Сергей Тихорадов
Призрак Ленни

Посвящается прекрасным дамам,

и рыцарям, до поры одиноким

«Не было этого»

Если бы у меня было меньше женщин, чем было – ничего бы этого не было. И не сидел бы я сейчас ночью на кухне, пытаясь успокоиться и понять, что это было.

Ночная тишина действует на меня хорошо, но не сразу. Мне нужно минут сорок, чтобы ум успокоился. Тогда вместо мыслей – этого мусора впечатлений, скопившегося за день, я начинаю видеть свои глубокие эмоции. Именно они, упрятанные под несколько слоев незначительных, но шумных дневных переживаний, и порождают потоки мыслей. Иногда говорят, что мысль – всему основа. Это не так. Уберите одну, глубоко спрятанную, эмоцию, и миллионы мыслей угаснут, оставив после себя лишь досаду – надо же, я думал, что мысли представляют из себя нечто ценное, а они лишь мусор, порожденный неосознанной глубиной.

Прошли положенные сорок минут. Добавив к тишине темноту, я ждал. Казалось бы, все готово к тому, что я сейчас начну понимать, что же все-таки произошло прошлой ночью. Слабый и редкий ночной свет чужих окон, нечаянно проникший сквозь плотные шторы, не мог сильно повредить моему ожиданию, скорее наоборот – было не так жутко. А вот тускло светящиеся фосфорные стрелки часов «Три дракона», стоящих на кухонном столе, отнюдь не добавляли радости. Я привстал и отвернул циферблат в сторону. Прекрасно, теперь это обычная постсоветская кухня, и никакой мистики.

Вот вопрос – была ли это мистика, или у Ленни просто поехала крыша?

Ленни – это моя жена, но она не знает, что я зову ее «Ленни». Если бы я решился так назвать ее вслух, помер бы от страха… возможно, именно так я и сделаю, кстати.

Клац! Долбаные китайцы! В космос летают, а часы делать не научились! Когда эти «Три дракона» неожиданно щелкают, как старые ходики перед боем, я со стула валюсь. Что там может так клацать? В них обычная батарейка «два а», габаритами с дамский пальчик. Там на полклаца энергии не наберется, но в этой траурной темноте явно еще какая-то сила входит в часы, и пружинки внутри оживают, чтобы напугать меня, как ребенка.

Я встал, пытаясь посмеяться над самим собой, но не получилось. Смех не шел. Тогда я без смеха взял в руки часы, перевернул их задней стороной вниз и потряс. Потрясающе потряс! Стало совсем неуютно, потому что фосфоресцирующая морда часов задергалась в моей левой руке, как кот, которому я решил свернуть голову. Наверное, другой рукой я его придушил слегка, раз он молчит. Ощущая, что носки намокли от пота, я продолжал трясти дешевых «драконов», и крышечка отсека для батарейки ожидаемо упала на стол. Еще бы, я ведь сам добил эту крышечку, когда она треснула, и заклеил прозрачным скотчем. Я еще раз тряхнул часы. Неприкрытая теперь батарейка шевельнулась, выскочила из корпуса часов, и полетела вслед за крышечкой. Только у нее не вышло упасть на стол, она пролетела до самого пола, попрыгала немного, борясь с гравитацией, и проиграла по полной – утихла, стала трупом батарейки.

Если я сейчас грохнусь от подступающей жути, тоже недолго попрыгаю. Без этих дурацких, но светящихся, стрелок стало совсем темно и неуютно. Сдаюсь. Ватными лапами, как плюшевый мишка переросток, я сделал пару шагов, дотянулся до выключателя и дал свет. Теплая желтая лампочка явно была наготове, и моментально вспыхнула, получив команду. И зачем я терпел битый час в темноте, пугая себя самого, вот вопрос. Господи, как хорошо-то! Что такое «хорошо» понимаешь, если только что было «плохо». А когда было «плохо», думал, что это еще «более-менее». На кой ляд мне такое «более-менее», если я чуть в штаны не надул.

Ласково погладив, я отблагодарил выключатель, и снова опустился на стул. Прислушался к мыслям – их, в общем-то, не было, и я понял, что сорок минут ожидания тишины, пусть в страхе, все-таки не прошли даром. Итак, что мы имеем с гуся… Повспоминаем.

Вчера ночью я лежал в постели, законно ожидая приближение сна. Жена Ленни копошилась в ванной. Она любит… любила так делать. Странно, почему мне проще думать о ней в прошедшем времени? Может, она больше и не придет? А вчера пришла, как только я задремал, лежа в постели. Лежал в знакомом всем мужикам состоянии, когда вроде и спать хочется, и копошение женщины где-то поблизости дает повод не спать – мало ли что. К счастью, задремал я не сильно, потому что успел открыть глаза, почуяв дыхание Ленни. Она опустилась на меня сверху, дышала мне прямо в лицо, это было неприятно и тяжело. В последний раз я ощущал такое дыхание, когда занимался борьбой, лет десять назад, не меньше. Скрутишься в кем-нибудь в бараний рог, стараясь не попасть под незаконное удушение, а твой партнер, он же соперник, сопит на тебя всей мордой, как бык. О, точно – «соперник» от слова «сопеть».

Ленни, коротышка и малявка по жизни, оказалась вдруг невероятно тяжелой, и дышала, как мужик, готовый свернуть мне шею. Но это громкое сопение меня и спасло. Я открыл глаза, и увидел воплощенную в человеческое мясо ненависть. Одной рукой ненависть опиралась на мою грудь, а другой занесла над ней нож. Помню, я успел еще подумать – зачем в грудь, шея же тоньше – и автоматом перехватил зависшую над собой руку.

– Ты чего? – завопил я, как ребенок.

Дети всегда так орут, заранее обиженные на несправедливость. И эта обида придает им невероятную силу.

Но у Ленни тоже оказалась в руках дикая сила. Я схватил Ленни за запястье, но она принялась вращать ножиком, длинным, как шпага, и я понял, что острие сейчас меня все-таки заденет. Ленни сидела на мне сверху, но она была маленькая, ниже меня на полторы головы. Раз ты такая легкая, так чего же ты такая тяжелая! Она молча сопела и пыталась выпростать руку с ножом. Другой рукой она тянулась ко мне, и я принялся ловить эту руку в воздухе. Всё это происходило очень спокойно, без резких движений. Ленни спокойно пыталась меня зарезать, будто рассчитала заранее все мои варианты сопротивления: и то, что я ее за руки ловить буду, и мои детские вопли. Хорошо, что в такие минуты у человека отключается ум, и начинает работать какая-то автономная система борьбы за живучесть, как у корабля. Я все-таки поймал другую руку, не отпуская ту, что с ножом. Ленни стало труднее держаться на мне, и, пытаясь сохранить равновесие, она наклонилась. Теперь я мог увидеть ее лицо. Это было не ее лицо. Она выглядела лет на двадцать старше, и улыбалась, как сатана, наконец-то получивший долгожданную душу. Она знала, что мое сопротивление бесполезно. Я понял, что или буду бороться, или сдохну. Сил оставалось только на звук, поэтому я зарычал в ее морду. Ленни отшатнулась. А я начал прыгать на кровати, словно пытался сбросить запутавшееся одеяло. Это были какие-то движения из детства, давно забытые, но всплывшие в сознании, когда пришла беда. Ленни торчала на мне, как ковбой на быке, с заледеневшей в воздухе правой рукой – настолько сильно я сжимал эту руку с ножом. Ее левая и моя правая крутились в танце, как Нео в «Матрице». В какой-то момент стало ясно, что мои силы заканчиваются. Я напрягся до боли в животе, прыгнул всем корпусом вверх, и сел на кровати, скинув эту сумасшедшую на пол.

– Ты чего, дура! – крикнул я, вставая с кровати.

Морда у Ленни была перекошена, нечеловеческая какая-то морда. Я смахнул одеяло и встал, но Ленни меня не дождалась. Вскочила, не оглядываясь, и сбежала. Зачем-то мне срочно понадобились тапочки, и я принялся шарить ногами по полу, как балерун, берущий разбег. Пока нашел эти дурацкие тапочки, Ленни успела щелкнуть замком в своей комнате. Живем мы в «трешке», поэтому у каждого есть конура.

Добравшись до ее двери, я попробовал отворить – заперто.

– Эй, – позвал я ее, – что с тобой?

Стоит ли говорить, что я простоял в трусах и тапочках еще какое-то время, но так и не услышал ответа? Постоял, потом сходил в туалет и поплелся в спальню. Разумеется, запер дверь, и даже стулом подпер изнутри. Как герой, все-таки заснул часа через полтора.

Утром Ленни оказалась на кухне, вот на этой самой, раньше меня.

– Доброе утро, – сказал я, – У тебя что, крыша поехала? Ты чего с ножиком на меня прыгала?

Она поглядела на меня, снова на секунду показав ту вчерашнюю морду, и по слогам произнесла:

– Не-бы-ло-э-то-го! Ты понял? Не-бы-ло.

Вид у нее был такой, будто полчаса назад в коридоре суда она сказала мне, что «было», а сейчас, перед судьей, говорит, что «не было», и при этом на меня смотрит, ухмыляясь – а ты что думал, что я признаюсь сейчас?

После завтрака, который я сделал себе сам, она ушла.

Варианты

Любил ли я Ленни? Конечно, нет. Изменял ли я ей? Конечно, да. Она была старше меня на десять лет, я женился на ней по глупости, поверив в то, что она залетела. Каждый день думал о том, чтобы разбежаться, да по мягкотелости своей все тупил и тупил.

Сейчас, когда я вытряс из «Трех драконов» душу и врубил свет, почему бы не потрещать о жизни? Скоро рассвет, Ленни вчера утром свинтила, замки на дверях хорошие. Особенно хороши они тем, что ключи Ленни остались в прихожей. Моей прихожей.

Черт, до чего же все-таки жутко… Просидел полночи на кухне, обманывая себя, мол, жду откровений. Жду всплытия из глубин подсознания некой сокрытой правды, требующей ночи и тишины. А на самом деле продрожал все время, как обоссавшийся на холоде первоклашка, и продолжаю дрожать. Даже хочется пойти проверить, действительно ли ключи на месте, или мне показалось.

Тревожность убирается или действием, или сменой идентичности. Лучше, конечно, второе, но на это нет времени. Я встал, и пошел в прихожую, по пути зажигая свет. В спине все равно холодело, даже со светом. Холодело не от ножа, а от морды. Неужели я и запомню ее такой? Право, не хотелось бы. Она не может просто так уйти, здесь ее шмотки, кое-какая денежка, паспорт – я проверил. Куда в наши дни человеку без паспорта, даже если он сатана? Вон, даже дроны уже регистрируют, метлу тем более потребуют оснастить госномерами.

Её ключи были на месте. Я сам прикрутил эту полочку с гравировкой «keys», там были три крючка – мой, Ленни, и один запасной, пустой. Негласно считалось, что там будет вешать ключики наш ребенок… слава Богу, уже не будет. Даже если она придет за паспортом и трусами, выдам в форточку, несмотря на четвертый этаж. До четвертого метла долетает. Могу и просто выбросить, на асфальт.

Я представил, как трусы Ленни парят в воздухе, а потом из них выпадает паспорт, и прямиком в открытый канализационный люк. Ну и лезь сама за ними, психическая.

Тут мелькнуло, что она могла сделать копию ключей, чтобы усыпить мою бдительность. И когда я расслаблюсь, она прорвется в блиндаж и отпилит-таки мою голову. Тихо порадовавшись подступавшей паранойе, я проверил дверь, успокаивающе сказал себе «окей», и отступил вглубь оборонительного района. На улицу рано, в постель страшно, в холодильник не хочется. Ну, иногда лучше делать то, что не хочется, чем то, что страшно или не вовремя.

Вздохнув, я сунул нос в холодильник. Весьма кстати, что в холодильнике не оказалось замороженной головы Ленни. Но будь она там, я бы не удивился. Просто обделался бы, и упал без сознания.

И вот тут-то из-за шторы показалась бы Ленни, без головы. Достала бы, ухмыляясь, тот длинный нож… Чем ухмыляясь? Голова ухмылялась бы отдельно, в холодильнике. Кстати, а где нож?

Я вообще не помню у нас такого ножа. Прошлой ночью он показался мне ятаганом. Это слово не так надо писать. Надо писать я-то-ган, имея в виду, что «ган» по-английски оружие. Тогда получается, что нож говорит «я-то оружие, а вот ты кто?»

Я-то кто… Я никто, я вообще сейчас в отпуске. Работаю в офисе, стрелять не умею – но не трус. А сейчас я просто человек, сунувший нос в холодильник. Я совсем не «ган». Я «ботаник». Не машина для убийств, не служил в спецназе ГРУ и даже, если честно, не до коста мозгей патриот. Э-э, не до моста костей, я хотел сказать. Кстати, насчет костей… Мост костей – это из ужастика. Старый деревянный мост, трещащий то ли ветхими досками, то ли костями, разбросанными там и сям. А вдоль дороги мертвые с косами стоят – и тишина. Разумеется, среди мертвых и Ленни, как без нее.

Сейчас чертовщина начнет мерещиться, не иначе. И впрямь хорошо, что холодильник нынче без мяса, без мороженой трупятинки. Очередное наше поветрие с правильным питанием сыграло в плюс… черт, снова «наше». Да не «наше» оно уже никакое, разве не ясно!

О! Оказывается, если начать слегка психовать, но становится не так жутко. Теперь у меня целый арсенал приемчиков, чтобы не навалить в штаны: включенный свет, шуточки юмора, жратва и легкий псих. Могу выбирать. Надо позвонить на городское телевидение, дать совет дикторше, чтобы говорила после каждого выпуска новостей:

– Ну вот, дорогие телезрители, вы посмотрели новости, а теперь можете выбирать: или врубите все лампочки, и не дрожите; или поставьте концерт Задорнова на «ютубе»… впрочем, можете просто друг над другом поржать; еще можете тупо сгонять в холодильник, набить рот вчерашним харчем и задавить послевкусие от новостей. А кому совсем в лом, то психаните на здоровье, поорите, подеритесь. Кстати, выпуск новостей представляли Городские курсы русского мата. Ругайтесь – и облегчайтесь! С вами была Даша Иванова.

Или как там её.

Аккуратно затворив холодильник, я подумал, что можно было бы и неаккуратно – долбануть дверцей, чтобы хрустнула. Но это тоже вариант «психануть», ничего оригинального. Так что, пока лишь четыре.

Откуда в ее крохотном тельце взялось столько силы? Я ведь на самом деле испугался, когда это все начало происходить. Снова всплыла та картинка, но я решил ей не сопротивляться – пусть всплывает, ей еще сто раз всплывать. Я такой: все кручу и кручу в башке: замыливаю, пока не замылю. Наверное, мне надо замылить и эту ночную борьбу.

Даже не вспомню, какой частью тела напрячься пришлось, чтобы скинуть ее с себя на пол. Руки-то были под одеялом.

Похихикал, вспомнив, где она сидела, на какой конкретно части меня. А что, я мужичок ничего, оказывается.

Вновь и вновь лезли в голову похожие мысли: то воспоминания, то фантазии. Что было бы, не сбрось я ее, или не открой глаза вовремя? Неужели эта дура зарезала бы меня, как свинью?

И вообще, почему я еще не позвонил в дурку?

Потому что «не-бы-ло-э-то-го». Я ничего не докажу, сие понятно и ежу. Только окончательно сожгу все мосты к возможному примирению… какое еще примирение! Ты что, парень, с дуба рухнул? Тебя прикончить пытались, а ты мириться собрался.

Наверное, где-то в глубине души еще была крохотная мыслишка – а не привиделось ли тебе всё это, парень? Может, и не было ничего? «Не-бы-ло».

А может – это нормально, когда вот так? У кого бы спросить… Набрать сейчас дурку, или полицию, а они скажут: «да у всех так, причем каждую ночь».

Короче, устал я от этих мыслей. Каша в башке, сырая. Как для свиньи, в самом деле – отбросов полно, а варить неохота. Несварение мыслей получается. А с глубинной эмоцией все понятно – это страх. Его сразу и не забыть, и не зажрать.

Но тут вмешался Бог, приоткрыл солнышко на горизонте. Я подошел ближе к окну – светало. Четвертый этаж не особенно близок в небу, но даже с его высоты рассвет кажется ближе. Скоро он разгорится, растопит страх, и я что-нибудь смогу сделать. А то весь прошлый день прошел в какой-то одури. Словно что-то умерло, и никак не привыкнуть, что его больше не будет. Не умерло – сдохло.

Ну, раз солнышко само просится в душу, придется впустить.

Я оделся, обулся, кинул взгляд на прихожую – дом, это все-таки мой дом. Кроме меня, никто не разрулит произошедшего. Пойду, глотну солнышка, и начну разруливать.

На свежем воздухе голова успокоилась. Вместо каши в голове зажурчало, иначе не скажешь. Зажурчало газировкой с пузырьками. Ах, как же ты прекрасен, дорогой друг отходняк! Я шел, наслаждаясь новыми переживаниями – воздухом, солнцем, молодой росой на траве. К счастью, Сиреченск – город зеленый. За эти годы у нас ничего не срубили, потому что центр города совсем исторический, там новострой воткнуть некуда, а вокруг города строить нет смысла, потому что город толком не растет. У нас не было и нет «градообразующих предприятий», мы не моногород, мы вообще непонятно что. Население не растет, новое жилье почти не нужно, а молодежь предпочитает скорее свинтить в столицу, нежели брать ипотеку здесь, впрягаясь на тридцать лет. Вообще непонятно, на чем банки у нас зарабатывают.

Мимо солидно прошлепала поливалка. Старый киношный «ЗИЛ», с бочкой на горбу и протекающей трубой под передним бампером, покатил туда, откуда я шел, оставляя за собой след от сочащейся из-под морды струи. Ясное дело, едет ко мне домой, смыть накопившееся. А я-то понапридумывал – и полицию, и дурку, и чертей. Родной город, в лице коммунальных служб, позаботился лучше – вызвал поливалку. Пусть омоет, так сказать, прошлое.

Впервые мне стало понятно, куда уходят налоги, и я даже порадовался. Спасибо, мэр, в следующий раз снова опущу твое светлое имя в урну.

А сейчас мне приятно идти чистой улицей, и думать о том, чем я нынче займусь.

Пирожок

Но сначала кое-что о юбке. Мне под юбкой хорошо. Это место имеет кучу преимуществ по сравнению со многими другими местами. Больше всего меня радует, что здесь средненько. Это напоминает мне срединный путь Будды.

Я сказал, что здесь хорошо, и тут же заявляю, что средненько. Сейчас объяснюсь. Средненько – не в смысле «кое как», а в смысле «между». И не надо хихикать на «между», я не то имею в виду. Я имею в виду, что «между» – это по-середине. Для особенно средних умов придется привести пару примеров.

Здесь тепло, как в Калифорнии, но не так жарко, как в Долине Смерти. Здесь бывает ветерок, легкий и ласковый, но не припомню, чтобы налетел ураган. Здесь тихо, но не как в сурдокамере, где космонавтов испытывают на стресс. Здесь уединенно, но не одиноко: это вроде отдельной комнаты для важных персон в ресторане – ты вроде бы и не один, и один. И кормят здесь похоже: не то, чтобы всегда накрыто, но по заказу принесут почти всё. Здесь надежно, и здесь я вполне защищен – но юбка все-таки не бетонный забор. Скорее, деревенский частокол, сквозь который полосами пробивается внешняя жизнь, падкая на сюрпризы. Здесь, как под парусами, сплошная романтика. Синие гребни волн и белые плавники акул, фонтанчики китов и перископы грозных атомоходов. Приличная, уважающая себя, романтика чревата штормами, цингой и разлукой. Но где-то в трюме стучит клапанами движок, готовый все-таки вывезти, «если что».

Здесь всё хорошо, потому что это срединный путь. Однако, даже срединный путь куда-то ведет, и рано или поздно обязан закончиться. В последнее время есть у меня предчувствие, что и мой срединный путь вскоре упрётся в финиш.

Меня зовут Виктор, мне тридцать лет. Я, похоже, еще женат. Но юбка, под которой мне хорошо – это мамина юбка. Сразу стало понятно про срединный путь, да?

То, что мне там хорошо – это проблема. Это меня и волнует, и не волнует. Волнует, потому что я толком не знаю, как проблему решать. Не волнует, потому что я все-таки Виктор, сиречь, «победитель». Кстати, живу я всю жизнь в Сиреченске, городе провинциальном, в меру достославном и давшем стране пару-тройку имен, окопавшихся в Википедии.

Но особенно меня воодушевляет собственная честность. Говорят, что самое страшное – это врать себе. Другому человеку иногда можно. Например, можно соврать фашисту – пусть не в том лесу партизанов ищет. А вот себе врать нельзя. Я отношусь к тому нечастому типу людей, которые себе не врут, а если и врут ненароком, то вскоре это замечают, и перестают врать.

Поскольку я себе не вру, то честно знаю, что я маменькин сыночек. Так получилось. Но я преувеличиваю, так себя обзывая. Я не слишком маменькин, я просто чуток уперся… в юбку. Мне здесь хорошо, но тесно. Мне хочется в мир.

Вы знаете, как устроен мир? Сейчас объясню. Допустим, в детстве у вас были папа, мама и бабушка. Добрая мама занимала семьдесят процентов вашего мира, двадцать занимала теплая бабушка и остальной червонец пришелся на в меру требовательного отца. Когда вы подросли, в вашем мире изрядно прибавилось человеков, но процентовочка всегда остается прежней: семьдесят процентов безнадежных добряков, то есть мам, двадцать процентов теплых заботиков, напоминающих родную бабусю, и десятая часть мира состоит из тех, кто к вам более суров, скажем так. Детский слепок мира следует с нами всю дорогу, и мы неосознанно творим жизнь, сверяясь с тем слепком. Кого-то притягиваем, кого-то отталкиваем, полагая при этом, что это делает Бог. Тут все зависит от нашего бэкграунда, кто чего поначитался: кому Бог всё творит, кому карма, кому судьба…

А все дело лишь в маминых пирожках. Горячих, сытных и, самое главное, предложенных вовремя. Кто еще нам такое предложит, когда мы совсем подросли? Мы же неосознанно их ищем всю жизнь, пирожки эти мамины.

Кстати, я не люблю слово «пирожок».

О, пардон, я обязан предупредить. Дальше читать нельзя, если вам меньше восемнадцати. Если формально, по паспорту, вам больше, но вы не можете с самим собой поговорить о чем-угодно, то дальше тоже нельзя: здесь биологическое расходится с формальным. Там потом еще другие «нельзя» будут, но я постараюсь выставлять вовремя бакены и флажки, чтобы вам не пришлось заплывать и блудить. Но если я чего пропущу, и вам ненароком взблуднётся – не обессудьте, флажок был, сами прозевали.

Итак, я не люблю слово «пирожок». Вернее, очень люблю, но смущаюсь. Поскольку я человек робкий, то «не любить» и «смущаться» для меня синонимы. Это смущение я впервые испытал, слушая классе в первом безобидный, вполне детский, анекдот от одноклассника. Были такие анекдоты, на которых мы все взрослели, зачастую переживая первый, пока виртуальный, половой акт.

«Показывает маленький мальчик маме на одно место, и спрашивает:

– Мама, а что это у тебя такое?

Мама смутилась, подумала, и говорит:

– Это у меня дорожка.

А вечером папа с мальчиком пошли в баню, и там мальчик у папы спрашивает:

– Папа, а папа, что это у тебя такое?

Папа думал, думал, и придумал.

– Это, – говорит, – паровоз.

Вечером собрались все пить чай, мальчик и говорит:

– Папа! Мама! А я стишок сочинил!

Родители обрадовались, поставили мальчика на стульчик, радуются.

Мальчик залез на стульчик, и говорит:

– Как по маминой дорожке, ехал папин паровоз!»

Да, подобные анекдотики стимулировали взрослогенез у моего поколения… не у всех, согласен. Но с тех детских пор слова «паровоз» и «дорожка» меня смешили. Например, отъезжаем всей семьей в отпуск на юг, бабушка и командует:

– Присядем на дорожку!

Тут я хохотну в трубочку, или, как тогда говорили – прысну, а бабуся давай наезжать:

– Положено! Раньше всегда присаживались на дорожку! Молодежь пошла…

Бабушка уже давно отошла к царю нашему небесному, а я каждый раз, как меня присаживают на дорожку, не могу не поржать – это что ж за дорожка такая снова случилась.

Или вот это, широко известное, про паровоз:

– Постой, паровоз, не стучите, колеса

Кондуктор, нажми на тормоза.

Меня засосала опасная трясина…

И так далее. Согласитесь, в свете моего сакрального отношения к словам «паровоз» и «дорожка», эта песенка приобретает совершенно иной смысл. И дядя кондуктор, шалунишка эдакий, выглядит в ней не только командиром начальником, но и вполне себе ловеласом. Ну, это я так вижу. Я свое видение не навязываю.

Что-то я отвлекся от пирожка. Итак, пирожок. Наверняка вы уже догадались, что я называю «пирожком». Я не виноват, что у лучшей части человечества это похоже на пирожок. Так вот: говоря о пирожке, я не всегда имею в виду то, о чем вы сейчас подумали. Я имею в виду обычный съедобный пирожок. Говоря о нем, я говорю о спокойствии детства, о тепле маминых рук, о радости лета, о беззаботности и тишине. О том, что те самые пирожки из детства определяют направление нашего поиска счастья.

И вот вчера… да-да, именно вчера, я вдруг осознал, что эта предопределенность отравляет всю мою жизнь.

Я всю жизнь ищу в других женщинах маму!

Можно подумать, что у других людей это не так. Увы, именно так. И психологи говорят то же самое: мы подыскиваем себе партнеров, напоминающих родителя противоположного пола. Это если кто натурал. Кого подыскивают те, которые другие, я не знаю.

Некоторые психологи уточняют: любви нет, есть попытки завершить детство. И мы выбираем такого партнера, который помогает нам сделать именно это. Джульетта пищала «Ах, моё Ромео!», а ей на самом деле просто надо было закрыть отношения с папочкой. И Шекспир уж закрыл, так закрыл. Нам есть за что ненавидеть психологов, вы не находите? Даже слово «партнер», уже оно само так принижает нашу романтическую любовь! Не муж, не жена, не любимая – партнер, как в настольном теннисе. Шарик туда, шарик сюда… Да за одного этого «партнера» всех психологов надо… даже не знаю, что придумать им в качестве наказания.

Кстати, слово «партнер» мне тоже не нравится. У соседа машина «пежо партнер». Сосед сантехник, возит в своем «партнере» унитазы, раковины и вульгарные серые трубы, по которым дерьмо течет. Эта машина представляет из себя спереди легковушку, а сзади будку для инструмента. В народе такая машина называется «пирожок». И когда сосед пихает в свой «пежо» сзади большую трубу, я тоже «прыскаю», а сосед злится, мол, интеллигенты ржут над трудящимися. Произойди сейчас революция, сосед напялит кожанку, возьмет «маузер», и я первым паду под карающим мечом пролетариата, аки классово чуждый, насмехающийся над трудовым потом, элемент.

Пирожок, пирожок… Лирика это все. Что касается женщин, то я далеко не всегда лиричен. Иногда я практичен, как молоток. И задача у меня весьма непростая – найти себе такую девушку, чтобы в ней ничего не было от маман. Совсем ничего! Потому что только тогда я стану свободным.

Утро в нашем парке

Рассуждая примерно таким образом, я добрался до горпарка. В бедных парках солнце сквозь деревья «сочится», а в нашем оно насквозь, с размаха, пробивало зеленые кроны. Не растратив на это дело ни капли энергии, оно обрушивалось на траву, вздыбливая ее, как приличный шампунь бодрит волосы в душе. Он солнечного удара трава вставала, как выпоротая по заднице, и танцевала до самого полудня.

Тут всё дело в деревьях. Когда они никакие – то и солнце к ним тянется никакое. Это вселенский принцип: подобное притягивается к подобному. Наши столетние колоссы столь великолепны, что лишь самые лучшие солнечные лучи получают право их осветить. И траве, счастливо расположившейся под колоссами, достается от славы деревьев. Вот же как интересно – махонькая, зелененькая, а получает, как телезвезда.

Чуть впереди, прямо на дорожке парка, мигала синим и красным полицейская машина. Я порадовался, потому что это снова город послал мне уверенности. Все-таки из того детского состояния, когда полицейские для тебя «менты», я давно вышел. Раз впереди такая машина, то бояться в этом городе совсем нечего. Уже подумывая, как я приветливо махну лапой слугам порядка, я ускорил шаг. Вдруг уедут, а я с ними так и не поздороваюсь.

Подойдя ближе, уточнил ситуацию: перед обычным полицейским микроавтобусом стояла «скорая». Я ее сразу не заметил за широкой спиной машины полиции. Бомжа, что ли, грузят? Даже такая печаль не могла своротить мое приятное настроение от присутствия людей с пистолетами. Подойдя к машине, я авансом надел на лицо улыбку.

Как раз между машинами и копошились ребята. Двое полицейских и три медика. Одетые в разноцветное, как цыгане: полиция в своих костюмчиках, медики в своих. Я поравнялся с ними, широко улыбаясь. Сейчас поздороваюсь, и им станет приятно, что сознательный гражданин ценит, так сказать…

– Проходите, – сказали мне, – ничего тут для вас интересного…

Это сказал не замеченный мною человек, никак не одетый. Не в том смысле, что голый, а просто без униформы. Я отметил это машинально, и тут же забыл про него. Мое внимание привлекло то, что лежало. Это была женщина, но не Ленни. И я вдруг почувствовал, что это очень хорошо, что не Ленни. Будто я шел все это утро, и боялся, что вот сейчас на тротуар из облаков выпадет Ленни. Или застонет в кустах с перерезанной шеей. Или…

Неужели я на самом деле пошел ее искать, эту дуру? Господи, ох уж эти глубины самого себя. Никогда не знаешь истинных своих мотивов, а еще с высшим образованием. С двумя. То он от мамы избавляется, то от жены, то наоборот.

Это была не Ленни. Это была совсем брюнетка в синем платье, она лежала на неуютной медицинской коечке, отвернувшись от меня в другую сторону. Не хотела меня печалить. В такой коечке трудно не опечалить. Это как веселое лицо сироты, выглядывающего из-за решетки детдома. Улыбайся, не улыбайся… Тут то же самое – раз ты в коечке, то можешь не улыбаться. На такую коечку не укладываются передохнуть.

Я отвернулся. Я знаю, что бывают космические проверки. Это когда у тебя все хорошо, и тебе предлагают удар – пропустишь, нет? Если пропустил, то как в игре с бросанием кубика откатываешься на несколько ходов назад. Если сейчас пропущу удар, то снова будет бессонная ночь. Хорошо, что это не Ленни.

– Эй, гражданин, – позвали меня, – подойдите.

Это был тот, в штатском. Ежу понятно, что он здесь главный. Главному не нужны регалии и костюмчики. Будь я главным, хотя бы в своей жизни, тоже ходил бы без погон. Не успел я подумать, что Ленни и была теми самыми погонами, штатский начал проявлять нетерпение. Очевидно, я не слишком шустро выполнял его просьбу.

– Прошу вас, – легкое нетерпение прозвучало в его голосе, – раз вы подошли…

– Я не подошел, – услышал я свои оправдания, – я мимо.

– Все равно, – сказали мне твердо, и я понял, что этой твердости их обучают. Не может простой человек так говорить в такой ситуации. Стояли бы себе, просто грузили труп в труповозку. Так нет же, меня задеть надо было. Ах да, эта бомжиха не труп. Но когда-то же она помрет, разве не так?

Захотелось крикнуть авансом «я не убивал!». Ага, скажут они, не убивал он… а где жена твоя Ленни? Тоже, скажешь, не убивал? Пушкину фантазируй про нож, а мы-то тебя знаем.

– Что все равно? – спросил я, чтобы не подходить ближе. Люблю и умею выстраивать барьеры из слов.

– Все равно, что мимо, – пояснил мне полицейский, плевать он хотел на мои барьеры, – Но раз уж вы здесь, то почему бы и не помочь…

– … родной милиции, – сказал я, дивясь собственному хамству.

Мне бы такого себя в прошлые ночи, так нет же – настольные часы задушил, чтобы в штаны не надуть.

– Точно! – обрадовался полицейский, – Я же вижу, что вы с восторгом, так сказать, предаетесь в руки, надеетесь и уповаете.

Мерзавцы, подумал я, но не очень зло. Какие же вы мерзавцы. Всё-то вы про нас знаете: и какие мы фильмы смотрели, и куда мы гулять ходим по утрам… избавившись от ненавистной жены.

Полицейский был настоящий ариец, моих лет, только выше, куда спортивней и улыбчивей. Можно сказать, что он был несколько ярче. Особенно на фоне валяющейся у его ног раненой тетки. Одет он был как простой советский парень, футболист и комсомолец. Плечами как два меня, на полголовы ближе к небу, грудастее – в мужском смысле этого слова, то есть, не в смысле висящих сисек. Руки у него были, как у меня ноги, и он даже рубашку специально носил такую, с жалкими рукавчиками, чтобы эти ноги торчали у него из плеч. Я даже на кисти рук глянул – не ноги ли там? Да вроде нет, как ни странно. Руки, и даже не сильно больше моих. Только он ими троих Ленни придушить может, а уж с кровати сбросить кое-чем…

Чего это я… Вполне возможно, что как раз там завидовать нечему. Говорят, качкам там нечем гордиться.

– Да вы не пугайтесь, – ласково, почти нежно, сказал он мне, явно меняя тактику.

От такого к себе отношения я покраснел еще больше. Я и так только что его туловищу позавидовал, даже не думал, что есть во мне такие гадкие мысли. Надо же, жинка только что сбежала, а он уже на парней заглядывается. Прав был дедушка Фрейд, когда говорил, что в каждом нормальном пацане живет, как бы сказать… непацан. Только нормальный пацан от себя это скрывает, отыгрываясь в компании на тех несчастных двух процентах, которые не скрывают.

Наверное, моя стыдливая краснота была им воспринята, как испуг. Но это лучше, чем правда.

Остальные полицейские члены нашей утренней тусовки оторвались от своих страшных дел, и обернулись на наш диалог. Эти двое были куда более обычными полицейскими, чем мой красавец. Им бы я точно не позавидовал. Вон по тому пожилому пенсия плачет. Он, когда с коленей приподнимался, рожу скорчил, как мистер Артрит из рекламы. Такой не то, что злоумышленника не догонит, такой себя потеряет в городском парке. К нему остальных приставили, чтобы не падал. А тот, что с ним рядом, вообще Винни-Пух. Ниже меня, зато круглей. Он на колени присесть возле трупа вообще не может – покатится, разметая улики. А тут через сто метров дорога под горку, и до самого пруда с лебедями.

Еще в картине мира присутствовали медики, числом три, включая водителя. Водитель традиционно стоял у машины, курил. Если бы я писал картину «Равнодушие», попросил бы его позировать. Но он бы не согласился, потому что нет у меня таких денег, чтобы заплатить за столь яркую фактуру. Ни у кого в нашем городе таких денег нет, потому и ошивается дядька в «скорой». Посоветовать ему, что ли, в столицу сбежать? Там продюсеров больше.

Оставшиеся два медика копошились, как червячки, возле пострадавшей. Что-то у нее было с шеей, или с головой. Поскольку я медик в еще меньшей степени, чем полицейский, то вообще не понимал, что они делают. Известно же, что вы не видите того, чего не знаете. Так древние индейцы не увидели кораблей Колумба, и прощелкали свою территорию в результате. Сидят сейчас в резервациях, бедолаги.

Красавец подошел ко мне, протянул руку. Больше всего он, все-таки, напоминал белокурую бестию, настоящего арийца из кино про войну, и это меня огорчило. Наверное, мое огорчение как-то отобразилось на физиономии.

– Ну-ну, все в порядке, – снова ариец меня не понял, и слава Богу опять, – Хотя, какое-там в порядке… Вот, женщину оглушили, мерзавцы. Шла себе, шла…

Да вы, батенька, лирик. Небось, барышень пачками охмуряете. Интересно, что такие цитируют, перед тем, как предложить прокатиться? Уж точно не «Майн кампф».

– Оглушили? – переспросил я, потому что странная надежда во мне пискнула.

– Толкнули, – поправился полицейский, – Но она жива, не волнуйтесь, просто плохо ей. Наверное, вам неохота смотреть…

Это прозвучало, как «жаль, что вы не любите этот сорт пива так же сильно, как мы его любим».

– Могу посмотреть, если надо, – смалодушничал я, потому что не могу не уступить власти.

Наяву я ей уступаю, а потом мысленно на нее гажу, таким же образом стараясь поступать вслух в компании подобных мне граждан. Короче говоря, я типичный русский интеллигент.

– Вот и прекрасно, – как он это сказал, ему просто жить стало легче, я сразу почувствовал, – Вот, посмотрите, прошу вас. Вдруг опознаете, мало ли что.

Не уверен, что по их протоколу все происходило правильно. И будь я преступник, не стал бы я так быстро спешить на место преступления, разве что ключи от дома позабыв рядом с трупом. Но выбирать было не из чего, я же мужик. Мы, мужики, сначала лишаем себя выбора, а потом мужественно боремся с неприятностями.

Приблизившись, я изобразил готовность обыскать лежавшую, если надо, в карманах пошарить, чулки проверить – мало ли что. Но этого не понадобилось. Красавчик пригласил меня обойти тело, на которое я, на самом деле, еще не смотрел толком. Он провел рукой в воздухе, изображая траекторию, по которой мне следовало идти вокруг тела – я и пошел. Эта огненная линия в воздухе приковала меня к себе, как паровоз к рельсам, я на сантиметр не отклонился. Обошел, глянул на поводыря – я остановлюсь? Тот показал – да, вы на месте. Открывайте глаза.

Мои были открыты, но я их поднял от асфальта, и глянул на лежавшую в коечке даму.

Багира

Это была не бомжиха. Это была Багира, моя подружка. На самом деле она была даже не Багира, она была Рита Петрова. Петрова… проще некуда. Разве что будь она Иванова. Но самое прикольное, что Багиру я немножко любил, и это было ее классное отличие от Ленни.

– Ой, – сказал я, – Ритка, ты?

Очень плохо стало внутри, очень. Но хорошо, что в такие минуты не думаешь, что сказать, как выразить чувства. Я просто прыгнул внутрь ее тела, ощутил боль в голове, пару ссадин на ножках, полный неуют в животе. Еще заметил, что коечка неудобная, узкая и холодная. Возле ушка липко и жарко, громко тикает пульс: бам, бам. И то слышно, то не слышно. Когда не слышно, тогда страшно, и хочется повернуть голову так, чтобы вновь стало слышно. Черная прядь волос неуютно прилипла к тикающему уху, кончики щекочут мочку. А потом начинает вдруг жечь, и это совсем непривычное ощущение, потому что не бывает в жизни ситуаций, когда жжет в ухе: на ухо не выльешь горячий чай, ухом не приложишься к сковородке, пепел сигареты не стряхнут тебе в ухо. Значит, ухо горит внутри, там грозная магма пытается извергнуть себя в мир. Что с тобой, Багира?

Не думаю, что Багира узнала меня по голосу. Но голову ее как раз поворачивали в другое положение, как настольную лампу. Медик делал это осторожненько, словно доставал из гербария пересохшие листики. Пальцы его, как пинцеты. Дыхание, как кислород из подушки. Взгляд, как фонарь над операционным столом. В свете этого фонаря даже мне стало понятно, что Багира в надежных руках.

– Вы ее знаете, – сказал ариец.

Я кивнул. Это здорово, что в его словах не звучал вопрос. Ясно же, что знаю, раз узнал.

– Это Рита Петрова, – сказал я, – Моя…

Моя кто?

– Знакомая, – подсказал ариец, не выдержав паузы.

Я снова кивнул, на этот раз ощущая внутри предательство. Я его часто ощущаю, когда дело касается женщин. Только с Ленни никогда не ощущал. Ариец тоже понял, что Рита не просто знакомая. Это у нас, мужиков, на уровне подсознания распознается. Чтобы он не стал думать обо мне плохо – как я о себе, стоя рядом с ним – я решил поправиться.

– Скажем так, не просто знакомая, – сказал я загадочно, нажав на «не просто».

Это смотрелось коряво, но лучше, чем никак. Ариец кивнул, принимая мои слова, будто глотая. А может и впрямь проглотил, кто их знает, полицейских этих.

Глотнуть-то он глотнул, но я все равно чувствовал себя виновато. Простит ли он меня, если я расскажу ему о своем грандиозном плане – найти себе женщину, в которой ничегошеньки не будет от мамы? Простит, потому что дураков настоящие мужики прощают. Он же такой, он про маму вообще не поймет, он психологию не читал, разве что криминальную.

Я подошел к Багире и присел на корточки.

– Эй, – сказал немолодой медик.

– Он ее знает, – отозвался ариец.

– И что? – насмешливо спросил медик, – Она сейчас встанет и побежит?

Ариец ничего не ответил, зато нагло сел со мной рядом. Я понял, что он на работе. А я просто живу. И я имею право быть собой, и он его имеет. Ну и пусть имеет.

Полагалось спросить, что с Багирой. Просто сказать эти слова – «что с ней», и дальше все пойдет по-накатанному. Я было раскрыл рот, но Бог подал знак – Багира открыла глаза.

Она была не то, чтобы красавицей, но я сделал ее такой. Я многих сделал красавицами, пользуясь исключительно русским языком: я дал Багире понять, что она красивая. Я говорил ей, что в ней много женщины. Что она такая, как мне нужна, даже рост у нее такой. Что мне хорошо, когда она рядом. У нее черные волосы, не крашеные, а натурель в стиле «кошачь». Этот стиль мы с ней сами придумали, оторвав кусок от «кошачьих». Она и впрямь была Багира. Я не сказал ей, что в оригинале у Киплинга Багира – мужчина. Мне не был нужен мужчина, я долбаный натурал.

Багира открыла глаза. Они были теплые, окруженные потекшей краской. Кажется, это называется глупейшим словом «тушь». Вроде как деревенский лапоть пошел в пожарные, а команду «туши!» произнести не могёт.

– Витя, – сказала Багира, изрядно удивившись сквозь боль, – привет. Это ты?

И улыбнулась. Увидев меня, она словно воды попила, настолько ей полегчало. Всё хорошее, что я ей говорил, она возвращала глазами. Кстати, именно я сделал ее глаза теплыми. Это случилось, когда она как-то раз попросила: «поцелуй меня». Я поцеловал, и ее глаза навсегда потеплели. Наверное, я колдун.

– Привет, Багира, – сказал я, – Это я.

– Привет.

– Если я возьму тебя за руку, будет легче? – спросил я.

– Легче, – сказала она.

Я взял ее за руку. Попробовал понять по теплу, что случилось. Мы, люди, часто тупим, не вовремя стараясь заглянуть в то, что было. Я не исключение.

Рука ее была теплая, потому что случилось не страшное. Багира шевельнула пальчиками. Они были маленькие, как у всех женщин, что мне нравились. А у мамы были большие? Не помню, надо же.

– Тебе сказать, что все будет хорошо? – улыбнулся я.

– Ну скажи-и, – улыбнулась она в ответ.

– Все будет хорошо, – сообщил я Багире.

Она хихикнула, но глазки закрыла, потому что где-то ей все-таки было больно.

– Где больно? – спросил я.

Она открыла глаза. Тушь снова начала таять и растворяться, маскируя чувства. Когда она выздоровеет, скажу ей, что с потекшими глазами она была тоже красивая.

– В голове, – сказала Багира, – Меня толкнули, Витя. Ударили сзади, сказали… крикнули, что я… на букву «бэ».

Мне не понравилось, как она это все говорит. Не в том смысле, что врет. А в том, что почему-то… почему-то мне все равно не верится. Словно она что-то другое хотела сказать, но передумала.

– Ага, – сказал ариец, неинтеллигентно подслушивавший наше живое общение. Пусть подслушивает, он на работе.

Ему стало ясно, что я не убийца. Сразу став старше всех, он приподнялся, оперся на колени и выпрямился. Сейчас он вообще отойдет думать, и перестанет нам с Багирой мешать. Я поднял глаза – разочарование читалось на лице моего симпатичного арийского друга. А ты что думал, дружок, что вот так сразу и дело раскрыл? Что я пришел девку додушить? Фиг тебе, бро, еще намучаешься с «висяком».

– Ну какая я «бэ», Витя? – спросила Багира.

– Никакая, – ответил я машинально.

Она снова хихикнула.

Рядом зашуршал ботинками полицейский красавец, передислоцируясь на другую сторону коечки. Там он снова присел, сочинив в голове продолжение требуемых процедур.

– Если вам лучше, расскажите еще раз, – попросил он, – Конечно, если можете.

Молодец. Будто она много уже ему рассказала. Как я понял, она молчала, пока медики приводили ее в хоть какой-нибудь вид. На правах «знакомого» я поправил на ней платье, слегка укрыв не очень теплые ноги. Они у нее, кстати, были вообще не очень. Коротковаты, на мой взгляд. О Боже… Ладно, это я себе тоже прощу.

Багира попробовала повернуть к нему голову, но это явно была ненужная попытка. Теперь получалось, что она лежала лицом вверх. Встретившись со мной глазами, она улыбнулась, наверняка подумав о том же, о чем и я. Видеть ее в таком положении было для меня привычно. А я, нахал этакий, как-то подсознательно дал ей понять глазами, что понимаю, о чем она думает.

– Не могу, – сказала Багира, слабенько хихикнув. Она вообще у меня хихикчатая.

– Больно? – посочувствовал полицейский.

– Поза не располагает, – объяснила Багира, и отвернулась от него. Чтобы не хихикать.

Тогда полицейский посмотрел на меня.

– Отправляем в больницу, – мне показалось, что он чуть ли не попросил меня утвердить его решение.

– Хорошо, – сказал я, потому что это было мое любимое слово.

Получив одобрение столько близкого пострадавшей человека, как «знакомого», полицейский встал и отдал команду:

– Увозим, Иван Георгиевич.

– Увозим, – согласился немолодой медик Иван Георгиевич, – Скоро действие закончится, а здесь колоть еще раз я не буду. Потерпи, красавица, в больницу поедем. Потерпишь? Ну и умница.

Багира не успела ему ответить, что потерпит, да он и не ждал. Но она все-таки кивнула «ага, потерплю», потому что эти слова уже родились внутри, и требовали свободы.

– Витя, ты поедешь со мной? – вдруг спросила Багира.

Я растерялся. С одной стороны, мне хотелось поехать. С другой тоже хотелось. Но была еще какая-то третья сторона, неприглядная, робкая. В конце концов, мы просто с ней погуливали одно время, а сейчас уже не встречались. У нее был, я знаю, какой-то Леня, или Толя, а я «отошел от дел». И я не уверен, что мне хотелось бы возвращаться к пройденному этапу.

Медик Иван Георгиевич все понял, как мне показалось. У них на «скоряке» все психологи. Он понял про меня, и сказал:

– Нельзя. Мы не такси. У нас всё септическое.

– Я тоже септический, – автоматом ответил я, потому что Стругацкие всплывают в башке сами, без запроса.

Эка они меня оба сегодня разложили, эти психологи – врач с ментом. На уголовном жаргоне врач будет «лепила». Еще раз: эка они меня сегодня на пару – лепила с ментом. Ха-ха. Иногда я сбегаю внутрь, а там сидит быдло, наслушавшееся в свое время дерьма. Было время, когда мне казалось, что настоящий мужик должен слушать и пить дерьмо. Оно еще не сдохло полностью, это быдло, и я отсиживаюсь за его широкой спиной. Минуты отсидки наступают внезапно, ибо внутреннее быдло не дремлет.

Багира поняла мою септичность, как готовность поехать с ней. Она чуть ли не порозовела, елки зеленые! Но вмешался наш друг полицейский.

– А вы не против, – обратился он к Багире, – если мы попросим Виктора проехать с нами? Заполним бумажечки кое-какие… А потом приедем к вам, после обеда. Иван Георгиевич сделает вам…

Тут он глянул на Ивана Георгиевича, ища подсказки, но Иван Георгиевич не откликнулся на порыв полицейской души.

– Иван Георгиевич ничего не сделает, – информировал он органы власти, – Сдаст в приемный, и дальше поедет, наверняка.

Похоже, полицейского такой ответ удовлетворил. Мы с Багирой переглянулись.

– Конечно, едь, Витя, – сказала Багира, – Мне врачи помогут.

– Тут без вариантов, – сказал еще один медик, подходя к нам, – Только врачи и помогут. А посторонних катать не положено.

Медики уже принялись ее поднимать, и мне пришлось отодвинуться.

– Я приеду, – сказал я, и она кивнула.

Бесцеремонные силачи принялись грузить коечку с Риткой в машину. Все это время девушка смотрела на меня одного, показывая мимикой, что все будет хорошо, что мне не следует волноваться, что так правильно – надо же и полиции помочь.

А я стоял, тупо махал ладошкой в сторону «скорой», и думал, что это Ленни толкнула Багиру. Потому что она видела нас с Багирой в городе, сцена была. Единственный раз был, когда Ленни меня застукала – и как раз с Багирой.

Ленни

Когда Ленни была рядом, я ее не так сильно боялся. Знал, что из шкафа она точно не вылезет. Ленни была старше на десять лет, начинала местами морщиться, и по праздникам носила вуаль. То, что она Ленни, в честь фрау Лени Риффеншталь, моя Ленни не знала. Это было для внутреннего употребления. Причем, это было уже второе ее погоняло. Раньше она была «Лара», но ей это не шло.

Кажется, киношная Лара Крофт грабила могилы? Я сам ограбил могилу, когда свою Лару-Ленни надыбал, так получилось. А ведь маменька предупреждала!

Баба должна быть моложе. Всосите это сейчас, раз с молоком матери не всосали.

Это я нынче такой умный. Вот если бы мне было под полтинник, и меня интересовали женщины от сорока и до меня… Жаль, я поздновато догадался, что для меня женская красота – это всё. Я баболюб, и любобаб.

А тогда я какое-то время выступал шоколадным провайдером для дамы постарше годков на дцать, таская её по знаменитым сиреченским кафешкам. Психологи говорят, что даму мы выбираем под маму. Что в моей даме было от мамы? Разве что возраст.

Заботиться обо мне, как мама, она не хотела. Пирожок предлагала лишь тот, которого нет в меню приличной кафешки. Об этой части жизненного меню мы еще побеседуем. Дружила она тоже плохо, подгребая под себя всё – от денег до остатков свободы. Настоящих друзей в реале разогнал я сам, потому что стеснялся Ленни. Даже отфотошопленная до блеска костей, Ленни не раззадорила бы и дядю Вадима, моего соседа по подъезду. Тот, наивный простофиля, вообразил себе, что ухаживает за Марией Александровной, тридцатипятилетней врачихой. Мария Александровна была объективно хороша, но даже пяти лет разницы для меня, уже познавшего яд возрастной любви, было более чем достаточно для того, чтобы ничего не было даже в мыслях.

Зато Ленни сразу же затюкала меня собственными друзьями, объявив моих недорослями и тюфяками. А вот её компания – о, это были лучшие люди Сиреченска, если не всея Руси.

– Ты должен понравиться, – информировала она меня о моих планах, когда мы ели в компании ее странных подруг.

Ленни была старше, хорошо помнила еще Советский Союз, и поэтому ее друзья всегда жрали, встречаясь. Они не могли общаться, не жря. Или не жрая, как правильно…

Я сидел и думал – а чем мне, собственно говоря, нравиться этим переросткам женского пола? Пол, в данном случае, это не то, по чему ходят ногами. Это то, что есть ты сам – половинка от полного человека. Подружки Ленни были не «пол», они все были замужние, одна она оставалась «пол». Поэтому я должен был им понравиться. Как все невротики, слово «должен» я воспринимал как команду. Дрожа от ощущения собственной неполноценности, сидел и вычислял – чего бы мне учудить такого, чтобы сразу резко начать нравиться этим престарелым крысам, лучшим людям этого города. Поскольку не вычислялось, я тупо жрал, запивал красным вином, и почему-то начинал им всем нравиться.

Я тогда еще не знал, что начиная с какого-то места в жизни, женщин устраивало то, что имеется. А если оно еще и моложе, то дама вообще царица. Отхватила парнишечку… Ей по сроку службы разве что биофренд полагается, а она на малолеток глаз кладет. Простите, что говорю о том, о чем не положено. Я имею в виду биофрендов, о поимке которых регулярно отчитывается «Сиреченская правда». Последний случай особенно забавен: это когда деревенские умельцы отловили кибера аквароба, который растет на воде, как механозародыш Стругацких непонятно на чем. Отловили, перепрошили башку и сделали из него биофренда. А городские извращенцы перекупили – мало им безработных селянок. Ну, биофренды и убёгли, скрывались на кладбище, пока полиция не постаралась.

С Ленни я иногда чувствовал себя биофрендом, особенно после душа. Сразу вспоминал, что лучшие биофренды получаются их акваробов, экспериментальных киберов из Сколково, работающих на воде. Тупых, безмозглых, зато послушных, старательных и тяговитых.

Чувствуете, как я гадок и неблагодарен? Было ему с женщиной хорошо, а как перестал с ней быть, так сразу дерьмо, а не воспоминания. Увы, с Ленни было не «хорошо», с ней было «правильно». Это я потом понял, когда отозлился на себя прошлого. Когда прочитал море книжек, в которых мне написали умные авторы, что всему произошедшему в жизни надо быть благодарным. По их совету я и пытаюсь сейчас изображать благодарность во плоти.

Наверное, Ленни была необходимым этапом, без которого никак. Никак для меня того, коим я был.

Вы скажете, это была зависимость? Поначитались психологов, отвечу я вам. Это не была зависимость. Это был бутерброд – страх вместе с жалостью. Два смачных кусмана страха, проложенные липким слоем жалости. Едва ли не с самого начала нашей с Ленни пьесы я начал погуливать, и временами бывал даже бисексуалом. Если именно так называется парень, у которого две девушки одновременно. «Би» – это «два» по-латыни. Причем ни одна из них не Ленни, обе совершенно посторонние девушки. Тогда я тоже вспомнил про бутерброд, где посередке я, а по краями би. Обе брюнетки.

Шутка. Я знаю, кто такие настоящие би.

Будем считать, что это было про пирожок. Не правда ли, весьма скромно?

Итак, что мы возьмем, пардон, не возьмем от Ленни в женщину на которую будем камлать? И, как в фильме то ли «Секрет», то ли «Формула любви», фантазировать, кого мы материализуем как Дульсинею… Пелагею… Пантагрюэю… Господи как же… Прасковью Тулупову, короче.

Сейчас, когда Ленни испарилась из моей жизни, я приглашу в дом батюшку, освятить то, что осталось в доме непорочного – стены, унитаз и кота.

Стены и унитаз, уточняю. Кота у меня нет. А батюшку я не приглашу. Не уверен, что он грамотно умеет работать с энергиями.

Кстати, я не ответил еще на главный вопрос, касающийся любимой режиссерши Гитлера Лени Рифеншталь, в честь которой появилось прозвище «Ленни». Почему «Ленни»? Потому что с ней я чувствовал себя большим и нехорошим, как Гитлер.

Итак, у меня больше не будет женщины, с которой я буду Гитлером. Было в маме такое качество, не было… какая разница.

Артур

Багиру увезли. Я постоял с протянутой в сторону отъезжавшей «скорой» рукой. Не махалось. Не вышло трогательного прощания, и я почувствовал, что снова проваливаюсь в тупое чувство вины. Сейчас бы его принять да отпустить, как советуют грамотные психологи… да не принималось, и не отпускалось. Тоскливо как-то стало всему мне – и руке, еще протянутой вдаль, и носу, и глазам, потерявшим «скорую» за поворотом.

– Ты из себя плачущую царевну не строй, брат, – посочувствовал полицейский.

Я опустил руку и обернулся. Рядом со мной стоял милиционер. Я так всегда делаю, когда мне кто-то надоедает – разжалую в одночасье. Минуту назад он был полисменом, истинным арийцем – и вот уже обычный советский милиционер. С небольшим, правда, животом, зато с маленькой зарплатой. И совсем не атлет.

– Я же вижу, что тебе неохота с ней кататься, – сказал милиционер, – Вот и сказал, что ты мне нужен. Если честно, мне не о чем тебя спросить. Тут, похоже, или бомжиха, или бабские разборки. Впрочем… это одно и то же. Ходят слухи, что здесь одна бомжиха пошаливает, из зависти. Выцарапывает зенки симпатичным блондинкам по пьяне.

– Багира брюнетка, – сказал я полицейскому, – И она не пьет.

Надо же, как человека бросает. Только что был милиционером – и уже снова полицейский. А Багира не то, чтобы не пьет. Мы с ней познакомились, когда она блевала возле дискотеки. Насчет же брюнетки полная правда. Багира не крашеная, она натуральная. Она вообще очень натуральная, простая, как моя мама.

– Я заметил, что брюнетка, – насмешливо сказал полицейский, – Жалко девку. Симпатичная, не грустная… Обязательно докопаюсь, кто ее так. Она тут наговорила чего-то, но уж очень невразумительно. Так что пока не ясно, кто ее.

– И за что, – добавил я.

– Ха, – сказал полицейский, – Ты, видать, женщин совсем не знаешь, брат. Им все равно за что. За то, что у нее самой не так, вот за что.

Сказать ему, что это одна несвежая дура Багиру за меня уронила? А вдруг я ошибаюсь?

– Можем подкинуть, – сказал полицейский, – Мы в участок, на Южную. Если по пути, то смотри. А, кстати! Поехали-ка с нами, расскажешь что-нибудь. Ты, конечно, как свидетель не покатишь, поздно подошел, но что-то же ты рассказать можешь, верно?

Если бы я не поздно подошел, уж свидетелем не был бы точно. Я бы поучаствовал. Разнимал бы, наверное. Или оттаскивал бы Ленни от молодой и красивой соперницы, как она думала. Если Ленни думала.

А если бы подошел еще раньше, прогулялся бы с Багирой, потрепался о вечном. Интересно, что она делала так рано в парке? Живет она вроде в другом районе, с родителями. Если не переехала. А если переехала, то к кому-то. И что, этот кто-то отправил ее погулять ни свет, ни заря?

– Ты едешь? – спросил меня полицейский.

– Еду, – сказал я.

Мне подумалось, что если поеду, то буду перед Багирой не так виноват за то, что сам не вышел из дома пораньше. Была бы девчонка сейчас целой… или я тоже валялся бы на дорожке с разбитой мордой.

В полицейском микроавтобусе я еще не катался. Он стоял, как танк, большой и солидный. Там внутри наверняка есть маленькая тюрьма, а рядом камбуз. Тюрьма для посетителей, камбуз для полицейских. Правонарушители сидят в тюрьме, наблюдают сквозь окошко, как правообладатели кушают. И так им завидно становится, что они тут же решают больше никогда не безобразничать, раскаиваются, и дают подписку: «Я, нижеподписавшийся, раскаиваюсь в содеянном, и беру на себя обязательство никогда больше не подссыкать городские столбы. Нанесенный ущерб готов возместить в полном размере».

А про размер тебя и не спрашивают. С тебя и так по полной возьмут, не сумлевайся.

Двое других полицейских вовсе не были удивлены тем, что с ними еще человек поедет. Они привыкли подвозить. Тем более, адрес заранее известен, спрашивать не надо. Тоже плюс – рот ведь экономится, когда не раскрывается.

Распахнули они перед мной дверь – заходи, добрый человек, прокатимся. Я и зашел.

Никакой тюрьмы внутри не было, и камбуза, сиречь – кухни, тоже. Но я не разочаровался, потому что кресла из дерматина лучше, чем нары. Да и запахи кухонные мне не нравятся, если это не мои запахи, не с моей кухни. Запахов здесь тоже не было, словно все бомжи Сиреченска неожиданно записались в чистюли, как Тихон с вокзала. Тот, конечно, крендель еще тот. Тот еще тот, короче. Крендель Тихон, приятель мой. О Господи, выворот мозга…

Внутренности полицейской машины были заточены под умеренно-комфортное пребывание работников самой полиции, и под относительно-ужасное для посетителей. Это было видно по решетке, призванной отделять власть от народа. Народ грузился в свое, народное, отделение через задние двери, а власть имела возможность изучать поведение погруженных через широкие клетки решетки из сварного металла. Я подумал, что в Питере, культурной столице, подобные решетки наверняка кованные, как ограда Летнего сада. А у нас, в провинции, увы, ширпотреб – сварка.

– Что, хочешь туда? – рассмеялся мой новый товарищ, красивый полисмен, – Смотрю, ты так на решетку уставился. Это не для тебя.

Ну вот, а я только раззадорился почувствовать себя, например, диссидентом. У нас на рынке набор продается: фонарный столб, наручники и маленькая решетка. Можно у себя в квартире разыграть непослушание: привинтить к паркету столб, а ля фонарный, полазить по нему, покричать. Только надо заранее договориться с женой, чтобы вовремя стащила со столба, надела наручники – они бутафорские, пластиковые, на случай, если ключик потеряешь – и на балкон, за решетку. Соседи видят, что ты на балконе, значит, по столбу лазил, тренировался ругать депутатов.

– Не хочу, – признался я в нелюбви к несвободе, – Просто решетка понравилась… как элемент дизайна.

Полицейский скорчил понимающую рожу. Я тоже такую могу. Мне он даже еще симпатичнее от этого стал, как личность.

– Да, она у нас тюнинговая, у нас вообще все тюнинговое. Залазь. Тебе не туда, тебе сюда. Если хочешь, можешь решетку потрогать, приобщиться, так сказать, к дизайну не только глазами.

Я залез внутрь машины, из вежливости тронул пальцем решетку, приобщаясь к дизайну. Дизайн был с утра холоден, неуютен, и я порадовался, что имею возможность грузиться в эту машину именно через полицейскую дверь.

Полицейские, которые двое попроще, уселись впереди, предоставив нам, арийцам, широкий ряд кресел сзади. Мой провожатый затворил дверь и аккуратно приземлился, оставив между нами пустое кресло. Это было вежливо, я мысленно его поблагодарил. В таком месте каждый маленький элемент свободы ощущается как особый подарок.

– Трогай, Витя, – сказал мой друг, и обратился ко мне, – Он тоже Витя. А я Артур.

И протянул ко мне руку для пожатия. Я подал. Рука его была больше моей, крепкая, но не как у дураков. Военные, полицейские, пожарные, и прочий брутальный пипл, очень любят сжать твою руку, бравируя мышечной массой, чтобы косточки хрустнули. При этом они смотрят тебе в глаза, наслаждаясь моментом боли. А в глазах бегущая строка: «Вот я-то мужик, а ты кто?»

– Спасибо, Артур, – сказал я, – А я Виктор, ты уже знаешь.

– Знаю, – сказал Артур, – А за что спасибо?

– За то, что руку не сломал, – сказал я.

Милиционеры впереди заржали. Не сомневаюсь, они прислушивались к нашей интеллектуальной болтовне, чтобы скрасить, так сказать, суровые будни нелегкой своей службы.

– Молодец! – громко сказал водитель, – Артур, твоя компашка, да?

– Ты у него спроси, Артур, он может тоже на рояле играет, – посоветовал другой, обернувшись.

Глаза у него были веселые, и я понял, что шутка моя удалась. Она была, так сказать, в русле их профессионального понимания. Это было хорошее начало, и я порадовался за себя. Теперь, если окажется, что это я виноват в том, что Ленни спихнула с трассы Багиру, мне дадут меньше срок, и в камере не обидят.

Артур махнул на него рукой – сгинь. Тот отвернулся, продолжая смеяться. Это было красиво – вроде и сгинул, но достоинство сохранил. Ах, какие замечательные люди, ну надо же! Теперь понятно, почему диссидентки так любят кидать в ОМОН мелкие камешки и босоножки. Им просто хочется стать поближе к лучшей части нашей полиции. Ненадолго, на пару ночей в каталажке.

«Скорая» выезжала из парка направо, а мы махнули налево. Мы ведь не жертвы, мы наоборот, сами кого хошь. Сделав нам ручкой, красавцы городские дубы остались за оградой, мы же покатили в сторону моста. Отделение на Южной я знал, как ни странно. Не потому, что были причины, а просто память хорошая. У меня много чего в голове исключительно из-за качественной, подходящей по размеру, памяти. Она у меня не выпячивается, не торчит из ушей, но карту местности хранит, как медяшки в кубышке. Так что, я мог не отвлекаться на вид из окна, уделив внимание сидящему возле меня человеку. Что-то мне подсказывало, что неспроста он возник в моей жизни, да еще и в такой переломный момент. Перелом – не всегда плохо, не так ли? Это не я пытался ткнуть ножиком в нелюбимую суженую, не я двинул в затылок бывшую подружку, и не я буду тем человеком, что станет препятствовать следствию. Надо же поймать… Ленни, наверное.

Жалко Багиру.

– Хорошая девчонка, – сказал Артур.

– Хорошая, – согласился я, – Ты что, мысли читаешь?

– Редко, – признался Артур, – Просто понятно, о чем все сейчас думают.

– Я о завтраке думаю, – признался полицейский, сидевший на месте штурмана.

Артур, оказавшийся к нему вполоборота, хмыкнул.

– Кто бы сомневался, – сказал Артур, и повернулся ко мне, – Это у него защитная реакция на происходящее.

– Понимаю, – сказал я, – Стресс заедает.

– Ага! – обрадовался штурман, – Заедаю! Именно! Так что, Артур, с тебя гамбургер!

Что у них за игра такая, по которой Артур должен гамбургер, узнать мне не удалось. Артур отмахнулся от претензий, запросто их проигнорировав. Это вообще было не совсем уместно, думать о жратве, когда мы, сидящие сзади, благородно печалились о бедной Багире. А я, вдобавок, печалился еще и о своей черствости, и о дуре Ленни. Ведь это не совсем невероятно, что Ленни стукнула Багиру. Она может. После того, как меня едва не того, она всё может.

Она вообще дура. Я ей, кстати, на это давно намекал. Да и она мне давала не раз понять, что это из-за меня солнце вечером заходит, лишь мне не светить. Помню, однажды…

– Давно с ней знаком? – профессионально вмешался в мои размышления Артур, и я вспомнил, что он, все-таки, на работе. Пришлось отвечать.

– Год… нет, два, – сказал я, и добавил, чтоб не спрашивал, – Были какое-то время вместе. Потом разбежались.

– Не жалеешь? – спросил Артур.

Это был слишком прямой вопрос для столь шапочного, пардон – фуражечного, знакомства. Это как залезть в мои чувства с ногами… да не «как», а точно с ногами. Я замешкался, и Артур, экая же тонкая душевная организация у наших ментов, сдал назад.

– Извини, – сказал он, – Георгиевич говорит, все хорошо будет. Там не слишком серьезно, но неприятно. Слушай, чего я вокруг да около… Ты мне сразу скажи, что там могло быть? Уж очень нам всем охота прихлопнуть ту сущность, что девчонку толкнула.

Сказал, и смотрит на меня, будто проверяет: я правильный ответ знаю, а вот ты не соврешь ли?

– Сразу и не скажу, – вырулил я, – На первый взгляд, Багиру вообще не за что трогать…

А на второй? Второй взгляд – это не взгляд, это уже домыслы, основанные на личном отношении к произошедшему. А оно у меня предвзятое, плюс фантазии насчет Ленни.

– Кстати, а почему «Багира»? Потому-что темненькая? – спросил Артур, – Как ты думаешь, надо ее семье сейчас сообщить, или пусть сама их наберет из больницы?

Я понял, это у него манера такая: задать сразу несколько вопросов, и наблюдать, как выкручиваешься. С какого начинаешь, какой пропускаешь. Эх, менты, менты… Не можете вы просто.

Очевидно, мне полагалось проявить инициативу, и самому «сообщить». Это у Артура было на лбу написано.

Когда живешь на вулкане, с сумасшедшей дурой, то чтение по лбу является необходимым для выживания навыком. Столь же полезным является умение не слышать вопрос. Я включил навыки, и откатился на три вопроса назад.

– Не знаю, что там могло быть, – сказал я, выбрасывая из жизни полторы минуты, – Врагов у нее быть не должно, разве что по мужской линии. Я имею в виду… подожди, запутался.

Я и впрямь запутался. Сижу, распутываю. Артур ждет терпеливо, как их учат в институте внутренних дел. Не потерпишь – не посадишь.

Наконец, он не выдержал.

– Не хитри, запутаешься вконец, – сказал Артур, – Я же понимаю, у тебя там интерес остался. Если есть что сказать – говори. Поможешь следствию, выполнишь свой гражданский. Мне к ней все равно сегодня ехать, как оклемается.

– Я тоже поеду, – выпалил я, сам удивляясь такой инициативности.

Аура

Тут мы, на радость микроавтобусу, уставшему волочиться сонными еще улицами, подъехали к отделению. Оно располагалось в древнем доме, как почти все государевы учреждения в Сиреченске. Разве только Управление гражданской контрразведки сидело в доме с ремонтом, остальные страдали от недостатка фондов. Отделение на Южной тоже страдало. Фасад обклевали вороны, страдавшие недостатком приличий. Что вороны нашли в старой штукатурке, вопрос еще тот. Но что-то нашли. Отбили клювами полфасада, и съели. Мало этого, не брезговали они ни наличниками, ни форточками, и даже водосточные трубы, криво болтавшиеся вдоль обоих, видимых с улицы, углов здания, были в царапинах от ударов мощных вороньих клювов. Это вороны воды требовали, запить штукатурку.

То, что не обклевали вороны, обосрали голуби, которые тоже страдали. Им было худо от жизни, и совестно от ворон, столь нагло обошедшихся с фасадом, сиречь – лицом заведения. Поэтому голуби какали на дом понизу, вдоль цоколя. Выше окон первого этажа следы деятельности их желудков не были видны, и казалось, будто это вообще не голуби, а дежурные из обезьянника, занимавшего нижний этаж, регулярно вываливают в окошки непристойное содержимое.

Чтобы извиниться за птиц, в дом вчера заходил страдающий слон, и обвалил своими ножищами все ступеньки. От веса и страха они расползались по сторонам как неудавшийся блин. Нижняя вообще слилась с тротуаром, став не отличимой от асфальта ни высотой, ни структурой. Былая мраморная роскошь выглядела теперь так, будто слон еще и попрыгал на месте, беря разбег. Очевидно, разбег у него все-таки получился, потому что двери едва висели на петлях, сокрушенные плечами царя пампасов. Или не пампасов… Не помню, чего слон у нас царь.

Идиллию разрухи и запустения зачем-то нарушал утренний дворник, махавший своим шершавым инструментом перед фасадом. Голуби оптом сидели на фонарных столбах и терпеливо ждали, пока дядька с метлой уйдет, и они вновь дружно насрут на асфальт.

– Я вас тут высажу, – пообещал наш водитель, будто мы редкие саженцы с Мадагаскара.

Ловко подрулив к зданию, микроавтобус остановился. Я проявил находчивость, привстал и двинул назад широкую дверь. Двое милиционеров, стоявших перед подъездом, опустили сигареты – ну и кого же сегодня привез Артур? Неловко вылезать из полицейской машину без наручников, но у меня получилось. За мной выбрался Артур, и мы пошли.

Разумеется, мой критический взгляд на состояние дома не остался незамеченным.

– Я на втором этаже сижу, – совсем извиняющимся тоном сказал Артур, и я поверил, что это не он выливает голубиное дерьмо из окна.

Решив не язвить по поводу формы, я похвалил содержимое.

– Здесь, значит, она и проходит, и опасна, и трудна, – сказал я, и задохнулся от собственной банальности, даже кашлянуть захотелось.

– Здесь, – сказал Артур, – Привет, мужики, ну как оно с утреца?

Вопрос был к тем двоим, что курили. Они все еще смотрели на меня, прикидывая, что за птица с утра пожаловала. Ну, гадить вам на фасад, мужики, я точно не буду.

– Да нормулёк, – ответили мужики Артуру, и тот удовлетворенно кивнул, словно «нормулёк» у них был общий, и его утреннее наличие волновало весь коллектив.

Внутри этого дома я еще не был, и не надо. Ничего более яркого, чем снаружи, внутри тоже не было. Хорошо еще, что вороны и голуби сюда не заползали, поэтому стены были почище. Да и слон, похоже, дальше дверей не пошел, ибо лестница на второй этаж была более-менее. Чувствовалось, что внутренности своего дома менты любили, сильно ногами не шаркали. А что касается наружной части, то они явно оставляли фасад на непритворную любовь граждан и городской администрации.

Администрация, как известно, любит, как может. То есть, как получается. И не ее в том вина, что не очень.

Дежурный внизу решил не обменивать свою честь на мой вежливый кивок, почти полупоклон, но я не обиделся. От кивка у меня не убыло, а у дежурного, не отдавшего мне честь, чести больше не стало. Ну и ладно, я им не генерал. И не к этому несчастному дежурному я пришел.

Пока поднимались к Артуру, я все рыскал глазами по стенам – где тут у них «Боевой листок»?

– План эвакуации в конце коридора, – сказал Артур, заметив мою поисковую активность, – Но ты не волнуйся, я потом тебя провожу.

– Ну как же не волноваться, – сказал я, – когда…

Что «когда», я и сам не знал. Поэтому хорошо, что кабинет Артура оказался вблизи от лестницы. Простая такая дверь, без опознавательных знаков. В американском кино такое было бы недопустимо, там обязательно на двери есть табличка «детектив Дж.К.Уоррен». А у нас или тотальное шифрование, или табличек не завезли.

Артур отпер дверь и широким русским жестом пригласил меня войти. Откликаясь на такое щедрое приглашение, впору не входить, а влетать, или закатываться. Но ваш покорный слуга просто вошел.

– Вон стул, роняйся, или на диван, как хочешь, – показал Артур, а сам тяжко выдохнул, и неожиданно грузно приземлился на свое рабочее место – тоже стул, стоявший за большим письменным столом советской наружности.

Стул же, на который мне предложили «урониться», стоял перед столом Артура, и у него была дурная аура – сколько же негодяев на нем сидело, подумал я. Хорошо, слева от входной двери стоял диван коричневый, кожаный, но не новый. Я захотел на диван.

– Ну и правильно, – одобрил Артур, – Знаешь, сколько забавной публики на этом стуле пересидело?

– Догадываюсь, – сказал я, – У него наверняка аура, как у Ягоды. Вы его в музей сдайте.

– Не можем, – сокрушился Артур, – Он на балансе. У него аура, а у меня карма – смотреть на его ауру. Чай, кофе?

– Кофе, – сказал я, и хозяин кабинета удовлетворенно кивнул, мол, наш человек.

В этом я точно ваш человек, не сомневайтесь.

Усевшись на диван, я порадовался за свой выбор – это был хороший диван. Мягкий, не холодный, но и не липкий, он не затягивал в себя, как Мальмстрим. Но и не держал, как дурной сон. В сон, бывает, влипнешь, как в отношения, никак не проснуться.

Кофеварка с чайником жили напротив, на столике у стены. Я поднялся, чтобы не изображать из себя барина, и мы втроем – я, Артур и чайник, изобразили суровый мужской напиток – кофе, тупо разведенный в больших чашках. Зачем здесь кофеварка, я так и не понял. Разве что для генерала, который забежит сюда, обласканный честью дежурного снизу… сэкономленной на таком банальном пассажире, как я.

– Кофеварка для мебели, да? – спросил я.

– В принципе, да, – согласился Артур, пару секунд подумав.

Это было смешно, будто он и впрямь рылся в памяти, потому что раньше не рылся. Не волновало его раньше предназначение кофеварки, и лишь мое присутствие побудило его к размышлениям

– Иногда еще девочки заваривают, когда приходят, – сказал Артур, – А когда одни мужики…

И рукой махнул – что с них возьмешь, с мужиков.

– Девочки сотрудницы? – спросил я, разговор поддержать.

– Они, – сказал Артур, – Без них никак.

– Никак, – согласился я, потому что без них и у нас на гражданке никак.

Получалось, что мы с Артуром вроде бы как обо всем и поговорили, как мужчины. У нас одни сплошные точки соприкосновения, и полный ноль разногласий. Теперь явно следовало вернуться к нашим баранам, то есть, к овцам.

Овцы

– Ну, – сказал Артур, – кофе я тебе налил, на диван усадил, короче, оказал самое распрекрасное гостеприимство, расслабил бдительность – колись давай. Есть чем помочь родной милиции?

– Навскидку нет, – признался я, – Придется нырнуть в подсознание, вдруг там чего.

– А ты нырни, нырни, – воодушевился Артур, – Там точно чего. Могу помочь, если хочешь. Но результат меня интересует простой – знала та сущность, которая твою девчонку сбила, кого сбивала? Или просто мимо шла, и делать нечего было, дай, думает, девке башку снесу. И снесла, почти.

Очень просто у него все было. Наверное, насмотрелся всякого, в том числе и на трупов. Для него такое происшествие вовсе не происшествие.

А меня вдруг заинтересовало – как они вообще там оказались, на месте преступления?

– Багира сама вас вызвала? – спросил я, решив не тянуть кота за хвост.

– Сама, – кивнул Артур, – И это весьма занимательный факт. «Скорую» вызвала. «Скорая», конечно, нас подцепила. А я вообще не при делах, меня парни домой подвозили.

Тут он умолк, но я же не стану расспрашивать, откуда они тебя поутру подвозили. Мне не до тебя, у меня в голове картина: раненая Багира, как наш связист на войне, зубами соединив провода, набирает «скорую». А Ленни с дьявольским хохотом скачками уносится вдаль, оставив Багиру валяться на холодном, после ночи, асфальте.

Ах, как мне захотелось сейчас спросить Багиру: «Риточка, зайка, а ты точно не разглядела, кто тебя ударил?» Рука потянулась к мобильнику, благо, номерок-то Багиры остался.

Тянущиеся руки не ускользают от внимания наших ментов. У них в институте спецкурс: по тянущимся рукам определить девичью фамилию мамы того, чьи руки. И ведь справляются! Артур заметил мое движение, но ничего не сказал.

Я вздохнул, старательно показывая, как мне тяжело, и спросил у Артура:

– Извини, а ты женат?

Скажет еще сейчас «вопросы здесь задаю я». Нет, не скажет. Надо отдать ему должное, он умело расположил меня к себе.

Мне уютно в ментовке, надо же! Чудны дела Твои, Господи.

– Уже нет, – сказал Артур, – Покинул, так сказать, ряды. А какие были ряды! Не стану врать – жалею иногда, что не срослось.

– Верю, – сказал я, и не удержался, заныл, – Хотя сам иногда жалею, что срослось.

– И такое бывает, – согласился Артур с видом человека, у которого такое бывало раз пять, – А что, эта самая Багира, она лучше жены, да?

– Лучше, – сказал я, и его лобовая атака захлебнулась. Кажется, это и называется айкидо, когда нарочно поддаешься движению соперника, и он сам опрокидывается, – Эта самая Багира куда лучше жены. Знаешь, она была у меня единственной, кто мне не рассказывал о своем «первом», как они говорят. И я за это ей так благодарен!

– «Мне было пятнадцать, а он был пожарным, и жил по соседству», – сказал Артур.

– Ага. «Они с женой снимали на лето дачу, но он ее не любил», – сказал я.

– Жену, не дачу, – уточнил Артур.

– Ага. Но и дачу не любил. «Зато меня он полюбил сразу. Я еще только вступала в ту прекрасную пору, когда девушка… А когда это случилось, я лежу и думаю: это и есть ваш секс?»

– «А потом его посадили», – грустно сказал Артур, – Или «он уехал навсегда в командировку». Скорее, надеюсь, второе.

– Второе лучше, – согласился я, – Особенно, если «навсегда». Нет, не надо первого, тюрьма портит людей. Зачем он такой, когда вернется?

– А с него судимость снимут, – пообещал Артур, – С мужика снять судимость, это как женщине вернуть девственность.

Разговор принимал фантастический оборот. Во-первых, было весело, во-вторых – обычно мужчины так не разговаривают. Но уж тут мы с Артуром явно нашли друг друга! Как говорит Майкл Ньютон: «души приходят на Землю группами». Мы с Артуром точно в одной пришли.

Я, конечно, не скажу ему, что Багира мне такого не рассказывала, потому что не о ком было рассказывать. Обо мне точно никто не скажет «он был пожарным». И только тут я догадался, что раз Ленни на червонец годков меня больше, то обязательно кто-то должен быть меньше. Вот же как Бог все интересно устроил, надо же. Во всем Он стремится к балансу.

А при чем тут мама, я позже подумаю, как говорила Скарлетт О'хара. И чего мне не взять от Багиры в следующую женщину, я тоже попозже решу.

– Ты давай, Витя, попозже подумаешь про то, о чем сейчас думаешь, лады? – попросил Артур.

– Я про девственность, – сообщил я.

– А-а… Ну тогда ладно. А я про судимость. Мне… нам с тобой скоро в больничку, было бы хорошо сказать девушке, что мы всех уже поймали.

Странно как-то дела у них здесь ведутся, не по-киношному. Как-то неофициальненько. Впечатление такое, будто Артур здесь не работает, а любительствует. Будто хобби у него такое – ловить «всех».

– Не думаю, что она будет счастлива, когда узнает, что «всех поймали», – сказал я, – Насколько помню, она не слишком кровожадна. У нее в комнате не было бюстика.

И показал пальцем на бюстик Дзержинского, Федора Эдмундовича, стоявший на шкафу. Невысокий, с бутылку, он все равно доминировал в помещении. И не потому, что стоял выше всех, отнюдь. Еще выше висели какие-то дурацкие плакаты с автоматом Калашникова в разрезе, постеры с пальмами, рисунки симпатичных женщин – причем неплохие рисунки. Но Дзержинский все равно доминировал, потому что он здесь был дома. Он формировал образ этой службы, и образ этих людей. Также и мое внутреннее видение происходящего не обошлось без Дзержинского. Я тоже сформирован под бюстами, от маминого до Гагарина. Где-то там, в глубине глубин, стоит и создатель ЧК, или кто он там был в иерархии революции.

На «кровожадность» Артур не обиделся, я надеюсь. Но все равно пожал плечами:

– Да я не имел в виду, что она хочет крови. Хотя, сам знаешь, женщины частенько ее хотят.

– О да, – вспомнил я ножик Ленни, – Еще как хотят.

А вдруг я не открыл бы глаза? Неужели она бы меня зарезала? Да, я не ангел. Она наверняка знает, что я погуливаю. Ха! Еще как знает! Но я, во-первых, молодой еще. Во-вторых, я мщу ей за брехню про беременность. И в-третьих, я готовлюсь быть без нее. Зачем я ей такой, сам не знаю. Разве что она энергетический вампир, и она у меня сосет. Энергию, в смысле. Сосала. И если все высосала, что могла… то решила избавиться от моего энергетического трупа, так, что ли?

Мне стало себя чуть-чуть жалко. Я даже вспоминать начал, что у нас там в коридорчике ка полочке «keys» третий крючочек для ключиков, так трогательно. Но недовспоминал, обстановка не та.

– Ты зависаешь, пока кофе стынет, – посочувствовал мне Артур, – Наоборот, то есть.

А я знаю, что зависаю. Я вообще в последнее время часто висну.

– Знаю, – сказал я, – Кофе зависает, пока я стыну. Мне надо «reset» нажать, где-то была кнопка. У меня самого тоже неприятности. Жизнь, знаешь, ли.

Предполагалось, что он знает про жизнь. Вон у него весь внутренний мир напоказ по стенам развешан: пушки, бабы и начальство. Сиречь, «калашников», телки и Дзержинский. Побегал, пострелял, потрахался, самому вдули. Так и живем, по шаблону.

– Тогда тем более не задумывайся, – сказал Артур, – Тогда надо к друзьям. А то мыслительный процесс всю энергию высосет.

– Во-во, и я про это, – сказал я, – У меня в последнее время все только и делают, что сосут.

– Это нормально, – сказал Артур, – Сейчас даже в кино. Недавно сам видел, смотрели тут комедию, французскую, так там, знаешь ли, так откровенно.

– Это артистка на лучшую роль второго плана шла, – заявил я авторитетно, – Видишь, вот ты даже запомнил. А играй она что попроще, не запомнил бы.

– Это точно, – согласился Артур, – Не запомнил бы. Приличия вообще на краю моих интересов.

– Ты мне другое скажи, – кажется, я начал разговариваться, отмокать душой, – Вот если в какой стране женщина президент, и она ночью с мужем чего такого делала, а утром этим ртом флаг целует перед строем – это измена Родине, или нет?

– Ну ты сказал, – удивился Артур, – Это подумать же надо, сразу и не поймешь… Нет, не измена. Физиология не может быть изменой. Но именно потому мы НАТО и не боимся, что наш президент точно не баба.

– А любимого… ладно, не любимого, мужа пырнуть во сне ножиком – это измена? – едва ли не крикнул я. По крайней мере, громко сказал.

Сейчас меня прорвет окончательно, я не выдержу и сдам Ленни с потрохами. Внутреннее мое напряжение стало прорываться сквозь умелую дамбу защит, скопившаяся недосказанность скоро смоет все мироздание в океан полного непонимания. Получат все: мама, Ленни, Багира… мало ей того, что уже получила. И Артур тоже получит, и его железный революционный дровосек на шкафчике.

– В своем сне пырнула, или спящего? – уточнил Артур, – Если в своем, то радуйся, что не в твоем. А если спящего, то это статья.

– Я не про себя, – сказал я, и обнаружил внутри себя страх.

Он давно там лежит. Сегодня он стал всплывать, как только милицейская машина в парке возникла. Нам, простым гражданам, не положено их пугаться, но мы пугаемся. А уж если нас прямо в логово занесет, с бюстиками и «калашниковыми»… Ясное дело, самому захочется все рассказать, даже если и нечего. А мне есть чего, поэтому лучше молчать.

Артур терпеливо ждал. Ждал, когда время высосет из меня признание хоть в чем-нибудь. Оно уже сочится сквозь поры – какая еще дамба. Так, слабые пробки, затычка в мойке. У меня в ванне очень плохая затычка. Если на нее, дурную резинку, не нажать пяткой, то вода утекает, как в той задачке про две трубы и бассейн. Но даже если нажать, и зафиксировать затычку, она через какое-то время снова отходит и начинает пропускать воду. Процесс наполнения ванны у нас… у меня. У меня, уже не у нас.

Вот, снова завис. Кофе тоже остыл. Муляка какая-то, жижа, а не кофе.

Дяди

Клац-клац, раздалось в кабинете. Мы обернулись на звук. Дверная ручка ожила и задергалась, не в силах оторваться от двери. Дверь долго не отпускала ручку, позволяя ей лишь размахивать собою вверх и вниз, но потом сама дернулась и отворилась. Тоже мистика, ничуть не хуже сумасшедшей жены. К счастью, за мистикой обнаружился человек, вошедший к нам в эту дверь. Догадываюсь, именно он возбудил дверную ручку, а не она сама шевелилась.

После таких ночей только телекинеза мне не хватало.

– Мистика, – сказал Артур, – Виталик пожаловал. Сходняк ментовской какой-то…

– А вот пришел наш друг Виталий, ценитель женских… запчастей! – радостно сообщил вошедший, словно чучела объектов его ценительства были тут тоже по стенам развешаны.

Мужичок, или парнишка, одетый так же просто, как мы, разве что в пиджаке. Пиджак нынче редкость в нашей бытовой повседневности. Худшая половина человечества предпочитает маечки, чтобы лучшая могла лучше рассмотреть наивные татуировочки скорпиончиков, дракончиков и черепашек. На вошедшем в кабинет Виталии были джинсы, белая рубашка и сверху пиджак. Это было банально, старомодно, но ему шло. Ему все бы пошло, потому что он вообще неплохо смотрелся. Были бы наши менты все такие заправские, очередь бы стояла в ментовку из молодых парней. Каждому хочется крутым быть, по крайней мере – выглядеть. Высокий такой Виталик, статный… рожа, правда, откровенно рязанская. Ну да ничего, у наших десантников они тоже рязанские, но попробуй-ка возмутись.

Возраста Виталий был нашего, судя по такому же состоянию морды лица, как у меня и Артура – ни седины тебе лишней, ни особых морщин, или там вислых щек, как у бульдога. Он подошел к нашему низкому столику, с ходу шлепнулся на диван – я даже подпрыгнул на другом его конце, и затребовал себе напитка:

– Ну-ка, дядя Артур, плесни там. Где моя чашка?

– Он всегда такой, – сказал Артур, – Но это его не извиняет. Чашка на месте.

Осознав, что чашка сама не явится пред его светлые очи, Виталий вздохнул и наконец-то заметил меня.

– А я смотрю, что вы здесь трете, решил не мешать, – сказал он и протянул руку поздороваться, – Виталий, коллега этого чудака. А ты кто, мент? Я Виталий. Можно Виталик.

Хорошо, что мой черт более-менее управляем, а то дернул бы за язык, я и ответил бы: «мусор я тоже».

– Он гражданский, – представил меня Артур, и на том спасибо, – Но он нормальный гражданский, дядя Виталий.

В столь суровой мужской компании каждый представлял себя сам. Я напрасно надеялся, что сейчас перечислят мои титулы, заморские владения и ученые степени.

– Виктор, – сказал я, и пожал протянутую мне теплую ладонь Виталия.

В этой руке не было мужланского намерения показать, кто в доме хозяин. Я стал так этому парню благодарен, за то, что и он руку мне тоже не сломал! Не думаю только, что он верно оценил мою широкую улыбку по этому поводу.

– И я рад, – подтвердил он свою недогадливость.

На том и порешили. Сидим с ментами, мирно пьем кофе – плохой, и без булочек. Артур напротив, мы с Виталиком рядышком, как голубки. В хорошем, птичьем, смысле этого слова. Артур, конечно, чувствует, что ситуацией надо все-таки управлять. Он в полицию пошел, чтобы удовлетворить свою жажду власти, и пусть мне не врут, что это не так. По Артуру видно, что он хочет вставить что-нибудь про то, зачем «все мы здесь сегодня собрались», как поет Митяев. А Виталик словно мои мысли услышал. Наверное, их всех этому учат.

– Хорошо сидим, – сказал Виталик, расправил крылья и снял пиджак.

Справа подмышкой у него оказалась пушка в кобуре, присобаченная к портупее через плечо. Надеюсь, это он не для меня демонстрацию устраивает. Но звучит хорошо – «пушка в подмышке».

– А ты почему не мент? – спросил вдруг Виталик, – Я смотрю, парень вроде не хилый.

– А что, – сказал я, – в отделе кадров разве сегодня не выходной?

Артур заржал так громко, что кофе завибрировал в чашке. Из ее центра пошли круги, изображая амплитудно-частотную характеристику этого ржания. Если сейчас достать телефон, и щелкнуть картинку, то будет фотография звука.

– Я не в том смысле, – мирно улыбнулся Виталик, – Кадров хватает.

– Кадров не хватает, – слегка поправил его Артур.

– Ну да, – послушно поправился Виталик.

Внимательно слушая ментов, я воткнул в слово «кадров» одну букву, и получилось «Кадыров». Вышло смешно. Я улыбнулся, но никому не сказал, почему.

– Не смешно, – сказал Виталик, – Все-таки не хватает. А тут такие орлы бесхозно кофий хлебают.

– Ты в монастырях не был, – сказал я, – Там такие орлы вообще непонятно чем заняты.

Виталик откинулся на спинку дивана. Хорошо, что сзади стена крепкая, а то сидеть бы нам сейчас в коридоре, вместе с диваном. Представляю себе, заходят на второй этаж посетители, а там менты вконец обурели, прямо в коридорчике расслабляются мирной беседой под кофеёк.

– А ведь и правда, – удивленно сказал Виталик, – Мы с женой ездили в монастырь, она и говорит: смотри, какие мужики видные, им бы детей рожать, а они тут на бабок орут – туда ходи, туда не ходи. Не ту свечку поставила, вон ту надо было… и не туда надо было.

– Мужики вообще не туда идут, – сказал я, – Это есть большая проблема нашего социума. Я вчера статью читал, там мужик пишет, что в армию пошел прапорщиком, потому что там хороший соцпакет от государства. Представляете, товарищи, кто нас защищает? Кстати, мотивация защищать – это тоже негативная мотивация. Это тоже плохие солдаты, которые защитники.

– О как интересненько, – сказал Виталик, – А кто, по твоему, хороший солдат? Кто должен идти в армию?

– Все просто, и даже очень, – продолжил я свою лекцию ментам, – В армию должен идти тот, кому нравится воевать, а не соцпакет и позащищать всех вокруг. Тот пусть идет, кому пушечки там всякие нравятся, танчики. Пострелять кому хочется, побегать по лесу в камуфляжных штанах. Или убить человека, и чтобы за это ничего не было. Но тогда вопрос – можно ли такому доверить оружие?

Менты переглянулись. Им невдомек было, что умные глубокие персонажи не только в ментовке ошиваются. Бывает, таковой и на гражданке заведется. А уж если их заведение посетит, так вообще вынос мозга.

– Где-то ты прав, Витька, – сказал Виталька, – Но признавать твою правоту не хочется.

– Сейчас вообще все миротворцы, – продолжил я, раз уж дают выговориться, – Раньше в Англии было Военное министерство, потом стало Министерство обороны, а теперь вообще одни миротворцы. Сплошное лицемерие.

– Мы не в Англии, – сказал Виталик.

– В Англии, в Англии, – успокоил его Артур, – И нынче все миротворцы, включая нас. Сегодня в парке девчонку побили, знакомую Виктора. Отправил к Георгичу, там ничего особенного, но неприятно. Вот сидим, кумекаем, кого бы нам омиротворить.

Молодец, воткнул-таки свой интерес. Я вообще не понимаю, чего в таком месте интеллигентничать – сказал бы сразу, зачем мы здесь. И не пришлось бы мне про армию витийствовать, подрывные свои мыслишки обнажать перед властью.

– На кого думаешь? – прямо спросил меня Виталик, моментально преобразившись.

Ишь ты… Хват! Оскалился, подбоченился, кобурой шевельнул силой мысли. Вполоборота ко мне сидел уже не рубаха-парень, но пёс, готовый умело схватить за нужное место. Схватить, отволочь хозяину… или на месте горло перегрызть, если надо. Надеюсь, я не отшатнулся от него физически.

– Ни на кого, – сказал я.

– Ага, – сказал Виталий, – Сильно ударили? Мне почему-то кажется, что в глаз. Я прав?

– Скорее нет, чем да, – ответил за меня Артур, – А чего тебе так кажется, дядя Виталий?

«Дядя» – это сокращенно. Полное название будет «дядий», но его мало кто употребляет. Несмотря на то, что парни обращались друг к другу «дядя», это ощущалось как полное уважительное «дядий».

– Да так, – пожал плечами дядий Виталий, – Захотелось с утра кому-нибудь глаз на задницу натянуть, как собачке.

– Да вы еще и зоологи, – польстил я Виталию.

– Зачем собачке глаз натягивать? – не понял соратника Артур.

– В контакте у собачки глаз зашнурован, – пояснил Виталий, – Ты есть в контакте?

Он был на какой-то своей персональной волне, но мы с Артуром явно в другом месте сёрфили.

– Ничего не понимаю, – признался Артур, и повернулся ко мне, – Вить, ты его понимаешь?

– Когда страничка отключена, там собачка выскакивает, с заштопанным глазиком! – Виталия явно обескураживала наша тупость, – В контакте! Собачка! Чего тут непонятного? Вы в контакте сидите?

– Ладно, – сказал Артур, – Сидим… наверное. Да сидим, конечно же, сидим. Короче говоря, никого пока не подозреваем, тут тоже сидим, кофе пьем.

– Заявы, как я понимаю, никакой нету, да? – спросил Виталий, оставляя надежду просветить нас насчет собачки с глазом в контакте.

Дядя Артур помахал головой – нету заявы. Придется с натягиванием глаза повременить, наверно. Мне даже жалко дядю Виталия стало, захотелось свой глаз предложить: на, понатягивай, только верни потом, хорошо? Нет, лучше не свой, конечно. Непонятно ведь, на какую такую, не избалованную гигиеной, задницу дядя Виталий набросится с моим глазом. Большой вопрос, захочу ли я потом этот глаз обратно.

– А что потерпевший? – вновь обратился ко мне дядя Виталий, – Ты ведь тоже потерпевший, верно? Что ты-то сам думаешь?

– А я не думаю, – сказал я, – У меня тишина в голове. Бить никого мне не хочется, да я и не умею особо. Позвоню через час Багире, а лучше поеду к ней, и попробую сделать так, чтобы ей стало лучше. Я давно ее знаю, она классная.

Выходило так, что не классных бить об асфальт можно, и я поспешил исправиться.

– Но наказать, конечно же, надо. Я понимаю, что надо, – сказал я.

– Это радует, – признал дядя Виталий, – Значит, натяну еще глаз, шанс есть. Ну что, орлы, собираемся?

– Да мы еще толком и не разобрались, чтоб собираться, – сказал Артур, – Можешь пока на кошках потренироваться.

Кошек, даже фарфоровых, в кабинете не было. Из скульптуры здесь вообще был только Дзержинский. Но он был железный, без задницы и, по большому счету, без глаз. Натягивать здесь было нечего и некуда.

Не знаю, чем бы меня еще развлекала родная милиция, но раздался звонок. Мой телефон сыграл что-то гитарное, лирическое, как испанский вечер. Захотелось подскочить к окну, проверить – ждет ли уже под балконом моя принцесса на белой кобыле? Но я не стал подскакивать, я посмотрел, кто звонит. Звонила Багира.

Я засмущался, все-таки подскочил и удрал от дивана к окну. Даже выглянул, вот что смешно. На улице было уже позднее утро, почти день, и никакого особенного пейзажа. Так, обычная улица Южная, вид из окна отделения полиции. По такому пейзажу не шляются принцессы на лошадях, да и пешком не особенно. Тем более, что с принцессой я не определился, не вычислил пока, какой ей не быть. В смысле – чего в ней не должно быть от мамы.

Скажи я сейчас об этом моим новым друзьям, они бы точно не поняли. Но вместо воображаемой лошади из-под принцессы, здесь бы точно появились два реальных ржущих коня.

Багира дышала в трубку, заставляя меня паниковать. А я не хотел отвечать, и не знаю сам, почему.

– Да, – все-таки сказал я, и будь что будет.

– Витя, – позвала Багира, – ты приедешь?

– Конечно, – ответил я, – Тебе лучше?

Голос у нее был будто спросонья, или с большой голодухи. Наверное, они ей снова вкололи что-то от боли.

– Нормально, – сказала Багира.

Не было ей нормально, я это слышал. Когда ей нормально, она звенит. А сейчас не звенела, а сообщала. Колокольчик выключили, оставили тревожный громкоговоритель на площади, «от советского Информбюро». Вроде бы тоже слова, но радость не та.

– Сейчас приеду, – сказал я, чтобы не расспрашивать её глупо, – Приедем.

Она помолчала, раздумывая над моими словами. Дышала на том конце линии связи, как человек, лежащий на боку на кровати. В таком положении связки работают вполсилы, голос становится тягучим, слегка искаженным. Не приспособлен человек к говорению лежа.

– Один можешь приехать? – попросила она.

Я посмотрел на обоих дядьёв. Они бесцеремонно вылупились на меня, информашку считывают. Хорошо быть полицейским – любое хамство тебе простят. Если ты и не на работе, так на профессиональную деформацию можешь списать. Или на оперативно-розыскной характер твоего мышления, выработанный в результате долгих лет деятельности. Это та же деформация, только приятно ценимая обществом.

– Могу, – сказал я, – Жди… то есть, не жди, не напрягайся. Я выезжаю.

Чувствую я, что она скажет мне про Ленни. Что это моя женушка была, озверевшая. И так мне от этого страшно сейчас, что я готов в окошко сбежать. Потому что меня все равно накажут за то, что я с первых минут не сообщил следствию о своих подозрениях.

Я встретился в Артуром глазами. В них было написано, что он давно все понял, и лишь давал мне шанс сделать шаг первым. Ну а теперь, что ж, теперь дело за государством, не обессудь. Машина запущена, не остановишь.

Может, сделать вид, что только сейчас до меня дошло, кто мог ударить Багиру?

Когда я решаю делать вид, то начинаю долго и туплю качественно. Артур не дал мне времени даже начать начинать.

– Мы подбросим, – сказал он, вставая.

Его другу, дяде Виталию, тоже сегодня с утра нечего было делать. Он тоже встал, готовый ехать, глаз натягивать на собачку. Только офтальмолога-любителя мне не хватало. Понасмотрятся дешевых боевиков, словов понаберутся, и давай смущать простых граждан своими дикими навыками.

– Спасибо, – сказал я, – Вы меня здорово выручаете.

Они кивнули, мол, мы же свои, мы всегда на страже. Тем более, мы вообще на твои деньги живем, дорогой налогоплательщик.

– На тебе поедем, – информировал Артур Виталия.

Тот не возражал. На мне, так на мне.

О, это кое-что напоминало. Чёрт побери… нет, тысяча чертей, поберите! Пожалуйста, поберите, ради Бога!

Вот это вот «на мне» жутко напомнило маму. Это она такая была, у нее весь мир был «на мне». Она тащила и тащила, буквально волокла на себе весь мир. И одновременно его боялась. Наверное, потому и волокла. Это было ее очень странное качество, и я никоим образом не желал бы обнаружить его в моей новой барышне.

Но почему мне это «на мне» снова встречается, и не только в дамах?

Неужели, как говорят просветленные, я сам создаю этот мир? С высоты своего просветления они смеются над учеными, которые утверждают, что мозг человека используется всего на пять процентов. Мол, ученые просто не хотят признать, что оставшиеся девяносто пять процентов заняты созданием реальности. Значит, в данном случае я снова и снова создаю по своему детскому шаблону людей, напоминающих маму. Не хочу, мучаюсь – но создаю. Шаблон-то задан. И это просто кошмар, если он и для мужиков в моей жизни задан.

Короче, Виталика я в жены не возьму, это точно.

Тем более, что машина у него была так себе, совсем не богатое приданное. Вроде «опель», сто лет в обед. Бывший «мокрый асфальт» высох, превратившись в «колотую плитку» невнятного оттенка. Даже голуби, облюбовавшие полицейский участок в качестве места, где можно безнаказанно заботится о проходимости своего кишечника, не покушались на машину Виталика. Старая, зато необкаканная, она ждала нас во внутреннем дворике, среди «козлов» и «буханок».

– Домчим, как ветер, – пообещал Виталик, и хлопнул по крыше «опеля», – Ласточка!

Меня усадили на почетное место, справа сзади, и ветер помчал. Или его помчали, это смотря как понимать. Пролетая больной ласточкой над лужами, наш ветер все-таки делал доброе дело – готовился ловить обидчицу моей Багиры.

В больнице

– До вечера точно подержим, – сказали нам доктора.

Багира лежала одна в палате. Два окна, четыре кровати, и лишь одна Багира. И всё. Я рассчитывал на более медицинский антураж, как в кино. Ожидал у кровати Багиры присутствия того блокбастерного аппарата, на экране которого бежит рубленая волна сердечных ударов, стремясь в наиболее тяжких сцена выпрямиться в лишающую надежды прямую – пииии… И тишина. А дальше люди с дефибриллятором, паника в коридоре, адреналин в огромном шприце, как в «Криминальном чтиве». Не то, чтобы я желал такого «пииии» Багире, просто палата без сердечного монитора не смотрится.

Три больничных места пустовали без пассажиров. Лишь одинокая Багира на белой кровати. На кровати она всегда была хороша.

Мы вошли без стука, власть все-таки.

– Привет, Багира, – сказал я, – Я посижу рядом с тобой в Инстаграме, окей?

То, что я не один, смутило ее на полсекунды. Она улыбнулась. Сверху на ней была то ли простынка, то ли очень тонкое одеялко. Головка была повернута ко мне, черная, не кудрявая. В смысле, волосы только черные, не вся головка. Папа у Багиры был русский, мама тоже.

– Окей, – сказала Багира, – Садись.

– Уже улыбаетесь, – сам улыбнулся Артур, – Это радует. Вы сильная девушка.

– В оригинале Багира мужчина, Витя рассказывал, – объяснила Багира свою силу, – Это только в нашем мультике «он» был «она».

– Багир, – сказал Виталий.

– Багира, но он, – поправил я, – У Киплинга Багира «он».

– А я Виталий, – сказал тогда Виталий, – товарищ и сотрудник Артура. Пришел…

Тут он замешкался, ну и хорошо. Сказал бы еще, зачем он пришел, смутил бы девчушку.

– Ну, как ты? – спросил я.

– Не очень, – призналась Багира, – Обидно…

Сказала бы «нормально», как все. Оттянула бы момент слез. А так сейчас разревется. Намочит тонкую простыню, смутит ментов, персонал сбежится успокаивать, вытирать сопли и слезы. Ментам такое вообще ни к чему. Тем более, заявы-то нету.

Зато есть страх. Я сказал Багире, что посижу рядом, но не потому, что хотел быть с ней. Она наивная, радуется, что я пришел. Пусть даже с Инстаграмом. А мне просто нельзя не сесть, потому что иначе я упаду. Она сейчас скажет, что видела Ленни. Артур посмотрит на меня и спросит, почему я не сказал ему об этом.

Я сел. Табурет был прост, как табурет. Это такой бедный кубик, лишенный нескольких граней, от которых остались лишь ребра. Сверху только оставлена поверхность для вашего зада, остальное вымарано, как несчастный абортыш. Выскубленные грани кубика пошли на доски для разделки рыбы, наши хозяйки любят такие. Зато сквозь табурет теперь легко различимо пространство – ножки пустых кроватей, утка на полу под Багирой, ноги ментов и ящики прикроватных тумбочек. Уверен, что эти ящики тоже пусты, как я – глупый маленький пустой мячик, раб лунки для гольфа.

Раб лунки… Захотелось почувствовать себя уверенней. Я огляделся, встал, и притащил из угла сиротливый стул. Изменю-ка я табуретке со стулом.

Ручка Багиры лежала поверх простыни. Бледная, тонкая, она ждала мою руку с того момента, как врачи оставили Багиру одну в этой комнате. Багира тогда закрыла глаза, понимая, что сейчас выключится от вколотой наркоты, но оставила на поверхности свою руку – чтобы Витя увидел, когда придет, и понял, что его ждут. Он возьмет меня за руку, и я проснусь, учуяв его тепло.

– Не спится, – сказала Багира, потрескивая буквами, как эстрадная певица, – Думала засну, не получается.

– Не вини себя, дочь моя, – сказал я, – Это не самое страшное, чего ты натворила в жизни.

Сейчас главное – соблюдать морду кирпичом и говорить без выражения. Менты не знали, что у нас с Багирой такая игра – я вроде как батюшка, а она бедная прихожанка. Не в постельном смысле игра… хотя, надо будет попробовать, почему нет.

Багира порскнула, узнавая манеру своего Витеньки. А менты, разумеется, не всосали наш стиль общения. Они неловко переглянулись, но я ждал, негодяй, когда еще и краснеть начнут. Менты зависли, перебирая в памяти варианты поведения из ментовского учебника. А вот хрена вам лысого, пацаны мои хорошие – импровизируйте!

Виталик очнулся первым. Я так понял, оглядывая его незаурядную бодрость еще в отделении, что он относится к тем некоторым, которые живут так, будто хотят набраться впечатлений, чтобы их пересматривать потом в могиле, когда заскучают. Сейчас как раз была возможность опустить в копилку парочку неведомых ощущений. Долго зависать у Виталика не было времени, работать надо было, налоги граждан отрабатывать.

Он себя по коленям хлопнул, как Берия в одном фильме, и говорит:

– Значит, если вы уже разговариваете, то можете и нам сказать кое-что, да?

Багира посмотрела на него «с нескрываемым интересом», как писали в учебнике зоологии про путешествия доктора Дроздова в тропические леса Мадагаскара. Обладай Багира даром материализации, у Виталика вырос бы сейчас рог между бровей.

– Про что? – наивно хлопнув глазенками, спросила Багира, и все-таки сосредоточилась на чужом межбровье.

Даже я, старый натуралист, не выдержал напряжения момента и обратил взор в ту же сторону.

– Висяк, – громко сказал Артур,– Не видишь, Виталий, они уже встретились, и им все равно?

– Где висяк? – испуганно спросила Багира, переводя взгляд на Артура.

– У меня висяк, – пояснил Артур, – Созревает, рисуется, обещает быть. И у коллеги тоже, даже если он еще этого не понял.

Откуда он взял, что созревает висяк, то есть потенциально нераскрываемое дело, ума не приложу. Наверное, полицейская сверхинтуиция запустилась. Я читал на секретном блоге бывших спецназовцев, что наши разбросали по Америке суперагентов, которые живут там простой жизнью, и даже не знают, что они наши, и что в них заложена спецпрограмма. А в случае начала военных действий против Пиндосии, им наши из ГРУ позвонят, или там смс-ку кинут с кодовым словом, и программа проснется. Они сразу вспомнят, кто они на самом деле, вспомнят свои диверсионные навыки и пойдут убивать американского президента.

Для Артура с Виталиком кодом разморозки сознания оказался Багирин вопрос «про что». Они переглянулись, уточняя параметры: куда бежать и кого убивать. В этой палате выбор у них был невелик. Честно скажу, от осознания этого безрадостного факта у меня ноги и руки похолодели. Если сейчас убегать придется, то я не смогу.

Положение спасла Багира. Она не читает секретные блоги, она баба со своей картинкой мира в симпатичненькой голове.

– Не огорчайтесь, мальчики, – загадочным тоном сказала Багира,– Вы еще молоды. У вас еще все получится.

И хихикнула.

– Не смешно, – сказал Артур, – Вы хотите сказать, что нам это до старости тащить?

– А вы это сами выбрали, – возразила Багира так безапелляционно, как я от нее ни разу не слышал, – Только неосознанно, в раннем детстве, и тут без мамы не обошлось!

Женщина умеет стать главной в аудитории, даже если она не профессор палеонтологии, как Индиана Джонс. Багира это тоже умела, несмотря на свой сопливый двадцатитрехлетний возраст.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.