Елена Климентова
ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

«Воображение важнее, чем знания. Знания ограничены, тогда как воображение охватывает целый мир…» А.Эйнштейн

Пролог

…Все истории с чего-то начинаются. Внезапно. Жил себе человек жил, вроде нормально жил, по вполне понятной, протоптанной колее куда-то катился, выполнял привычные каждодневные ритуалы, завязывал ботинки, пил по утрам кофе или зеленый чай, дежурно отвечал на смс, работал на своей работе, улыбался приятелям и вдруг происходит какое-то событие. Или встреча, или новость. И – все, пошло-поехало.

Наша история начинается со сказки. Да, вначале была сказка, нереальная, волшебная, почти фантастическая история. Откуда она? Из давно прочитанной книги, просмотренного фильма? Или, может, из очень странного сна, который по непонятным причинам вдруг стал повторяться, дополняя сказку новыми подробностями и деталями? Катя Кудряшова не знает. Не помнит. Но теперь эта сказка преследует ее постоянно. Да и сказка ли это?

Нельзя сказать, что девушка все время о ней думает, нет. Она ее видит, как только закрывает глаза, как только погружается в сон. Когда реальность начинает отступать и ее плавно замещает бессознательное. Катя еще не совсем спит, но уже перед ее глазами начинают с огромной скоростью мелькать детали, лица, мысли прыгают, подталкивая ход событий, никогда прежде ею не виданных, сменяют друг друга города, пейзажи, места, где никогда она прежде не бывала, появляются и исчезают люди, которых она никогда не встречала…

Просыпаясь, когда мгновенно, скачком, когда медленно, с удовольствием потягиваясь, Катя каждый раз с трудом переходит от бессознательного к реальности, первые секунды не осознавая где она и кто она. Эти пробуждения и есть отправная точка нашей истории…

Глава 1. Сны

Катя пришла в себя после тревожного сна. Сна вроде приятного, яркого, наполненного разными цветовыми картинками, вкусами и запахами, но имеющего такой высокий градус внутреннего напряжения, что ей во сне все время казалось – сейчас что-то случится, что-то взорвется или кто-то умрет, причем, внезапно и страшной мучительной смертью.

В процессе пробуждения, блуждая босиком по квартире с чашкой кофе в руке, высокая, худая, нескладная, похожая на угловатого подростка, со спутанной косой до лопаток, в широких холщовых штанах и майке, Катя прокручивала в голове фрагменты сновидения, то, что ей удалось запомнить, и сама себе удивлялась. Что это ей снится? Что это за человек, которого она видела во сне? Что за интерьеры? Места, где она никогда раньше не бывала? Постепенно память восстанавливает детали. Она вспоминает обрывки фраз, разговоров, события, поступки и – снова: интерьеры, запахи, цвет, даже погоду помнит.

…В этот раз было солнце, день и, видимо, очень тепло. Она сама одета в чем-то легком и с упоением рассматривает стеклянные разноцветные вазы, похожие на большие граненые стаканы с толстым дном. И уверяет собеседника, что сейчас это самый модный дизайн ваз, самый ею любимый. И она всегда расставляет эти вазы по дому в соответствии с цветовым оформлением комнат. И подбирает цветы. Белые пионы в золотую гостиную. Розовые гладиолусы – в синюю прихожую. Желтые хризантемы, зеленые розы – в розовый зал с выходом на веранду…

Кстати, а что это за собеседник? Мужчина. Но кто он? Пожилой, но очень приятный, видимо. Лица его она не видит. Он что-то ей передает, какие-то бумаги, небольшой сверток. Подарок? Что-то говорит. Галантный, вежливый и, несомненно, увлечен ею. Она это чувствует, она это знает, она это помнит до сих пор. Ведь мужчине совсем не обязательно постоянно талдычить: «люблю, люблю, люблю», чтобы женщина понимала, так ли это.

Действие сна происходит где-то на европейском юге. В Италии или на юге Франции. Интерьеры – дворцы или палаццо времен эпохи возрождения. Высоченные потолки, золоченые барельефы, резные дубовые перила, сверкающий паркет и просторные чистые окна, щедро пропускающие дневной свет. И легкие, белые, полупрозрачные занавеси, колыхающиеся на ветру.

Потом – какие-то постоянные передвижения в пространстве. И – милые незначащие разговоры. Какие-то люди, приятные ароматы, и – главное, ощущение. Покоя, тихой радости, свободы и чувство полной и долгожданной гармонии между внутренним и внешним. И лишь изредка, в паузах, в тишине, еле слышно натянутая до предела струна звенит тонким писком, будто кто-то ее дергает и оттого она все время была готова разорваться, лопнуть с громким звуком и обжечь как плетью кого-то рядом…

Что она говорила этому мужчине, облокотившись на перила широкой круговой лестницы, ведущей к морю и с удовольствием вдыхая свежий морской воздух?

– Вы знаете, я абсолютно естественно себя здесь чувствую. Так, как будто родилась и прожила в этом доме всю жизнь. Это – мой мир. Моя стихия, абсолютно моя атмосфера…

…Катя вернулась из кухни в комнату и придирчиво осмотрела свое жилье, маленькую однокомнатную клетушку под крышей с низким потолком и микроскопическими местами общего пользования. Затем перевела взгляд на свои босые ноги, прошлепала к расстеленному дивану и надела стоящие рядом домашние шлепки, потертые, в дырках, но такие милые, уютные и очень ею любимые.

Катя не любила изменений. Она всегда долго привыкала к новым вещам, людям, пространствам и правилам игры. И, выбрав что-то, предпочитала больше ничего не менять, даже если со временем выбор оказывался неудачным или быстро терял свою привлекательность. И сейчас она прекрасно понимала, что здесь, в этой квартире, в ее реальной жизни ничего не говорит о красоте и гармонии. И уж тем более ничего не напоминает итальянское палаццо.

Катя Кудряшова точно знает, что она НИКОГДА не была на юге Франции, а в Италию ездила только один раз, в ранней молодости, где пять дней грелась на песчаном берегу Адриатического моря и фланировала два раза в день по дороге между дорогущими отелями от своего скромного двухзвездочного обиталища к пляжу и обратно. Нет, она НИКОГДА не бывала и, тем более, не жила в таких дворцах. Может, помнит эти интерьеры из фильмов? Да, наверное, так оно и есть. Но вот что делать с чувствами? С теми ощущениями, которые она испытывала во сне и продолжает испытывать сейчас? А что если ТО, что ей снится, и есть ее реальная, настоящая жизнь? А то, что она видит сейчас вокруг себя – на самом деле не имеет к ней никакого отношения? И она даже представить себе не может, каким образом здесь оказалось? Каким ветром ее сюда занесло? Ведь все здесь ей чуждо, режет глаз и мешает. Двигаться, жить, дышать… Интересно, чтобы по этому поводу сказал ее психоаналитик?

А у нее разве есть свой психоаналитик?…

Стоп. Она посмотрела на свои руки, на сухие длинные пальцы и вдруг вспомнила случай накануне.

…Перед церемонией открытия кинофестиваля, куда она приехала с аккредитацией журнала «Блеск» в качестве штатного фотографа, в фойе кинотеатра «Сварог» она подошла к черному роялю и открыла крышку. Она и сама себе объяснить не может до сих пор, почему ее вдруг так потянуло к этому инструменту. Подумаешь, рояль – как рояль. Самый обычный. Таких она видела в своей жизни множество. А тут… Открыла крышку и пальцы сами послушно легли на клавиши, издав вполне гармоничный, хоть и простенький аккорд, затем быстро и легко по ним пробежались. Туда и обратно.

– Играете? – Мужской голос за спиной заставил ее обернуться. Она увидела перед собой невысокого, худенького старичка во фраке и с пышной седой шевелюрой.

– Нет.

– Да?

– Да.

– Странно. А я вижу, у вас рука правильно поставлена. И ногти коротко обстрижены. Как бывает у пианистов.

– Как у гитаристов.

– Возможно.

– Нет, я не играю, – повторила она. – Просто…Интересуюсь.

Она аккуратно закрыла крышку рояля и быстро отошла к группе журналистов. Старичок проводил ее заинтересованным взглядом, затем сел на банкетку перед роялем, снова открыл крышку и, взмахнув руками, заиграл что-то певучее, соответствующее случаю.

– Наверное, Шопен. – Подумала Катя. – Кажется, один из его ноктюрнов… до диез минор…

Почему она так решила?

Человек, всю жизнь свято преклонявшийся перед классическим роком и любивший бардовскую песню, не мог знать ноктюрны Шопена, потому что не любил классическую музыку. Вообще. Он вообще не мог отличить Брамса от Рубинштейна. И в оперу не ходил. И в консерваторию. Никогда. И ногти на руках себе стриг исключительно по причине того, что они… просто мешали. Вначале по молодости мешали учиться играть на гитаре. А потом – мешали по жизни.

Эти долбанные ногти! Черт бы их побрал…

За своими ногтями на руках и ногах ее приятельницы ухаживали тщательно и регулярно, перекрашивая в разные цвета чуть ли не через день.

– Что за бездарная трата времени! – думала она, слушая их бесконечное щебетанье о мастерах маникюра, брендах лака и технике обработки кутикул.

Ее устраивали руки без ногтей. В смысле, без длинных, ухоженных ногтей. Ей нравились коротко и аккуратно подстриженные ногти, иногда с бесцветным лаком, которым Катя пользовалась редко, по случаю, когда надо было изобразить из себя что-то праздничное и нейтральное. А еще… Ей очень нравились свои руки. Худые, смуглые, с узкими ладонями, сухощавыми длинными пальцами и браслетами из полупрозрачного бирюзового стекла на запястьях. Которые никогда прежде не ложились на клавиши фортепиано и уж тем более не играли на них хоть что-то напоминающее музыку.

А еще ее очень устраивала собственная фигура и она сама. Такая как есть. Высокая, худющая, угловатая, с длинными темными волосами, когда небрежно заплетенными в косу, когда стянутыми в пучок на затылке. Женщина-подросток неопределенного возраста от 25-ти до 35-ти, в широких джинсах-бойфрендах, свободном свитере и оранжевых кедах на белой толстой подошве. И с супер-фотоаппаратом Кэнон, висящим на груди. В, общем, такая, какая она сейчас стоит в фойе этого гребанного кинотеатра перед началом этого дебильного кинофестиваля.

Все ее устраивало в ней самой, кроме происходящего с ней уже много лет, и этого заранее убитого вечера, шести часов ее драгоценной жизни, которые будут потрачены на мелких-идиотов-жуликов продюсеров, напыщенных «как бы» кинозвезд второго эшелона и кучу прихлебателей разного сорта. Весь этот гребаный киношный сброд ей придется фотографировать почти до часу ночи. И улыбаться, и терпеть всякие выходки, шуточки и замечания от актеров, когда они напьются, от их охраны и от официантов, разносящих канапе с шампанским.

– Не-на-вижу! Их всех и каждого по отдельности!… А с чего это я так разозлилась?

Старичок за роялем замолк, затем заиграл что-то бравурное. В фойе стали входить гости. Объективы камер нацелились на входящих в поисках знаменитостей и каких-нибудь казусов с ними. Только Катя толком ничего не делала размышляя над происходящими в ней переменами, пока вдруг не получила локтем в бок от коллеги по цеху.

– Катька, ты чего не снимаешь?? Вон, смотри, Краснов вошел!!! Снимай, блин, пока он рядом! Упустишь кадр!

…Катя подошла к кухонному окну. На улице тихо падал последний мартовский снег. Падал неспешно, заботливо покрывая детскую площадку, черные ветки деревьев и дорожки белым пушистым полотном. Падал так, как падал каждый год. Так, как делал уже сто миллионов лет подряд. А, может, и больше. Падал привычно и заботливо. И – главное, неспешно. Выполняя свою работу естественно и легко, без раздражения и натуги, существуя с ранней, весенней натурой в полной гармонии.

– Вот бы и мне так, – вдруг подумалось ей. – Вот бы и мне так жить, как этот снег. Легко и свободно, проживая каждую минуточку не бессмысленно, а наполнено. Значением и смыслом своего существования, пониманием и волей делать так, как считаешь нужным, и то, что считаешь нужным ты сам, а не кто-то другой, к чему есть предрасположенность, чего хочется нестерпимо и больше всего на свете, а не то, что должен, обязан, что приказывают…

Простая, даже в чем-то наивная, детская мысль вдруг не то чтобы ударила ее по голове – она ее ослепила, будто молнией пронзила насквозь.

Катя заморгала, на мгновение перестав видеть, затем протерла глаза, вновь уставившись на снег за окном и пытаясь сосредоточиться на каждой снежинке. После чего без сил опустилась на стул. Она поняла, чего хочет сейчас больше всего на свете. Она хочет больше ничего не делать. Категорически и бесповоротно. Вообще ничего! А еще она хочет лечь. Обратно, на свой теплый, уютный, мягкий диван под свое теплое, уютное, разноцветное одеялом, закрыть глаза и… Опять – ничего больше не делать. ВООБЩЕ ничего!

– А что мне мешает так и поступить?

Следуя логическим размышлениям на тему того, что произойдет в ее жизни после того, как она поступит так, как сейчас хочет, Катя пришла к выводу, что ничего страшного не произойдет. Что самое страшное в ее жизни УЖЕ произошло, поэтому больше ей бояться нечего. А что может быть страшнее того, чем то, что она вдруг отчетливо поняла – она просто ПЕРЕСТАЛА ЖИТЬ. Причем, перестала жить очень давно…

Вы думаете, что жить – значит найти свое место в жизни, обзавестись семьей, устроиться на хорошо оплачиваемую работу, ездить отдыхать в Доминикану и покупать новые машины? Вы ошибаетесь. Это – не жизнь. Точнее, не совсем жизнь. То есть, это, скорее, последствия выбранной человеком линии жизни. А сама жизнь состоит совершенно в другом, в чем-то другом. Правда, в чем именно, Катя еще пока не знала, но четко ощущала – сама она не жила ни дня. Росла, училась, искала свое место в жизни, работу, влюблялась и разочаровывалась, зарабатывала деньги. Налаживала отношения с окружающим миром – подругами, коллегами, мужчинами. Друзья, любовники, потенциальные мужья… Новые боссы, старые боссы… Новые бутсы, старые бутсы…

Шли годы. А в ее жизни не менялось ничего – сменялись лишь декорации и актеры в театре под названием Жизнь. А она сама оставалась прежней. Такой, какой себя помнила с раннего детства – белой вороной, оставшейся очень рано без семьи. Думала не так, как все, поступала не так, как хотелось окружающим. Плакала и переживала до боли в сердце тогда, когда все смеялись. Хохотала до слез, когда кругом все печалились. Какое-то время была не понятой и даже отверженной. Потом догадалась – надо скрывать свои чувства, эмоции и желания, чтобы жить в согласии с людьми и этим миром.

Научилась. А дальше школа, институт, ранее замужество, развод. Переезд в столицу, первый отдых за границей, ласковое море… Работа. Подруги, смешной Новый год на даче, дурацкий Новый год в ресторане, тупые дни рождения подруг, не менее тупые корпоративные вечеринки на работе… И – фотографии, фотографии… портреты, репортажи, портфолио. Для глянца, газет и интернета. Халутра, постоянка, зарплата, приработок… Лица, звания, фуршеты…

Надоело.

Она закрыла глаза и свернулась калачиком под одеялом. Спать не хотелось. Было просто сонное, расслабленное состояние.

– Мобильник не выключила. Будут звонить. Черт! Надо заставить себя больше ни о чем не думать… Плевать, не думай, не думай…

И, все-таки, жизнь несправедлива. Или, может, это я просто не умею с этой несправедливостью справляться? Всему-то нас учат в школе. Физике, химии, алгебре и еще всякой разной чуши, которая сродни высшей математике для человека с гуманитарным складом ума, и которая ему уж точно в жизни никак не пригодится. Но – учат. С усердием, требуя и выставляя оценки. На это тратится самое драгоценное, что есть у человека – время: часы, дни, годы. Идет жизнь, а человек зазубривает формулы, решает задачи, которые ему не нужны, чертит графики, которые ему не пригодятся… И вот выясняется. Войдя в жизнь, он, с отличием закончив или просто закончив кое-как то или иное образовательное учреждение, зная формулы, законы, правила и много чего еще, оказывается с этой жизнью один на один. И понимает, что ничегошеньки он в ней не смыслит, ничего о ней не знает. Ни о самом себе, ни о других, ни о мире людей в целом. И – начинается… бред, свистопляска, погоня за какими-то надуманными идеалами и ценностями. На что тоже тратятся часы, дни, годы… Тратится жизнь. И в этой свистопляске, возможно, еще могут пригодиться формулы, задачи, графики. Хорошие оценки и прилежное поведение. Но вот когда наступает прозрение – а оно ведь обязательно наступает, причем у всех – человек не в состоянии себе сам объяснить, кто он такой, зачем жил, для чего жил, как ему хотелось жить, но он, почему-то, этого не делал. Никогда не делал. За очень редким исключением.

А в это время, где-то там, в параллельном мире, следуя выдумкам писателей-фантастов и теориям полусумасшедших эзотериков, этот человек продолжает жить в совершенно других условиях и реалиях, используя совершенно другие свои возможности и способности. И получает от жизни – соответственно – совершенно другие результаты.

Сколько эти параллельных миров? Бесчисленное множество? Или их круг ограничен законами метафизики и еще Бог весть каких псевдонаук? У кошки семь жизней, у человека девять аур, во Вселенной четыре измерения. Или больше? Кто может сказать точно? А сколько жизней у меня? Сколько еще таких, как я, сколько нас, идентичных, существует и движется в пространстве мироздания?

Глава 2. Кабриолет

…Желтый кабриолет с открытым верхом мчится по пустой извилистой дороге морского побережья. Солнце, день, тепло. Очень тепло. Женщина за рулем, в тугом бордовом платье-футляре, светло-кремовый легкий шарф развевается на шее. На глазах – солнцезащитные очки. Ехать надо долго. Она и так едет достаточно долго, а ехать надо еще дольше. Куда, зачем – не важно. Едет и все тут. Дорога доставляет ей удовольствие. А удивительные ландшафты радуют глаз. Море – синее, зелень – яркая, солнце – ласковое, а воздух пахнет соснами.

Шарф развевается у нее за спиной. Затем соскальзывает с шеи и срывается птицей назад. Летит легкой кремовой полупрозрачной полоской над дорогой, забыв про свою хозяйку, и за поворотом его бросает на лобовое стекло следующей за кабриолетом машины, полностью закрыв обзор водителю.

Машина резко виляет по шоссе, слышен визг тормозов, затем автомобиль ныряет с дороги вниз, по крутому склону к побережью и скрывается из вида. Раздается взрыв и над дорогой поднимается столб пламени.

Быстрая перемотка сна назад.

…Снова желтый кабриолет мчится по извилистой пустынной дороге морского побережья. Шарф развевается на шее молодой женщины, сидящей за рулем в темно-бародовом платье-футляре. Затем шарф соскальзывает с ее шеи, летит назад и порывом ветра его затягивает под заднее колесо. Кабриолет начинает вести вправо, женщина отчаянно крутит руль, пытаясь выровнять движение, но скорость слишком велика и машину заносит. Кабриолет разворачивает на 180 градусов, задние колеса повисают над обрывом, колыхается на ветру кусочек замотавшегося вокруг колеса шарфика, еще мгновение и машина по инерции скользит назад, срывается вниз, к морском побережью, скрываясь из вида. Раздается грохот, затем взрыв и над дорогой поднимается столб пламени.

Снова быстрая перемотка сна назад.

…Опять желтый кабриолет мчится по пустой извилистой дороге. Солнце сверкает в морской воде, пахнет соснами и предчувствием счастья. Легкий кремовый шарф, завязанный на шее женщины, сидящей за рулем в чем-то очень открытом и обтягивающем бардового цвета, развевается на ветру. Женщина поправляет солнцезащитные очки, от движения руки шарф соскальзывает с ее шеи, ветер приподнимает его, затем резко бросает вниз, кончик шарфа затягивает под колесо, женщина даже этого не замечает. Но через мгновение шарф резко дергает ее за шею, скрутившись намертво тугим узлом, рвет голову назад. Ломаются шейные позвонки, но женщина еще по инерции судорожно крутит руль, машину на скорости резко заносит и она врезается в придорожную скалу. Но женщина уже этого не видит, она мертва.

…Неужели все так просто?

Катя открывает глаза. Варианты трагедии на каком-то прибрежном шоссе еще стоят перед ее глазами, но последние два ей явно не нравятся. Умереть, как Айседора Дункан, в расцвете лет, из-за петли на шее ей не хочется. Не хочется и падать на своем желтом кабриолете вниз. Может, пусть лучше та, другая машина, которая ехала за ней, сорвется в море? Нет, страшно и так и этак. И за себя и за неизвестного ей человека. А есть ли другие варианты? Можно ли разорвать цепь этих трагических событий?

Ну, конечно!

Катя снова закрывает глаза и через несколько секунд сквозь темноту начинает брезжить свет. Залитая солнцем комната, огромное зеркало в золоченой раме стоит на отполированном до блеска паркете и в нем отражается молодая женщина в обтягивающем бардовом платье без рукавов. Стройные загорелые ноги, бежевые туфли в цвет загара, темные волосы стянуты на затылке небрежным пучком.

Женщина стоит перед зеркалом и примеряет длинный, светлый полупрозрачный кремовый шарф, накидывая его то на плечи, то на голову, то закручивая вокруг шеи. Последний вариант ей почему-то категорически не нравится, женщина пытается раскрутить шарф – не получается, женщина торопится, случайно делает рывок, петля сильно затягивается вокруг шеи. Ей больно, она прикусывает губу, выдыхает. Затем все-таки раскручивает шарф и в раздражении срывает его с шеи. Нет, он ей больше не нравится. Она бросает шарф на пол и быстро выходит из комнаты, по дороге прихватив с туалетного столика солнцезащитные очки, сумочку и ключи от желтого кабриолета.

Ветер колышет белые занавески и дует под лежащий на паркете кремовый шелковый кусок ткани. Тот, то вздымаясь, то опадая, лениво перекатывается по паркету, напоминая большую недовольную змею. Время останавливается в этой огромной светлой комнате, наполненной драгоценными безделушками и ароматами зеленых роз, расставленных в разноцветных граненых вазах везде – на полу, на столике, на тумбочках у кровати…

– Да. Так, пожалуй, оно лучше.

Катя снова открыла глаза и сладко потянулась. Она обрадовалась, что ей удалось найти верное решение в жизни той, незнакомой ей женщины из ее то ли полусна, то ли полуяви. А дальше пусть она едет спокойно туда, куда торопилась, по этому красивому извилистому морскому шоссе навстречу своему счастью. А счастье ее, несомненно, ждет. Потому что все об этом говорит – и дорога, и красивое платье, и взгляд спокойных серых глаз в отражении зеркала заднего вида, и запах. О, этот сумасшедший запах другой, неведомой ей жизни, который даже сейчас Катю пьянит и сводит с ума.

…Белые толстые подошвы бесстыже-ярких оранжевых кед лениво шлепали по лужам и по смеси из мокрого снега, грязи и реагента, которым заботливые дворники с утра обсыпали все тротуары. Прогноз о сильном снегопаде в Москве озвучивали накануне всего городские телевизионные каналы. И коммунальные службы подготовились к нему так хорошо, что растаявший к обеду снег превратился в грязную соленую массу толщиной сантиметров пять, а то и больше.

Белые толстые подошвы очень скоро стали серыми, а на входе в маленькое кафе успели покрыться черными разводами. Оранжевая, текстильная поверхность кед была забрызгана грязью так сильно, что их хозяйке, видимо, потребуется немало времени, чтобы их отчистить. А, может, даже и придется с ними расстаться – ведь реагенты это такая въедливая зараза! Сколько обуви ей уже пришлось выбросить за долгие годы ее жизни в этом грязном, холодном, равнодушном и вечно куда-то спешащем городе…

– Привет, Мисс Очевидность!

– Привет… А почему очевидность?

– Да по твоим кедам очевидно, что ты прошла немалый путь пешком, вместо того, чтобы взять машину или прыгнуть в маршрутку.

– А что еще тебе очевидно? – Катя присела за маленький круглый стеклянный столик, разматывая на шее серый, грубой вязки шарф.

Ее собеседник, молодой мужчина с неформальной внешностью, что включает в себя перечень необходимых атрибутов – сережку в ухе, модную одежду в стиле городского панк-кэжел, усмехаясь, придвинул девушке чашку с полуостывшим латте.

– Очевидно, что ты соврала боссу про свою простуду. Больной человек не будет шлепать под мокрым снегом три остановки. А врать не хорошо.

– Я знаю. Поэтому тебе врать не буду. Я не больна.

– Тогда что же? Воспаление хитрости?

– Нет. – Она задумчиво помешала сахар в чашке и сделала первый глоток, после чего сморщилась. – Холодный.

– Да. Кофе ждал тебя очень долго и замерз. Так что с тобой произошло?

– Ничего. Я просто решила сегодня прогулять работу.

– Ничего себе! А флешку с фотками принесла?

– Да.

Катя достала из карману флешку и передала мужчине, тот, не глядя, запихнул ее во внутренний карман куртки.

– Сколько там?

– Сто пятьдесят, кажется. Или что-то вроде того.

– Есть что-нибудь интересное?

– Не знаю. Я не смотрела.

– Да ладно! Неужели даже не полюбопытствовала? Это на тебя не похоже. Что же ты делала?

– Я? Спала…

Маленькое уютное кафе было почти пустым. Только они плотно вжались в круглый стеклянный столик, да еще одна дама в смешной шляпке неспешно потягивала кофе и ела пирожные за столиком у окна.

Катя и Федька любили иногда здесь встречаться. Раньше это было довольно часто, когда между ними то ли начинался, то ли уже шел вялотекущий служебный роман. Который так же вяло со временем сошел на нет. Федьку, на самом деле, звали Борис. Но она звала его Федей. И, что интересно, он с охотой откликался на это имя. Его фамилия была Федоров. И ей было совершенно непонятно, почему в ее представлении имя Борис никак не хотело дружить с этим высоким, плотным молодым мужчиной с замашками свободного художника. Поэтому она поначалу называла его по фамилии, а потом просто коротко и по-дружески – Федя.

– Ну, ладно. Предположим, флешку я дизайнерам передам и боссу отчитаюсь, мол, видел нашего фотокорра, болеет ужасно. Грипп, кашель, простуда. Выйдет на работу не скоро. Где-то через недельку?

– Не знаю. Посмотрим… Я вот, знаешь, о чем думаю в последнее время? О том, что где-то в пространстве определенно существует другая жизнь. Параллельный мир. В котором все так же реально, как у нас с тобой сейчас.

– У тебя точно нет температуры?

Она рассмеялась, глядя в озабоченно-встревоженные Федькины глаза под всклокоченной шевелюрой. Ну почему он никогда не расчесывается? Это было для нее одной из загадок Федькиной личности, как и то, почему он, при этом, всегда практически в идеальном порядке держит свою обувь и меняет носки чуть ли не два раза в день.

Мужчины, вообще – странные существа. Каждый раз, когда ее судьба сводила с очередным поклонником и даже претендентом на ее руку и сердце, при ближайшем рассмотрении и более близком знакомстве практически каждый из них вдруг обнаруживал странные привычки и особенности образа жизни, от чего она каждый раз терялась и не знала, как на это реагировать. Ведь в обычной жизни они были такими простыми, такими симпатичными и незамысловатыми. А в личной, и даже интимной сфере вдруг столько всего возникало! Один, например, обожал ходить по дому с голыми ногами в коротком махровом халате. Все бы ничего, да вот только постоянный вид худых, бледных и волосатых ног со временем полностью уничтожил у Кати сексуальное к нему влечение.

Другой был озабочен величиной и крепостью своего мужского достоинства, по поводу чего все время рефлексировал и каждый половой акт превращал в спортивное соревнование – кто дольше, больше, быстрее и без остановки. Чем вымотал ее полностью, как физически, так и эмоционально. Ну невозможно все время заниматься сексом, поглядывая на часы и измеряя размеры, количество оргазмов и продолжительность полового акта. А потом еще после все это обсуждать с партнером и ждать, как ребенок, похвалы и признания его достоинства.

С Федей, в этом смысле, все было куда проще и прозаичнее. И потому душевнее, что ли. Но вот носки – это было Федино святое. И обувь. Которую он мыл и надраивал каждый вечер перед сном до блеска, причем всю – и кеды, и кроссовки, и ботинки. Потому что каждый раз утром не знал, что наденет – это у него был своего рода фетиш. Как у женщины. Которая утром распахивает свой шкаф и придирчиво осматривает его содержимое, выбирая наряд по случаю и по настроению для каждого дня.

– Эй! Ты где? – Федя пощелкал пальцами перед ее носом.

Катя как будто очнулась, придя в себя от своих мыслей.

– Я здесь. Как всегда…

– Я всегда поражаюсь этой твоей способности вот так совершенно неожиданно отключаться. Как будто ты периодически выпадаешь в астрал.

Она улыбнулась и отхлебнула остывший кофе. Затем взглянула на него.

– А, может, я действительно, туда выпадаю?

– Ты то ли чокнутая, то ли гиперталантливая. Вот сколько я тебя знаю, все никак не могу до конца разобраться в этом вопросе. Так что ты там по поводу параллельных миров говорила?

– Ты знаешь, я сегодня спасла женщину. И, может быть, еще одного человека. Не наяву, а в своем воображении. Но мне иногда кажется, что подобные вещи происходят реально, где-то в другом мире, там, где нас нет, и никогда не будет. Но мы можем влиять друг на друга. Точнее, наши миры.

– Трансферинга на ночь начиталась? Скажи правду?

– Нет. Сказок… А что такое трансферинг?

Федька тяжело вздохнул, допил кофе и встал.

– Ладно, выздоравливай. Я поехал в офис. Шеф ждет фотки. А вечером, может, позвоню. Расскажу тебе про пространство вариантов по версии одного очень модного эзотерика. Уж если ты заинтересовалась и захочешь продолжить разговор на эту тему.

– Не думаю, что захочу. Просто, у меня это, видимо, настроение момента. Сегодня какое-то особое настроение… И день такой странный…

– Да самый обычный день. Рабочий. А ты – сачок!

Федька неловко чмокнул ее в нос и отчалил, неуклюже лавируя между стеклянными столиками, чем очень напомнил слона в посудной лавке.

Катя посмотрела на старушку у окна, которая аккуратно доедала пирожное, подставляя под него ладошку, чтобы крошки падали не на стол.

– Типичная старуха Шапокляк, – подумала она. – Одинокая и, наверное, очень занудливая. А еще – несчастная. И временами вредная до невозможности. И шляпка у нее безобразная. Из прошлого века. Типичный образец персонажа сказок Евгения Шварца или Астрид Линдгрен.

Катя любила сказки. И не только в детстве. Накануне вечером, когда она уставшая поздно добралась до дома, ей совершенно случайно попалась книжка…

…Мне совершенно случайно попалась на глаза эта книжка, одна из моих любимых, которые пылились на антресолях без надобности много лет. Детская сказка. Она сразу вызвала массу воспоминаний и эмоций. Все читанные-перечитанные и потому ненужные книги стояли в коробках под потолком. Но черт меня дернул поискать любимый грубой вязки серый шарф среди уже убранных на лето зимних вещей. Дернула пакет, двинула коробку, сама чуть не свалилась со стремянки, чертыхнулась, покачнулсь, ухватилась за эту коробку, картонка треснула… И на голову посыпались детские воспоминания.

Эти книжки не выбрасывались и не отдавались племяннику по одной только причине – на каждой странице, в каждой иллюстрации хранилось мое детство. Оно помнило все о запахах и фантазиях, бродивших в моей кудрявой голове, когда мне было четыре года и я научилась читать, затем шесть, потом 8 и 12 лет, после чего детские книжки были заброшены в дальний угол книжных антресолей и им на смену пришли романы Голсуорси, Фолкнера, Диккенса, Фолкнера, Мэриме и прочих англичан, немцев, французов. Что, собственно, и сделало меня довольно начитанной барышней, которая слыла в дальних и близких кругах воспитанным и образованным человеком. По этой причине мне прощались и отстраненность в общении, и свобода суждений, вольность в одежде и даже некий снобизм. Снобом я, конечно, никогда не была. Но для себя решила – хорошо, пусть так и будет. Пусть так и думают. Не объяснять же каждый раз, что мне ужасно скучно. Видеть одни и те же лица и слушать одни и те же разговоры. Причина же всего этого на самом деле была совершенно в другом – я просто умная. Да. Вот так и прямо я говорю о себе – я умная. В отличие от многих. И ничего с этим теперь не поделаешь. И как бы меня не воспитывали мои тетушки и дядюшки, вся моя многочисленная родня, которая после смерти родителей ретиво за меня взялась, уговаривая взяться за ум, остепениться, свить семейное гнездо и начать рожать ребятишек – результат всегда был нулевой. Я слишком умна для того чтобы быть красивой.

А как еще иначе привлекать противоположный пол, чтобы заняться продолжением рода, как не красотой? Ум в этом деле помеха. И привлекательность, которая всячески подчеркивается, а внешность – украшается, является тем самым пламенем, на которое летят, как бабочки на огонь, все потенциальные женихи. Мне же все это была вовсе не нужно. Я устраивала себя такой, какой была – с не выщипанными бровями и не накрашенным ртом.

Тот, кто когда-то мне сказал, что я умная – тот открыл для меня Вселенную. Я-то думала, что со мной не так? А вот в чем дело, оказывается. И сразу же этому человеку поверила. Потому что многие вещи в моей голове тут же встали на свои места. И мне стало понятно, что, как и почему со мной происходит. А еще этот человек сказал, что я очень красивая. И добавил, что мне придется выбирать, что развивать в себе дальше. Потому что в моем случае ум и красота существовать вместе не могут, это два взаимоисключающих понятия. Чтобы не свихнуться и правильно выстроить отношения с миром, я должна решить, что для меня будет в приоритете. Я выбрала первое. Потому что я, правда, слишком умная для того, чтоб быть красивой.

Катя раскрыла детскую книжку наугад и залюбовалась иллюстрацией – Принцесса в белом кружевном платье летит по воздуху, а внизу, с земли, ей грозит кулачком смешной королевский палач. Который простудился и не смог по этой причине выполнить свои обязанности по отрубанию головы Простака, возлюбленного Принцессы. На казнь парнишку послал Король, дабы его непокорная дочь не выскочила замуж за кого попало. Но из-за простуды палача казнь перенесли на другой день, а ночью Принцесса ухитрилась выкрасть ключ от темницы и выпустила невольника на свободу…

Катя дочитала до конца сказку залпом и облегченно вздохнула, закрыв книжку. Все-таки, как хорошо, что есть сказки и что они всегда заканчиваются хорошо. Вот бы и в нашей жизни так. Но нет… Все идет, все продолжается. И все это – совсем не хорошо и, главное, без начала и конца. И чем и когда закончится – одному Богу известно.

А можно ли сделать так, чтобы все было по-другому?..

Глава 3. Кристина

Кристина. Ее зовут – Кристина. Имя, конечно, не ахти. И она это понимает. Зато фамилия редкая. И очень известная. Де Монтель. Племянница знаменитого парфюмера и троюродная правнучка великого математика, Кристина жила вдвоем с матерью очень скромно и слава великих родственников почти не отбрасывала на их маленькую женскую семью никакой божественной тени. Мать была портнихой. Обшивала соседок и редких клиенток по соседским рекомендациям. Им с дочерью хватало на жизнь и на поддержание в более-менее внятном виде белого домика с зелеными ставнями и розовыми кустами под окнами. Праздники не часто баловали их шумным застольем и дорогими подарками. Лишь к Рождеству и ко дню рождения Кристина получала от дяди ароматные коробочки с новым красивым флакончиком и записочку – Дорогая, будешь счастлива. Именно «будешь», а не – «будь», как обычно пишут в таких случаях. И Кристина считала это маленькой причудой своего именитого родственника, который, по ее мнению, был просто не силен в грамматике. А она не настолько была тщеславна, чтобы сообщить ему об этом при случае. Да и случая такого давно не представлялось.

Кристина и Ренард де Монтель и прежде редко встречались, а последние годы именитый парфюмер вообще не приезжал к ним, ссылаясь на огромную занятость, что было абсолютной правдой. Его продукция пользовалась большой популярностью, филиалы его парфюмерного дома с завидной регулярностью открывались по всей Европе, и вот теперь шли переговоры с партнерами из Нью-Джерси, де Монтель был намерен покорить американский рынок.

В Италии Кристина живет уже третий год, она приехала сюда по приглашению мэтра Пиньона, хранителя древних ценностей в Башне Пунчитта под Пизой – не путать со знаменитой Пизанской – которая стоит на взморье недалеко от природного лесопарка Каншина.

Кристина – помощник и правая рука мэтра Пиньона, к которому она относится с огромным пиететом и благодарностью. Он не только выбрал ее из сотни претенденток на эту должность, но и предоставил ей кров – великолепную виллу на берегу моря, где изредка любил отдыхать и он сам.

Работа у Пиньона приносила Кристине только радость и удовольствие. Да, в сущности, какая это работа? Вести учет, отслеживать новые поступления, ухаживать за старыми, встречать гостей, которым не терпелось посмотреть на древние безделушки. В остальное время Кристина была предоставлена самой себе и наслаждалась жизнью.

– Синьорина!

Пожилая донна Фелисия питала слабость к прелестной помощнице Пиньона и постоянно подкармливала ее пирожками и булочками собственного изготовления. Их она пекла днями напролет на огромной кухне виллы Пиньона, чтобы потом угощать своими кулинарными шедеврами соседей и знакомых, практически все предместье, кого – за символическую плату, а кого – совершенно задаром. Фелисия обожала готовить, особенно печь. И уйдя с работы пять лет назад – кормить большой отель ей было уже не по силам – забыть любимое дело так и не смогла. Хозяйка виллы и повар в одном лице Фелисия следила за порядком и здоровым пищеварением всех гостей, включая самого хозяина. А поскольку чаще всего вилла пустовала и единственным жителем в ней была Кристина, именно на нее с избытком и обрушивались нерастраченные кулинарные таланты Фелисии.

Вот и сейчас Фелисия заботливо впихивала в руки молодой женщины пакетик с хрустящими, еще теплыми круассанами и хлопотливо приговаривала:

– Возьмите в дорогу, путь не близкий, проголодаетесь… И на плечи что-нибудь накиньте, на море ветрено сегодня. Хоть платок, хоть шарфик, но укутайтесь.

Кристина слегка нахмурилась, вспомнив кремовый шарф, который впился ей в горло удавкой, затем отмахнулась. И от неприятных мыслей, и от Фелисси.

– Не надо, Фелисия, спасибо. Я в кафе перекушу. Да и не холодно сегодня.

Но Фелисия не желала обратно принимать драгоценный пакетик с круассанами.

– Когда еще доедете до этого вашего кафе!… Берите, берите… потом еще спасибо скажете.

И вслед торопливо сбегающей по ступенькам к желтому кабриолету Кристине крикнула.

– Хоть жакетик прихватите какой-нибудь!

Кристина отмахнулась от нее пакетом с круассанами, бросила его на заднее сиденье и села в машину.

Фелисия перекрестила удаляющийся вдаль автомобиль…

… В Риме Кристине предстояла встреча с антикваром из Монти. Ей нужно было оценить и сфотографировать бронзовую скульптурку летающего льва, предположительно второй век до нашей эры, которую тот предлагал Пиньону купить у него за двенадцать тысяч евро. Подобные встречи с продавцами тоже входили в обязанности Кристины – коллекция Башни Пунчетта, которую иногда называли Башней Чудес, постоянно пополнялась. Но разъезды по стране в общественном транспорте отнимали много времени и сил, к тому же такие встречи часто носили конфиденциальный характер, назначались в необычное для переговоров время и в необычных местах. Поэтому Кристина и получила от Пиньона в полное свое владение роскошный кабриолет. Теперь поездки доставляли ей только радость.

И сейчас она мчалась по пустынному морскому шоссе, лукаво поглядывая в зеркало заднего вида на следующий за ней в неком отдалении серый бугатти. Мужчина, сидевший за рулем, уже один раз обгонял Кристину и заинтересованно на нее посмотрел. Кристина ему улыбнулась, тот улыбнулся в ответ, затем тормознул, пропуская ее вперед, и снова поехал. Но на этот раз – следом и не очень быстро.

Под почетным конвоем этого симпатичного незнакомца Кристина ехала уже миль двадцать, но нисколько не переживала по этому поводу. Даже наоборот – ей нравилось такое сопровождение. И она ждала, когда же со стороны мужчины последуют более решительные действия.

А они все не следовали и не следовали.

Кристина включила радио и стала хаотично нажимать на кнопки станций в поисках чего-то подходящего. Душе хотелось легкой классической музыки – Моцарта или любимого ею Шопена. Но радио шипело, ругалось, выплевывала обрывки новостей, биржевые сводки и, наконец, стало сообщать прогноз погоды на предстоящий уикенд. Кристина решила остановиться на прогнозе и с удовольствием прослушала, что на побережье Лигурийского моря стоит прекрасная погода, на море легкий бриз, а в центральной России в ближайшие ожидаются осадки в виде мокрого снега и дождя.

– Как отличить плохое от хорошего, реальное от нереального, жизнь от вымысла. И может ли быть моя настоящая жизнь вымыслом?

Катя напечатала все эти вопросы в поисковой строке и нажала кнопку энтер. Поисковик сразу начал выдавать результаты.

Проматывая ответы, механически выхватывая из текста – мистическое…, бессознательное.., психологи считают…, экстрасенс поделился…, священник из Пензы…, – она нетерпеливо мотала головой из стороны в сторону.

– Не то, нет, опять не то, мимо…

Выдохнула, стянула с волос резинку, туго стягивающую их на затылке, пальцами растрепала и потрясла головой, чтобы окончательно закрепить результат.

Встрепанная и недовольная, она сидела перед экраном большого монитора, стоящего на столике у окна, и вглядывалась в ответы, которые выдавал ей компьютер. Рациональный мозг продолжал на автомате выбирать подходящие варианты. Но она знала, что подсказки не будет.

Все, что сейчас происходило в ее сознании, в ее теле, во всем ее существе – волнение, мелкая дрожь, обрывки мыслей, образов, запахи, шумы, визг тормозов, шепот волн, аромат акации, слова из совершенно неизвестной ей песенки I love to hate you, How I love to hate you – все это говорило о том, что она потихонечку сходит с ума. И единственный разумный совет, который ей мог быть предложен со стороны – это срочно обратиться к психоаналитику. Которого у нее не было и не могло быть по определению.

– Как там Федя говорил? Трансформинг? Транссерфинг?

Пальцы быстро пробежались по клавишам, и она, просматривая результаты на экране, продолжала напевать:

– How I love to hate you

Ooh, I love to hate you

I love to hate you

I love to hate you…

Стоп. Есть. Теория о параллельных мирах. Если сосредоточишься, настроишься на волну с космосом, то миллионы, миллиарды бесчисленных вариантов твоей жизни тебе будут видны как на ладони и доступны. Дело за малым. Осталось выбрать лишь тот, который тебя больше всего устраивает, и сосредоточиться на нем.

Песенка продолжала навязчиво крутится у нее в мозгу.

– Love and hate what a beautiful combination

Sending shivers up and down my spine…

How I love to hate you

I love to hate you…

Катя устало откинулась на спинку стула и запустила тонкие пальцы в волосы, отчаянно массируя кожу головы.

– Выбрать вариант, выбрать вариант… Почему я в это верю. Почему пою эту глупую песню. I love to hate you,.. Что за чушь такая, откуда она взялась в моей голове?… Но почему я в это верю так, как знаю, что следом за ночью обязательно придет день, а сейчас зазвонит мой телефон?…

Зазвонил мобильник.

– Федя?

– Ну а кто ж еще?

– Если ты по поводу продолжения темы – то я уже в теме.

– Понял. Ты как?

– Никак. Что еще?

– Да просто хотел сказать, что Палыч в восторге от твоего фоторепортажа. Хочет два разворота и еще на первую полосу.

– Да ради Бога. Это все?

– Все. Ты что, не рада?

– Мне все равно.

Она выключила телефон и набрала в поисковике I love to hate you, Заиграла группа Эрасмус. Она закрыла глаза, слушая песню.

… Кристина разогнала по шоссе свою желтую торпеду под старую песню Эрасмуса, радио она включила на полную катушку и с удовольствием подпевала что любит ненавидеть и что этот замес ей очень по нраву. Вдруг бугатти снова поравнялся с нею. Кристина, продолжая громко петь, кокетливо посмотрела на мужчину поверх очков. Он, усмехнувшись, прибавил газу и обогнал ее, после чего призывно помигал фарами.

– Хочешь поиграть? Давай поиграем!

Кристина, продолжая мурлыкать себе под нос, пошла на обгон, поравнялась с бугатти, они с мужчиной вновь поулыбались друг другу и она вырвалась вперед. В зеркале заднего вида она заметила у Бугатти включенный поворотник, тот снова разгонялся. Настроение у Кристины заметно улучшалось, шкала удовольствия от жизни ползла все выше и выше.

Мужчина вновь поравнялся с Кристиной, стекло рядом с пассажирским сиденьем поползло вниз, мужчина отклонился от руля и, приветливо улыбаясь, крикнул сквозь ветер.

– Хорошая погодка, правда?

Кристина закивала головой.

– Просто отличная!

– Джон! Меня зовут Джон. Я еду в Рим. А вы?

Кристина опять радостно закивала ему в ответ.

– И я!

– Тогда, может, выпьем где-нибудь кофе?!

– Согласна!

Стекло пассажирского сиденья бугатти поползло вверх, автомобиль снова пошел на разгон и обогнал желтый кабриолет. Кристина ехала следом, улыбаясь своим мыслям, затем, словно что-то вспомнив, резко нажала на газ, и расстояние между машинами снова стало быстро сокращаться. Кристина, снимая солнцезащитные очки, вновь поравнялась с бугатти и стала махать мужчине очками, показывая, чтобы тот открыл окно. Тот покивал, мол, понял.

Стекло поползло вниз.

– Я забыла сказать, – крикнула ветру Кристина. – Меня зовут Крис!

– Отличное имя! – прокричал в ответ мужчина и поднял вверх большой палец левой руки.

– А где мы встретимся в Риме?!

– Может, у фонтана Треви, сегодня в шесть?

– Отлично!

В этот момент мужчина взглянул на дорогу и выражение лица его мгновенно изменилось. Он встревожено закивал Кристине, та посмотрела вперед и ахнула – навстречу ей летел неизвестно откуда взявшийся грузовик. Кристина быстро вывернула руль и ударила по тормозам. Кабриолет закрутился на дороге, теряя равновесие. Кристина вцепилась в руль и зажмурилась, ожидая удара.

…Песня внезапно оборвалась на высокой ноте. Катя открыла глаза. Ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, было готово выскочить из груди. Что-то случилось. Что-то страшное и непоправимое. В комнате стояла звенящая тишина, она взглянула на экран – компьютер завис. Она огляделась – нет, в ее доме все, вроде, в порядке. Но сильное волнение не унималось.

Она встала и подошла к окну. На улице смеркалось, небо заволокло серыми тучами, фонари еще не горели, на улице было так тихо, что, казалось мир замер в предчувствии беды. Она взглянула на небо – где-то там за этой мрачной облачной пеленой должны быть звезды. Обязательно должны быть. Миллионы звезд. Миллиарды. Среди которых есть ее другая жизнь, единственно верный и нужный ей вариант. В котором нет этого вечно серого мокрого города, а постоянно светит солнце. И в котором не происходит и не должно происходить ничего дурного.

И вдруг она явственно увидела картинку – мчащуюся по шоссе желтую машину с открытым верхом, ее игру наперегонки с большой серой иномаркой, затем из-за поворота выскакивает огромный грузовик…

– Нет!

Она моргает, потом сильно зажмуривает глаза. Яркая южная картинка исчезает и в мозгу с огромной скоростью начинает крутиться перемотка назад, как на экране видеоплейера.

– Ну же… Быстрее!

Мысленно включив плэй на воображаемом мониторе, Катя вновь видит желтый кабриолет. Теперь дорога пуста. Резкий поворот, женщина за рулем в бардовом платье-футляре с открытыми руками не справляется с управлением, машину заносит, женщина резко тормозит и автомобиль теряет равновесие, делая крен на правый бок. Женщина зажмуривает глаза, крепко вцепившись в руль. Кабриолет, пробалансировав на двух боковых колесах пару секунд, с шумом падает обратно и застывает в неподвижности.

Катя облегченно выдыхает.

– Уф!… Пусть хоть так. Да. Пусть будет так.

Сердце ее начинает потихоньку успокаиваться, непонятное волнение исчезает. За окном на улице начинают зажигаться огни, слышатся детские голоса, шум проезжающих мимо машин. Мир снова оживает…

…Пустынная дорога, поперек которой стоит желтый кабриолет с неработающим двигателем, из под капота идет легкий дым, а за рулем, растерянно оглядываясь, сидит испуганная молодая женщина. Затем она выходит из машины. Обходит ее со всех сторон, еще раз оглядывается по сторонам – на дороге ни души. Светит солнце, вдалеке – синеет, переливаясь миллиардами брызг, южное море. Веет свежий ветерок и почему-то сладко пахнет клевером.

Женщина в растерянности. Она совершенно не помнит, что с ней произошло несколько минут назад. Она открывает капот, морщится от дыма. Затем пробует завести двигатель – тот заводится легко и послушно, тихо работая на холостых оборотах. Дым из-под капота постепенно исчезает. Кристина его захлопывает, садится за руль. Ее руки дрожат. Она аккуратно разворачивается на пустой дороге и медленно уезжает, постепенно удаляясь из виду.

Рим встретил Кристину шумно и гостеприимно. Странное происшествие на дороге почти стерлось из ее памяти и она едет уверенно и спокойно по старым улочкам древнего города, с удовольствием рассматривая дома, людей и витрины магазинов. Один из них привлекает ее внимание, она паркуется, выходит и толкает стеклянную дверь с надписью «Антик».

За Кристиной внимательно наблюдает молодой мужчина, сидящий в сером бугатти, который стоит напротив.

Кристину встречает вежливая продавщица, они здороваются, видно, что они знакомы. Кристина осматривает прилавки, заставленные всякой всячиной – картинами, предметами интерьера, стеклянными фужерами и расписной посудой. Что-то привлекает внимание Кристины, она склонятся над маленькой фигуркой на стеллаже, спрашивает о чем-то продавщицу, та ей отвечает, затем берет фигурку и они подходят к кассе. Продавщица упаковывает фигурку в тонкую, белую папиросную бумагу и вручает покупку Кристине. Та расплачивается, собирается выходить и – застывает на месте. На улице, прямо напротив входной стеклянной двери, небрежно прислонившись к ее желтому кабриолету, стоит молодой мужчина и ест круассан из пакета, который она бросила на заднее сиденье на заправке, чтобы было чем перекусить в дороге, и забыла о нем.

Мужчина смотрит через стекло витрины на Кристину, улыбается ей, запихивает в рот последний кусочек, показывает Кристине большой палец, мол, это очень вкусно. И знаком спрашивает у нее разрешения, кивая на пакет, мол, можно ему еще?

Кристина в недоумении смотрит на мужчину. Он явно ей знаком, но где, когда и при каких обстоятельствах она с ним встречалась – Кристина не помнит совершенно. Поэтому хмурит брови и решительно идет к выходу, намереваясь грубо одернуть наглеца.

Тот встречает ее широкой улыбкой и не дав ей сказать ни слова первой, быстро начинает говорит.

– Крис, это невежливо! Я прождал вас у фонтана полчаса и уже потерял всякую надежду, но тут увидел вашу машину. Ее невозможно забыть, как и вас.

– Что?… – Кристина в растерянности застывает на месте.

– Уж простите мне мою невежливость, но пакет на заднем сиденье источал такие ароматы, что я не удержался. Я очень голоден. И ваши круассаны пришлись как нельзя кстати. В ожидании пока вы насладитесь прекрасным, я смог подкрепить угасающие силы и теперь вновь намерен повторить свое предложение.

– Какое предложение? О чем вы?

– Вы выпьете со мной кофе?

Кристина в замешательстве смотрит на мужчину. У того с лица медленно сползает улыбка.

– Крис, вы передумали? Я – Джон. Помните, мы познакомились по дороге в Рим? И вы обещали…

Глядя во встревоженные глаза Джона, Кристина вдруг улыбнулась. Какая, к черту, разница, что она его совершенно не помнит. Почему бы и нет? Он ей нравится. Также бесповоротно и неотвратимо, как Рим сейчас с его вечерней суетой на улицах, запахом прогретого солнцем камня и предчувствием то ли неожиданного веселого праздника, то ли внезапного и сумасшедшего счастья. Именно это она сейчас и чувствует, глядя на привлекательного мужчину с пакетом круассанов в руке. И Кристина весело кивает.

– Раз обещала – то конечно. Куда пойдем?

…Они посидели в открытом кафе у фонтана, потом побродили по Риму, потом снова посидели, но уже в ресторане, поужинав сочной говядиной в трюфелях и устрицами с белым вином.

О себе Джон рассказывал охотно и с юмором. Американец, работает в посольстве в Риме недавно, перевели из Милана, где трудился атташе в американском представительстве. Кристина же о себе говорила мало и уклончиво, сказала лишь, что окончила Сорбонну, увлекается историей, древностями, сейчас проходит стажировку в одной антикварной фирме. Но Джона интересовали не ее профессиональные успехи, а, скорее, личные предпочтения – что любить делать в свободное время, чем увлекается, куда ездит. Кристина рассказала про свою коллекцию глиняных бутылок, про цветущие вишни, которые растут у дома ее родителей. Потом обмолвилась, что любит рисовать и обожает красивые безделушки. Джон пообещал подарить ее американские сувениры и выразил желание посмотреть ее рисунки. Затем вызвался проводить ее до отеля.

Подъехав маленькой кавалькадой из желто-серых иномарок ко входу, они вышли каждый из своих машин, Кристина достала из багажника кофр с фотоаппаратом, Джон хотел ей помочь его донести, Кристина вежливо знаком отклонила его любезное предложение и они попрощались, дав друг другу слово снова встретиться завтра, в шесть, у фонтана.

– А вы не передумаете? – улыбнулся Джон.

Кристина кокетливо вынула из сумочки свою визитку и вручила ее Джону.

– Даже если это произойдет, вы всегда сможете меня об этом спросить, позвонив по указанному здесь телефону.

Джон внимательно посмотрел на визитку и его брови удивленно поползли вверх.

– Помощница Николы Пиньона?

– А вы с ним знакомы?

– Лично нет. Но наслышан о его Башне Чудес на побережье. Всегда мечтал там побывать.

– Тогда вы практически в шаге от исполнения вашей мечты.

Джон внимательно посмотрел на Кристину.

– Мне тоже почему-то сейчас так показалось.

Кристина смутилась, заторопилась. Прощание произошло скомкано, они неловко пожали друг другу руки и Кристина быстро пошла по лестнице в отель.

Войдя в номер, Кристина не обратила никакого внимания на роскошную обстановку, небрежно поставила кофр на туалетный столик у кровати, села рядом, вытащила из сумочки телефон и набрала номер.

– Сеньор Граве? Это Кристина Монтель....Да, я уже в Риме. Встреча завтра остается в силе?… Отлично. В одиннадцать на площади Святого Клемента. Договорились.

Выключив телефон, Кристина упала без сил на кровать. Лежит неподвижно несколько секунд. Затем с силой начинает махать ногами, скидывая туфли на каблуках, причем так, что туфли разлетаются в разные стороны, гулко ударяясь о стены. Затем смеется.

– Да! Да, да, да! – почти кричит Кристина радостно, потом испуганно зажимает руками рот, оглядываясь по сторонам.

Затем вдруг начинает барахтаться и прыгать по постели, как ребенок, раскидывая подушки и колотя по ним руками. Падает на живот и замирает, обняв последнюю подушку. Так лежит какое-то время. Потом начинает всхлипывать. Постепенно всхлипы переходят в громкое рыдание, Кристина резко садится и продолжает горестно плакать, размазывая тушь по щекам и подвывая, как раненное животное.

…Федя задумчиво рассматривал замызганные грязью Катины оранжевые кеды в то время как Катя без умолку тараторила, стараясь говорить как можно тише.

– Нет, ты должен мне помочь. Я уверена, они существуют. И эта женщина, и ее машина. Я не могу объяснить, почему я это знаю. Просто знаю – и все. И еще, у меня чувство, что она все время в опасности. Как будто все время ходит по краю. И я ее каждый раз спасаю. Просто поверь мне. Все, что мне то ли чудится, то ли снится – все это есть на самом деле.…

Федя задумчиво перевел взгляд с кед на ее взволнованное лицо.

– Кать… У меня есть телефон хорошего психоаналитика.

– Да что вы все заладили – психоаналитик, психоаналитик! При чем здесь это? Ты слышишь меня или нет? Помоги мне ее найти, пробей по своим источникам госзнаки и марку этой машины. У тебя же есть связи, выходы ну куда-нибудь… я не знаю, в Интерпол тот же… Мне нужна вся инфа о владельце желтого кабриолета. И, желательно, контакты.

– У-у-у… Как все, однако, запущено. Здесь уже не психоаналитик, а психиатр нужен.

– Не смешно. Я хочу найти эту женщину. Ты меня знаешь, я не отступлюсь. Понимаешь, я знаю, я чувствую, она – это я. Только в какой-то другой жизни. И если ты не поможешь – она может умереть, и я вместе с ней тоже. Наверное… Сделаешь? Или я попрошу кого-нибудь другого.

– А вот этого делать не надо. Новость о том, что сотрудники нашей редакции потихоньку сходят с ума, не должна стать достоянием общественности. Пусть это будет нашей маленькой корпоративной фишкой.

– Издеваешься?

– Нет. Теперь я уже абсолютно серьезен. Кать… Ты понимаешь, что этого не может быть, потому что не может быть никогда? Даже по теории трансферинга, которой ты, видимо, вчера начиталась на больную голову, смещение параллельных миров, замещение вариантов происходит постепенно. И очень долго по времени. Просто так – раз, подумал, помечтал, замотивировал себя и ты уже «в дамках» – так не бывает. Это ж всей Вселенной надо перестроиться, чтобы ты попала в новый для себя вариант реальности. А до этого очень долго в жизни человека ничего не происходит.

– А у меня вот так. Да и откуда ты знаешь? Может, этот период ожидания у меня уже прошел. Может, вся моя жизнь до этого была сплошным ожиданием, в котором очень долго ничего не происходило. Ничего, понимаешь? Помоги мне, Федя! Я знаю, у тебя есть свои проверенные люди. Они даже на акулу из Баренцева моря досье соберут.

– В Баренцевом море нет акул.

– Да плевать! Найди мне ее, пожалуйста! Ты же можешь, я тебя очень прошу.

По нюьс-руму редакции глянцевого издания «Блеск» быстро идет главред Медведев Пал Палыч. Увидев своего заболевшего фотокорреспондента Кудряшову, болтающего как ни в чем не бывало с сотрудником отдела светской хроники Федоровым, застывает на месте.

– Кудряшова? Ты же на больничном?

– Да. То есть, нет. В смысле… да, я болею. Но не в этом дело…

– Понятно.

Палыч переводит взгляд на Федю.

– Опять соврал? И тебе не надоело каждый раз ее выгораживать? Лучше о себе подумай. Перспектива твоего перевода в криминальный отдел тает на глазах. Прямо сейчас. Улавливаешь направление моей мысли?

Федя мрачнеет.

Палыч снова смотрит на Катю и внимательно оглядывает ее с ног до головы.

– А вид у тебя и правда нездоровый.

Да, видок, у нее, явно, не презентабельный. Глаза слезятся, на щеках лихорадочный румянец, волосы растрепались, куртка небрежно застегнута, а под грязными кедами на ковровом покрытии растекаются две безобразные лужицы.

– Зайди ко мне, Кудряшова. Сейчас же.

Палыч разворачивается на каблуках и решительно уходит обратно.

Федя грустно смотрит ему вслед.

– Приплыли. Ну иди, получай свою порцию пистонов. Я – следующий.

Сотрудники редакции сочувственно смотрят на них.

– И за мной очередь не занимать! – говорит им Федя, садясь на свое рабочее место. – Я, видимо, туда надолго.

– Ну почему вот так? Почему вот так каждый раз происходит? – думала Катя, глядя на то, как Палыч расхаживает перед ней по своему кабинету и что-то громко и горячо говорит.

Говорит что-то важное и, видимо, очень серьезное для него самого. Говорит, наверное, о значимости каждого номера для каждого сотрудника редакции, о персональной ответственности каждого, о недопустимости вранья, лжи и непрофессионализма в работе. Но что конкретно говорит – Катя не слышит.

Слова главреда горошинами отскакивают от прозрачной поверхности непроницаемого стеклянного колпака, которым Катя каждый раз мысленного себя накрывала, когда попадала в подобную неприятную ей ситуацию. Она видела, но не слышала, что ей говорят и потому не могла понимать, что конкретно происходит извне. Зато при этом она не чувствовала ничего, никаких негативных эмоций, исходящих от людей по ту сторону ее стеклянного защитного поля. Многолетняя привычка так себя закрывать от окружающей жизни стала для нее настолько обычным делом, что защитный стеклянный колпак опускался над ней автоматически каждый раз, как только она хотела уединиться в толпе, или предчувствовала что-то нехорошее или встречала неприятного ей человека. Как будто исчезала из поля видимости. Или выпадала в астрал – говорил Федя. Отчасти так оно и было.

– Ты понимаешь, к чему я веду?

Палыч остановился напротив Кати и замер, глядя ей в глаза. От внезапной тишины та вдруг очнулась и согласно кивнула головой.

– Конечно. Вы меня уволите.

Палыч замер, затем потер переносицу, горестно вздохнул.

– Сядь, Кудряшова. В ногах правды нет – это, во-первых. А, во-вторых – ты хоть что-нибудь слышала из того, что я сейчас сказал?

Катя послушно села и снова кивнула головой, как примерная ученица.

– Конечно. Я все слышала. Вы говорили об ответственности.

Палыч сел за стол и протянул ей несколько листов.

– В, общем, так. Читай, подписывай, получай командировочные. На Миланскую Неделю моды поедешь ты. Вопрос уже решенный, согласован с дирекцией.

– Что???

– Твои фоторепортажи раз от раза становятся лучше. А последний, с открытия кинофестиваля, так потряс наших спонсоров, что они прислали генеральному благодарственное письмо и вдвое увеличили объем рекламы на следующий год.

– Не понимаю…

– А чего тут понимать. Выздоравливай, приводи себя в порядок, изданию не должно быть стыдно за своего представителя. Улавливаешь мою мысль? И через неделю летишь в Милан. И чтоб никаких там… поняла? Этих своих закидонов и выкидонов. Работаешь вместе со всеми, в одном пуле, к знаменитостям под юбки не лезешь. Ну а если кто упадет или выкинет что-нибудь, а ты случайно окажешься рядом… То это, как говорится, у нас только приветствуется. Ну, ты и так сама все знаешь. Но чтоб специально кого-то провоцировать – ни-ни!! Поняла?

– Я? В Милан???

Вот как оно, оказывается, бывает. Здравствуй, Италия! Здравствуй, новая жизнь!…

… Кристина аккуратно расстегивает кофр и достает профессиональный фотоаппарат Кэнон. Сеньор Граве, антиквар и коллекционер, импозантный стареющий плей-бой с интересом наблюдает за тем, как Кристина умело готовит фотоаппарат к съемке:

– Мне этого грифона доставили случайно. То есть, не случайно. В оплату долга, так сказать. Но когда я разглядел клеймо, я понял, что его стоимость значительно выше той, которую мне задолжали.

– И вы, конечно, сразу же сообщили об этом вашему должнику?

– Даже и не подумал!

Граве смеется, но так, чтобы максимально сохранить привлекательность своего лица – чуть приоткрывая рот в белозубой улыбке и почти не морща брови.

– Привычка, ставшая второй натурой, – думает про него Кристина. Но вслух произносит деловым тоном: – Я готова.

Граве поднимает стеклянный колпак на постаменте за своей спиной, под которым стоит небольшая, сантиметров 10 в длину и сантиметров 6 в высоту бронзовая фигурка летающего льва.

– Он родом из Египта, – не скрывая своего восхищения, говорит Граве. – Там его нашли во время раскопок пару лет назад. Но я думаю, он был создан древними ассирийцами. Посмотрите, какой изгиб туловища, как лежит хвост, крылья чуть расправлены – лев явно готовится к прыжку. А египтяне всегда предпочитали статику в изображениях.

Кристина прищуривает один глаз, наклоняется, смотрит в объектив. Граве со стороны оценивает очертания ее фигуры в тугом бардовом платье.

– Замечательный изгиб.

– Я вижу, что вы мешаете мне работать. Пока я фотографирую, не могли бы вы принести мне холодного мохито.

– Вам с джином или тоником?

– Я предпочитаю безалкогольный.

– А, может, что-нибудь покрепче? Чисто символически. Чтобы сделка состоялась и все прошло удачно.

Кристина выпрямляется и смотрит на Граве спокойно и уверенно.

– Тогда просто воды.

– У… Какие строгие помощницы у старика Пиньона. Раньше, по молодости, он предпочитал работать совсем с другим контингентом.

Кристина молча, без улыбки, смотрит на Граве.

– Понимаю. Фамильярность в данный момент неуместна. Сейчас распоряжусь.

Граве уходит. Кристина слышит, как удаляются по анфиладе комнат его шаги, затем быстро достает из кофра упакованную в папирусную бумагу фигурку льва, точь-в точь как на постаменте, быстро меняет их местами, оригинал комкает в бумагу и запихивает в потайной карман кофра. После чего опять берет в руки фотоаппарат и не спеша начинает фотографировать.

– Так, на чем мы остановились?

Антиквар вошел тихо, но Кристина даже не вздрогнула от неожиданности – она его ждала. Она сделала финальный снимок и выпрямилась. Следом за антикваром шел официант в белой рубашке и в белом переднике поверх черных брюк. В его руках – круглый металлический поднос, на нем большой стеклянный графин, полный воды, два пустых бокала и нарезанный на дольки лимон на фарфоровом блюдце.

– Я закончила.

Кристина стала укладывать фотоаппарат в кофр, официант между тем поставил поднос на стол и вопросительно взглянул на Граве.

– Пока все. Можете идти, – ответил тот.

Официант почтительно склонился и вышел из комнаты. Граве проводил его взглядом и повернулся к Кристине.

– Выпьем?

– С удовольствием.

Граве разлил воду по стаканам и в каждый аккуратно положил металлическими щипчиками по две лимонных дольки. Взял себе стакан, второй протянул Кристине. Та взяла и с удовольствием сделала несколько глотков.

– Жарко сегодня, не правда ли? – улыбнулся ей Граве и приподнял стакан в честь приветствия, затем, едва пригубив его, поставил обратно на столик.

– Я привыкла. Да и климат в Италии мало чем отличается от южной Франции.

– Так вы француженка?

– Да.

– Nuit de juin ! Dix-sept ans ! – On se laisse griser. La sève est du champagne et vous monte à la tête… – читает Граве строчки из поэмы Рембо и, не закончив, вопросительно смотрит на девушку.

– On divague, on se sent aux lèvres un baiser. Qui palpite là, comme une petite bête… – подхватывает строфу Кристина.

Антиквар довольно улыбается:

– Как же он романтичен, этот ваш божественный соотечественник.

И полуприкрыв глаза, повторяет последнюю строфу по-итальянски:

– …Вы смотрите вокруг, шатаетесь один, а поцелуй у губ трепещет, как мышонок…

Кристина скептично усмехается, глядя на антиквара, но вдохновленный стихами Граве этого не замечает.

Она огляделась, прошлась со стаканом в руке по комнате, разглядывая висящие на стене картины. Антиквар уже открыл глаза и не без удовольствия следил за ее движениями.

– А у вас здесь красиво, – сказала Кристина.

– Это не для продажи. Я, знаете ли, люблю окружать себя редкими вещами, хотя и не большой любитель живописи. Мне нравится декоративное искусство.

Кристина повернулась к Граве.

– Я передам мэтру Пиньону все фотографии, после изучения которых он примет окончательное решение.

– Надеюсь, оно будет положительным.

Кристина улыбнулась, сделала несколько глотков воды, поставила стакан на стол.

– Мне пора.

– Очень рад был с вами познакомиться.

Граве галантно склонился, целуя руку Кристине. Затем выпрямился, не отпуская руки, и слегка ее пожал.

– Может, поужинаем сегодня вместе, синьорина Кристина?

Кристина рассмеялась, выдернув свою руку из цепких лап антиквара.

– Не хотите ли вы и меня сделать экспонатом вашей прекрасной коллекции?

– Вы заслуживаете большего.

– Сожалею, но мне придется вам отказать. Сегодняшний вечер у меня занят. А завтра с утра я отправляюсь обратно.

– Тогда мне остается надеяться на то, что это не последняя наша с вами встреча.

– Если у вас будут другие предложения, думаю, мэтр Пиньон их с удовольствием рассмотрит.

– Я приложу все усилия, чтобы его вновь заинтересовать. До встречи, Кристина.

– Всего доброго, синьор Граве.

Глава 4. Милан

Катя с кофром, висящим на плече, рюкзаком за плечами, с потрепанным чемоданом на колесиках, в куртке и любимых оранжевых кедах на босу ногу вышла из миланского аэропорта, оглядываясь в поисках таблички пресс-пула.

В Италии весна в самом разгаре. Катя расстегнула молнию, ей стало жарко. Она носом втянула в себя аромат нового для себя места. Пахло цветами и несмотря на интенсивность движения машин у аэропорта и взлетающих-прилетающих вдали самолетов, воздух был свеж, а прохладный ветерок быстро остудил Катин вспотевший лоб.

Она летела одна, в самолете никого из журналистов не заприметила, видимо, все приехали заранее, и потому чувствовала себя в полете и здесь, в аэропорту, одинокой и никому не нужной.

Раньше я думала, что страшнее всего в жизни – это остаться в полном одиночестве. Но жизнь показала, что это не так. Страшнее всего – остаться, в конечном итоге, с людьми, которые заставляют тебя чувствовать себя в полном одиночестве. Теперь я это очень хорошо понимаю. Хотя, на самом деле, никто меня так чувствовать не заставлял. Просто так сложились обстоятельства, они не оставили мне выбора. Точнее выбор был. Или, бунтуя против всех и всего, впасть в длительную депрессию, или принять все, как есть, как оно сложилось в моей жизни. Я выбрала второй вариант. И, надо сказать, он оказался на редкость удачным. Одиночество в толпе – отличная модель для существования творческого человека, который замкнут по натуре и потому категорически не приемлет бесцеремонно вторгающихся в его жизнь людей с их радостями, горечью, печалями и прочим. Нелюдимость – это не черта характера, это щит, забрало, надежная защита от вторжения в мое личное пространство других, как правило, не прошенных и абсолютно не нужных мне гостей. Но у этого варианта есть один существенный минус, это, так сказать, палка о двух концах. В минуты отчаяния, тоски или печали это «одиночество в толпе» сжимает шею жесткой удавкой так, что не вздохнуть, накатывает волнами, не прекращая мучить и издеваться: – Что, этого хотела? Ну, получай тогда по полной… В такие периоды Катя надолго уходила от всех, пряталась за дверью своей скромной квартирки, сказавшись больной, и, как дикий зверь, в тишине и темноте зализывала свои душевные раны, которые начинали кровоточить, бередя душу, разрывая сердце и вытаскивая на поверхность все то, о чем она хотела забыть…

Нельзя сказать, что сборы в Италию не доставили Кате радости – она никогда не была ни в Милане, ни в Риме. И вообще, последний раз когда она куда-то выезжала из столицы – это были питерские презентации и выставки. И то случались они так редко, что ей иногда хотелось выть от тоски. Об Италии уже не мечталось, равно как и о Париже. Она знала, что не может себе это позволить, потому ездила отдыхать под Сочи, в бюджетные отели, где периодически грелась на солнышке на каменистых пляжах и вскоре лютой ненавистью возненавидела весь этот южный совдеповский рай.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.