этакой прорвой одинаковых наследников? А вот он, Рокот, один у родителей, и по важным поводам называется «Княжич». В те дни мир был ясен, как солнце в небе, понятен и всем видимым куском принадлежал сильному и огромному, как великан, отцу. Красивый мир: лабиринт зеленых ущелий и пышных долин в синем круге гор, сияющих снежными шлемами у самого солнца. Террасные поля. Яблоневые и вишневые сады, пастбища. Таинственные пещеры. Дороги, укрепленные опорными стенками, канатные переправы, стальные ажурные мосты над пенными сумасшедшими речками. Рудники и медеплавильные заводики. Искусно вырубленные в скалах городки со школами и рынками, дозорные башни на вершинах. Караваны торговцев и отряды солдат, стада и отары на альпийских лугах, густые грабовые леса внизу и хвойники повыше, водопады и высокогорные синие озера. А он сам владел такой же точно страной, только не живой, а вылепленной из глины. Страна называлась «Карта». С крохотными домиками и речками из серебра. С лошадками и барашками, с повозками, с солдатиками и человечками. И если где-то по воле отца строили настоящий мост, то в Детскую башню приходил старичок-мастер и любовно возводил такой же мостик.

Теперь Детская башня заперта, а карта накрыта мягким войлоком. Настоящее же княжество Синих Гор со всеми башнями и водопадами, стадами и солдатами принадлежит ему. Он – князь Синих Гор.

Но он будет жить на равнине, далеко-далеко от гор. В громадном, как город, дворце. Потому что князья, особенно малолетние и осиротевшие, с царями не спорят. А царь велел, чтоб он воспитывался в царском доме. С царскими сыновьями. Которых двадцать девять одинаковых, и, говорят, рослых и свирепых, мальчишек.

– Ты – претендент, а не племянник, – в злые дни, собирая его к царю, объяснила мама. Она стала похожа на худого мужчину в платье, потому что состригла поседевшие волосы из-за траура по мужу. Большой живот, в котором новый братик, страшно мешал ей, и все казалось, что она зачем-то засунула под платье подушку. – Не верь ему, как бы ласково он с тобой ни говорил. Понял, Князь? А теперь запоминай, как устроен царский дворец. Он выстроен девятью секторами над древним подземным лабиринтом и пронизан тайными ходами… Нет ничего страшнее, чем пропасть в лабиринте навсегда! Так, не смей выть! Князья не плачут!

Да, князья не плачут. Рокот и не плакал. Он даже на похоронах отца не плакал. Гроб был закрыт, потому что тело сорвавшегося со скал отца страшно изуродовано. И он смотрел на черное дерево гроба и повторял про себя слова матери: «Князья не плачут».

Мир без отца стал злым и неправильным: бездомность, долгая дорога, злая жара и огромность плоских равнин. Тут даже небо казалось плоским, как плохо побеленный потолок, а лето – злым. Когда горы превратились в голубые зубчики на горизонте, он перестал оглядываться и попросил карту. Дали, помогли сориентироваться в масштабе. Княжество Синие Горы оказалось крошечным, с ладошку. Он, защищая, прикрыл его и стал изучать огромный плоский мир: паутина дорог и рек и Столица, золотая блестка в середине карты, куда вели все дороги.

Когда с низкого голого перевала открылась мозаика города, занявшего почти всю долину, он подумал, что, нверно, тем, кто живет под позолоченными крышами, кажется, что весь мир – это столица. А в середине – громада дворца… Но мозаика, конечно, красивая. Сверкает на солнце. Посмотреть бы сверху: а что сложено-то из мозаики? Но подняться не на что. Все ровное… Только птицы летают и видят, какие картинки люди складывают из городов и дорог. И Небесные Силы все это уж точно видят.

И, хоть бы кто внятно объяснил, что такое эти Небесные Силы! Самый понятный ответ давно дала мать: когда она в детстве была царевной и волшебницей, с ней дружил волшебный маленький вестник Небесных Сил. А вообще Небесные Силы – это народ, который издревле живет высоко над небом в звездной тьме и который так много знает, что владычествует над мирозданием. Крупная низкая звезда, что медленно ползет ночами через черный небосвод – это их огромный город. Небесный город. И, да, сынок, они вмешиваются в нашу жизнь, если хотят. Они пасут нас так же, как мы своих коров и овец. И, как мы берем у скота шерсть, молоко и мясо, так же и они берут у нас то, что им нужно. «Урожай людей»? Да, но так редко бывает. Чаще всего они покупают овощи, фрукты, рыбу. У нас в Синих Горах – виноград, красную соль, медь и олово из рудников, редкоземельные металлы и иногда что-то по заказу, например, семена цветов…

Он каждый вечер в дороге на ночевках смотрел на эту зеленую колючую звезду. И что, там растут цветы?

Пыльный дворец, ветхий под золотом и бронзой, казался выгоревшим от солнца. Царь – пугающе похож на его мать, они же двойняшки. Но будто старше матери на тысячу лет. Худой, в короне, седой старик с серыми глазами, жуткими, как блеск меча. И, как дворец, весь в золоте. С такой же, как у матери, привычкой говорить прямо:

– Да, ты – претендент. Мои дети и ты – внуки одного царя. Поэтому ты здесь: я хочу, чтоб ты рос вместе с ними, на моих глазах. Хочу, чтоб ты был опорой трону, а не врагом. Тебе ясно, мальчик?

Ясно, ага. Еще ясно, что его княжество – закрыть ладошкой, а у царя – все остальная карта.

Он знал, что двадцати девяти о нем сказано то же: трону нужны братья, а не заклятые враги. Но все равно подводило живот от ужаса, когда наставник вел в Детский Дворец и дальше, в класс к жутким, рожденным на небе мальчишкам:

– …пятнадцать парт, как раз место для тебя и найдется.

– Сестра не учится с ними?

– Нет.

– Мне можно с ней познакомиться?

– Да. Ты тоже ей братец, хоть и двоюродный. Сегодня очередь навещать сестру – у Двадцать Второго. Жди – ты тридцатый.

– Она похожа на них?

– …Да. И нет, – не сразу ответил наставник. – Она больше чем человек. Волшебница. С ней разговаривает Вестник Небесных Сил, который присматривает за нашим выводком… То есть за царевичами.

«Выводок» встретил молча. Дисциплинированные. Не похоже, что свирепые. Скорее, умные и уставшие.

Белый класс, белые парты, открытые окна с белыми занавесками. Наставник что-то говорил – никто не слушал. Царевичи – смотрели. Глазами его матери. Загорелые, в легкой белой одежде – он, в траурном черном кафтане с воротником под горло, в их жарком белом мире чувствовал себя потной и глупой вороной. Что же делать? Как показать им, что он их, родных, хоть они и рослые такие, тяжелые, больше не боится? Он повернулся к наставнику и велел:

– Уйдите.

Тот поперхнулся на полуслове.

– Мы вас сейчас не слышим, никто, – пояснил он мягко. – Уйдите. Дайте нам время.

Двери закрылись. Мальчишки смотрели: кто жадно, кто с усмешкой, кто грустно. Они разные! Ох, какие же они разные! И из-за того, что их внешность отлита один в один, эта разница только заметнее! Он расстегнул ворот камзола, а потом подумал – и вовсе снял. Остался в белой, как у них, рубашке, выкинул камзол в открытое окно и сказал:

– Меня зовут Рокот. Я – внук Злого Лета, как и вы. Но еще я – внук Синих Гор! И сам – князь Синие Горы!

– Ты – сын волшебницы, сестры нашего отца, – сказал мальчик на первой парте. – Ты младший. Но храбрый, ага.

– Не бойся, Младший, – невесело сказал кто-то с последних парт. – Рокот. Имя уж есть…

– А у вас – нет имен?!

– У нас – вот, – мальчик за первой партой шевельнул рукой, и под коротким рукавом Рокот увидел сначала причудливо вытатуированный, посверкивающий золотыми блестками браслет чуть повыше локтя, а потом в браслете – цифры в узоре: «12». – А имя мы должны заслужить.

– …Небось вам сказали, что имя будет только одно? – сморщился Рокот. – Кто заслужит имя, тот и наследник?

Утром братья растолкали и потащили в Нижний Двор. Он зевал и спотыкался. После бессонной ночи мир казался нарисованным. Ночью царята перепутались, сидели везде, даже на полу, в большой, но все равно тесной спальне, куда втиснули еще и тридцатую кроватку, на подоконниках, на спинках кроватей – свободные и неразличимые. Номеров-то не видно, только непонятные золотые блестки, как светлячки. Он «ловил светлячков», трогал братьев за уши, волосы, плечи, брал за руки, заглядывал в темные лица с блестящими глазами – да какие ж они родные! Целая куча старших братьев! А в голосах – нотки голоса его матери. Интонации. Смешки… Жесты! Поворот головы! Жесткие волосы! Все, как у нее! Ну – да. Ведь если они – копии царя, значит, двойняшки его матери. И такие же, как она, жутко умные.

В Нижнем Дворе мальчишки скинули рубашки и, наращивая скорость, побежали по периметру Двора. Он старался не отставать. Первый круг… Третий… Пятый… Тут где-то под Нижним Двором есть вход в зловещий лабиринт под Дворцом. Показалось, что шаги отдаются гулко, будто над пустотой… Вряд ли. Даже если так, тут еще несколько метров грунта и мощные перекрытия сводов. Десятый круг… Двенадцатый… Какая ж тут жара уже с рассвета, какой тяжелый, пыльный воздух…

В калитку вошел худой дедок-наставник, в синих шароварах, с повязанной рваным белым платком головой, и Рокот почувствовал воткнувшийся меж лопаток острый взгляд. Ну, да. Он тут – событие, да еще какое… Претендент, ага. Неужели все, и царь тоже, думают, что он хочет престол Злого Лета? Да на кой, если есть Синие Горы? И вдруг мороз продрал по коже: а если царь возьмет и отберет Княжество? Он ведь царь, вся карта, ему все можно?

Когда пробегали мимо дедка-наставника – двадцатый круг! В глазах темнеет! – тот вдруг жестко выхватил его вереницы, и, не успел он вывернуться, поставил перед собой.

–…такой тощий, мелкий, – проворчал старик. – Голова кружится?

Он кивнул. Голова правда кружилась от жары и густого воздуха. Сквозь темные пятна в глазах не удавалось разглядеть лицо старика, сквозь испуг – понять, чего старик хочет.

– Как ты еще мал, – голос дедка чем-то тревожил. – Не бегай больше по солнцу сегодня. Пойдем-ка в тень.

В тени галереи стояли запотевшие кувшины с водой, и дедок кивнул попить. Он попил. Немного. В голове прояснялось.

– Сядь, – дед хлопнул по лавке рядом с собой. – У вас там в Синих Горах народ воинственный… Ты худой, но мускулистый – похоже, учили сражаться?

– Нет, – ответил он правду. – Учили, как уцелеть, если нападут. И как убивать. Но я еще никого не убивал.

– Я так и думал, что честной схватке ты не обучен.

– Честных схваток не бывает, – повторил он слова своего мастера, которые слышал лет с трех.

Мальчишки тем временем разобрали со стоек тупые копья, разбились на пары, и Двор наполнился звонким стуком дерева.

– Почему ж не бывает. Вот, – кивнул дедок на мальчишек.

– Они не сражаются, а отрабатывают приемы. И дают их отработать друг другу, – понаблюдав, сказал он. – Вы ж не стравите их всерьез.

Да царята сами не дадут вам этого сделать, – подумал он, разглядев сосредоточенные, без азарта, лица братьев. Они приостанавливались, поправляли друг друга. Они не будут сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Они ведь братья.

– Ты свалился с гор на наше счастье, – сказал дед. – Видишь, как они вяло сражаются?

– Никто из них не хочет никакой заметной победы, – Рокот смотрел под ноги, чтоб старик не понял ничего по его глазам.

– Умник, – без оценки, будто поставив зарубку для памяти, сказал дедок. – И не одним только боевым искусствам тебя учили.

Учили, ага. Каждый день. По многу часов. Драться – тоже. А отдыхом считалось изучение иноземных языков.

И только ночью, без сна мучаясь с жаркой подушкой и всеми впечатлениями дня, он осознал: а утром в Нижнем Дворе дедок-то, в пыльных шароварах, в старой косынке – смотрел пристально, насквозь. Выцветшими, серыми, колючими глазами царя. И голос – тот же.

Неделя пролетела, как один день. Он вжился, он стал как братья, только меньше. Носил белые штаны и рубашки, из которых они выросли. Во время уроков Рокот догонял братьев, читал скорее их старые тетрадки. Изучил унылую половину Детского дворца, где они жили: большие ограничили царятам пространство, чтоб все были на виду. А вообще Детский дворец – огромен. И полон потайных ходов и сокровищ, запертых от царят. Мама говорила, тут каждый царь то этажи достраивал и перестраивал, то башенки возводил… Целый лабиринт, пыльный, прокаленный солнцем, и всегда надо следить, куда идешь, и выглядывать в окна для ориентации, а в тайные ходы сразу не соваться. Он следил. Не совался. И все равно, если шел один, то и дело запутывался, оказываясь перед заколоченными дверями. А ведь кроме системы тайных ходов во Дворце, внизу-то, под ним есть еще тот, скрытый в вечном мраке. И, наверное, полный чудовищ. Глубокий. С невозможным, немыслимым сокровищем на дне.

Двадцать Девятый ушел к сестре, а завтра его черед – Рокот не знал, куда себя деть. Во дворе росло персиковое дерево: внизу только листья, а самые спелые персики с верхних хрупких веток братьям не достать. А он-то еще легкий – залез на самую макушку. Один персик, обливаясь соком, съел сам, а потом позвал валяющихся на травке под деревом Пятого и Девятнадцатого, и стал аккуратно передавать им тяжелые шершавые плоды. Те, обзывая его горной мартышкой, передавали их другим внизу, кто-то относил и складывал персики рядком на бортике едва живого фонтана, а кто-то считал вслух:

– Девятнадцать, двадцать… Нам надо еще девять… ой, десять!

Причислили уже… Хорошие они все-таки. Изворачиваясь между тонкими ветками, дотягиваясь до позолоченных вечерним солнцем персиков, он потихоньку спросил у Девятнадцатого:

– А сестра – какая?

– Добрая, – сразу понял брат. – Не бойся. Она тебя ждет. Ей интересно. Мы все ей теперь про тебя рассказываем. Ты ведь… Нам нравится, что у нас теперь есть Младший.

– Вы мне тоже нравитесь. Но вообще… Меня царь заставил. А сам я хочу к маме, – сердито и честно сказал он, чуть не заревев и, чтоб скрыть это, отмахиваясь от тяжелой пчелы. – Она там совсем одна. И у нее уже, должно быть, родился ребеночек. А я тут… И ничего про них не знаю. Хочу домой, чтобы их защищать. Ну, и просто хочу к маме.

– Как это – чтобы мама есть?

Он смотрел снизу, из темных листьев, ясными и печальными глазами. Внизу стало тихо, а потом из листьев высунулось лицо Пятого с такими же ясными и жадными глазами. Рокот вздохнул:

– Вот вы, наверно, больше всех на свете любите сестру. Да?

– Да, – в тишине ответил кто-то совсем снизу, с земли.

– А мама… Ну, она как воздух. Как солнце. Как сто сестер, наверное… И у вас сестра – она вроде бы волшебница, правильно я понял?

Пятый пожал плечами. Двенадцатый подумал и кивнул.

– А мама – только в детстве волшебницей была. А теперь – живая, настоящая… Мама. И я все боюсь, что с ней что-нибудь стрясется. А меня рядом нет.

Сестра. Вот. Копия его матери в детстве – сердце застучало изнутри об ребра, как сумасшедшее. Серые родные глаза в пол-лица, нежные бровки, прозрачная кожа. Мама в детстве была такая!! Красивая! Но она переодевалась мальчишкой и носилась по всему дворцу! Забиралась на каменных грифонов с золотыми крыльями на крыше и воображала, что летает! А эта девочка… Другая. Тихая. Царевна. На голове хитроумная система кос. И так же хитроумное, все расшитое серебром и золотом длинное белое платье. А на нем-то – старая, великоватая белая одежда, которую успел, наверное, поносить каждый из двадцати девяти мальчишек. Ну и что.

Худенькая девочка сидела в резной белой беседке на золотых качелях – не качалась, а невозмутимо разглядывала его. Вокруг – слегка позолоченный солнцем, темно-зеленый, полный яблок, вишен, персиков маленький сад. И он вспомнил, как мама рассказывала про этот садик. Про эти мраморные стены сада с золотыми крылатыми зверюгами, охраняющими сокровище, про эту беседку с качелями, похожую на птичью клетку. Бедная царевна! Бедная, бедная одинокая девчонка!

– Тебе можно гулять, где захочешь? – скорей спросил он, чтоб скрыть жалость. – А то ты на этих качелях – как канарейка в клетке!

Глаза девочки стремительно наполнились слезами. Она отвернулась:

– Потому что так надо…

– Не надо, – он протянул ей руку. – Изменить можно все. И не реви. Царевны не ревут. Лучше покажи мне свой сад.

Помедлив, она подала ему холодную ладошку. Он заметил, что выше запястий кожа ее покрыта золотыми, утекающими выше под рукава, сложными узорами. И эти узоры вроде бы переливаются и меняются, переползают, как живые:

– …Ой!

– А, не бойся, – она отняла руку. – Видел у братьев браслетики на руках? То же самое. Только я вся такая.

– …С ног до головы?

– Ну да.

Он невольно представил худое нежное тельце под белым платьем, все покрытое золотой живой сеткой узоров – из глаз вышибло слезы, будто кто-то с размаха ударил по лицу. Кое-как он укрепился, вытер слезы:

– …А зачем?

– Волшебство, – она растерянно хмурилась. – С этим я быстрее думаю и больше замечаю. Ты хотел посмотреть сад?

Они спустились к деревьям. Некоторые цветы и травы вдоль дорожки казались золотыми. Он присел: правда. Но они ведь живые? А вот серебряная травка, вот – медная. Растения гибкие, живые. Качаются от ветерка так же, как и простые зеленые травинки рядом. В золотых цветах, над которыми гудели медленные пчелы, посверкивали красные и синие камешки – что, тоже живые?

Он вспомнил, что у мамы дома есть во дворах замка секретный садик: там росли молоденькие деревца, в листьях которых тоже роились золотые узоры. До этого мига он думал, что мамино волшебство причудилось. Нет. Он даже вспомнил, что мама говорила: «Вот это смородина, а тут – яблоньки, смотри, какие красивые, с искорками»…

– Хочешь персик?

Она протягивала тяжелый плод. Он встал и взял: от тепла ладоней под пушистой кожицей персика тут же проступили переливающиеся узоры.

– Ты хочешь, чтоб я съел волшебство? И что со мной будет?

– Станешь чуточку быстрее соображать.

Он растерянно огляделся. Заметил, что по зеленым листьям деревьев то и дело, посверкивая, пробегают мерцающие узорчики. По нагретому солнцем бочку неспелой груши, свисавшей с ветки в метре от него, тоже ползли золотистые червячки каких-то знаков. Посмотрел на сестру: показалось, что ее золотистые, туго заплетенные тонкие косички жутко шевелятся.

– Почему я должен тебе доверять?

– Я просто хочу тебе помочь. Отец говорит, что, хотя мы все еще дети, а ты так вообще катастрофически мал, – времени почти не осталось.

– В каком смысле?

– Говорит, пора принимать решение…

– Какое?

– Кто станет его преемником. И я… Боюсь за тебя. И за братьев. Либо они будут состязаться друг с другом… И с тобой… Либо их пошлют в лабиринт, – она посмотрела на землю и вздрогнула. – А оттуда… Вернутся не все. Поэтому… Лучше никому вовсе не заходить в него.

Он осторожно положил персик с золотыми узорами в траву. И пнул ствол груши:

– Это все он! Привык их кругами гонять! Ох, да зачем же из царят главного вообще выбирать? Что, на всех дела не хватит, что ли? Они ж вместе – ум! Мощь! Почему он не понимает?! Ух! А мне только десять, и я ничего не могу!

– …Да почему же не можешь, – раздался детский, но слишком глубокий, бархатный голос. – Ты уже… Значительно изменил здешнее скучную жизнь.

Царевна кивнула:

– Привет. Рокот, это Злое Лето.

Он обернулся: прислонившись к столбу беседки, стоял темноволосый мальчик в странной одежде и пристально смотрел в глаза. Сквозь мальчика просвечивали ступеньки беседки, гравий дорожки и трава. Что, это и есть вестник Небесных Сил? Сквозь мальчика неторопливо пролетела гудящая пчела – он сделал вид, что не заметил.

В уме искрами над костром вспыхивали вопросы. Много-много. Иногда с вероятными ответами. Еще привиделась игрушечная страна Карта, на которой можно расставлять войска и крестьян. А этот Лето вместо игрушек-то расставляет… кого? И стало так противно, что он, не глядя, прошел мимо прозрачного мальчика, мимо изнемогающих от тяжести, оплетенных золотыми узорами яблонь и вишен к выходу.

Всю ночь и утро перед глазами стояла жалкая нарядная девчонка. Сны снились паршивые. И реальность тоже была паршивой. Ну, правда глупо: только дураки хамят всемогущим Небесным Силам. Вдруг темноволосый призрак оскорбится да и нашлет на Синие Горы какой-нибудь мор. Выждет и втридорога лекарство будет продавать… Или здесь мальчишек решит проредить. С тоски Рокот убежал ото всех. Надо залезть куда-то повыше. Откуда будет хорошо все видно.

Золотая крыша Детского Дворца слепила глаза. Отсюда можно рассмотреть половину столицы. Он замер, разглядывая крыши, повозки на улицах, крошечных человечков – хаос. Путаница. Мозаика, которую пока никто не сложил как надо.

Еще тут был ветер. Так, ветерок, теплый и слабенький. Пах пылью. Но он был живой, трепал воротник рубашки, и на сердце полегчало, будто все трудности остались внизу. И еще он наконец-то был один. Он сел на теплое железо крыши, покрытое истершейся позолотой. Ой… Он увидел на углу крыши каменную крылатую тварь с огромными крыльями и кошачьей головой. Это же мамин грифон! Вот и крылья золотые! Вскочив, он промчался по гулко загрохотавшей крыше и с разбегу запрыгнул между крыльями, обхватил за шею. Ай! Прикосновения к крыльям, раскаленным на солнце, ожгли. Он подобрался в комок в каменной ложбинке, уткнулся лбом в загривок. Думал, заревет – но удержался. Успокоился немного. Вот бы на таком правда полетать.

Как же здесь над головой пусто. А дома – везде горы, до неба и выше, и ниже, все пространство сложное, заполненное скалами, осыпями, ледниками и выше всего – сверкающими белыми пиками самых высоких гор. Тут – только пустота и слепое солнце.

– Привет, – сказал возле плеча знакомый бархатный голос.

На солнце Лето казался еще прозрачнее. Так, цветная тень с поблескивающими глазами. Он отвернулся.

– Такой же упрямый, как мать. А хочешь, я передам ей весточку прямо сейчас? И тут же принесу ответ?

Он вздрогнул. Мама! Мамочка моя! Но укрепился. Помотал головой, слез с грифона и пошел вверх, а потом, балансируя, по самой кромке конька обратно к слуховому окну, через которое сюда выбрался.

– Да почему «нет»-то?

– Нечем платить, – бросил он через плечо.

Увидел, что Злое Лето сам забрался на грифона и сидит, смотрит на город. Значит, это Рокот на его место залезал? Но грифон – мамин… Чтоб точно не разреветься, он отвернулся и полез в узкое окошко.

На пути вниз, по всем пыльным заброшенным лестницам и этажам, он раз пятьдесят пожалел о том, что отказался. Мама была бы рада… Но в Синих Горах нет лишнего «урожая людей». Или что там нужно Небесным Силам – этого тоже нет. Синие Горы – маленькое княжество. С ладошку.

Внизу встретил гомон мальчишек, тут же столпившихся вокруг – да они ж должны были сидеть на уроке? Это что ж… Они тут все его ищут?

– Где ты был?! – наставник белел и краснел от ярости. – Почему такой грязный?

Они что, правда не знают, что в старом дворце полно тайных ходов, и плевать на заколоченные двери? Особенно в Детском дворце, который мама девчонкой облазила весь! В основном по тайным коридорам, потому что царевне негоже показываться на людях.

– Я был на крыше.

– Ты… Сумасшедший горный дикарь! Так, все. Непослушных мальчиков наказывают, ясно?

– Вот только троньте, – предупредил он, выглядывая вокруг хоть что-то, что сойдет за оружие.

Разок скользнул ближе и крепко взял за плечи:

– Стой. И не бойся. Никто тебя и пальцем не тронет. Я провожу.

И проводил. За руку отвел – вниз, на подземный этаж. Наставник молча шел следом. На миг Рокот испугался, что ведут в лабиринт – но нет, в конце полутемного, душного коридора ждала полная мрака каморка. Что, оставят во мраке?! Но Разок зажег маленькую масляную лампу, и каморка озарилась едва живым рыжим светом. Лавка, на ней сложенное одеяло; в углу кран в виде змеи над медной раковиной. Разок оглядел все это с ужасом и повернулся к наставнику:

– Он так мал. И – первый раз. Может, я с ним хотя бы первый час посижу?

– Нет. Правила для всех одинаковые. Выходи.

Дверь закрыли. Потом с глухим стуком вошел в скобы засов. Еще пару секунд он слышал удаляющиеся шаги, и вот наступила полная, будто войлоком забило уши, тишина. Он растерянно сел на лавку и покачал ногами. Кто ж тут у нас хотел побыть один?

А царята, оказывается, больше всего боятся одиночества. Еще бы: с младенчества в одном клубке. Тут забоишься. Что ж это значит: они сильны только вместе? А по отдельности сломаются, как прутики?

Сначала подземная прохлада окутывала его, уставшего от жары, лаской и думать не мешала. Потом замерзла спина, потому что прислонялся к каменной стене… Закутался в одеяло с ногами и головой, оставив только окошечко дышать и смотреть. Хотя смотреть тут, кроме тусклой лампы, не на что.

– А вот теперь не сбежишь, – проворчал бархатный голос. – Одинокий горный барс в темнице!

– Что ты ко мне привязался? – он даже глаза не открыл.

– Так поговорить надо. О важном. Что, думаешь, просто так тебя в столицу привезли? Да я еле дождался!

Рокот открыл глаза: лицо. Близко, в одеяло заглядывает. И – как настоящий, потому что тут полутемно, и весь он виднее, чем на свету. Даже конопушки на переносице видно. А глаза-то жадные. Такие же ясные и жадные, как у двадцати девяти братцев. И такие же серые. И брови такие же, темные, вразлет.

– Это твой настоящий облик? – он выпростал голову из одеяла и выпрямился. – Ты на самом деле так выглядишь? Ты призрак?

– Да, в общем, я и есть призрак, – сказал он, став серьезным. – Рокоток, мне интересно, кем ты вырастешь. Потому что по отцовской линии ты из прямых потомков… Одного из первых родов, так скажем. Еще ты… Ты сын своей матери… Мы с ней дружили. Весь дворец облазили.

– Так это ты дружил с моей мамой?! Но ты – еще мальчик! А она – большая!

– Так я не расту. Вот ты – ты живой человек, настоящий, из молекул и атомов… Молекулы – это…

– Я знаю, что такое молекулы. Атомы в ковалентной связи. А ты, похоже, вообще не из вещества?

– Из света. Зато бессмертный. Вот и… Присматриваю за вами.

– …Это твоя была затея с двадцатью девятью царятами?

– Мне это подсказал опыт, который накопила наша цивилизация.

– …Какой опыт?

– Опыт возвращения одичавших колоний на приемлемый уровень. Когда-то наши общие предки быстро заселяли все пригодные для жизни планеты.

– У нас в замке хранится старый атлас, – Рокот вспомнил драгоценную, всю в резьбе широкую низкую коробку, в которой лежали черные листы с белыми точками и непонятными буквами; трогать их было нельзя. – Еще с той земли. Мне мама показала наше солнце, оно было… Одно из. Не особенное.

– Оно и есть «одно из». Но лучше многих. Только слишком далеко от Прародины, чтоб сохранить связи. Сначала-то было ничего, но они… Натворили тут всякого. Потом поумирали, конечно, дети их еще что-то могли, а внуки… Выжили, так спасибо и на этом. Буквари, знаешь ли, самое дорогое, когда так коротка жизнь. Тысячи лет прошли, прежде чем Дом отыскал все миры, которые когда-то засеял, снова.

– А я тут причем?

– Ты стал интересен там, – Лето ткнул пальцем в потолок. – Может, из тебя что-то и выйдет толковое, если я тобой займусь. Ну, еще ты – внук Злого Лета, а я и есть его призрак… Вернее, Злое Лето – это я.

– Дедушка? Ага. Там саркофаг с гербами в крипте, если что.

– Я – призрак его двенадцатилетнего. Световая копия. А потом я только и делал, что учился… Мы жили с ним параллельно. Короче, кому еще отвечать за своих потомков? Оптимизация системы, понимаешь?

– Нет, – честно сказал он и снова замотался в одеяло с головой. Сказал оттуда: – Эй, дедушка. Ты мне лучше скажи, что ты будешь делать с двадцатью девятью внуками? Зачем тебе их столько?

– Я хотел от Небесного города, забравшего «Урожай людей», максимум. Вот и получил.

– Кем они стали там? Те младенцы?

– В небесных городах нужны нормальные, живые люди. Все хорошо с теми детьми. Царь это знал. Вырастят с заботой, обучат. Кто-то из них другие миры, может, увидит. Большинство же незаметно вернется – учителями, лекарями или инженерами.

– А первенец моей матери, Сполох?

– Ему только тринадцать… Он выбрал себе будущее в Небесном городе. Там другой мир, другие реалии. Ночью посмотри на небо. Увидишь медленную звезду – он там.

– Я знаю. Зеленая. Мама показала.

– Ну, она знает, что жить там в сто раз легче, чем здесь. А здесь… Здесь нужны такие, как ты. Живучие и умные. Чтобы здесь жизнь сделать лучше.

– Двадцать девять царят будут делать жизнь лучше?

Помолчав, Лето вздохнул:

– Тебе не понравилась их жизнь? Ну да, он не воспитывает их как будущих царей. Не цари, а солдатики. А время-то уже на исходе…

– Сестра о том же. Почему времени мало?

– Царя видел?

– И что?

– Он похож на здорового человека?

– Он старик! Ой. На самом деле ему столько же, сколько маме, но он… Что, болен? А почему ж ты его не вылечишь?

– Он не болен. Он – стар. Пережил уже все мыслимые пределы человеческой жизни.

– А мама?! Тоже?!

– Ее организм изменен. Волшебницы должны жить долго. Хранительницы традиций, знаний, все такое.

– Ага. Так что, царь скоро – все?

– Ну, не завтра.

– Но ему надо принять решение…

– Да. Потому тебя и привезли.

Его выпустили только через два дня поздно ночью. Он был набит разговорами с Лето под самые завязки и голоден, как зверюга – голод входил в наказание. Лето, полупрозрачный, даже куска хлеба принести не мог. Поэтому отвлекал. Грифона, здоровенного тигра с крыльями, рисовал пальцем, а Рокот за ним процарапывал линии острым камешком на рыхлой штукатурке стены, а потом от скуки прорисовывал каждый коготь, каждую шерстинку. Злое Лето уверял, что эти твари где-то за морем водятся на самом деле. Про сокровище под дворцом сказал, что да, есть, не-скажу-какое…

– А я знаю, какое, – буркнул Рокот. – Мама сказала. Я его хочу откопать.

Злое Лето замер. Потом встряхнулся:

– Не дам, потому что это мой настоящий дом. И вообще я прикован к нему. Из-за него и из Дворца ни ногой.

– В каком смысле прикован?

– Да там спрятана машина, которая обеспечивает мое существование. Ну, вот сам этот призрак, что ты видишь. Дает энергию.

– Значит, за сотни лет ты ни разу не покидал Дворца?

– Только если на небо.

– А если эта штука внизу сломается?

– Слышал сказку про Кащея? Про его смерть в игле?

– Ты что, настолько мне доверяешь?

– А ты добрый, Рокоток. Ты же дедушку не прикончишь?

– Это ты добрый, – подумав, сказал Рокот. – Возишься тут с нами, а мог бы давно… Вместе со своей штукой… Куда угодно.

– Да как его поднимать, разнесет же весь город в щебенку…

– Я бы его перестроил. Теснота, пыль. Дома плохие. Воды мало…

Лето радостно взвыл и начал излагать планы по переустройству страны. И чем голоднее становился Рокот, тем противнее ему становились эти планы.

И вот наконец: скрежет засова, свежий воздух. Коридор, потом десяток ступенек наверх, и – летняя теплая ночь с громадными звездами в небе. Та звезда, толстая, низкая, зеленая, медленно пересекала небосвод. Там… Неважно, что там. Важно, что тут кормить никто не собирается – дежурный наставник привел к дверям спальни и ушел. Середина ночи. Хоть вой. Все спят…

Он бесшумно прошел мимо дверей спальни в умывальную, поплескался, смывая духоту и тоску подземной каморки. Может, выйти во дворик, поискать яблочко на ветках? Ага, найдешь там яблочко после братцев-то. А в саду у сестрицы… Не те яблочки, да. Тихонько он проскользнул в спальню и пошел вдоль спинок кроватей к своей, слушая сонное дыхание мальчишек. Кто-то вдруг поднял лохматую голову. А кто-то совершенно бессонным голосом громко сказал:

– Рокот пришел!

В общем, еды они запасли: пирожки с мясом и яблоками, сыр и сладкую ватрушку. Постанывая, Рокот впился в пирог – а они уже совали кружку с молоком. Как они протащили все это в спальню мимо наставников?

– Опыт, – пояснил Разок. – Каждый из нас там побывал не по разу. Там от тоски живот к спине прилипает… На вот баранку. Да запивай ты, а то подавишься. Замерз очень?

А через неделю они, как обычно, примчались в Нижний Двор на тренировку. Увидели жуткую кроваво-красную полосу поперек арены. Наставники велели разобрать деревянные мечи из кучи, построили всех, а потом вдруг вытолкнули одного Рокота за красную границу. Взвыла труба, и герольд проревел:

– Царская воля! Тот, кто убьет претендента, получит корону!

Сразу никто не понял, даже он сам. Потом дошло. Солнце слепило глаза и жгло голые плечи. В босые ноги впивались камешки и глиняные крошки. Герольды стояли на красной линии, на флангах и, будто судьи, готовились отслеживать ход убийства. В тени галереи вдоль стен стояли наставники с неразличимыми пятнами лиц и старик в синих шароварах.

Драться? Всерьез? С ними? С этими родными рослыми щенками? Как?! Ноги уже не просто немели – подкашивались. Но он стоял и следил за мальчишками. Как их много! Логика царского требования показалась глупой: а если его убьют сразу несколько мальчишек? Все? Как царь будет делить между ними корону?

Вдруг показалось, что рядом струится едва заметная темноволосая тень. Да, на ярком солнце Злое Лето почти не видно. Надо знать, куда смотреть. И почему-то стало легче дышать от того, что Злое Лето – с его стороны кровавой границы.

Шестой вдруг выступил вперед и спросил у герольда:

– А что будет с теми, кто не станет сражаться?

– Они пойдут в лабиринт.

Лабиринт! Мрак, руины и останки, пропасти и чудовища! Смерть от голода, а не сокровище! Потому что его не поднять, не разрушив весь город, который на нем, на огромном этом сокровище, стоит!

–…Это твоя затея, Кащей? – сквозь зубы спросил Рокот у Лета.

– Еще чего, – Злое Лето был зол. Очень зол. – Ну, я еще устрою этому паршивцу… Но сначала тут разберемся! И бей, если что, как учили! А я – уравняю шансы! Да я их всех… На атомы разложу, пусть только…

– Дурак, это же твои дети, – сказал Рокот. – Не станут они драться. Смотри.

Двадцать Девятый бросил деревяшку под ноги герольду и, брезгливо перешагнув красную линию, пошел к Рокоту. Пятый, Двенадцатый и Шестнадцатый мечи просто уронили, а Двадцатый, уронив меч, еще и вытер ладонь о штаны. Деревяшки звонко стучали друг об друга. Потом все стихло. Последним меч бросил Разок – мешкал, борясь с желанием запустить деревяшкой герольду в лоб. Но передумал, просто отшвырнул и скорей перескочил красную линию к остальным:

– Ну, значит, все пойдем в Лабиринт.

– Я с вами, – сказал Рокот. – Я знаю, где тут вход в Лабиринт!

– А я зато знаю, как оттуда выйти, – проворчал на ухо Злое Лето. – Так что я тоже с вами.

– А еще я знаю, что там на дне лабиринта! – Рокот развернулся и ткнул мечом в сторону старика в синих шароварах: – Ты хоть понимаешь, злой старик, что будет, если я туда доберусь?!

– …Сестра? – растерянно сказал кто-то из братьев.

Через двор к ним мчалась худенькая, как кузнечик, фигурка в коротком белом платье, но с длинным ворохом косичек. Сверкая золотыми узорами на руках и ногах, она перелетела красную полосу и вбежала в их толпу. Прижалась к одному брату, к другому, к третьему. Лицо раскраснелось, глаза в слезах сверкали:

– И я с вами! Я – везде с вами!!

– Это ты ей донес? – спросил Рокот у Лета.

– Да она и так в контуре, – непонятно ответил он. – Волшебница. Ну, и что теперь? Куда вы с ней в Лабиринт? Пат.

– А вот еще посмотрим!

– С кем ты все время разговариваешь? – спросил Шестой. – Ой. Чего ему надо?

К ним шел худой старик в синих шароварах. Выглядел он свирепо. Рокот пожал плечами и пошел навстречу старику. Старик остановился, ожидая, когда он приблизится. Рокот подошел и даже чуть поклонился:

– Давай я один схожу в лабиринт? Ты же от меня хотел избавиться?

– Я бы лучше от них избавился, – царь кивнул на мальчишек.

– Тогда ты избавишься от будущего.

– Будущее – это ты. Царем станешь. Я уж давно это решил. Как только узнал, что ты родился.

– Я не хочу! Я хочу только Синие Горы!

– Да бери ты себе свои Синие Горы, – пожал плечами подошедший Злое Лето. – Только вместе со всей остальной картой.

– Не с картой. С ними, – Рокот оглянулся на мальчишек.

Они стояли тесной кучкой, плечом к плечу, оберегая сестричку. Лучшие на свете братья. Стояли, все понимая, и ждали, что он сделает. Рокот посмотрел на царя, потом на Злое Лето.

– Ну, что тут думать? – нетерпеливо притопнул Злое Лето. – Корона же. Царствуй на славу.

Ну, корона. Можно взять и стать самым главным на этой плоской, ровной земле. Но зачем?

– …Гонец! – закричал герольд. – Черный гонец из княжества Синие Горы!!

Рокот обернулся. Старик положил руку ему на плечо – рука немного дрожала. Черный гонец… Кто умер?

Глава 2. Золотая пыль

– … Он такой странный. Я бы не стал его никому показывать.

– Даже для вас, братьев сестрички в золотых узорах?

– А то ты ей не брат!! Рокот, ты тут за эти три года одичал… Вояка будто и все. Включи мозги.

– Отстань. Мне надо удержать княжество. А в столице вы вместе, да с Летом – без меня справитесь. Мне тут… Надо разбираться. Да этот вот еще, мелкий, но такой… Странный, да. Искры эти золотые, то по коже, то вокруг… Что-то не так с ними. Вот у сестры – узоры живые, красивые, в них какой-то смысл. Или ваши браслеты – вы ж всегда на связи друг с другом. А это что? Просто пыль золотая.

– Надо бы, чтоб Злое Лето на него посмотрел.

– Заклинания бы пошептал?

– И пошептал бы. Да не в искрах дело. Просто младенцы не бывают такими умными. Слухи уже ползут, Рокот, зачем тебе проблемы с народом? Я проходил мимо караулки, сам слышал, как солдаты шептались, мол, ангелы на земле – к беде. Спрячь его. Или давай я его в столицу отвезу?

– Нет, я его никому не отдам, он мой братик… Но спрячу, ты прав. Нечего людям с ума сходить.

– Не больно-то ты его любишь.

– Так ведь мама умерла из-за него. Я понимаю, нельзя винить ребенка в том, что он родился так, но…

– Почему ты не дал ему имени?

– …Не знаю. Привык думать, что он – братик. И все.

– Он и наш брат тоже. Какого будущего ты для него хочешь?

– Ты опять о том, что я должен вернуться в столицу? А княжество вот этому чертову ангелу оставить?

– Рокот, если ты не примешь нашу помощь, княжество тебе не удержать… Я же знаю о стычках на границах, знаю, что для твоих кровожадных соседей ты, пацан на троне, все равно что мишень.

– Если я приму ваши войска, Синие Горы перестанут быть моими.

– Это твои войска! Ты – царь! Отец уж два года, как умер – а ты все тут!

– Нет, не я царь, а вы, все двадцать девять. Сами управитесь. И пацаном я долго не буду. Как там Злое Лето? Мне надо с ним поговорить.

– Что ты задумал?

– Я хочу, чтоб Небесные силы дали мне такую волшебную бомбу, чтоб взорвал – и все врагов забыли. Чтоб все друг другу стали свои. И тогда никаких войн, никаких границ. И будем править не царствами, а всем материком.

– Ты фантазер.

– Давай допустим, что у них такая штука есть. Что тогда?

– Ты же знаешь, что они в уплату попросят.

– Знаю, да. Урожай людей.

– Не жалко?

– А что, Пятый, разве оно того не стоит? А дети новые народятся.

– Жалко.

– Оно того стоит!

– Если вдуматься, то да. И нам это, конечно, выгодно, когда все свои и никаких войн. Но черт его знает, как это потом обернется… И брата им отдашь? Он маленький как раз. Но ведь родной тебе. И нам тоже.

Если бы Рокот или Пятый отодвинули – лишь руку протянуть – огромную пыльную портьеру, зачем-то украшавшую вход в детскую, откуда они только что вышли, то обнаружили бы за ней его, вовсе даже и не прятавшегося, а занятого укатившимся прозрачным шариком.

Шарик был красивый, прямо-таки ненаглядный, хоть и исцарапанный, золотистый, выточенный из камня, и восхищал его искорками, похожими на его собственные. Шарик оставался у него до сих пор, и, катая его по столам, коврам или маленьким зеркалам, он вспоминал единственный разговор, объяснявший, почему его прячут и почему никуда нельзя.

А искорки – никакая не пыль! Они от солнышка и появляются, если долго гулять. И прямо в коже танцуют, выбираются наружу, играют. С ними весело, будто кто-то смеется, только неслышно. А в тени тут же гасли, в тени он был – как все. А ночью – хуже, чем все, ночью – темнота, а в ней невидимые людоеды… Ночью надо прятаться и притворяться, что тебя нет. Не плакать… Может, сказать Рокоту, что он не будет выходить на солнце? Ну их, искорки, если Рокот… Так огорчается из-за искорок. Или из-за него самого?

А еще – как понять, почему Рокот и Пятый считали его своим и что такое вообще – «брат»? И где теперь эти большие мальчишки? Рокота он так больше и не видел, Пятого тем более; лиц их не помнил – будто Рокот и от себя самого его спрятал. Но зачем? Отдаст его Рокот его кому-то или не отдаст? И что такое – «урожай людей»? Ответы на эти вопросы оставались такими же недоступными, как и отражение шарика в зеркале. Слишком он был тогда мал, чтобы что-то еще запомнить.

Но понял, что никуда выходить нельзя.

Из того, что было до подслушанного разговора, он помнил почти тоже самое, что сейчас – игрушки и нянек. Такая же тихая жизнь в тех же больших комнатах, игрушки, прогулки в саду. Лето, осень, зима, весна. Только теперь нянька осталась одна, а эти комнаты как будто спрятаны – дверные проемы, кроме входного, заложены кирпичом, и окна наружу тоже, день светит только в те окна, что выходят в садик, окруженный высокой-высокой стеной.

И никак наружу.

Рокот никогда не приходил сюда.

Нянька Утеха сидела взаперти с ним, все другие слуги приносили еду и вещи и сразу уходили, разве что молоденькая горничная Ласка оставалась минуток на десять поиграть и посмотреть, как он съест принесенный ею кусок сладкого пирога. За стенами был огромный мир с горами и деревьями и множеством других людей, люди там едят сладкие пироги все вместе – а он спрятан и должен жить здесь. Никуда никогда не выйти?

Правда, был сад – так, садик: трава, три маленьких дерева, куст с крохотными белыми цветочками, песочник, цветы и круглый мелкий фонтан. Комната без потолка. Когда был помладше, даже с деревьями дружил. И только и думал, как удрать. Даже пытался птичек ловить, чтоб много-много, и они бы его через стену перенесли… Птички редко залетали. А вокруг сада, наверху высоченных стен, зубцы торчат. В них ветер воет. Его искорки тут же гасли, если взглянуть на эти зубцы.

– Да что ты места не находишь, – усовещивала его нянька Утеха. – Да твое житье слаще не бывает! Да чего ты хочешь? Да все мигом принесут, хоть птичье молоко, только голос подай. Молчун бессовестный. Живи да радуйся.

Он стал какой-то сонный, и по утрам вообще не хотел вставать, прогонял Утеху, молчал. На уроки – как же он любил их раньше! – вставал, но слушал учителя без интереса, заданий не делал и на вопросы не отвечал. Потом вообще стал отворачиваться, а то и уходить из-за стола с книжками и тетрадками. И учитель перестал приходить. Осталась одна Утеха, но она только убирала за ним и готовила еду. Ворчала чего-то, не подходила. А он сидел у фонтана, играл с простыми камешками, устанавливая их один на другой, мучился, ловя равновесие. Но был рад, что ум занят простыми задачами: построить башенку из камней повыше, вот и все. Потому что если разрешить себе думать – мысли быстро кончались и наружу рвался такой злой рев, что сам пугался. А Утеха убегала к себе и прижимала к ушам подушки. А смысл реветь? Распухнешь потом, носом не вздохнуть, голова потом еще долго болит. Самому только хуже.

Его разбудили. Сперва даже и не понял, что это такое произошло: чья-то рука сгребла рубашку на спине и подняла над постелью – голова перевесила, он замахал руками, ища опоры, но его встряхнули, и он вывалился из вдруг с треском порвавшейся рубашки.

– Просыпайся!

Он скорчился, закрыл шею руками. Людоеды? Вскочил, метнулся прочь – поймали за волосы и потащили, подгоняя шлепками:

– Я тебе убегу… Иди, иди, сокровище…

Он сперва пошел, потому что ошалел от боли, потом подпрыгнул и вцепился в руку, что тащила, хотел укусить – но тут отпустили волосы, толкнули на пол – он шлепнулся и здорово ушиб коленки, но смолчал. Где же Утеха?! Пахнет чем-то горьким… Голова болит…

– Ну, проснулся?

Зареветь? Заорать? Где Утеха?

– Я тебе зареву. Не смей выть.

Он и не собирался выть. Протер глаза и посмотрел, кто на него напал:

– Ты Рокот, что ли?

Большой мальчишка, весь в саже, с всклокоченными волосами, смотрел со злостью:

– Рокот. А ты, ты… Уу! Жить хочешь? Тогда слушайся! Быстрее!

Что быстрее? Как же тошно и болит голова. Пахнет дымом.

– Вставай!! – Рокот стал вываливать из шкафа его платья и сапожки:

– Что сидишь? Штаны хотя бы сам можешь надеть? Быстрее, быстрее!

Он встал, нашел ящик, откуда Утеха доставала одежду, нашел, что надо, сорочку и рейтузы. Их так трудно напяливать…

– Да быстрее же ты! – Рокот грохнулся коленями на пол и стал помогать. – Дымом надышался, что ли…

Одна рука Рокота была замотана тряпками, сквозь которые немножко проступили бурые пятна, на щеке – сажа. И пахло от него печкой. Наконец, он вздернул его на ноги и затолкал в платье:

– Все, бежим. Бежим, тебе говорят!!

А стражи ни у выхода, ни в каменных гулких коридорах, ни снаружи в огромном дворе, ни у ворот – не было. И за воротами – никого не было. Только простор, сизые тени и раннее, горькое, душное утро:

– Да что же ты ногами-то не перебираешь, зараза, сдохнуть хочешь? Паршивец!!

За воротами врезало по глазам низкое, почему-то красное солнце. Дым. Страшно. И тошнит.

– …Рокот. Рокот, что такое «брат»?

– Какая теперь разница!

Он хотел вырваться, но Рокот больно треснул по заднице, схватил под мышку и поволок, притиснув к кожаному нагруднику. Почему на Рокоте солдатский нагрудник? Почему пахнет дымом?

– Быстрее, нам надо быстрее!

Чего он так боится? Впереди была лестница вниз, гранитная, широкая, а внизу – все непонятное; бежали какие-то люди… Рокот помчался вниз, почти сразу оступился, схватился рукой за перила – надо успеть вырваться! Он рванулся, выскользнул из-под его руки, упал на коленки – как больно, но тут Рокот поймал его, он снова рванулся – и покатился, свободный, по белым ступеням – и вдруг врезался затылком в твердое…

Темно и больно. Очень темно…

Он пришел в себя от тряски, открыл глаза: серое какое небо. Высокая гора до самых облаков. Елка корявая со скалы свисает, вот-вот грохнется. Небо страшное, плоское. Холодно. Пахнет дымом. А он лежит на пыльном сене в телеге с высокими решетчатыми бортами среди других детей. Мальчики и девочки, маленькие, как он сам. Кто-то спал, кто-то шмыгал носом. Все замурзанные и зареванные. Он потрогал голову сбоку, где так больно, подумал и заревел. Мужик-возница обернулся и показал кулак. Да, понятно. Извините.

Может, убежать?

А дорога мимо горы пустая, и сбоку дороги край в никуда, не видно, глубоко ли. И куда бежать? Обратно к Рокоту? Нужен он ему… Голова как болит.

Мир большой.

А спрятаться некуда.

Низкие, как будто дымные, облака над темно-зелеными, с рыжими пятнами, горами. Ветер горький, пахнет холодной землей и каменной пылью. Пару раз встретились возы с картошкой и свеклой. Возницы смотрели на их телегу, подхлестывали лошадей и – мимо. Наверно, дети тоже что-то вроде картошки? Он закрыл глаза. Уснуть бы, потом проснуться – и Утеха даст оладушков с медом… Он думал, с ним никогда ничего не произойдет. Все приключения в сказках, а он так и будет за высокими стенами сидеть… А оказывается.

В одной деревне с каменными, а то и вовсе вырубленными в горе домиками остановились на площади у колодца, и мужик громко что-то проорал несколько раз, про урожай. Подошли люди, посмотрели на них, ушли. Мужик ждал. Худая, трясущаяся женщина принесла маленького спящего ребенка, совсем младенца, в мешковине вместо одеяла, показала мужику. Тот помотал головой и махнул рукой. Женщина заплакала. Мужик достал кошель и она замолчала. Но мужик вынул только одну монету, предложил ей. Она опять зарыдала, прижала к себе ребенка и ушла. Зато пришла другая, в рваной юбке, привела сразу двоих. Девочку лет пяти и ковыляющего карапуза. Мужик присел и стал внимательно разглядывать детей. За девочку он дал три монеты, а за младшего только одну. Женщина сама посадила детей в телегу, потом что-то спросила у мужика, тот кивнул. Тогда она быстро бросила ведро в колодец, вытащила воды. Мужик дал ей жестяной черпак, и она напоила своих. Постояла – и стала поить всех. Вода была ледяной, но вкусной, стало чуть легче. Женщина сгорбилась и ушла. Мужик спрятал черпак в сено и они поехали дальше.

Горы отступили в сторонку, и вдоль дороги потянулись поля, поля, поля узкими полосками. Сжатые, пустые. В другом городишке мужик купил двух девчонок. В третьем – двух мальчиков и, подумав, толстого младенца. А потом принялся настегивать лошадь, и их затрясло так, что младенец заорал, а его затошнило. Потом младенец от тряски подкатился в своем свертке прямо к нему, уперся горячей головенкой в спину и замолчал. Затошнило сильнее, он еле перемогся – и разглядел впереди, под огромным серым пустым небом что-то странное. Какие-то огромные серебряные капли на земле и большое скопление людей, лошадей, телег. Длинные палки с цветными флажками.

Туда они и приехали. Мужик заплатил стражникам, получил большой жетон на веревке, повесил на шею, стегнул лошадь и въехал за низкий забор; ругаясь и крича, проехал сквозь толпу людей и встал с телегой между других таких же – с кучей мелких несчастных детей на каждой. Младенец опять завозился, заорал и описался – стало горячо и мокро сидеть, и закапало под телегу. Моча быстро остыла, сидеть стало холодно. Мальчишка с ним рядом тоже завозился – подтекло и ему. Младенец орал, но мужик не обращал внимания, а вытянув шею, высматривал что-то поверх толпы, вглядывался в сторону тишины. Там, куда он смотрел, стояла тишина, а толпа вокруг – шумела, но негромко. Взрослые говорили шепотом. Толпа вообще была странной. Все взрослые тащили за собой небольших, не старше его самого, детей или несли младенцев. Те дети, которых волокли в ту сторону, куда смотрел мужик, плакали и вырывались. Взрослые оттуда возвращались одни, смотрели в землю, несли монеты, пряча в одежде, некоторые плакали, некоторые смеялись и хлопали друг друга по плечам.

Постепенно толпа редела. День сваливался к вечеру, из-за туч над горами появилось низкое солнце, но оно не грело, а только мешало разглядеть те огромные серебряные капли, которые он видел, когда подъезжали к торгу. Он положил голову на ноющие руки, лбом на шершавые узлы веревки, закрыл глаза. Надо подумать, что же такое произошло… И больше занимал не мужик, в телеге которого он проснулся таким тупым, как картошка, а тот злой Рокот, чей голос он помнил из прошлого. Зачем он вытащил его из такой хорошей, такой красивой жизни? Отдал мужику? На «Урожай людей»? А Рокот – почему он был в саже? Почему рука была замотана тряпками, он поранился? Дрался с кем-то? Почему, испуганный чем-то насквозь, так ругал и кричал: «Беги, если жить хочешь?» Но он же не убежал, а упал?

И что, теперь тоже надо убегать? Или сидеть и ждать своей судьбы?

Он очнулся, когда мужик тяжело спрыгнул с заскрипевшей телеги. Толпы вокруг не было. Только у соседней повозки стояли люди. Спокойные. Красивые. Несколько важных и еще слуги. Важные были похожи на волшебников из длинных сказок, которые рассказывала Утеха. Вот бы она примчалась, отлупила бы всех, и важных тоже, веником, а его отвязала, схватила бы на руки и утащила домой… А он бы держался за ее шею и ревел… Он шмыгнул носом.

Хозяин соседней повозки поочередно стаскивал мелких пленников на землю и предъявлял волшебникам. Те начинали разглядывать, тыкали иголочкой в палец – дети взвизгивали – и капали кровью на черное стеклышко в странной железной книжке. Потом детей забирали слуги, совали в рот какие-то сладости, а в руки – игрушки. Его затошнило. Зачем спокойным людям замурзанные дети, которые даже своим родителям не нужны, раз они их продают? Голова болела все сильнее.

Соседская телега, опустев, уехала прочь. Мужик встал на колени и ткнулся лбом в землю. А когда ему велели встать, лоб так и остался пыльным. Мужик снял с шеи и протянул слугам волшебников жетон. Потом и вытащил из телеги сидевшего впереди мальчишку. Второй была девочка, маленькая, ей проткнули иголкой крошечный пальчик, а она даже не заплакала, только замерла, как птичка. Ее забрали – служанка в белом подняла на руки и унесла. Он хоть разглядел, куда – в самую большую из серебристых капель. Зачем волшебникам чужие дети… А если они их… едят?

Одна из малых серебристых капель вздрогнула и плавно-плавно начала подниматься. Поднялась, развернулась – и вдруг стремительно, быстрее птицы, понеслась высоко в небо, высоко-высоко, выше низкого солнца… И исчезла в синеве.

Хозяин отвязывал мальчишку рядом. Тот ничего, не ревел, тоже смотрел, куда улетела серебристая капля. Сам протянул руку, чтоб укололи. Волшебники что-то отметили на жетоне хозяина, а мальчишку увели, наговаривая успокаивающе.

Внутри все остыло. Он заметил, что волшебники на него смотрят пристально, не как на других. Сблизив головы, тихо перебросились словами. И все стали смотреть только на него. Его даже из телеги не стали вытаскивать, ухватили за руку и ткнули в палец остренькой штучкой. Выдавили капельку крови, мазнули пальцем по черному окошечку в железной книжке. Та тихо заурчала. И вдруг пиликнула. Ни у кого не пиликала. Спокойные склонились над плашкой. Мужик попятился. Что значит это пиликанье – плохая кровь?

Его снова схватили за руку, выбрали палец и стали протирать его холодной и вонючей жидкостью, снова ткнули острым, и это было куда больнее, чем в первый раз. Мазнули кровью по чистому черному окошечку. Книжка заурчала. Все молчали. И она не стала пиликать – она взвизгнула! А черное окошечко вдруг вспыхнуло золотыми буковками, буковки побежали быстро-быстро, живые какие! Все они, склонившись друг к другу, заговорили. Один спокойный что-то громко непонятно сказал. Мужик упал на колени и, прижимая руки к груди, в чем-то каялся, тыкаясь лбом в пыль. А его самого слуги в белом поманили к себе, и он закопошился в сене, выбираясь. Когда встал, осторожно сняли и поставили на землю.

Около мужика появились стражники, а перед ним присел откуда-то подошедший другой волшебник, которому все слегка поклонились. Стало стыдно, что весь в сене, штаны мокрые и воняют младенческой мочой. И задница чешется от мочи и краски… Волшебник спросил:

– Ты кто такой и откуда?

С другими детьми они не разговаривали. Он подумал, посмотрел на низкое солнце над горами и ответил:

– Я не знаю.

Волшебник поднялся, и минуты три все они совещались, потом кивнули, и стража звякнула мечами и куда-то увела мужика.

Кто-то потрепал его за волосы:

– Ну что, пойдешь к нам жить?

– На небо?

– Да.

– А они? – он оглянулся на телегу с оставшимися детьми.

Все переглянулись.

– Мы позаботимся. Не беспокойся.

Важный волшебник сам взял за руку и привел в большую каплю, в помещение, полное грязных детей. Там стоял водяной пар, слышался плеск и детские голоса. Но никто не орал, ни от боли, ни от страха. Дети полусонно играли в раскиданные на вытоптанной траве игрушки. На траве? Он заметил, что серебристые стены – это тонкий материал, прикрепленный к вбитым в землю штырям с кольцами. Он на картинках в книжках видел, что так ставят шатры. Значит, это всего лишь большой шатер? А как же он улетит на небо? По ногам дуло… В другом помещении водяной пар клубился гуще, и возились взрослые, отмывая детей на столах и в больших чанах, будто овощи для супа.

Но его повели дальше. В отдельный закуток, там посадили на теплый стол. Ну, может, правда никого не съедят… Даже бояться сил нет, голова болит и в глазах темнеет. Надо держаться. Он поковырял столешницу – это и не камень, и не дерево… Он хотел лечь и уснуть, прямо на столе, но волшебник не дал. Скоро подошла хмурая женщина-волшебница и сразу спросила:

– Когда ударился головой, сознание терял?

– Что терял? А-а, да. Меня кто-то тащил, но я не мог проснуться… Я хочу пить.

Волшебница подала прозрачную бутылочку с водой, волшебник помог открутить крышку.

– У тебя сотрясение мозга. Тебе нужно будет полежать, пока поправишься.

– Я полежу, – согласился он, попив водички. – Давайте я прямо сейчас пойду и полежу…

– Еще немножко потерпи. Надо сделать укол с лекарством. Не будешь отбиваться? Голова зато перестанет болеть.

– «Укол» звучит страшно. Но я буду храбрым, – вздохнул он.

Он смотрел, как доктор заряжает лекарством маленькое прозрачное устройство с иголкой. А иголка и не иголка вовсе, а длинная тонкая-тонкая трубочка с остро скошенным краем…Они воткнули иголку в задницу, сбоку!! Потому что задница у него самое мягкое и толстое место! Но вообще-то не так и больно… и не страшно. Разрешили бы уже поспать, а не хвалили так громко…Глаза закрывались. Он чуть не уронил бутылку.

Волшебник взял на руки и понес. Пахло от него ни на что не похоже, хорошо. Это ведь важный волшебник, ему ведь все немножко кланялись, и – чего он сам с ним нянчится? От него вон все еще дымом пахнет…

По серебристым узким коридорам волшебник вынес наружу, под красивое вечернее небо. Ветер нежно погладил лицо и босые ноги. Пахло мятой травой, землей, осенью и незнакомыми, какими-то железными запахами. Они приближались к совсем небольшой серебряной капле. Сквозь полупрозрачную крышу внутри было видно большие кресла и колючие цветные огоньки.

– Сейчас мы полетим на небо.

Он крепче прижал бутылку, когда серебряная капля сама открыла сбоку широкую дверку, и согласился:

– Давай полетим. Все равно я тут никому не нужен.

– А ты не боишься?

– Нет. А это… Это такая небесная повозка?

– Да. Мы с тобой полетим на другую… Небесную повозку, очень-очень большую. Целый небесный город.

– А ты там будешь со мной?

– Буду. Потому что ты не такой, как другие детки, я хочу сам за тобой присмотреть, – он посадил его в маленькое мягкое сиденье, прикрепленное к большому, пристегнул широкими ремешками: – Не бойся вообще, договорились?

– Как на вашем языке называется такая маленькая повозка?

– Ял. Тебе удобно? Все хорошо видно?

– Мне вообще хорошо. Голова даже не болит.

Волшебник сел рядом в большое кресло, и ял закрыл дверку. Он помолчал, глядя на совсем близкую истоптанную траву за стеклом:

– На небо – это навсегда?

– Это мы потом будем вместе решать.

– Почему… Почему я имею значение?

Волшебник вздрогнул и посмотрел в глаза. Он пожал плечами:

– Я мал, чтоб решать.

– Потому что ты необычный. Вообще непонятно, откуда такой взялся. Кто твои мама и папа?

– У меня нету. У меня только нянька была, Утеха.

– Все это странно. Ладно, расскажешь потом. Ну, полетели?

– Полетели, – все в нем на миг больно сжалось от радости и от ужаса.

Внизу под полом тихонько забормотало, потом загудело, и трава снаружи ушла вниз и вдруг превратилась в огромное поле с несколькими серебристыми, большими и малыми каплями, вокруг которых двигались точки-человечки и черточки-лошадки с тележками. Горы вокруг в самом деле были синими-синими.

– Так видят птицы! – обрадовался он. – Или ветер! Ой…

– А скажи хоть, ребенок, как тебя зовут?

– Никак, – он вытянул шею изо всей возможности, чтоб видеть отдалявшуюся землю.

– Нет имени? Странно.

– Всех зовут, а меня – не зовут. Нету имени.

С краев круглое поле внизу расширялось ленточками других полей, темными, шершавыми от леса горами со светлыми, чуть позолоченными низким солнцем верхушками и страшными провалами ущелий – и все это страшно падало в огромный голубой колодец. Он перестал различать и полоску дороги, и серебристые капельки. Близко пронеслась назад и вниз вершина горы: куски камней в жухлой траве, кривые деревья и никого-никого. Впереди вставали голые серые скалы в осыпях и разломах – там-то точно тоже никого нет. Только ветер. Стало так грустно, пусто и страшно, как будто бы он оказался вон на том голом куске скалы страшно высоко надо всем живым миром. Вот бы узнать, где сейчас Рокот. Но он не разрешил себе думать о Рокоте.

– А это… Это облака? Они… Они мягкие? А, они – водяной пар… Они теплые или холодные?

– Холодные. Как же звала тебя нянька?

– Малыш. Еще Молчун. Ну, еще Наказание. Когда уж ей со мной совсем было никак. А почему там внизу все стало голубое? Такой туманчик?

– Это воздух. Когда его так много, он кажется голубым. Малыш, а как же нам тебя звать?

Он посмотрел в глаза волшебнику. Глаза были цвета орехов, добрые. И жалели. Он растерялся:

– А где берут имена? А как мне тебя называть?

– Зови «Женя». Меня так родители назвали. Обычно они имена и дают. Ты вообще не помнишь родителей?

– Нет. Кто такое «родители»?

– «Кто такое»… Ты вообще никого родного не помнишь?

– Брат – это родное?

– Да.

– Тогда… Помню такого… Какого-то брата. Но он говорил, что какая разница, брат или не брат… И меня схватил… Потащил… А потом я упал, ушибся, – он невольно потрогал шишку. Какая смешная голова, когда совсем босиком. Холодно только. – Я жил в таком месте… Ну, две комнаты и садик. А вокруг еще замок с башнями, но выходить нельзя… Ой, ой!! Смотри! А земля-то круглая! Она шарик!! Она – шарик!!

– Планета.

– Планета, – послушно повторил он. – Голубая… И светится… Я хочу такой шарик. Какое все… Большое… Очень большое…

Голова опять заболела. И шишка. Наверно, лекарство перестает действовать. Искорок чего-то не появилось. Нет, вот одна, ползет по ладони. Наверно, краска как-то им повредила. Он попил воды, разглядывая бездонный мрак с редкими далекими звездочками далеко-далеко. Но Женя ведь не боится? И вон еще серебряный кораблик:

– Тоже летит кто-то.

– Это транспорт с детками. Летит вон, к большому кораблю. Да вон, вон, выше смотри, через крышу!

Большой корабль был в самом деле – большим. На что он похож? И не понять. Он смотрел, смотрел, потом сник. Глаза не могли больше смотреть, а голова – думать. Мир что-то чересчур большой.

– Женя. Женя. Ты научишь меня знать, как это все…Называется?

– Научу, маленький, конечно.

– Я так устал, что глаза не смотрят… Я хочу смотреть… И не могу…

– А ты закрой глазки. И поспи немножко. Нам еще долго лететь.

– Женя. Зачем вам столько деток? – глаза закрылись. – Это и есть «Урожай людей»? Женя, я не сплю, я слушаю.

– Зачем нам столько деток… Ну, так скажем, наше небо – это мир очень… Очень мужской. Тут мало женщин, еще меньше детей. Поэтому мы берем хороших деток там, где ими…Могут поделиться. И растим их, и обучаем, как нам надо. «Урожай людей», ну надо же. Нет, в этот раз мы брали не всех, а только тех, которых люди сами отдавали. Иногда среди деток попадаются вот такие золотые рыбки, как ты.

– Который вроде бы брат, говорил, что я странный… Я думал, что я плохой… А я рыбка… Не понимаю, – он открыл глаза и опять увидел огромное металлическое с огоньками, а вокруг черная-пречерная пустота. – Женя, а ваш город летает по небу?

– Не по небу. А вот, видишь всю эту бесконечную пустоту между планетами и солнцами? Вот мы и странствуем между планетами людей. А когда прибываем к такой, где нужна наша помощь, то живем долго и стараемся помочь.

Он проснулся в ни на что не похожем синем месте. Совсем синем и круглом. Ничего не было слышно, ничем не пахло, ничто не двигалось. Он сел и обнаружил себя в кроватке, стоящей посреди этого синего круглого пространства. Синий этот свет был тяжелым, успокаивающим, лечебным, не злым, но все равно каким-то страшным. Он залез под одеяло и сел, поджав ноги, укутался, чтоб только глаза наружу, и замер столбиком. Что это за место? Пахнет все странно. Сколько всего ужасного и непонятного произошло. И очень хочется пить. И кушать. И писать. Он крепился-крепился, но все-таки не выдержал и заплакал. Он хотел, чтоб немедленно появилась нянька Утеха с кружкой морса и какой-нибудь глупой сказкой… Вспомнив Утехино ворчание и свет ночника, он заревел в голос. Утеха мчалась на такой рев всегда со всех ног.

Правда, иногда мчаться было некому, по ночам Утеха ускользала за двери – тогда хоть заорись, хоть весь на слезы изойди. Он, впрочем, быстро отучился орать, потому что Утеха сказала, что людоеды быстрей находят тех, кто орет, чем тех, кто прячется тихонько под одеялком. Бывало, втискивал мокрое лицо в подушку и не дышал, пока круги радужные в темноте не полетят… А вдруг тут тоже есть людоеды… Синие и невидимые… Он сунул в рот край одеяла, крепко укусил и замолк.

Открылась ярким прямоугольником дверь и вошла чужая служанка в белом платье. Он разглядел незнакомое, но доброе лицо, выплюнул одеяло и заревел снова. Служанка погладила по одеялу и протянула знакомую бутылочку с водой. Пока пил – пришлось молчать. Но водичка быстро кончилась, и он заревел снова. Служанка посмотрела, подумала, ушла – он заревел изо всех сил. Она вернулась и принесла горшок. Ну, или наверное – горшок? Он замолк, вздрагивая. Она поставила посудину на пол у кроватки и сделала вопросительно-приглашающий жест. Он кивнул и выпутался из одеяла. Она помогла выбраться, помогла расстегнуть одежку, которую он забыл, как расстегивать. Он вообще-то давно уже писал стоя, но сейчас сел на горшок, как маленький, и писал долго-долго, всхлипывая и вздрагивая.

А потом наступило утро.

Врачи сделали больно один только раз, когда брали кровь не из пальца, а из вены. Но он не ревел, и за это ему дали игрушку – маленький-маленький, в кулак спрятать, тяжеленький ял, совсем как настоящий. И еще они разрешали трогать, что можно, и давали посмотреть и послушать в свои специальные умные трубки. И теперь он знал, как выглядят косточки в ладошках и ступнях, как устроена коленка, а что в животе – то все непонятное и булькает. И еще они так полечили его шишку на голове, что она почти исчезла. Потом принесли и помогли надеть красивую одежду. Сорочка синяя, мягкая, штаны белые, короткие, но столько карманчиков, ремешков, штучек… А на ноги невесомые синие башмаки на толстой белой подошве. Крошечный ял за храбрость он спрятал в карман. Какие замечательные штаны.

А потом пришел Женя, улыбнулся, и сразу стало не надо быть храбрым.

– Пойдем, – Женя взял за руку и повел вовне, в длинный коридор с железными стенами и какими-то очень красивыми узорами на полу. – Как дела?

– Я был храбрый, – он сунул руку в карман и проверил, как там ял. А еще Жене нравится, когда говоришь умные вещи, и он сделал неуверенную попытку: – Женя, я посмотрел, как устроена коленка. И ладошка… Косточки такие маленькие, их двигают такие… такие волоконца… – что-то не очень получилось сказать что-то умное. – Мы пойдем кушать?

– Конечно. Уже идем. Запомни, никуда не ходи один.

– Вы меня тоже будете ото всех прятать?

– В первое время – да. Потому что ты особенный. А я теперь официально и юридически твой наставник.

– «Наставник» понял, «циально» и «дически» не понял… – он не сдался: – Нет, понял. Это значит по всем правилам?

– Да, по всем правилам, – Женя ввел в небольшое непонятное помещение, потом в другое, где было светлее, и узоры по стенам и потолку переливались золотым, серебряным, изумрудным светом – полоски, дуги, круги… Его искорки тоже умели танцевать кругами и волнами, если сосредоточиться… Женя взял его за бока и посадил на высокий стульчик за стол. – Садись.

Он все смотрел и смотрел на узоры на стене. Чуть-чуть закружилась голова. Глаза у Жени были добрые, хоть и очень-очень внимательные, просто насквозь. Как будто он видит, что у него в животе и как коленки устроены… Он спросил:

– Женя, что будет дальше?

– Сам не знаю, – сказал Женя. – Ты родился внизу – но внизу такой, как ты, не мог родиться.

– Почему?

– У тебя в крови… Наше волшебство. И, в общем, я догадываюсь, откуда.

– Утеха говорила, моя мама была волшебницей, – служанка перед ним поставила тарелку с чем-то интересным. Он маленькой ложкой утащил в рот кусочек непонятного. Вкусно. Творог и ягоды. – Я что ли тоже волшебный?

– А ты волшебный?

Он потрогал одним пальцем ложку, чтоб проверить свое волшебство, и сразу увидел в уме красную лаву расплавленного металла, которую тоненькой струйкой разливают в какие-то стаканчики с пустотой в форме ложек внутри. Слегка испугался.

– Не знаю. Я умею вот так… – поставил ложку на черенок и стал ловить равновесие. Поймал. Полюбовался. Но тут Женя удивленно вздохнул, и ложка грохнулась, забренчала. Он прижал ее: – Это не волшебство. Женя, а там внизу много детей осталось, никому не нужных, потому что они не волшебные?

– Мы работаем над тем, чтобы внизу тоже была хорошая жизнь. Это ведь наша планета. Это мы ее заселили тысячу лет назад. Люди внизу – потомки первопоселенцев. Такие же, как мы. Наши родственники. Поэтому их детей можно обучать. Но мы берем сильных, потому что учиться трудно.

Он не слишком хорошо понял, что сказал Женя. Вспомнил, как спокойные волшебники на огромном торжище среди гор забирали из телег детей хороших и крепких, а худых и жалких оставляли. Посмотрел на переливающиеся линии. Вздохнул.

– Ты сам потом решишь, оставаться тут или вернуться, – Женя отодвинул свою чашку с чем-то черным, пахнущим горько. – Не будем торопить события. Но ты… Ты необычный. Поэтому будешь при мне. Давай-ка, расскажи мне, что помнишь. Это брат тебя отдал ведьмам?

– Я не знаю. Он меня разбудил рано утром. Пахло дымом. Он кричал, чтоб я бежал быстрее, если хочу жить. Но я упал и ушибся, – он потрогал все еще больное место на голове: – Бах! И темно. Что-то внутри будто разбилось. И проснулся – а тут ведьмы. Но я… Нет, я не был храбрым. Я ревел.

– Скажи, а тот мужик с телегой издалека тебя вез? Сколько дней?

– Полдня. А до этого ведьмы меня долго красили… – он взял пустое блюдце и поставил его на ребро.

Женя замер. Блюдце стояло. Он полюбовался, взял блюдце и осторожно поставил как надо – чтоб само не упало. Женя тихонько спросил:

– Ну вот как ты настолько контролируешь моторику, а?

– Что я?

– У тебя волшебные руки.

– Просто надо сосредоточиться.

Но у Жени блюдце никак не хотело стоять на ребре. Женя отставил его и вздохнул:

– С какой стороны светило солнце, когда тебя везли к нам?

– Я не видел. Облака были.

– Полдня… Ага. Ну, единственный замок поблизости – это… Ох. Тогда все сходится. Пожар там был?

– Дымом пахло, да… Но огонь я не видел… Значит, где я жил, этот замок называется «Ох»?

– «Ох» значит, что там все сложно… Как зовут твоего «вроде бы брата»?

– Рокот.

– Рокот?!

– Он еще мальчик. Но его все слушаются.

Женя опять потер лоб:

– Тогда все ясно… Знаем мы одного Рокота. Который правит своим игрушечным княжеством, вместо того, чтоб наконец заняться делом… А может, ты и есть та причина, по которой он сидел в Синих Горах? Если ты его брат… Тогда ты не просто золотая рыбка, ты… Целый золотой кит. Но почему ж Рокот ни словом не упоминал о тебе? В самом деле прятал от нас? Так. Хорошо… Ты наелся или еще хочешь? Все? Давай руку, пойдем домой. Глаз с тебя не спущу теперь.

Они прошли совсем недалеко по узорчатому коридору к большой двери, и Женя сказал:

– Я тут живу. Можно сказать, это мой замок.

Дверь отворилась в большой круглый зал, в центре которого росло золотое дерево. Ему захотелось вокруг побегать, но Женя сказал, что «потом» и «еще надоест». И добавил:

– Вот главное, смотри, через дверь, что мы вошли, никогда не выходи один. А тут играй сколько хочешь.

– Ладно. Женя, а ты на небе родился или на земле?

– Тут. Так, маленький, вот твое помещение.

Женя открыл перед ним дверь и мягко подтолкнул вперед.

Там было красиво и светло. Потолок светился мягкими золотыми и серебряными узорами, стены были белые, впереди – огромное окно, за которым ночь с далекими-далекими звездочками. Сбоку какое-то сооружение с блестящей лестничкой наверх, стол, белый стульчик. Он подбежал к окну, потрогал, посмотрел:

– Женя, мне показалось, что это окно!

– Это экран. Сейчас он показывает то, что снаружи города. Вот погоди, город повернется, и ты увидишь и солнце, и планету. Окна тут быть не может, потому что мы глубоко в середине. А вообще этот экран будет нам показывать все, что мы захотим.

– Когда?

– Завтра. Обвыкнись сначала. Голова не болит?

– Нет.

– Смотри, вот эта лесенка наверх ведет в кроватку. Не побоишься спать наверху?

– А я залезу можно!!

– Лезь. Ботинки сними.

Он забрался наверх и обнаружил белые одеяла и подушки. Пахнет чистотой. Ничего интересного. Сообщил оттуда:

– А Утеха вышивала на подушках только дурацкие цветки…

– Ты что, ревешь там?

– Нет…

– Не реви.

– Я не реву.

– Ну, слезай. Няньки у тебя не будет. Я только сегодня с тобой так долго, чтоб ты привык… У меня много работы, поэтому часто будешь сидеть один, но если что – нажимай вот эту кнопку и зови меня. Понял? Сам будешь о себе заботиться. Всех забот – играй да учись.

Он слез и спросил:

– Женя, я золотой кит почему?

– Умный не по возрасту – наследственность сказывается. Интересно будет воспитать тебя, как надо. Ты… Просто подарок. Поэтому я и взял тебя под присмотр.

– Ладно, – согласился он. – Я замучился сидеть с нянькой. Буду подарком. Что надо делать?

– Учиться много и многому… Кстати… – Женя встал, открыл ящик стола и вынул белые листы и карандаши. – Ты любишь рисовать?

– Иногда люблю, когда дождь…

Он забрался на стул с колесиками, взял красный карандаш. Вторым, в левую руку он взял изумрудный, самый красивый. Нарисовал траву с тенями и низкое солнце, как вчера, потом взял желтый и оранжевый и стал рисовать облака. Женя спросил тихонько:

– А ты всегда двумя руками рисуешь?

– Так лучше. Женя, тут нет такого цвета, какого была лошадь…

– Ты пока порисуй, чем есть. Малыш, вот что… Рокот твой мне покоя не дает. Ты не забоишься один? Про кнопку помнишь? Я пойду, проверю, что там слышно о твоем Рокоте и принесу еще карандашей.

До того, как вернулся Женя, он успел дорисовать лошадь. Загрустил. Нарисовал волшебного барса. Перестал понимать, хочется ли жить на небе, где нет лошадей и барсов, и быть подарком и золотым китом. Вот если бы Рокот был настоящий брат, а не «вроде бы», тогда, может, и не захотелось бы, а так… Тут интереснее, чем сидеть и видеть небо только в квадратике меж четырех стен. Он посмотрел на экран и потер лоб: да тут и вовсе неба не видно!

Женя вошел – беспокойный, резкий, совсем не такой, каким уходил. Заглянул через плечо:

– Хорошо рисуешь как. Малыш, а ты Рокота только вот тем утром видел?

– Да. …Женя. А вдруг он убился…

– …Почему ты так думаешь?

– Он хотел от вас в обмен на урожай людей волшебную бомбу, чтоб взорвать, и все стали друг другу свои.

– По сути верно. Но это не бомба, а… Устройство такое. Он его включил, да. Машина мира. Она работает, излучение идет, война в горах останавливается, наступает мир. Сгорела соседняя башня, не та, где машина. Но сам-то он пропал.

– Что?

– Пропал твой Рокот, малыш.

– Пропал?

– Исчез. Никто найти не может.

Глава 3. Леденцы

В карете было холодно, а за мутным окошечком в дверце видно только серый туман да еловые лапы. Карета, баюкая, покачивалась. Клонило в сон. Рубашка какая-то большая, хоть кутайся, почему-то обгорелая, дымом от нее пахнет, а с руки сползли к запястью бурые от крови бинты. Зачем бинты, если рука целая, вот? Бинты тоже пахли дымом. Он вспоминал клубы дыма в безучастном небе, поднимал голову и смотрел на черный стеганый потолок – в башне потолки тоже, наверно, теперь черные… Где?

Хозяйке не нравилось, когда он смотрел вверх. Она брала за руку, и от жути прикосновения обвисшей кожи, в перчатке которой шевелились тонкие кости, он тут же слабел и засыпал.

А когда просыпался, все так же лезли из тумана еловые лапы, порой глухо царапающие карету. Душно. Наверно, снаружи и неба-то нет. Ничего нет, только туман. Шевелиться нельзя. Бинты сползли с тонкой руки, упали. Ступни не доставали до пустых больших башмаков на полу. В голове горький, удушливый дым. Почему он одет в одежду с большого мальчика? Но ведь это его одежда… Рубашка льняная, в прожженных дырах, черные штаны, там в кармане должен быть… Что? Надо проверить, что там в кармане – но он не мог двинуть рукой. Даже пальцами шевельнуть не мог. Почему он хочет кричать, но молчит? Где солдаты? Где братья? Где… Где тот, кто… кого надо найти… Где он сам? Как его зовут?

Хозяйка сердилась и снова брала за руку… Лапы елок беспомощно скребли снаружи, не в силах остановить карету.

– Помогите!… Помогите!! – кто-то слабо ударил по стенке снаружи. – Там разбойники!

Дверца кареты задергалась, распахнулась, и на пол кареты грудью повалилась полосатая толстая девушка в кружевных лохмотьях. Ее ноги волочились вслед за каретой, юбки цеплялись за подножку. Скуля, толстуха уцепилась за скамейки, втащила себя в карету:

– Спасите! Ай! Разбойники гонятся! Не дайте пропасть!

Он отодвинулся к стенке, съежился. Полосы на толстухе были сажей. А Хозяйка потянулась над ней, трясущейся студнем, до двери и, усмехнувшись, закрыла. Толстуха, шумно хватая воздух, все колыхалась, заполняя духоту кареты вонью пота и дыма, подвывала – но мало-помалу затихла. Взглянула нечаянно на него – и глаза, белые от ужаса, округлились, щеки затряслись:

– …К-кня…

Хозяйка шустрым, будто паук пробежал, движением закрыла ей глаза распяленной ладонью, другую положила на голову – и девка обмякла. Прислонилась к коленям Хозяйки растрепанной, в обрывках лент головой и закрыла глаза. Пятна багрового румянца на пухлых щеках быстро выцветали. Хозяйка брезгливо погладила ее по голове – и чуть облизнулась. Карета ускорила ход.

Он подобрал ноги, отодвинулся в угол – как можно дальше от вороха изодранных тряпок, откуда торчали рыхлые плечи девушки. Уставился на браслет на ее белой как сало руке – там подрагивали, когда карета переезжала корни, розовенькие бисерные ягодки. Вроде бы девка эта – повариха с нижней кухни… Или…

– На-ка леденец, мой сладкий, – Хозяйка сунула ему в рот, стукнув по зубам, скользкий сладкий шарик на палочке.

Потекла сонная сладость. Он сглатывал ее и смотрел, как у Хозяйки тлели щеки, блестели глазки в запавших глазницах и жадно дрожали крылья носа, когда она то и дело наклонялась к толстухе, втягивала запах потного молодого мяса и облизывала налившиеся, похожие на черных червячков губы. Взглянула на него, как ткнула гвоздем:

– Спи.

Проснулся от голода. Елки за окошком мелькали быстро до тошноты. Снова уснуть? Но карета так страшно мчится…И еще страшнее, что неизвестно, куда и зачем. Как же хочется есть, хоть бы сухарик… Он вспомнил множество рук, со всех сторон протягивавших пирожки, ватрушки, яблоки. Чьи были эти мальчишечьи руки, когда, где? Они звали его по имени, они кричали, они… Нет их. И имени нет.

Ай. Толстуха-то уменьшилась! Худая стала! На шее спящей на полу девушки выступили позвонки, желтоватые руки – как палки, и бисерный браслетик сполз к пальцам. Она даже не была «большой», стала ребенком, и рваное платье обвисло.

А у Хозяйки блестела туго натянутая пятнистая кожа лысой головы, ниже, начиная со лба, налились жиром складки морщин. Из дыр глазниц следили тяжелые, как камешки, глаза. Морщины дернулись в ухмылке, потом весь остов Хозяйки зашевелился в слоях тряпья и обвисшей кожи: она порылась в корзине в углу и опять протянула леденец на палочке. Лиловый, круглый, облипший травяной трухой и сором…

– Тебе, мой сладкий, – сказала Хозяйка. – Вкусно?

Ничего слаще, чем этот леденец, на свете не было. Раз дают сладкое – значит, он нужен. Осмелев, он спросил:

– А я – кто?

Хозяйка долго смотрела в глаза. Наконец, усмехнувшись, отлила всю черную, голодную пустоту внутри него в форму одного слога:

– Яд.

Леденцы Яд теперь получал каждый день. От них спалось сладко и долго. Когда просыпался, замечал, что Хозяйка, сально светясь, становилась все старее и жирнее, а девчонка в тряпье на полу – все меньше. Теперь на вид ей было лет шесть. Когда браслет свалился с ручонки, Хозяйка с хрустом растерла бисерные ягодки подошвой.

Яд, облизывая то сладко-зеленый, то пряно-желтый леденец, радовался, что девчонка всегда спит – было бы противно, если б проснулась, заверещала, цепляясь крысиными пальчиками. Хозяйка время от времени ставила на существо на полу босую ступню, закрывала глаза, принюхивалась – и, будто съедая сам себя, костлявый клубок на полу начинал таять. Если тело на полу шевелилось, у Хозяйки сладко вздрагивали ноздри. Когда существо на полу стало младенцем, у Хозяйки кончились леденцы:

– Ничего, потерпишь, сладкий. Самый сладкий. Одно слово – Яд. Так как тебя зовут?

– Яд. Я есть хочу…

– Не ной. Да уж скоро приедем, вон, море внизу!

Где море? Ничего не видно… Карета, скрипя, мчалась под уклон, подпрыгивая на корнях, даже пришлось вцепиться в сиденье. По полу песком шуршал розовый бисер. Яда подташнивало, так воняла сыто зажмурившаяся Хозяйка.

Под колесами зашуршали мелкие камешки. Он снова придвинулся к одному окошку, к другому – тот же туман, только за обочиной видно уходящие в воду валуны, серые и розоватые, будто дамбу сплошь вымостили черепами тупых великанов. Запахло большой водой, сырость лезла в карету, липла холодком. Карета прогрохотала по булыжникам, зашуршала по траве и, чуть накренившись, остановилась.

– Милый дом, – Хозяйка зевнула, обдав тухлятиной и показав черные пеньки зубов. Одновременно с зевком отворилась дверца кареты. – Вылезай. Забери это, – она пихнула ногой младенца, – отнеси к дыре и там положи.

К какой «дыре»? Яд, заново учась шевелиться, вылез на холод и свет, подтянул сваливающиеся штаны, забрал, как куклу, чуть теплого, в прилипших бисеринках, тощего младенца и огляделся: валуны, ржавые осины, кривые елки – и серый туман. Дальше десяти шагов ничего не видно. Неба нет. Под ногами жухлая трава, песок, щебенка. Он, спотыкаясь, прошел чуть вперед – а лошади где? Нет лошадей. Козлы у кареты есть – а кучера нет… И дышла нет, и хомутов – не нужны этой карете лошади, она сама едет… Хозяйкина волшба.

Из тумана выступила высокая, мокрая от тумана крепостная стена. У самой земли – низкая арка из кусков гранита, рот во мрак, вниз. Яд торопливо положил полудохлого ребенка у дыры, откуда слабо дуло теплом, шевеля обрывок паутины. И воняло такой же кислятиной, как от Хозяйки. А вот если бы в карету не ввалилась рваная толстуха, истаявшая теперь до этой куклы с жалко дышащим животиком – то кого бы Хозяйка сейчас тут положила? А? Яд зачем-то посмотрел на небо. Там низко, наискосок через туман, молча пролетела чайка.

В земляной тьме шевельнулось что-то. Яд отскочил, ушиб пятку о камень – и окоченел: из тьмы вылез белый паук. Размером с кошку.

Перебирая лапками, паук подбежал к ребенку с одной стороны, с другой, захлестнул за шею ниткой паутины и убежал в нору. Яд, боясь отвернуться, отступил на шажок, на другой – и тут из дыры хлынула волна мелких, гораздо мельче того первого, белых пауков, накрыла младенца, схлынула, растеклась под ним белесой шевелящейся лужей – и жалкое грязное тельце, на ходу обматываемое нитками паутины, смыло во мрак. Будто никогда никакой толстухи с нижней замковой кухни и не было на свете.

Он лежал на крыше кареты, вцепившись в ржавые петли для багажных ремней, и старался не дышать. Но пауки занялись Хозяйкой. Они помогли ей стечь из кареты на землю, и теперь та грудой серой морщинистой кожи кое-как шевелилась на щебенке, сдирая последние тряпки. Казалось, в сдутом мешке ее тела ворочается кто-то юркий и тощий. Пауки, большие и маленькие, приседая, окружили Хозяйку тесным кружком и замерли.

Хозяйка дергала себя за пальцы, так же, как дергают за перчатки, чтоб снять – и пальцы там внутри явно освобождались, а вот и вся рука утянулась внутрь, и кожа повисла сброшенным рукавом… И ноги вон уже лежат пустые как штанины, только пятки корявые торчат… Голова с пустыми дырками глаз, с прилипшим к щеке носом каталась по щебенке, цепляясь седыми космами, будто кто-то внутри этой старой головы крутил еще одной. Яда вырвало вонючей леденцовой жижей.

И Хозяйку вроде как вырвало, скользкой пеной и белой рукой, высунувшейся по локоть из растягивающегося рта. Рука ощупала землю вокруг, отбросила острый камень, скрылась. Появились пальцы двух рук, не спеша растягивающих губы старухи и подтягивающих эту липкую дыру вверх – и вдруг оттуда, как из ворота, выскользнула белая голова с аккуратными, как ракушки, ушами и круглым голым затылком. Сразу же просунулась стройная рука, плечо, потом вторая рука и, вцепляясь в камни, молодое существо, постанывая и шипя, стало выползать из мешка старой кожи. Лопатки по сторонам бусинок гибкого хребта, край реберных дуг, талия – и тут существо застряло. Подергалось немного, пытаясь содрать с себя старуху, как юбку; потом приподнялось на руках и оглянулось:

– Яд! Слезай и помоги! Живо!

И спустя миг он уже был внизу и тянул старушачью кожу за пустые ноги, стараясь не смотреть на болтающиеся, пустые мешки ягодиц и грудей и отворачивая лицо от вони опрелостей, а новая девчонка изо всех сил выкручивалась, стараясь освободить задницу. Угол старухиного рта чуть треснул, брызнув сукровицей – и белые ягодицы девчонки выпрыгнули на свет. Яд сдернул кожаный мешок с ее ног и отбросил в сторону.

Пауки как будто только этого и ждали – волной потекли за шкурой старухи – и вдруг самые крупные один за другим стали нырять в растянутую горловину рта. Мелкие потекли в ноздри и уши, другая волна потекла вниз, расправляя кожу, раскатывая рукава рук и ног.

Новая девчонка, дрожа, отползла в сторону, скорчилась. Пауки заполнили шкуру Хозяйки до отказа, так что ягодицы, бедра, груди вспухли мешками, все складки расправились – и вдруг тело дернулось, ожило и, как настоящее, передвигая руки и ноги, поползло к той же дыре, куда смыло младенца. За ним тянулась вываливающаяся откуда-то снизу цепочка какой-то желтоватой крупы, которую подручные пауки спешно собирали и тащили следом. Яйца, что ли? Паучьи яйца? На миг Яд испугался, что до отказа набитая пауками туша не пролезет в дыру – но пауки перетекали внутри мешка, как вода в неполном пузыре, и пядь за пядью чучело проталкивалось во мрак, и вот уже исчезла спина, зад, вот видно только растрескавшиеся пятки… все. Темнота. Еще немного слышно шорох – но вот и его нет.

Яд оглянулся: шатаясь, с земли поднялась белая и бледная голая девчонка чуть побольше, чем он сам, лет, наверно, тринадцати. Каких лет? Она ж только что… Вылупилась. Или она всегда так – не умирает, а меняет шкуру? Девчонка была красивая, стройная. И он точно знал, что еще никогда не видел голую девчонку. И что? Вот розовые пупырки сосков, вот внизу… Он едва успел отвернуться: опять вывернуло горькой горячей жижей.

Где-то вверху плаксиво заорала чайка.

В море сбегал узкий ледяной ручей. Яд умылся, вдоволь напился и слегка успокоился. В голове чуть прояснилось: нет, все это не снится, все это на самом деле, и что теперь делать, и убежать бы, но… как?

Туман неспешно рассеивался, от засиневшего моря потянуло теплом. Яд, поглядывая на скользкую Хозяйку, плескавшуюся меж обросших зеленой слизью валунов, тоже отмылся, залез на шершавый валун обсохнуть на ветерке. Хозяйка стала свеженькой и беленькой, как сахарная кукла, и при взгляде на нее жутко хотелось какой-нибудь леденец… Вроде самого вкусного зеленого, но леденцы кончились…

Хозяйка посмотрела вокруг – и Яд посмотрел: вокруг вода до края неба; старая дамба, сложенная из валунов, тянется от далекого, только черточки елок торчат, берега сюда, к ним – то есть к полуразрушенной крепости во весь этот островок. На стенах все из тех же, только чуть обтесанных валунов шевелят листиками кривые березки, свисают из щелей космы трав. И – небо. Какое большое небо…

– Дел полно, – Хозяйка встала на камне и сладко-сладко, длинноногая и длиннорукая, потянулась. Голая голова ее на тонкой шее была похожа на брюшко паука. Да и сама… С этими длинными тонкими руками и ногами, остро переламывающимися в локтях и коленках – вылитая паучиха.

– Ну что, хорошо тебе? Будешь служить как надо – еще лучше будет…

На берегу она поманила его сахарной тонкой рукой:

– Иди-ка сюда.

Яд, спотыкаясь, подошел. Хозяйка улыбнулась и вдруг подняла с земли мохнатого черного паука размером с ладонь:

– Смотри, какой пушистенький… – и вдруг посадила паука Яду на плечо.

Паук, стремительно перебирая лапками, взвился по рукаву рубахи, перелез на голую шею и замер там, всем холодным пушисто-колким тельцем прижавшись к коже и цепко удерживаясь лапками. Яд окоченел.

– Не будешь слушаться – укусит, – сладко улыбнулась Хозяйка. – Тогда уже не послужишь. Сдохнешь, конечно, но до того успеешь весь на пену изойти. А паучки мои в это время от тебя заживо по кусочку откусывать будут.

В крепостном дворе, собрав ветки и куски гнилых стволов, на черном пятне кострища Яд развел новый костер, установил на бархатных от сажи камнях котел, натаскал воды. Среди руин росли всякие деревья, даже яблони и калина. Жуя кислые яблочки, Яд собирал хворост, а Хозяйка набрала охапку бронзовых дубовых листьев и алых и рыжих кленовых, и мелкие рабочие пауки, выдавливая из себя клейкую паутину, намертво сшивали подсовываемые листья меж собой серебристыми частыми стежками. Постепенно получалось настоящее платье в серебристых узорах. Хозяйка надела его и превратилась в самую нарядную в мире куколку с торта.

Яд перевел дыхание: наконец-то она спрятала от солнца свое красивое, но словно бы липкое белое тело с круглыми, как жуткие леденцы, ягодицами. Остались торчать только гладкие белые руки и ноги. Мелкие паучки из травы цепочкой взобрались по ее ступне и замерли повыше острой щиколотки узорчатым браслетом. Яда встряхнуло: он же видел, видел живые, переливающиеся узоры на чьей-то коже, но узоры были золотыми и прекрасными, а кожа настоящей девочки – теплой и загорелой… Не то что эта белая – как будто под кожей не живая красная кровь, а такой же белый, как снаружи, студень. Его опять едва не вырвало.

Хозяйка посмотрела на Яда и велела:

– Еще листьев собери. Ты должен быть нарядным. Кто ты там у нас? Князь? Царь? Будешь лакеем. Давай-давай. А потом еще хвороста тащи, нам дров много надо.

Из собранных листьев она собрала, а пауки сшили, камзол и штаны точно впору Яду. Безмолвно переодевшись в прохладную и жутко шелковистую ливрею – паук беспокойно шевелился на шее – Яд так же безмолвно отнес и бросил в костер под котлом обгорелые старые штаны и рубаху. Все равно они были велики и все время сползали. Чьи они были? Теперь уже не узнать. Когда от одежды остался белый пепел, он поворошил его обгорелым сучком – теперь уж ничего про себя не вспомнить… Ну и что? В голове пусто, зато на душе легко. Костер уютно потрескивал, вода закипала… И вдруг он увидел в золе ключ. Небольшой и ужасно знакомый. Подцепил сучком за ушко и вытащил на траву. От травы пошел пар.

– Ну-ка, ну-ка, что тут у нас, – присела рядом Хозяйка. – Ключик? В кармашке лежал? От сокровищницы, небось, а, Яд? – она плеснула на ключ холодной водой из бадейки рядом, и тот зашипел, остывая. – А ну ручонки убрал!! Так, было ваше, стало наше, – она подняла ключ, разглядывая. – Жжется… – и вдруг сунула в пасть с мелкими зубками и проглотила. И не подавилась. – А тайны жгутся, да, сладкий?

Другие пауки, покрупнее и посветлее, шевелящимся ковром покрывали карету, и из-под них порой мелькало то старым черным, то новым розовым, но вообще на словно склеенную из шевелящихся пауков карету смотреть было жутко – да и некогда:

– Яблоки собирай! Рябину тоже собирай, кидай сразу в котел! И вон те, черненькие, мелкие, волчье лыко!

Яд бегал без остановки. Когда он притормаживал, паук сзади на шее шевелился, переступал колкими лапами, и жуть заливала Яда по самую макушку, а руки и ноги немели. Он припускал еще быстрее. И потом еще нужно было выкапывать и мельчить какие-то корешки, чтоб тоже побросать в котел, собирать багульник, хвощ и еще какие-то травы, то и дело подливать в котел то воды из моря, то мутных отваров, которые в маленьком котелке на костре в сторонке варила сама Хозяйка. А еще вытаскивать из сундука за каретой тяжелые сахарные головы в синей бумаге, тащить их на плоский низкий камень у стены и бесконечно колоть и колоть острым обломком, потом кусочками сыпать в котел и размешивать, и между делом бегом собирать по всей крепости сухие ветки и подсовывать их в огонь…

Хозяйка, правда, тоже бегала как заводная, только собирала не рябину или сизые ягодки вороньего глаза, а всяких гусениц и букашек, а еще соскабливала со стен плесень и чаячий помет, выдаивала яд из толстых черных пауков. Другие пауки то и дело подтаскивали ей крылышки бабочек, комки паутины, дохлых или еще живых, дергающихся личинок. От густого варева в котле Хозяйки воняло так остро и сладко, что голова чесалась изнутри и слезились глаза.

– А теперь копай маленькие ямочки в земле, и смотри, чтоб гладенькие внутри были… Ах да, еще палочек надо из бузины… И волчьего лыка… Беги наломай скорей!

Палочки Яд должен был втыкать в шарики леденцовой массы, которую Хозяйка спешно разливала по накопанным ямкам. Пока они застывали, нужно было копать ямки для новых леденцов, выглаживать их для гладкости мокрым пальцем, а пока застывала новая партия, бежать с еще теплыми леденцами к морю, ополаскивать их от земли в прозрачной водичке и потом осторожно раскладывать на листьях лопуха в холодной тени под стеной. Главное, не перепутать особые леденцы с обычными. Обычными вечером Хозяйка даже наградила, медовым и рябиновым, еще теплыми.

Там же под стеной он и уснул, когда солнце село и с моря пополз туман: просто лег в жухлую траву и провалился в черную усталость. Стылую землю сквозь траву и как болит избегавшееся за день, мерзнущее тело, он ощущал даже сквозь сон. Снились пауки. И тот, который на шее сзади, жуткий, и все те, что видел за долгий-долгий день.

Какое странное снится тело… Слишком много рук. Или ног. И они сами двигаются – волокут вперед, где тусклый свет. Он тоже теперь паук? Ну да, а чего хотел, если Хозяйка превратила его в своего лакея? И то волшебство, что живой – а то бы выжрала еще по пути до усохшего младенца, как ту толстую девку… Сверху давил низкий потолок, будто пауки уже утащили его под землю. Перед глазами мелькнула рука, опершаяся о шелковую стенку норы. Его собственная, мальчишечья, в синяках и свежем шраме от… От чего? Ой, еще рука – чужая, старушечья… Нет, не чужая, в знакомых синих венах – Хозяйкина… И еще одна… И нога… До колена сверху – нога, а дальше серебристыми стежками к ней пришита маленькая рука… В веснушках. Эта рука помимо воли вцепилась в паутину, напрягая мускулы, подтянула тело. На смену появилась Хозяйкина рука, внутри которой копошились пауки, вцепилась, потянула вперед… Голодные пауки переместились в нем самом, внутри, как в мешке, как в сброшенной старушечьей шкуре, и шагнула, как подпорку переставили, нога…

Впереди открылось темное, мерцающее снизу, низкое с черным земляным потолком пространство, где двигались сшитые из старых, морщинистых Хозяйкиных шкур многорукие, многоногие широкие тела. Под ними росла, шевелилась грибница. Неуклюжие чучела что-то переворачивали в ее слоях, рыхля, поливая ядом, и, временами отрывая белесые клубеньки и на ощупь отправляли их в непрерывно жующие рты множества плоских безглазых голов, торчащих из спин. И ему теперь тоже рыхлить это светящееся, мерзкое, и жрать его? И он такой же?

Это навсегда? И – никакого неба?

Кто-то совсем близко, обдав вонью, ухмыляясь, сказал Хозяйкиным голосом на ухо:

– Да вставай же ты, лодырь! Работы тьма!

Резануло солнцем по глазам. Утро. Небо, настоящее. Значит, еще жизнь. Значит, еще можно… Что можно, он не смог додумать.

Зато Хозяйка похвалила, что он послушный мальчик, и сняла с шеи жуткого паука. Яд задышал свободнее, но бегать стал только быстрее – провинишься, так опять посадит это черное чудовище…

Особые леденцы: красные, зеленые, лиловые, желтые – все переливались блеском и красотой, как драгоценные камни, глаз не оторвать.

– Эти, особенные, яркие – даже думать не смей без спросу есть, а то из ума выживешь. А у тебя и так немного ума-то осталось. Понял?

Чего не понять. Яд, любуясь, перекладывал красивые леденцы в новенькие короба и корзинки. Некоторые корзинки получились у больших пауков кривоватыми, но Хозяйка сказала, что сойдет.

За эти два дня она стала веселее, шутила и смеялась – казалось, что это уже никакая не Хозяйка, а подружка. И не злая совсем. Леденцы дает, простые, рябиновые или яблочные.

Но никакая она на самом деле не девчонка: он помнил шкуру, за которой тянулась крупка яиц, и его мутило на Хозяйку смотреть. За ее детскими блестящими глазами мерещились зияющие глазницы. И еще и волосы у Хозяйки не росли. Пауки сшили ей капор из трав и цветов, чтоб спрятать лысый череп.

По ночам было холодно, с моря полз туман, норовил погасить костер. Яда знобило. Падали листья. Вот только что-то голова очень болела, всегда. Пауки по вечерам убирались под землю все раньше, а утром выползали все позже. Белые пауки приводили из-под земли цепочки младших, маленьких бурых, с жутко раздутыми тяжелыми брюшками, и заставляли их заползать в облезлую красную жестянку с непонятными буквами «De Paris chokolat» и плотно там укладываться слоями.

– Мои конфетки, – мурлыкала им Хозяйка. Она взяла одного, вдруг откусила круглое брюшко и сладко зажмурилась: – М-м-м! Эликсир бессмертия. Будешь умницей – угощу.

Шевелящиеся остатки паука она щелчком отбросила в траву, усмехнулась:

– Там в подземельях они давным-давно живут на большой грибнице, выцеживают из нее этот эликсир, сосут, сколько вместится, он там у них внутри бродит, набирает силу. Но эти живые конфетки, чтоб помогало, надо еще подкармливать. Вон видишь желтые метелки у стены? Это амброзия. Иди собирай пыльцу, уже пора, чем больше, тем лучше…

И до вечера Яд рвал амброзию, выколачивал метелки растений на плоский камень и скатывал липкий порошок пыльцы в мелкие, как крупа, шарики, ссыпал в аптечные пузырьки.

– Там целый паучий лабиринт под крепостью, – млея у вечернего костерка, сказала Хозяйка. – Даже под морем тянется во все стороны, далеко, туда, где живут самые старшие, самые умные слепые пауки. Они бессмертные, они… Там оно, бессмертие-то, сладкое, и таится. Кто откусит – станет, как я – быть всегда. Там тепло, стенки от паутины шелковые… Но мы туда не пойдем, нам пора ехать за удобрением для грибницы.

– За каким?

– А ты разве не понял?

С утра Хозяйка в честь отъезда дала красный особый леденец, а потом, указывала на груды леденцов в коробах:

– Давай-ка, живее таскай все это в карету. Как раз к осенним ярмаркам!

Яд вытащил первый короб на солнце, и леденцы засверкали как самоцветы. От них тонко и чудесно пахло, и он, зачарованный, не сразу посмотрел на карету. А посмотрел – и чуть не уронил короб: карета стояла вся бело-розовая, в золотых завитушках, чистая, будто глазурованная, кисленько пахнущая новизной – и ни одного паучка не видно. Праздничный торт, а не карета! И Хозяйка возьмет Яда с собой вот в этом – кататься?!

Взяла.

– Ты же мой самый сладкий яд! С тобой веселее!

Он еле втиснулся между коробами и корзинами. В карете пахло сахаром, медом и чудесами. Когда она уже катила по дамбе к берегу, а туман скрыл крепость, Хозяйка начала учить, показывая особые крупные леденцы в отдельной корзине:

– Ну, Яд, вот запоминай: от черного леденца – отдашь мне все, даже жизнь. От красного – полюбишь меня больше всех на свете. Лиловый – будешь верить во все, что я скажу.

Яд судорожно вспоминал, сколько и каких леденцов она ему скормила. Бесполезно. Слишком много разных. Да ведь вообще никакой другой еды и не было! Красный… Вроде только что был красный… Но разве он Хозяйку любит? Боится, да. Но любить ее, сахарную эту отраву с паучьими глазками?

– …зеленый – позабудешь всех родных да и имя свое позабудешь…

Вот он почему даже имени своего настоящего не помнит! Точно, когда ехали сюда, чаще всего он получал именно зеленые леденцы!

– А наоборот чтобы – можно? Чтоб вспомнить?

– Нечего тебе человечьи глупости вспоминать.

– Но я…

– На-ка вот желтенький, от лишних вопросов… Бери!! Самый тебе нужный. Меньше знаешь – крепче спишь.

Леденец показался горьким. От ужаса Яд улыбнулся. Хозяйка умилилась:

– Ах ты, мой помощник. Какая ж я умница, что подобрала тебя, не дала зря сдохнуть там в ущелье-то… Да и сама сразу не съела. Уж очень ты был… Лакомый. Ретивый, гордый. Вечно правый такой царенок. А с коня-то сиганул да об камни расшибся как последний дурак. Ну, жить хотел.

– …С коня?

– Да конь каретки моей самобеглой испугался – ты ж как вывернул, ошалелый, вскачь, и меня-то напугал… Конь с обрыва и нет, визжал летел, а ты извернулся, прыгнул назад – и об камни грянулся башкой да ребрами. Уж и сам в пропасть сползал, как я подошла. Думала, доем за смертушкой – а ты живой еще, скулишь… Кровь горячая, соленая! Ну, я тебя вытащила да там прям в кустах и ополовинила. Зато зажило все, и башка заросла, и ребра. Служи мне теперь за это. Жалко, конечно, что дитем стал, а не лакомым парнем… Еще посмотрим… Ну, что уставился? Думал, тебе всё виднее? Самым умным себя считал? Ну-ну. Самая сласть-то – такого заполучить.

В первый городишко, как краб приткнувшийся к морю у маленькой серой бухты, пропахший сетями и рыбой, они успели как раз к ярмарке, и едва въехали на площадь, как к карете изо всех щелей паучками хлынула детвора:

– Самобеглая карета! Волшебные леденцы!!

Они совали липкие монетки, а взамен Хозяйка раздавала им леденцы медовые, рябиновые, яблочные. Но некоторым детям, как она шепнула, отборным, – жадным и сильным, ноющим и орущим, отпихивающим остальных – улыбаясь и сладко шепча, она протягивала леденцы красные и лиловые.

Корзинку простых леденцов расхватали вмиг. Яд хотел достать следующую, но Хозяйка одернула:

– Нет, у нас еще три городишка вон в предгорьях! Прячь обратно!

Под вой разочарованной ребятни она закрыла на крючок дверцу кареты, и та мягко покатила к городской заставе. Хозяйка небрежно ссыпала монетки в шкатулку и сказала:

– Это – на сахар. Он любую отраву в себя принимает… Сладкий мой, ты приметил, кому особые леденцы даю? Наглые, полнокровные, злобные, жадные – отравить, и будет одна сласть! Живая природа! Поспеют вот, так и заберем на обратном пути, – она достала из красной жестянки слабо шевелящегося паучка с раздутым брюшком, скормила ему катышек амброзии, сунула в рот, раскусила, почмокала. Выплюнула пустого паука в угол. – Удобрение, одно слово.

– И я такой был?

– …Нет, – подумав, сказала Хозяйка. – Ты был… Прям не знаю. Не жадный, не наглый… Не жалкий. Из умников. Я таких… Не пробовала еще. На тебя вон и леденцы-то как-то не так действуют… Но ты… Пахнешь – прям голова кругом. Будто…Ты мне… Нужен, да, – и взбесилась: – Но ты – мясо! Ты – человек! Люди – подлые хищники! Вон, дети-то. Малы, притворяться не умеют, по ним все видно, – усмехнулась Хозяйка. – Ты был еще вдобавок самоуверенный, правильный такой, нахальный, мол, в этом мире все мое… Да еще красииииивый, прям тошно смотреть, а гордость – хоть отжимай, ручьем текла… Человечий яд – он, знаешь, поопаснее моего.

– Потому ты меня и оставила? Для яда?

– Ты уже моя лучшая отрава, сладкий мой. Сколько я тебе лучших конфеток-то скормила особых, а? Ну-ка, возьми леденец…

– Я и так ничего не помню.

– А что тебе помнить? Что такое хорошо и что такое плохо? Зачем? Так живи. И то скажи: «спасибо». Поживешь пока.

– Как долго?

– Сколько я захочу. Не ной. Ты ж не дурак. Заметил, кстати, что мою карету видят только детишки? Взрослые – в них натуры больше, жизнь им глаза застит, обмануть легко – замечают только привычное, их сладости – не в сахарке… Понял?

– Понял, – Яд кстати увидел в окошко, как матрос мнет пьяной девахе юбку. – Дело в приманке. Взрослые на свое падки, на что им леденцы. А у нас карета как тортик, самое то для детишек. И яд в леденцах – сладкий.

Прибрежная равнина быстро уступала место холмам. Карета ползла все выше по каменистой дороге. По сторонам из-за сосен выступали скальные осыпи, ущелья, провалы, будто великаны расковыряли зеленые холмы, чтоб посмотреть, что внутри. Холмы становились все выше и каменистее, сосны – корявее и ниже, обломки скал – все больше, а серое море внизу сперва расстелилось во всю ширь горизонта, а потом словно растаяло в небе, исчезло. Хозяйка растянулась на сиденье напротив и спала. Затяжные скучные подъемы сменялись внезапными спусками, и Яд вскакивал, чтоб придержать сползающие с сиденья короба. Потом снова втискивался между ними и смотрел в окошечко. Видеть холмы, скалы и высившиеся впереди горы было почему-то больно. Если б не леденцы, он бы вспомнил что-то… Еще бы чуть-чуть, и он… Горы – это важно до слез, почему? Хоть плачь. Но кто-то внутри головы хмуро усмехнулся: «Князья не плачут». И он укрепился и стал ждать нового наплыва памяти. Наверно, в простые леденцы Хозяйка тоже подмешивает какую-то отшибающую ум дрянь. Как отказаться от леденцов вообще? Ведь другой еды нет, и они такие вкусные, вон, посверкивают в коробах, рука сама тянется… Он сдержался.

На следующий день они приехали в другой тесный и шумный из-за ярмарки городок и у самой ратуши остановились продавать леденцы. Толстая конопатая девчонка, отпихивая малышей, набрала полные руки рябиновых леденцов и злобно сказала Хозяйке:

– Ты ж в тот раз обещала меня в помощницы взять! А взяла какого-то дохляка!

«Дохляк»? Яд посмотрел на свои тонкие белые запястья, болтавшиеся в рукавах. Ну да, наверное. Кажется, руки раньше были крепкие, загорелые, в шрамах… Шрамы вот, почти невидимые ниточки… Значит, правда он был другим раньше? Ну да, Хозяйка просто отожрала из него половину, сделала младше. Повезло, что та толстуха подвернулась и пошла ей на корм, превратившись из почти взрослой девки в младенца. Иначе б от него и этих тонких как палочки ручек-ножек не осталось. Она его не доела. Оставила про запас.

– Возьми меня! – ныла конопатая девчонка.

На земле скулил малыш, которого она оттолкнула так, что тот расквасил нос об обод колеса. Хозяйка бесплатно сунула ему леденец со словами «А кто у нас будущий солдат! А кому сдохнуть на поле брани! А ну не вой!» и посмотрела на Яда:

– Угостить нашу покупательницу особым леденцом, как думаешь?

Хозяйка хотела, чтоб Яд обиделся на «дохляка» и сам дал конопатой леденец с отравой, и теперь ждала, решится он или нет. В темном углу поблескивали в особой корзине крупные, красивые леденцы. И Яд наконец понял: красные и лиловые леденцы – прикормка, чтоб прибежали за следующим, как только почуют розовую карету, когда Хозяйка поедет обратно и надо будет собирать «улов». А уж тогда пойдут в ход зеленые «Забудь себя» и черные «Отдашь жизнь».

Рука слегка тряслась, когда он протянул конопатой лиловый леденец. Противная ведь девчонка. Пусть Хозяйка отправит ее на удобрение для грибницы… Хозяйка? Или он сам? Да, сам. Его и звать – Яд.

Вечером, подкармливая амброзией волшебных пауков-бочек в своей жестянке, Хозяйка в награду угостила мелким паучком. Было так кисло, что язык онемел. А потом мир посветлел, как умытый хрустальной водой – Яд будто проснулся. Голова перестала болеть.

– Да ты сияешь! – Хозяйка сняла парик и медленно облизнулась. – Правда как леденчик на солнце! Скормить бы тебе еще десяток красных леденцов, чтоб влюбился в меня без памяти, а? Что скажешь, любимчик? Да ладно, не дрожи. Куда слаще не любовь, а страх.

– Да, я боюсь тебя, – согласился Яд.

– Вот и умница. А красный… Я подумаю. Ты правда дохляк почти, на кой мне теперь твоя любовь. А, может, еще и передумаю… Жить захочешь – так и полюбишь, верно?

Выше в горах объехали еще два городка и, распродав безобидные леденцы и на выручку прикупив тяжелых сахарных голов, повернули домой. Как мутно в голове. Все время хотелось пить, но пить было нечего… Раз только попил прямо из фонтана на площади, когда Хозяйка послала купить каких-то вонючих пирожков с мясом. Яд их и вовсе не хотел, так тошнотно они воняли, но все-равно стало обидно, что Хозяйка все сожрала сама, не поделилась. Правда, паучком угостила, и Яду чуть полегчало.

На площадях рабочие разбирали пустые прилавки, в сумерках ветер гонял рваные флажки и фантики по тесным улицам, где карета ехала еле-еле, чтоб не зацепить углы и фонарные столбы… И чтоб успели подбежать ускользнувшие из дома жадные, нервные как крысята ребятишки.

Хозяйка открывала дверцу, звала прокатиться – те шмыгали внутрь и получали зеленый или черный леденец на палочке из бузины, жадно тянули их в рты… Скоро они переставали болтать, зевали – и засыпали, пуская липкие слюни. Хозяйка и Яд споро прятали их в ящики под сиденьями. Перекладывали поплотнее каждый день, потому что дети быстро уменьшались; выкидывали пальтишки и ботинки, – надо экономить место. Но, когда они с трудом туда затолкали ту противную конопатую девчонку, изо рта которой торчала палочка черного леденца, место сразу кончилось.

– Еще двоих-троих подберем, и домой. И так уж многовато, как бы люди не хватились… Заметил, что чем их больше, тем быстрее карета едет?

– Карета тоже высасывает из них жизнь?

– «Тоже»? Ты имеешь ввиду меня? – Хозяйка усмехнулась. Она за эти дни заметно повзрослела, кленовое платье стало тесным в груди. Изо рта у нее вдруг полез серебристый червячок. Она лениво начала наматывать его на палец, а он все не кончался – да это просто нить паутины! – Да, конешно. Я так шиву, – паутина мешала ей говорить. – Ешли б не та ширная дура, я п и тебя дошуха вышошала. Ят в ваш вшех одинаковый, чем ты слаще той толштухи? А што? – клацнув челюстями, она перекусила нить. – Жизнь тоже жадная, всех пожирает. На-ка паучка, покорми его амброзией… Теперь считай до пятидесяти… Умница. Теперь кушай… Ну… Вкусно?

По дамбе карета неслась весело. На полу валялись двое мальчишек, по углам – три девчонки. Их головы с косичками болтались как у тряпичных кукол. Хорошо, что он сам не такая кукла, а лакей, и Хозяйка награждает пауком с кислым эликсиром. Теперь Яд никогда не умрет. И так уж от эликсира он стал поживее и сил добавилось. Голова больше вообще не болит. Только сладкого все время хочется.

Выпрыгнув из кареты в холодный воздух и запах моря, Яд потянулся, подставляя лицо серому солнышку. А потом принялся за дело вместе с Хозяйкой: они вытаскивали измельчавших детишек из кареты, вываливая их, слюнявых и теплых, на щебенку, обдирали оболочки влажной и вонючей одежды, потом волокли к дыре под крепостной стеной.

– Пауки их съедят?

– Нет, уложат в компост под грибницей, – Хозяйка содрала пропотевший парик, забросила в траву. Блеснул белый череп. Взгляд ее сразу стал жутким, как из-под земли. – Тепло, мягко, сладкие сны. Мои пауки – умные твари. Знают, что от живой подкормки толку больше, чем от дохлятины, долго могут заставлять сердчишки биться… А из грибницы – эликсир. Что встал? Хочешь стать удобрением? Пошевеливайся!

Волнами пауков мелкие тела одно за другим смывало во мрак. Последняя, конопатая девчонка, показалась Яду страшно маленькой. И ей спать в ядовитой паутине остаток жизни? Им всем?

– Нюня, – проворчала Хозяйка. – Что побледнел-то! Дурак! Нашел, кого жалеть. От этих-то никому пользы, что жили бы, что – нет. Удобрение, помнишь? Тупая, сочная суть жизни. Ну да, пауки их сто лет баюкать не будут, как иссохнут – на помойку.

– Они умрут?

– И что? Ведь все люди смертны, так какая разница, когда?

Яд посмотрел на пустое небо, потом на едва ковыляющих цугом к красной жестянке пауков-бочек, которых подгоняли крупные белые пауки:

– Ты и меня сожрешь?

– Пока еще нет. Рановато. Видишь паучков с эликсиром? Их там внизу старшие пауки откармливают долго, доооолго. Я хочу посмотреть, какой эликсир накопится в тебе, мой сладкий, если подольше покормить тебя этими паучками. Вдруг съем тебя – и стареть перестану?

От ужаса Яду показалось, что рот переполнился кислой паутиной и она вот-вот поползет наружу. Хозяйка оскалилась:

– Хочу жить долго, ездить далеко, – она подтолкнула жестянку к паукам. – Я их королева, паучья мамка. Сплошные заботы, поверь. Их же надо кормить, – она посмотрела в сторону ненасытной черной дыры под стеной. – Там целый лабиринт, я же говорила тебе. Семья большая, корма много надо, но зато и эликсир – мечта.

– Ты стала человеком, чтобы кормить их?

– Ну да. А еще люди такие вкусные… Что мне захотелось попробовать мир на человечий вкус.

Она наклонилась, цапнула паучка с эликсиром, раскусила брюшко, напоказ почмокала. Выплюнула остатки. Глаза ее, наглые и холодные, недвижно смотрели на Яда. Он посмотрел, как, отчаянно зацепившись за травинку, все еще шевелится передняя часть паучка и дрожат крохотные лоскутья, оставшиеся от брюшка:

– Выходит, ты ешь своих детей? Если ты им мамка?

– И что? А ты, сладенький, – мое любимое блюдо. Когда захочу – тогда и съем.

Яда трясло. Надо спастись, но как, если голова такая тупая, мутная? Говорит, что откормит – он посмотрел на свои запястья: стали тоньше, совсем как ветки, аж видно, как выше запястья раздваиваются кости. Пальцы как лапы у птиц. И сил нет, и в глазах серая мгла, видно все плохо. Что ж Хозяйка, кости глодать будет? Ну да, понял он. И высасывать из костей сладкий паучий эликсир, в который превратится его костный мозг.

– Ну, не бойся. Еще не сейчас, – Хозяйка ловко сунула ему в рот, больно стукнув по зубам, лиловый леденец «верь всему». – Давай-ка, почмокай и успокойся.

Рот наполнился жадной слюной, растворяющей сладость. Яд забыл, что сейчас было. Заметил почему-то, как под ногами с травинки упал какой-то бурый маленький комочек… Вроде бы он чего-то испугался, но добрая Хозяйка утешила. Почему-то ужасно чесались глаза, в них будто плавали серые хлопья. Он оглядел серый двор крепости, голые деревья, низкое, потолком, небо. Холодно. Неужели надо лезть под землю, в паучий город? В черную дыру, откуда тянет кислым теплом? Его затошнило.

– А что мы дальше будем делать?

– Зима скоро, паучки мои уснут, корма на зиму мы им привезли, так что давай поедем путешествовать, – она облизнулась, – и немного подумаем о себе. И о чем-нибудь вкусненьком. Знаешь, человечья жизнь пришлась мне по вкусу. Еще и как.

– Значит, человечий удел лучше паучьего?

Хозяйка мрачно уставилась на него. Потом выхватила из кармана и с силой, разбив губу, впихнула ему в рот еще один леденец, желтый «не спрашивай»:

– Да что ж ничто тебя не берет-то, такого умного!

Когда Яд, продрогнув, проснулся, за окошечком шел густой снег.

– Надо скорей подобрать барашка или овечку, – кутаясь в тонкий плащ, проворчала Хозяйка. – Дай-ка пауку амброзии, хочу перекусить. Пошевеливайся!

Яд осторожно вытащил паука, вытряхнул из пузырька шарик амброзии, терпеливо скормил ее пауку, посчитал, как был научен, до пятидесяти, чтоб амброзия усвоилась, и протянул Хозяйке. Та откусила брюшко, почмокала, потом уныло сжевала шевелящиеся остатки паука.

– Что-то я голодная… Давай еще одного.

Первого «барашка», мальчишку с красным сопливым носом, они подобрали, подъезжая к первому, еще у моря, городку. У подножия холма, где множество детишек обновляло санками первый снег. Шум, гвалт, веселье, сломанные санки. Вот и мальчишка ныл, что какой-то дурак ка-ак врезался, и дощечка ка-ак треснула, и синяк даже… Подвезете, да? Он увидел зеленый как лето леденец и смолк. Сунул в жадный рот и тут же забыл обо всем. Забыл все.

– Ка-ак зовут-то тебя? – нежно спросила Хозяйка.

Он тупо глядел на нее и только обсасывал леденец, второпях то и дело давясь слюной. Когда они въехали в городок, мальчишка уже спал. Яд вдруг задумался – а почему он сам, сколько бы не съел особых леденцов, не засыпает навсегда? Спит, да, но потом просыпается? Дело в паучьем эликсире?

На пирсе лежали перевернутые, укрытые снегом рыбачьи лодки. Смотреть на стылое темное море было жутко. Яд задрожал. Хозяйка заметила и велела ему:

– А ну-ка вон шубенку с малого-то забери себе. И леденец вон малиновый съешь, взбодрись.

На площади карета остановилась, и Хозяйка послала Яда выкинуть санки и заманить еще кого-нибудь.

Первая девчонка, в зеленом пальтишке, сверкнула глазами, увидев в руках Яда малиновые и оранжевые леденцы, но мать, торопясь в лавочку, дернула ее за руку утащила. Следующий ребенок, мальчишка, тащил за отцом-плотником, груженым досками, тяжелый ящик с инструментами, и Яда даже не заметил. Зато почти сразу из булочной вышла румяная барышня в белой шубке, впилась зубками в сахарный крендель – и увидела леденцы.

– Леденцы, малиновые и медовые леденцы, юная госпожа, – протянул ей букет леденцов Яд. – Вкус лета зимой, отведайте!

Когда девчонку затолкали в ящик под сиденьем, карета опять помчалась вскачь. А в корзинке оказались сладкие булочки и еще два кренделя, но Хозяйка все сожрала опять одна. Сидела и улыбалась. Она, накинув белую шубку на плечи и поставив ножки в туфельках из дубовых листьев на спящего на полу мальчишку, на глазах становилась старше: полнели колени; платье, казалось, вот-вот лопнет; на щеках тлел румянец, круглые, от удовольствия съехавшие к переносице глазки сияли – и вообще от нее тянуло жаром.

Яд вспомнил, что заметил на площади:

– А наша карета не оставляет следов!

– Удивился? А что лошадь ей не нужна, не удивляет?

– Теперь нет, – он посмотрел на мальчишку на полу, которого словно сглатывали его собственная рубашка и штаны. Невидимым образом его жизнь становилась силой, крутившей колеса кареты и питавшей Хозяйку. И жизнь барышни там в ящике – тоже. Яд не понимал, жалко ему их или нет. Опять мутилось в голове и стучало в ушах. Он потер глаза, которые невыносимо чесались, выковырял из них колючие гнойные крупинки. Все равно какие-то серые злые цветы перед глазами, надо умудряться смотреть меж их лепестков. В шубенке стало жарко. – А можно мне паучка?

– Да на здоровье, Леденчик!

Хотя конечно, слишком часто просить паучков нельзя. Хозяйка жадная; рассердишь – сам пойдешь под грибницу. Спасает только то, что Хозяйка ленивая, и ей нравится, что можно приказать Яду заманивать детишек, а самой не утруждаться. Ну, и что его удобно держать на посылках.

– Согрелся? Какой ты стал румяный, лакомый, – задумчиво сказала Хозяйка. – Так бы тебя и съела, – она вдруг схватила Яда за руку, впилась когтями в кожу до крови, разодрала поглубже, потому что густая кровь почти не текла, потом поднесла окровавленные пальцы ко рту, жадно и быстро облизала: – О-о, чистый десерт! Ну ничего, ничего, не ежься, еще не сейчас! – снова сцапала, облизала его руку, залепила ранки белесой паутиной и заткнула ему, оцепеневшему, рот зеленым леденцом. – Напугала я тебя немножко, мой сладкий – так что, ну-ка, забудь немножко. Спи.

Больно почти не было. Может, пусть бы уже и доела?

Но съедать Яда она не торопилась. Казалось, зимнее путешествие длится бесконечно, но в конце концов они приехали в какой-то запутанный большой город, все извивающиеся улицы которого были похожи одна на другую: темные, закопченные дома с грязными окнами, желто светящиеся витрины, помойки. И люди. Много людей, которые не видели их заколдованную карету. Яд разгонял скуку, приманивая леденцами девчонок покрасивее – ему в первые несколько минут нравилось сквозь зудящие серые цветы в глазах смотреть на них, только что уснувших в уголке на сиденье рядом с Хозяйкой или вовсе у нее на коленях. Пока не начинали чуть заметно вваливаться их закрытые глаза, заостряться нос, выступать ключицы и хрящи на шее. Тогда девчоночье в них исчезало и они начинали напоминать то жуткое, костлявое, почти неподвижное существо, что он видел, отражаясь, в стеклах дверцы кареты. Это, наверно, лишь из-за эликсира он еще не мертвый.

Хозяйка ж вяло сматывала на веретено серебристую паутину, что иногда выползала у нее изо рта, но больше спала и во сне разрасталась в величину: стала пышной девицей, а потом и молодой дамой. Сразу после жратвы, часок-другой в день, она была полна веселья. Тогда карета выезжала из лабиринта улиц на какую-нибудь заснеженную площадь, и Хозяйка посылала Яда за новыми париками, за пудрой или, с оловянным стаканчиком, за лакричной водкой. У ее ног всегда валялся спящий ребенок, и, когда он становился слишком маленьким, она на ходу открывала дверцу и выталкивала ногой ворох тряпья, в котором червячком шевелился младенец. В карете становилось холодно, Хозяйка укрывалась пледом и опять засыпала. Просыпалась голодной, поедала паучков, облизывалась, разглядывая Яда тусклыми глазками, называла Леденчиком, привычно пугала, что съест – и наконец останавливала карету:

– Пора поживиться!

Яд поскорее – а то правда самого сожрет – приводил ей очередного глупого ребенка с черным леденцом во рту, и они ехали дальше. Но больше не выезжали из старого города, кружили и кружили по улицам в выцветшей, ставшей коричневой и незаметной карете. Глаза чесались, их то и дело залепляла корка, он ее отчищал – гной за пару часов нарастал вновь. В серых цветах появились черные серединки. Он что, ослепнет? Ну и что…

Хозяйка от жертвы к жертве становилась лишь ненасытнее – дети превращались в младенцев за считанные часы.

– Леденцы кончаются, – спохватился Яд, на ощупь пересчитав остаток. – Красных пять, лиловых нету, черных и зеленых по три штуки.

– А простые?

– Медовых две дюжины и штук семь рябиновых.

– Ну, тебе хватит. Ешь все сам, не продавай больше. А для меня корм и посытнее найдется… Так, значит, пустим в ход сладости, – мурлыкнула Хозяйка, оглаживая себе бока и сдобные, хоть сахаром посыпай, булки груди.

Вечером она надушилась из черного флакончика и впервые покинула карету. Яд дрог всю ночь, зарывшись в завалявшиеся шубки и пальтишки. Хозяйка вернулась под утро, румяная, жаркая, в скособоченном парике, бросила Яду мужской бумажник:

– Купи себе все, что хочешь!

И завалилась спать. В бумажнике – полно ассигнаций. Отогревшись в тепле Хозяйки, Яд, посасывая зеленый леденец и мечтая купить тысячу ватрушек и пирожных, а лучше сразу кондитерскую, наконец уснул. Продрал в корке гноя щель между веками, открыл глаза: день, карета едва ползет сквозь снег, а осунувшаяся Хозяйка изучает себя в зеркальце и пудрит желтоватые виски. Черных пятен в цветах зла добавилось.

Вечером она, остановив карету в узком тупике, опять ушла на всю ночь, и на следующий вечер тоже. Дней десять карета так и стояла в тупике, и в корзине под сиденьем скапливались кошельки и бумажники. Их он в конце концов утопил в помойке, ассигнации поменял на золотые и серебряные монеты. Маясь от скуки и голода, Яд днем сонно бродил по округе, покупал и пытался есть румяные пирожки или жареные колбаски, а потом его до желчи выворачивало в какой-нибудь вонючей подворотне. Потом ел снег и ледышки, чтоб полегчало, промывал талым снегом глаза – щипало. Черные цветы разрастались. Что делать с этим – не знал. Не Хозяйке же жаловаться. Просто терпел и ждал весь день, когда вечером перед уходом Хозяйка разрешит съесть паучка.

Ночью то забывался, то от скуки тихонько звякал тяжелыми кругляшами в корзине. Пытался вспомнить, как прошел день, но память отказывала. Помнил, что каждое утро хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, кто не Хозяйка, и поэтому он раз за разом вылезал из кареты. Но никто и взгляда не бросил, будто он уже не считался человеком. Даже продавцы колбасок смотрели только на монетки в его руках и говорили: «Приятного аппетита, юный господин!» Отражение жутко напоминало скелет. Однажды зашел в аптеку, сам не зная, что ему надо. Протянул золотую монету – аптекарь мгновенно схватил ее, а самого так же мгновенно вытолкал за двери:

– Нищим не подаем!

А и правда одежда из листьев истрепалась, висела под чужой шубенкой лоскутьями. Ноги босые, закорузлые, черные. Он нищий, да. Зубы шатаются, глаза в корке гноя, из ушей течет какая-то дрянь… Яд перестал и днем вылезать из кареты – кроме как за сосульками, которые отламывал где придется и сосал, как леденцы. Вода не давала умирать. Черные цветы в глазах, казалось, были всегда. Но вообще… Это что же, можно терпеть такое жуткое чувство одиночества – как черная пропасть – и не умирать?

Да, не умирать. Надо выжить. Память, может, и не вернется. А значит, он никогда не вернется домой. Ну и что. Жить стоит ради самой жизни. Он забывал все, он с трудом вспоминал, что было утром или вчера – ну и что. Там где-то далеко есть море, а в нем – парусники. Он хотел парусники. И солнце на белых парусах. И свободу.

Хозяйка возвращалась все старше, все вонючее. Снова проступили провалы глазниц, кожа будто отслаивалась изнутри от мышц. Значит, скоро назад, в крепость, где черная дыра вниз. А если и ему предстоит там в крепостном дворе вылезти из этой грязной и липкой, шелушащейся кожи – кем? Что за маленькое ужасное существо он отрыгнет, разрывая до ушей рот? Паук?

Яд думал о побеге. Но куда убежишь, почти слепой? К кому? Где дом? Кто-нибудь его еще ждет? Кто-нибудь его прежнего узнает в костлявом мелком уроде, что отражается в стеклах? Все ж забыто… Что-то чуя, существо изнутри Хозяйки посматривало с подозрением, и Яд храбро и весело скалился, услужливо помогал ей туже шнуровать корсет, чтоб приподнять обвисающую грудь, бегал за помадой и духами и в трактир за лакричной водкой.

Однажды Хозяйка – днем у нее выпал почерневший передний зуб – вернулась среди ночи злая и холодная:

– Не клюет больше! Пора домой! Дай-ка мне паучка!

В красной жестянке осталось пауков примерно два десятка. Хозяйка съела сразу пять и велела:

– Иди и приведи детеныша постарше, чтоб дольше хватило! И поедем! Времени в обрез!

– Почему ты стареешь, если это – эликсир бессмертия?

– Но не вечной же молодости! – оглядела себя и фыркнула: – Да, что-то нынче я увлеклась. Взрослые самцы – тяжелая пища. Портят фигуру. Что ж, вернемся к диете из нежных блюд.

– Тебе никогда не бывало их жалко?

– Жалко? – она показала поредевшие зубы. – А людям жалко пауков? Собак? Лошадей? Друг друга? Не будь идиотом! Если я терплю тебя, Леденчик, так потому, что ты услужливый, как ложка! И скормлено тебе уже эликсира больше, чем может влезть!

С побережья дул седой, тяжелый ветер, окошки кареты залеплял сырой снег и тут же стекал слезами. В долинах все дороги раскисли. Трех последних черных леденцов хватило на трех ребятишек, которых они подстерегли возле школ – по весне те были жалкие, худые, с книжками в тяжелых ранцах. Яд оставил себе книжку, полистал от скуки, но, разглядывая в серые щели меж черных лепестков странички, не понимал не то что черных строчек, буквы не различить – а и картинок. Какое-то цветное месиво из непонятных предметов. Он выкинул учебник в окошко. Хозяйка улыбнулась, показав дырку меж зубов.

Карета ехала еле-еле. В приморские городки, откуда до дамбы было рукой подать, они и не заезжали. Так что последнего младенца Яд заталкивал в дыру под крепостной стеной не то что новорожденным, а мерзко мелким и краснокожим, которому до рождения еще пара месяцев. Он даже не вякал. Дотащат ли его белые пауки до грибницы живым?

Яд и сам еле волочил ноги. Подташнивало смотреть, как Хозяйка, извиваясь, вылезает из дряблой кожи, а потом голым глистом свертывается на мокрой щебенке. Он отвел глаза. Его и от самого себя тошнило. У южной стены припекало солнце, но в тени еще лежал снег, с моря дуло, в кромке прибоя шуршал ломкий ледок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.