Кровавые снега Суоми
Повесть о Зимней войне
Евгений Петропавловский

© Евгений Петропавловский, 2025

ISBN 978-5-0055-1058-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Принимай нас, Суоми-красавица
Песня братьев Покрасс
На слова Анатолия Д'Актиля (Френкеля)

Сосняком по откосам кудрявится
Пограничный скупой кругозор.
Принимай нас, Суоми-красавица,
В ожерельи прозрачных озёр!

Ломят танки широкие просеки,
Самолёты кружат в облаках,
Невысокое солнышко осени
Зажигает огни на штыках.

Мы привыкли брататься с победами
И опять мы проносим в бою
По дорогам, исхоженным дедами,
Краснозвёздную славу свою.

Много лжи в эти годы наверчено,
Чтоб запутать финляндский народ.
Раскрывайте ж теперь нам доверчиво
Половинки широких ворот!

Ни шутам, ни писакам юродивым
Больше ваших сердец не смутить.
Отнимали не раз вашу родину —
Мы приходим её возвратить.

Мы приходим помочь вам расправиться,
Расплатиться с лихвой за позор.
Принимай нас, Суоми-красавица,
В ожерельи прозрачных озёр!

1. Воспоминания

– Ежели будешь об этом писать, фамилию мою не указывай, – предупреждал он. – Понимаешь, почти половина дивизии легла там, в карельских лесах, тысячи хлопцев без имён и фамилий. Чем я лучше? Может, тем, что тулуп и валенки с мёртвого финна снять посчастливилось? Ведь если б этого фарта не подвернулось – остался бы среди прочих неизвестным солдатом… Да и подвига там никакого не было. Одна голая смерть незнамо за что. И, конечно, позор нашего руководства. Потому всё советское время и старались не вспоминать о той войне.

…Я действительно собирался – хотя бы вкратце – записать воспоминания моего соседа. Но всё откладывал: находились иные темы, которые казались более насущными или, если угодно, более «горячими». Вот уже несколько лет, как похоронили моего «незнаменитого» ветерана. А я лишь теперь берусь за перо.

***

…Как многие старики, он любил выпить рюмочку. Всего одну – маленькую такую рюмочку водки, больше супруга не позволяла: возраст, давление и всё такое…

А ещё он любил Николая Гумилёва. По советским временам стихи этого поэта мало кто знал, одно только имя ещё и оставалось на слуху… А он (вот именно после рюмочки-то) порой извлекал из памяти какой-нибудь кусок – наподобие:

…Не всё ль равно, пусть время катится,
Мы поняли тебя, земля:
Ты только хмурая привратница
У входа в Божии Поля.

Затем обычно наставал черёд воспоминаний:

– Земля… Это, брат, ба-а-альшая роскошь была, в земле упокоиться. О рядовых красноармейцах речи нет: не каждый командир даже удостаивался! Так наши хлопцы и застывали в снегах лапландскими статуями: стукнешь – а звук ровно от трухлявой корчаги. Как дрова, в штабеля и складывали их на боевой позиции. А тех, кто по ходу отступления помирал, просто оставляли на дороге. Ведь мороз до пятидесяти градусов доходил, а уж ниже тридцати вообще не опускался. Оттого земля по крепости не хуже камня делалась, много не накопаешь… Да, хлебнули мы боевой романтики, гренады этой самой подержали в зубах. А какое шапкозакидательство было в тридцать девятом, какие лозунги! Красная Армия сокрушит врага на его территории! Мощным ворошиловским наступлением ответим на провокации белофиннов! Малой кровью, могучим ударом! Раздавим врагов вместе с их главарём Маннергеймом¹!

Стараясь привести воспоминания в порядок, он возвращался к началу войны:

– Вообще я верил всему, что нам говорили. Думал: неделя, от силы две – и победа у нас в кармане. Потому не очень беспокоился, когда нашу сорок четвёртую стрелковую дивизию сняли из-под Житомира и бросили в Северную Карелию. Правда, неполадки пошли с самого начала: тёплое обмундирование обещали выдать на месте – обманули. Так и вышли на марш в летних обмотках, будёновках и тоненьких шинельках. У финских егерей одёжка была не чета нашей: тёплые свитера, сапоги на меху или валенки, ушанки из овчины, ватные штаны, а под ними – шерстяное бельё. То же касаемо оружия: у нас – трёхлинейки образца 1891 года, а у них уже имелись девятимиллиметровые автоматы «Суоми». Хотя врать не буду: в большинстве всё-таки они тоже стреляли из трёхлинеек… Нет, в артиллерии и танках мы превосходили неизмеримо, да что толку, если в лесах, на бездорожье, почти при нулевой видимости наша техника становилась бесполезным металлоломом. Артиллерийская смазка на сорокаградусном морозе застывала начисто. Не только «ЗиСы» застревали в полутораметровом снегу, но и танки: они ведь тогда были узкогусеничные, это потом траки пошире стали делать у танков-то… В общем, – из-за техники и по причине отсутствия лыж – двигаться мы могли исключительно по дорогам-зимникам. А чуть в сторону – и наставал полный швах. Ещё добавь сюда перебои с продовольствием: если раз за двое суток полевая кухня приходила, то это счастье. Между прочим, на морозе хлеб превращался в кирпич, которым убить можно: попробуешь от такого откусить – враз поломаешь зубы… Потом питания вообще не стало. Но это уже в окружении.

***

Он подробно останавливался на многих деталях, придававших его рассказу несомненную живую наглядность. Однако по этим частностям было трудно представить весь ход военной кампании; поэтому, заинтересовавшись, я стал по мере возможности собирать материалы о столкновении между СССР и Финляндией…

Началась «Зимняя война» с провокации: 26 ноября 1939 года артиллерия РККА обстреляла советскую приграничную деревню Майнила. Правительство СССР обвинило в обстреле финскую сторону. Следующие три дня на советско-финской границе продолжались инциденты подобного рода. А 30 ноября войска Ленинградского военного округа, перейдя границу, развернули боевые действия против армии Суоми. Но запланированного молниеносного броска не получилось. Стальной кулак Советов разбился о железобетонные ДОСы «линии Маннергейма»², увяз в снегах и лесном бездорожье. Хорошо подготовленные и экипированные летучие отряды финских лыжников-диверсантов атаковали красноармейские колонны с флангов и с тыла. Всё чаще деморализованная советская пехота отказывалась подниматься в атаку… Кремль спешно перебрасывал на фронт подкрепления из внутренних округов, но переломить ситуацию не удавалось. Наступление буксовало. Советские войска испытывали перебои со снабжением. В Москве и Ленинграде выстроились многокилометровые очереди за хлебом…

***

– Молодой я тогда был, верил всему, что рассказывали наши политруки да печатали в газетах, – эту фразу он повторял не раз. – Писатели и поэты подключились, да и композиторы туда же. Все старались, накручивали гнев народный: дескать, пора дать отпор буржуинам-агрессорам, а заодно и финских пролетариев освободить от непосильного гнёта… А газеты гремели передовицами. И стихи грозные публиковали – вот, помню Всеволод Рождественский написал в первые дни: «В сверкании штыков и в орудийном громе… Ударил грозный час, и мы с тобой, Суоми…». Или не так: «мы встретились, Суоми…»

Он махнул рукой:

– Нет, не вспомню, давно это было, память уже не та.

Благо ныне всегда под рукой Интернет – я вбил в поисковик «Всеволод Рождественский», а рядом – и первую строку стихотворения. Разумеется, сразу нашёл:

В день перехода советскими войсками финской границы

В сверкании штыков и орудийном громе
Ударил грозный час, мы встретились, Суоми,

С твоей военщиной, с врагом лицом к лицу,
И время говорить лишь стали да свинцу.

Суоми, только в нас живёт твоё спасенье,
Лишь мы трудящимся несём освобожденье,

Мы дышим с родиной дыханием одним
И никогда её врагу не отдадим.

Хранят спокойствие твердыни Ленинграда,
Родного растоптать мы не позволим сада,

И то, что в целый мир, в эфир несла волна,
Что Молотов сказал, сказала вся страна!

– Да, так оно и было, – подтвердил старик. – Думаю, поэт не сомневался – как и все, кто находились тогда рядом со мной, – что мы несём финскому народу освобождение. Это немного погодя закралось сомнение. Хотя какое там сомнение – каждому стало ясно, что не горят желанием финны встречать нас хлебом-солью. До такой степени не горят, что готовы животы свои положить, обороняясь от освободителей. А мы-то все были молодые, наивные: таким легко вставить в головы что угодно. Не каждому поумнеть довелось, многие в землю легли, вот в чём беда.

…Интернет щедр на информацию – после ссылок на Всеволода Рождественского поисковик набросал мне ещё целый ворох ссылок на стихи о Зимней войне, уже других авторов, публиковавшиеся, так сказать, нон-стоп по ходу боевых действий. Я зачитал вслух первое попавшееся – это было написанное 1 декабря 1939 года стихотворение Николая Волкова:

Артиллерийский вспыхнул залп —
Смертей полёт косой.
Нам враг лишь спину показал,
Бросая к чёрту всё.
И мы вослед пошли за ним
На северо-восток.
Он, что бобов, насеял мин
По сторонам дорог.
Так мы за ним без боя шли
Всю ночь и снова день
При чёрных факелах вдали
Зажжённых деревень.
Ушёл в укрепрайон, в свой дом,
В свой гроб среди лесов,
Но мы прорвёмся, мы пройдём,
Ломая к чёрту всё.

– Всё верно, – грустно кивнул мой собеседник. – Именно такой настрой царил среди красноармейцев: мы не сомневались, что прорвёмся, сокрушим. Все безусые пацаны, что ты хочешь. Молодые смерти не боятся, пока её вдосталь не нахлебаются. Нам со школы героизм внушали, гренаду эту, будь она неладна…

***

– Мы тогда не знали, что творилось на юге, на Карельском перешейке, – продолжал старик свой рассказ. – Нас бросили на помощь 163-й стрелковой дивизии, окружённой в районе местечка Суомуссалми. Это немного к югу от Лапландии… Ни лыж не было, ни санок: топали по снегу, делая всего по нескольку километров в день. От мороза не чуяли рук и ног. А по лесу вдоль наших флангов скользили в темноте полярной ночи финские лыжники. Бегали они на лыжах без помощи палок, так что руки оставались свободными для стрельбы. Вообще у белофиннов всё было поставлено на лыжи: пулемёты, обозные повозки, пушечки лёгкие. Без звука, невидимые в своих маскхалатах, вдруг выскакивали они из-за деревьев – поливали нас автоматным огнём и мигом исчезали, ровно привидения. Мы палили потом по лесу, да чаще без толку… А своих раненых они не оставляли: если забрать не могли, то сами достреливали. Только это редко случалось. Зато для наших красноармейцев ранение означало верную смерть: если не погибнешь от потери крови, то замёрзнешь. Ведь вывезти человека в тыл, чтобы медицинскую помощь ему оказать – такой возможности тогда не имелось. Мы, хоть и оболваненные были политзанятиями, и то возмущались головотяпством командования: до чего же это надо не думать о людях, чтобы не позаботиться о тёплом обмундировании для личного состава! По сей день в уме не укладывается, что в боях с врагом у нас погибло намного меньше народа, чем от мороза! Я, например, так мёрз – просто никаких сил не было терпеть… Но повезло: случился бой, когда половина моей роты полегла, и убили мы сразу пятерых белофиннов – я поспел у одного из них позаимствовать тулуп и валенки. Тулупчик, на груди пробитый пулей, подштопал, кровь просушил. И валенки как раз впору оказались…

Мысль моего собеседника часто перескакивала с одного на другое. К тому же прошли годы, и сегодня передать его воспоминания в той последовательности, в какой мне довелось их слышать – задача невыполнимая. Но здесь я стараюсь уложить повествование старика в хронологические рамки, более или менее соответствующие происходившим событиям:

– А до Суомуссалми мы не дошли километров десять, когда стало известно: 163-я дивизия больше не нуждается в нашей помощи, поскольку она разгромлена, а комдиву Зеленцову с остатками личного состава удалось прорваться назад, на советскую территорию… Зато в начале января финны принялись за нас: взорвав мост на границе, они отрезали дивизию от тылов и стали громить её с флангов. Это было нетрудно, поскольку мы растянулись вдоль дороги на десятки километров. Тогда комдив Виноградов приказал подорвать всю технику и пробиваться назад, к своим. Легко сказать… Нас били как куропаток. Из лесу налетали егеря и выкашивали подразделение за подразделением. А то подкрадывались к спящим – и без единого звука вырезали всех своими ножами с кривыми лезвиями: такие тесаки финны называют «пуукко», это их национальное оружие. Но страшнее всего были снайперы. У нас их окрестили «кукушками» за то, что они устраивали на деревьях гамаки наподобие гнёзд, в которых могли сидеть сутками, поджидая удобного момента для стрельбы. Затаится такой стрелок и кладёт наших бойцов одного за другим. Потом слезет с дерева, встанет на свои короткие лыжи из карельской берёзы – и поминай как звали… Ну, это мы все представляли себе «кукушек» таким образом. А спустя время мне разъяснили, что на самом деле легенду про гнёзда и гамаки на ветках распускала вражеская разведка – чтобы наш боевой дух подорвать. Ведь, в самом деле, финский боец мог оказаться на дереве только с целью наблюдения, но никак не для того, чтобы находиться в засаде. Попробуй-ка зимой залезть на ёлку, просидеть на ней несколько часов с винтовкой, а потом попасть из неё хоть во что-нибудь. Более неудачного места для этого вообще трудно придумать: тебя демаскирует первый же выстрел, а быстро сменить позицию невозможно. Потому финские снайперы чаще прятались в сугробах или за деревьями, однако на земле… Но легенда очень действовала: красноармейцы, двигаясь по лесу, постоянно озирались на деревья. Одну «кукушку» при мне подстрелили – как раз в сугробе, за пнём была у неё лёжка. Оказалась молодой девчонкой. В плен, правда, не далась: пока мы добежали, она успела перерезать себе сонную артерию. К слову говоря, женщины в финской армии были не редкость…

***

– В общем, в январе нам стало уже не до героических песен, – признался он. – И тем более не до бодрых частушек наподобие тех, что распространяли на специально отпечатанных боевых листках:

Всюду видно, всюду слышно —
Красных армий выстрелы.
Белофиннам будет крышка,
Будет гибель быстрая.

Вот вам, белые, расплата,
С нею враг давно знаком.
Белофиннов бей гранатой,
Пулей меткой и штыком.

Белых бить мы не устанем,
Нам отчизна дорога.
Знай, родной товарищ Сталин,
Без пощады бьём врага.

Приготовили штыки
Наши красные полки,
Полки несокрушимые
Клима Ворошилова.

– Странно, – удивился я. – Если положение на фронте печальное, откуда у народа брались силы сочинять частушки…

– Да это не народные, – пояснил он. – Писатели старались для пропаганды. Видно, им задание спустили сверху. Был такой поэт Александр Прокофьев, его в ту пору часто печатали в газетах – вот по частушечной части в основном он и старался.

…Позже я поискал в Интернете – действительно нашёл немало боевитых прокофьевских «кричалок» в таком духе:

Эх вы, финские вояки,
Захотели с нами драки,
Что ж, узнайте поскорей
Силу наших батарей!

Будет белый бит повсюду,
Нам походы – дальние,
Белофинны не забудут
Силу Красной армии.

Белофинн в лесах таится,
Видно, – доля не легка.
Эх, боится, эх, боится
Белый красного штыка.

Чтоб победа стала ближе —
Звеньями, отрядами
Настигай врага на лыжах,
Бей его, проклятого!

Становись, товарищ, в круг!
Политрук – нам лучший друг.
Нам – беречь его в бою,
Защищать, как жизнь свою!

Все за родину свою
Будем храбрыми в бою,
Чтоб скорее наша сила
Белофиннов покосила.

Дали сумраком обвиты,
Мы следим за далями.
Все бандиты будут биты
По приказу Сталина.

Временами мой сосед надолго прикрывал глаза, точно желал отгородить зыбкие картинки прошлого от всех видимых помех внешнего мира, однако рассказа своего не прерывал:

– Бесконечная полярная ночь, постоянная угроза нападения из заснеженной чащобы, да ещё боязнь «кукушек» – это действовало на нервы; некоторые из наших в прямом смысле сходили с ума. А ещё мы скоро вконец оголодали – истощены были поголовно. Нам пытались сбрасывать припасы с самолётов, но парашюты уносило ветром очень далеко – где-то там уже были финны; однажды комбат отрядил целый взвод в сторону, куда улетели сброшенные тюки – никто не вернулся… Ещё оставалась у нас лошадь, мы берегли её в качестве неприкосновенного запаса. Наконец не выдержали и перед очередной ночёвкой зарезали. Сварили, на весь батальон разделили: разумеется, там каждому достались сущие крохи. А наутро, кто пораньше успел, на месте забоя лошади подгребли всё: и кишки, и копыта, и обрывки шкуры. Мне досталось лишь немного крови, замёрзшей в снегу: я её аккуратно, вместе со снегом собрал в котелок, потом туда же натолок немного древесной коры и, прокипятив над костром, похлебал это варево. Всё не пустой желудок… А на следующий день пошли мы на прорыв с боем – тут уж о еде и думать забыл: почти двое суток то бегом, то ползком, да под пулями… Как видишь, выжил. Опять повезло.

***

…По прошествии времени мне удалось отыскать некоторые цифры по 44-й дивизии. Её численность перед вступлением в боевые действия составляла 17500 солдат и офицеров. Вырвалось из окружения 700 человек; сдалось в плен – 1200; остальные погибли. Что касается техники, то замнаркома обороны Л. З. Мехлис телеграфировал Сталину: «…дивизия оставила противнику 79 орудий, 37 танков, 130 станковых пулемётов, 150 ручных пулемётов, 6 миномётов, 150 автомобилей, все радиостанции, весь обоз…»

Потери финнов в боях с 44-й и 163-й дивизиями составили 809 человек убитыми.

***

– И ещё одно везение получилось у меня, – добавил он, печально покачивая седой головой. – В том, что винтаря своего я не бросил, хоть и патронов у меня уже не осталось: из всех боеприпасов только РГД последнюю в кармане тулупа и держал. Для себя… А тех бойцов, что безоружными из окружения вернулись, очень скоро отправили в лагеря… Но ещё прежде того построили нас на льду озера Васо-Ярви. Прибыли командующий 9-й армией Чуйков и замнаркома Мехлис. И устроили суд над комдивом Виноградовым, начполитотдела Пархоменко и начальником штаба Волковым. Недолго судили, минут тридцать или сорок… А после всех троих расстреляли перед нашим строем…

В заключение своих воспоминаний он несколько раз показывал мне пожелтевшую вырезку, в которой приводился текст приказа №01227 Главного Военного Совета Красной Армии:

«В боях 6 – 7 января на фронте 9-й армии в районе восточнее Суомуссалми 44 стр. дивизия, несмотря на своё техническое и численное превосходство, не оказала должного сопротивления противнику, позорно оставила на поле боя большую часть ручного оружия, ручных и станковых пулемётов, артиллерию, танки и в беспорядке отошла к госгранице.

Основными причинами столь постыдного для 44 стр. дивизии поражения были: трусость и позорно-предательское поведение командования дивизии в лице командира дивизии комбрига А. И. Виноградова, начальника политотдела дивизии полкового комиссара И. Т. Пархоменко, начальника штаба дивизии полковника А. И. Волкова, которые вместо проявления командирской воли и энергии в руководстве частями и упорства в обороне, вместо того, чтобы принять меры к выводу частей, оружия и материальной части, подло бросили свою дивизию в самый ответственный период боя и первыми ушли в тыл, спасая свою шкуру.

Основные виновники этого позора понесли заслуженную кару Советского закона.

Позорный отход 44 стр. дивизии показывает, что не во всех частях Красной Армии у командного состава развито чувство ответственности перед Родиной, что в тяжёлом, но далеко не безнадёжном положении командиры иногда забывают свой долг командира, и у них иногда берут верх шкурнические интересы.

Позорный отход 44 стр. дивизии показывает, далее, что в бойцах также не развито чувство ответственности за вверенное им Родиной оружие и они иногда при первом серьёзном нажиме со стороны противника бросают оружие и из бойцов Красной Армии, которые обязаны бороться за Родину с оружием в руках до последнего вздоха, превращаются в безоружную толпу паникёров, позорящих честь Красной Армии…»

– Вот так-то, – усмехался старик. – Герой войны в Испании комдив Виноградов – трус и предатель. Мы, обмороженные, голодные, с боями вышедшие из окружения – все поголовно паникёры… А как же быть с теми, чьи кости гниют в земле Суоми? Тоже трусы и шкурники? Нет уж, мёртвые срама не имут.

И, подняв взгляд в потолок, сосед снова цитировал Гумилёва:

Пусть приходит смертное томленье,
Мне оно не помешает ждать,
Что в моём грядущем воплощенье
Сделаюсь я воином опять…

– Эх, если б, в самом деле, можно было не раз воплощаться на этой земле. Тогда воины и оставались бы воинами. А на тех, кто посылал нас на эту бойню, хотел бы я посмотреть – в новых воплощениях-то…

2. Резонанс:
«Интересное начало…»

В газету, поместившую на своих страницах записанные мною воспоминания ветерана, вскоре стали приходить отклики от читателей. Некоторые из них были опубликованы. Привожу здесь одно, в общих чертах отражающее содержание всех прочих:

«Информация Е. Петропавловского о роковых событиях зимы 1939 – 1940 годов, когда сверхдержава СССР с неограниченными в военном отношении возможностями оказалась практически беспомощной на Карельском перешейке в Финляндии – эта публикация сегодня не может не волновать уже только потому, что мы имеем аналогичные примеры во многих горячих точках.

Любопытно и закономерно то, что по прошествии многих лет мы о событиях 1939-го года знаем намного больше, чем было известно тогда («Большое видится на расстоянии»).

Сегодня понятны мотивы той кошмарной и необъяснимой тогда катастрофы. Да, непосредственных участников бойни 1939 – 1940 годов уже не осталось или остались считанные единицы. Но дети и внуки тех красноармейцев, сложивших головы в кровавых снегах Финляндии, к этой больной теме всегда относились с чутким вниманием. Очень многих людей тема Финской войны волновала и продолжает волновать. И, конечно же, «глас народный» всегда бывает правдивее официальной пропаганды. Архивные документы тех лет вам просто не покажут, а от друзей и знакомых услышите столько неожиданного по этой давней теме, что только ахнете. Например, теперь стало известно, что многие финские солдаты, попадавшие в плен (а без пленных никакой войны не бывает) – так вот, эти пленные солдаты противника не знали ни одного слова по-фински. Потому что это были французы, поляки – кто угодно, но не финны. Это были идейные интернационалисты – точно такие же, как в Испании, революционеры из разных стран, боровшиеся с мятежниками генерала Франко. Петропавловский пишет о женщине-снайпере, которая не сдалась в плен, а перерезала себе горло. Да, ничего удивительного, и очень возможно, что эта женщина приехала в Финляндию пострелять по живым мишеням. Мы же знаем сегодня о девушках-снайперах в современных горячих точках, возникших на окраинах бывшего СССР. Их называют «белыми колготками», они из Прибалтики. История ходит по кругу, без конца повторяясь…

Так что интересное начало у Е. Петропавловского. Ждём продолжения».

В. КОРНИЕНКО

***

После публикации читательских писем я понял, что многого недосказал. И, конечно, не доскажу никогда – слишком уж необъятна затронутая тема. Тем не менее, чувство неудовлетворённости жило во мне и побуждало продолжать собирать материалы о событиях 1939—1940 годов. Эти материалы явились основанием для следующей публикации.

Итак, вот оно, продолжение – читайте далее.

3. Зимняя война.
Детали и обобщения

…Утром 30 ноября 1939 года после часовой артиллерийской подготовки советские войска пересекли границу с Финляндией: 7-я армия ринулась в наступление на Карельском перешейке, 8-я армия – между Онежским и Ладожским озёрами, 9-я армия – в северной Карелии, а 14-я армия – в Мурманской области.

В десятом часу утра подверглись бомбардировке аэропорт Хельсинки-Малми и пригород Тиккурила. Ещё через час эскадрилья капитана Ракова отбомбилась по финской военной базе Сантахамина близ Свеаборга. (Вскоре Василий Раков получил свою первую звезду Героя Советского Союза. Это о нём Леонид Соболев написал: «Он бомбил самые отдалённые объекты, он любил появляться над ними из-за леса, со стороны глубокого тыла, и самое имя его вошло в лозунг балтийских лётчиков: «Будем гада всякого бомбить не хуже Ракова»). В тот же день эскадрилья 1-го минно-торпедного авиаполка ВВС Балтфлота под командованием капитана Токарева получила задание уничтожить финские броненосцы береговой обороны в районе полуострова Ханко. Однако в условиях низкой облачности корабли обнаружить не удалось, и ведомые Николаем Токаревым восемь дальних бомбардировщиков вышли на запасную цель – порт и нефтехранилища Хельсинки. Бомбардировка производилась с большой высоты, несколько бомб упали в густонаселённом районе: более девяноста жителей финской столицы погибли, 236 были ранены… Атака эскадрильи капитана Токарева (которому через несколько месяцев тоже присвоили звание Героя Советского Союза) оказалась столь разрушительной, что президент Рузвельт направил протест советскому послу в США, а 14 декабря 1939 года СССР был исключён из Лиги Наций.

…Эта зима выдалась ранней и необычайно суровой. Уже в ноябре температура воздуха опустилась до минус тридцати градусов Цельсия, а к январю она достигла отметки в минус сорок пять. Свирепые морозы сопровождались частыми снегопадами, и это продолжалось до самого марта.

Тем не менее, поначалу советское руководство было полно оптимистических ожиданий. Да и командованию РККА война с Финляндией, похоже, представлялась лёгкой прогулкой по вражеской территории. Эти настроения вполне понятны, если учесть изначальное соотношение сил. Численность советских войск составляла 425 000 человек, а финских – 225 000. Правда, вскоре финны мобилизовали более 100 000 мужчин старших, непризывных возрастов. Однако превосходство Красной армии в военной технике не оставляло противнику надежд на сколько-нибудь долгое сопротивление. РККА бросила в наступление 1476 танков, а у финнов их имелось в наличии всего 30 штук. Примерно так же обстояли дела и в авиации: 2 446 советских самолётов против 118 финских. Что же касается артиллерийских орудий, то у Красной армии их было 2 759 против 530 финских.

Красноармейцы отправлялись на фронт, распевая:
Сквозь чащи лесные и воды
Советское войско идёт.
За счастье, за мир, за свободу,
Бойцы молодые, вперёд!
И с неба, и с моря, и с суши
Нагрянем – ответ наш таков.
Могучие залпы обрушим
На головы злобных врагов!

Эти строки сочинил Валентин Лозин. На своих публичных выступлениях поэт пророчествовал:

– Отнюдь не в результате революций в капиталистических странах восторжествует мировая социалистическая республика, дорогие товарищи! Это произойдёт куда проще: наша Красная армия скоро сметёт с лица земли пограничные знаки всех государств, как она сделала это недавно в Польше, и как через месяц или два сделает в Финляндии!

И – для вящей убедительности упомянутого утверждения – Лозин принимался декламировать «Стихи о будущем», написанные им двумя годами ранее:

Когда последний пограничный знак
С лица земли сметут солдаты наши, —
Восторжествует всюду красный флаг,
Цветы для всех свои раскроют чаши.
И люди, населяющие мир,
Вслед за тобой, одна шестая света,
Как победители придут на пир
Провозгласить великую победу…

А советские газеты каждодневно публиковали карикатуры, изображавшие улепётывающих врагов и пестрели жизнеутверждающими заметками наподобие приведённой ниже:

«Группа советских моряков, высадившись на финском берегу, пересекла песчаную отмель. Но уже через несколько минут орудия расчистили поляну на том месте, где пытались укрепиться кичливые вояки-маннергеймовцы.

Наступление продолжается. Передовые дозоры входят в оставленные врагом деревни. Тишина. Через некоторое время из небольшого домика вышел старик-финн. Он радостно приветствовал моряков. Волнуясь и сильно жестикулируя, старик рассказал:

– Офицеры, шюцкоровцы³ заставляли население бросать насиженные места, своё имущество и эвакуироваться. Тем, которые отказывались, угрожали тюрьмой и расстрелом. Пастор, полицейские удрали сразу же, но многие рыбаки не подчинились. Они знали, что скоро придёт освободительница – Красная армия. И вот, дайте срок, – закончил старик, – многие наши спрятавшиеся рыбаки вернутся из дюн, лесов. Теперь им нечего бояться, раз вы с нами!»

Спецкор ТАСС, «Ленинградская правда».

2 декабря 1939 года.

***

К 3-му декабря десанты Балтийского флота заняли острова Сейскари, Пенисаари, Тютерсаари, Нарви, Лавансаари, Суурсари. Финляндия и Швеция приступили к совместному минированию вод вокруг Аландского архипелага, а Советский Союз объявил о военно-морской блокаде Финляндии.

На Карельском перешейке войска 7-й армии двигались вглубь финской территории, преодолевая сопротивление немногочисленных отрядов неприятеля, отходивших от одного рубежа к другому.

Наступая широким фронтом от Финского залива до Ладожского озера, РККА к середине декабря преодолела предполье⁴«линии Маннергейма», упёрлась в мощные укрепления и забуксовала. Несколько попыток прорыва окончились безуспешно. А провалившееся 17—21 декабря наступление 7-й армии К. А. Мерецкова на Выборг в районе Сумма финны окрестили «чудом Суммы». На волне воодушевления они даже попытались 23—24 декабря контратаковать, однако были вынуждены отступить под огневой мощью советской артиллерии.

Впрочем, последовавшая затем попытка прорыва оперативной группы РККА под командованием комкора В. Д. Грендаля через озеро Суванто тоже завершилась провалом.

После этого бои на Карельском перешейке зашли в позиционный тупик, из которого Красная армия не могла выбраться на протяжении всего января.

Между тем советские газеты ничего не сообщали о трудностях на фронте. Зато наперебой публиковали громкие передовицы («Грозен гнев советского народа!», «На каждый удар врага ответим тройным ударом!»), а также пестрели патриотическими статьями, фотографиями отличившихся в боях красноармейцев и отчётами с митингов на предприятиях Москвы, Ленинграда и прочих городов Советского Союза, в которых трудящиеся выражали поддержку советским воинам и негодовали по поводу действий вражеской военщины.

В декабре 1939 года появился на свет самый известный боец сатирического фронта – Вася Тёркин – на страницах газеты Ленинградского фронта «На страже Родины». Именно таким псевдонимом был подписан направленный против белофиннов фельетон «Сивый мерин в своём репертуаре». Правда, автором фельетона был не Александр Твардовский, а его коллега по писательскому цеху Николай Щербаков. Вскоре под этим псевдонимом увидели свет ещё несколько фельетонов. А 31 декабря в газете опубликовали рисунок с портретом улыбающегося Тёркина в будёновке и меховом полушубке; ниже анонсировалось: «Специальный корреспондент нашего отдела „Прямой наводкой“ Вася Тёркин, пребывающий на передовых позициях, готовит материал, который будет печататься у нас в ближайшее время. Кстати, помещаем последний портрет Васи Тёркина».

Далее Вася Тёркин из вымышленного корреспондента превратился в героя новых публикаций: на страницах фронтовой газеты о нём регулярно печатались стихи Николая Щербакова (под псевдонимом «Снайпер»), снабжённые иллюстрациями Вениамина Брискина и Василия Фомичёва. Тут к судьбе Тёркина подключился и Александр Твардовский – 5 января 1940 года газета «На страже Родины» опубликовала его стихотворение:

Вася Тёркин? Кто такой?
Скажем откровенно:
Человек он сам собой
Необыкновенный.
При фамилии такой,
Вовсе неказистой,
Слава громкая – герой
С ним сроднилась быстро.
И ещё добавим тут,
Если бы спросили:
Почему его зовут
Вася – не Василий!
Потому, что дорог всем,
Потому, что люди
Ладят с Васей как ни с кем,
Потому, что любят.
Богатырь, сажень в плечах,
Ладно сшитый малый,
По натуре весельчак,
Человек бывалый.
Хоть в бою, хоть где невесть,
Но уж это точно:
Перво-наперво поесть
Вася должен прочно,
Но зато не бережёт
Богатырской силы
И врагов на штык берёт,
Как снопы на вилы.
И при этом, как ни строг
С виду Вася Тёркин,
Жить без шутки б он не мог
Да без поговорки…
Веселит, смешит бойцов —
Где бы ни был с ними,
Чтоб ни встретилось… Таков
Общий наш любимец!

И – словно плотину прорвало: о Васе Тёркине стали писать десятки советских поэтов, в число коих вошли Сергей Михалков, Цезарь Солодарь, Виссарион Саянов, Сергей Вашенцев, Николай Тихонов. Прямо-таки заразное творческое поветрие охватило тружеников пера!

К сожалению, сочинители имели слабое представление о боевых реалиях, оттого «подвиги» их коллективного персонажа выглядели наивно и надуманно – я бы даже сказал издевательски-топорно. То он добыл «языка», притворившись сугробом, то угостил замёрзших белофиннов горячей кашей, начинённой взрывчаткой, то взял в плен поджигателей, накрыв их дубовыми бочками, то «кошкой» вытянул врага из кабины летящего самолёта…

Как бы то ни было, уже к 23 февраля 1940 года, в годовщину Красной армии, издательство «Искусство» выпустило целый альбом со стихами и сериями рисунков, живописавшими подвиги Тёркина. Альбом назывался «Вася Тёркин на фронте», его пятитысячный тираж разошёлся в качестве подарков отличившимся в боях красноармейцам. В это издание вошла и развесистая «Биография Василия Ивановича Тёркина», сочинённая Самуилом Маршаком:

Не в Париже, не в Нью-Йорке —
В деревушке под Москвой
Родился Василий Тёркин,
Наш товарищ боевой.

Всех сильнее был он в школе,
Был он ловок и плечист,
Был он первый в комсомоле
Гармонист и футболист.

Кончил школу Вася Тёркин
Года три тому назад.
Сдал экзамен на пятёрки
И пошёл в военкомат.

Что за парень в гимнастёрке,
В сером шлеме со звездой?
Это он – Василий Тёркин,
Пулемётчик молодой.

Пулемётчик он проворный, —
Все кампании прошёл:
Был на сопке Заозёрной
И на речке Халхин-Гол.

Враг разбит – не лезет больше,
Заперт накрепко Восток.
Вася Тёркин в панской Польше
Занимает Белосток.

От него белополяки
Поскорей уходят прочь,
Быстроногие вояки
Удирают во всю мочь.

И за то, что дал он пану
Оглушительный урок,
Получил Василий рану,
Занимая Белосток.

Пулемётчик лёг в больницу,
Отлежался – и здоров,
И на финскую границу
Прикатил он – бить врагов.

Отличился он в атаке,
С боевым своим полком
Брал деревню Питкамяки
Пулемётом и штыком.

Побывал он и в разведке.
Тишина стоит в бору,
Только снег роняют ветки,
Да мороз грызёт кору.

Вышел Вася на опушку
И с товарищем вдвоём
Белофинскую «кукушку»
Подстерёг и взял живьём.

И теперь в любой каптёрке
И в землянках всех частей
Пулемётчик Вася Тёркин —
Самый лучший из гостей…

И всё же после Зимней войны писатели быстро остыли к своему коллективному персонажу. Самым терпеливым оказался Александр Твардовский: на протяжении многих лет он «взращивал» Тёркина, оттого ныне и воспринимается читателями как единственный его «родитель».

Никто сегодня не помнит Николая Щербакова, давшего жизнь знаменитому литературному герою. Было ли ему обидно? Однажды Николая Александровича спросили об этом – он отмахнулся:

– Я не в претензии к судьбе. Каждый из нас писал как мог, и ему воздалось в меру таланта.

В самом деле, что ещё он мог сказать?

***

Разумеется, одним Василием Тёркиным дело не ограничилось. «Инженеры человеческих душ» неустанно трудились на ниве сочинительства, воодушевляя бойцов РККА на ратные свершения. Особенно усердствовал вездесущий член писательской группы при политуправлении Ленинградского фронта Александр Прокофьев, написавший множество стихотворений. В ту пору у всех на слуху была его «Песня похода»:

Споёмте, ребята, как смерть нас искала,
А мы продолжали идти,
Как стынули реки и рушились скалы
На нашем победном пути.
Плечо о плечо с нами шла непогода,
Метели, морозы, снега…
Так грянем, товарищи, песню похода
И с нею пойдём на врага.
Расчистим пути там, где ворон не каркал,
Холодною сталью штыков,
Чтоб было и холодно гадам, и жарко
От натиска красных полков.
За счастье страны и во имя народа
Пройдём, где гуляет пурга…
Так грянем, товарищи, песню похода
И с нею пойдём на врага.
Как знамя, как слава, победа взлетела
За линии всяких границ,
Споёмте, ребята, как небо темнело
От наших стремительных птиц.
Летит с нами буря великого года,
Взвивая до неба снега…
Так грянем, товарищи, песню похода,
С которой идём на врага!

…Однако всё обернулось разочарованием. Ибо дела на фронте обстояли совсем не так, как это пыталась представить советская пропаганда.

Финны оказывали ожесточённый отпор Красной армии. И сопротивление нисколько не слабело: напротив, оно возрастало день ото дня.

С самого начала боевых действий проявилась недостаточная подготовка «освободителей». Из-за скверного использования лыж (а в иных частях они вообще отсутствовали) советские войска в наступлении практически не применяли обходных манёвров – атаковали финнов в лоб, неся большие потери. Из рук вон плохо были налажены боевое охранение и разведка, это позволяло диверсионным группам неприятеля довольно свободно просачиваться сквозь линию фронта и наносить болезненные удары в тылы наших подразделений. Кроме того, заметно проявлялась неподготовленность командиров и бойцов к действиям в лесистой местности: батальоны теряли ориентировку, отставали от своих полков и кружили по собственным тылам, задерживая общее продвижение и выполнение боевых задач. И ещё отсутствовало нормальное взаимодействие между родами войск: артиллерия не всегда вовремя поддерживала атаки танкистов, а то и обстреливала свои передовые подразделения, пехота же в атаке отставала от танков, а при малейшем заградительном огне и вовсе залегала, отказываясь подниматься и бежать навстречу пулям.

Финны, прекрасно знавшие местность, совершали регулярные рейды в тылы наступающих армий. Склады с продовольствием и боеприпасами они устроили заблаговременно, оттого даже находясь на занятой РККА территории, могли продолжительное время не испытывать ни в чём недостатка. Хоронились такие отряды обычно на затерянных в чащобе крохотных хуторах, однако в случае необходимости могли выживать и в лесу, поскольку были экипированы гораздо лучше наших красноармейцев. В итоге советскому командованию подчас приходилось организовывать широкомасштабные операции по зачистке своих тылов, и это отнимало немалые силы от действий на фронте.

…А песни войны имелись в достатке и по другую линию фронта.

В частности, для поднятия боевого духа финские бойцы на передовой распевали хором ёрническую «Нет, Молотов», написанную в начале войны эстрадным певцом Матти Юрви на слова Тату Пеккаринена:

Финляндия, Финляндия,
Снова у Ивана туда путь,
И Молотов обещает, что всё будет хорошо,
Завтра уже в Хельсинки будем есть мороженое.
Нет, Молотов, нет, Молотов,
Врёшь ты даже больше, чем когда-то Бобриков.

Финляндия, Финляндия,
Ответ на линию Маннергейма был резким.
Когда в Карелии начался страшный пожар,
Разговор многих Иванов закончился.
Нет, Молотов, нет, Молотов,
Врёшь ты даже больше, чем когда-то Бобриков.

Финляндия, Финляндия,
Её боится непобедимая Красная Армия.
И Молотов сказал, что ты прекрасно выглядишь,
Чухна собирается навестить наши красивые места.
Нет, Молотов, нет, Молотов,
Врёшь ты даже больше, чем когда-то Бобриков.

Урал, Урал,
Там ферма Молотова,
Сталин и другие мошенники могут попасть туда,
политруки, комиссары и петросоветы.
Нет, Молотов, нет, Молотов,
Врёшь ты даже больше, чем когда-то Бобриков.

Пресловутый Николай Бобриков, с которым сравнивался нарком иностранных дел Вячеслав Молотов, – это дореволюционный генерал-губернатор Великого княжества Финляндского, застреленный финским террористом в 1904 году… А в мелодии упомянутой песни Матти Юрви использовал мотивы русской народной «Ехал на ярмарку ухарь-купец».

Не шедевр, прямо сказать. Но уж что было, то и пели – песня ведь не только «строить и жить» помогает…

***

Война набирала обороты, втягивая в кровавую гекатомбу всё больше человеческих жизней.

В финскую армию влилось немало иностранных добровольцев. В том числе 8700 шведов, 2000 британцев, 1000 норвежцев, 1000 эстонцев, 800 датчан, 400 венгров. Практически изо всех европейских стран приехали волонтёры, чтобы встать на защиту страны Суоми. Несколько сотен добровольцев прибыло из США и Канады. Были среди них и военспецы: лётчики, сапёры, артиллеристы. Попадались и обстрелянные бойцы испанских интербригад, и польские солдаты и офицеры, успевшие понюхать пороха в недавней войне с Германией. Однако значительная часть волонтёров никогда прежде не держала в руках оружия. Таких направляли в финские учебные центры. Многие из них попали на передовую лишь в конце войны. А некоторые и вовсе не успели принять участия в боевых действиях.

Формально сохраняя нейтралитет, всё же наиболее ощутимую помощь подвергшимся агрессии соседям оказывала Швеция. Так, в январе 1940 года в Суоми прибыла шведская авиафлотилия-19, состоявшая из четырёх британских лёгких бомбардировщиков Хоукер «Харт» В-4А, одного транспортного самолёта и двенадцати истребителей «Гладиатор». Под командованием майора Уго Бекхаммара флотилия вступила в бои в небе Лапландии, используя в качестве аэродромов заполярные озёра. До конца войны шведские асы сумели сбить 12 советских самолётов, потеряв лишь три своих боевых машины… Вылетая на задание, как шведские, так и финские лётчики всегда брали с собой лыжи. В феврале советские зенитчики сбили один Хоукер «Харт» из состава шведской авиафлотилии – но, когда к совершившему вынужденную посадку самолёту подоспели бойцы РККА, оказалось, что брать в плен некого: лыжня, протянувшаяся на запад, свидетельствовала о благополучном бегстве экипажа.

В феврале из шведов и норвежцев была сформирована бригада «Нордланд» под командованием олимпийского чемпиона – шведского генерал-майора Эрнста Линдера. Заняв оборону близ небольшого заполярного городка Салла, интербригада успешно сдерживала натиск Красной Армии до конца боевых действий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Маннергейм, Карл Густав Эмиль – бывший генерал Российской империи, участник Русско-японской и Первой мировой войн. После революции 1917 г. вернулся на родину, в Финляндию, получившую независимость. С 1931 г. являлся председателем Совета обороны Финляндии. С 1933 г. – фельдмаршал. С 30 ноября 1939 г. – верховный главнокомандующий финской армией.

Вернуться

2

Линия Маннергейма – многополосная система долговременных укреплений между Финским заливом и Ладожским озером. Её протяжённость составляла 135 км, а общая глубина – 100 км. Все огневые точки «линии Маннергейма» были выстроены, исходя из особенностей и без того труднопроходимой местности – лесистой, пересечённой скалами, а также многочисленными болотами и реками. Каждый узел обороны состоял из нескольких ДЗОТов и долговременных каменно-бетонных сооружений, окружённых противотанковыми и противопехотными заграждениями, а также обширными минными полями.

Вернуться

3

Шюцкор – от шведского: охранный отряд.

Вернуться

4

Предполье – передовая полоса обороны, состоявшая из оперативной зоны полевых укреплений, минных полей, противотанковых и противопехотных заграждений.

Вернуться