Снежана Аникина
То, чего не избежать

Но так и быть: я сам себе

Противиться не в силах боле;

Всё решено: я в вашей воле

И предаюсь моей судьбе.

А. С. Пушкин «Евгений Онегин»

1

Прохладная и дождливая середина октября… Нельзя сказать, что вокруг была серость, мрак из-за плохой погоды и тёмных и пастельных цветов зданий Петербурга. Как никак, деревья с до сих пор зелёными, красно-оранжевыми, как огонь, и жёлтыми, как частички ушедшего летнего солнца, листьями в парках, возле памятников и ещё кое-где оживляли город, создавали атмосферу легкой игривости, а возможно и то, что кому-то это придавало немного бодрости и встряски.

На Площади Искусств за этой осенней красотой наблюдал высокий, стройный и симпатичный двадцатилетний дворянин Дьяков Николай Викторович. У него были тёмные, густые и гладкие волосы до плеч, глаза такого же цвета, а кожа бледная. Его взгляд сперва мог показаться полуживым, полумертвым, но после появляется осознание, что это глубокая внимательность, задумчивость. Он находился в парке без зонта, несмотря на несколько часовой слабый дождь.

«Такие яркие и красочные… Так заметны и соблазнительны даже ночью. Я бы не удивился, если бы они умели светиться в темноте», – трепетно рассуждал Дьяков.

Но тут его мысли прервал внезапно появившийся над ним чёрный зонт, из-за которого капли перестали стучать по всему телу молодого человека. Нерезко повернувшись, он увидел своего ровесника и друга Басова Альберта Олеговича. Такой же красавец, как и Николай, но, если можно так выразиться, с иной стороны: у него был вполне здоровый цвет лица, короткие русые волосы, светло-голубые, как небо, глаза, вовсю сверкала добродушная улыбка.

– Что за удивление на твоем лице? И не боишься заболеть?

Края губ Николая чуть дёрнулись; молодой человек помотал головой в знак отрицания.

– Нет. Это все ерунда. Я больше волновался бы за книгу или тетради, если бы я что-то из этого взял с собой, позабыв о зонте.

Тот чуть свёл брови.

– По-моему, ты немного не о том заботишься. Но это дружеская критика, я сказал это не с целью обидеть. Я знаю, как ты трепетно относишься к своим источникам просвещения, к своим творениям.

– Друг мой, ты имеешь полное право на адекватную критику во благо мне или родным. Её не имеют незнакомцы, ибо, посуди сам, кому какое дело до чужих, когда у каждого есть свои, чтобы делать для них добрые, благородные дела, давать советы?

– Свои…

– То есть родные, а также близкие друзья, которые причём настолько близкие, чтобы ты считал их чуть ли не своими родственниками.

– Брат… – Альберт игриво и шутливо пальцем вытер несуществующую слезу и шмыгнул от уже настоящего умиления.

– Я не раз говорил тебе о том, что безумно ценю нашу с тобой многолетнюю крепкую связь, такую же, как и между членами моей семьи. Для тебя моё откровение уже давно не должно быть новостью.

– Не новость, но каждый раз эти горячие и приятные слова трогают мое сердечко, – ответил Басов, не убирая весёлость и свет в его улыбке и движениях. На это Дьяков мило улыбнулся.

Друзья двинулись с места и начали выходить из Площади Искусств. Альберт продолжал защищать их обоих от дождя, который, кажется, стал на капельку сильнее, а Николай разок (но не первый раз за день) обвёл взглядом сквер, а затем уже переключился на друга и Михайловскую улицу.

– А ты погулять вышел, как и я?

– Нет, Коля, – начал Альберт уже чуть спокойнее, – я заходил к Зарищенко: два дня назад он попросил одолжить пару книг по античной культуре для общего развития, а так как я все университетские дела сделал и пока ничего не должен, тут же направился к нему.

Дьяков слушал данную историю с видимым удовольствием.

– Не уточнял, что именно хотел бы изучить?

– Насколько помню, он желал прочитать всё, что его заинтересует. Ещё упоминал про Платона. Он рассказывал, как в гостях у какого-то важного генерала – фамилию не запомнил – во время одной из бесед кто-то вкратце упомянул о видах души, что философ выделил. Вот эти слова и завладели его вниманием, а после помчался ко мне, уверенно думая, что у меня есть необходимая литература; и не ошибся, – ближе к концу Басов начал посмеиваться над забавной, по его, возможно, мнению, историей.

– А человек молодец, неплох. А вот моя семья в последнее время уже достаточно сильно обеспокоена тем, что каждый день ухожу с головой в свои работы и книги.

– Да, я заметил их волнение, когда к вам пару дней назад заходил. Правда, они молчали при мне об этой страшной причине, но я сам догадался. Боятся без будущих наследников остаться! – по-доброму ухмыльнулся Альберт.

– Не хотят, чтобы я из-за этой одержимости совсем потерял голову и связь с реальным миром и позабыл их имена и о том, что есть в моей жизни, – с сухостью в голосе, без какого-либо зла или доброго юмора произнёс Дьяков. – Но этого не будет. Я всегда буду их помнить и любить. Да и я могу иногда себя контролировать и вовремя остановиться.

– Может, ты просто обратного в себе не замечаешь?

– Брось!.. – уже серьёзнее отрезал Николай, надеясь на скорый конец данной темы.

Когда оба повернули налево и продолжили путь уже по Невскому проспекту, к ним подошла компания из трёх дам. Все они были накрашены, кокетливы, в тёмных платьицах и с зонтами таких же цветов. Видимо, они сильно обрадовались внезапной встрече со знакомыми лицами.

– Добрый вечер, Николай Викторович, Альберт Олегович! – полупесней прикрикнула девушка в бордовом.

– О, приветствую вас, дамы! – ответил Басов взаимностью, вдобавок красиво поклонившись. – Как жизнь молодая?

– Всё чудесно. Прохлада и свежесть во время дождя так поднимают настроение! – произнесла звонче своей подруги девушка в сером.

– Николай Викторович, вымолвите хоть словечко, а то даже не поздоровались, – девушка в синем подошла к Дьякову как можно ближе и пристально начала смотреть в его глаза, а в её голосе присутствовали чутка переигранные кокетство и обида.

– Прошу прощения, если обидел вас своим молчанием, – тихо, но решительно ответил Николай, отойдя от той, – просто я задумался. Такое частенько случается.

– А о чём? – не унималась дама, сверкая своими хитрыми глазками. – Поделитесь!

– Нам бы тоже хотелось узнать, не скрывайте, – подхватила девушка в бордовом.

Николай внутри стал напрягаться, или, лучше сказать, злиться на приставучую троицу, но на его лице даже брови не дёрнулись, и не было резких и маленьких движений от раздражения.

– Я не желаю оголять столь важные и дорогие для меня мысли. Тем более, как сказал Версилов Долгорукому в «Подростке»: «…молчать хорошо, безопасно и красиво».

Настала тишина, шумело лишь большое количество людей с разных сторон. Гордость дамы в синем была задета: во-первых, никогда до этого момента мужчины не отказывали ей в каких-либо небольших, по ее мнению, заслугах; во-вторых, хоть Дьяков и обратился к трем подругам, самая упрямая и приставучая девушка почувствовала, что большая доля «громкого» и «дерзкого» мужского отказа досталась именно ей. Появилось ощущение, будто дама вот-вот заплачет, но она держала себя изо всех сил, и этого не произошло.

– Прошу извинить меня, если мой тон показался вам грубым и острым, как нож, но я не буду извиняться за то, что мои желания не совпадают с вашими, – с хмурым лицом и твёрдостью в словах добавил Дьяков.

Девушка в синем сильнее сжала ручку зонта, глубоко вдохнула, выкинула фразу «Прощайте!» и быстрым шагом помчалась в ту сторону, куда до встречи с хорошим началом и плохим концом шла женская компания. Оставшиеся дамы слегка загрустили, однако потом одна в сером что-то прошептала другой на ушко, после чего ушла догонять подругу.

– Хотела бы вас спросить: не хотели бы вы завтра в пять часов пополудни прийти в мою квартиру, в которую я переехала три дня назад? Это будет, так сказать, вечер в честь моей начавшейся самостоятельной жизни.

– Я очень даже не против. Больно соскучился по такому веселью, – с широкой улыбкой ответил Басов.

– А я вместо этого предпочёл бы заняться тем, что считаю своим предназначением. Интеллектуальная деятельность – лучшее занятие и развлечение, достойное драгоценного времени столь короткой жизни.

Теперь уже оставшаяся девушка начала раздражаться, аж брови свела.

– Фи, правильность, стремление к знаниям, постоянная работа головой порой бывают тошнотворными и занудными. Но иногда это, действительно, привлекает, спорить не стану.

С высокомерным видом и гордой походкой ушла и третья из компании.

– Вот за эту твою откровенность тебя некоторые боятся и презирают, – заметил тому Альберт.

– Ну и пусть.

Друзья тоже двинулись с места и продолжили гулять по главной улице Петербурга.

– Серьёзно, будь поаккуратнее со словами и тоном. Помнишь, как на Масленице коллежский советник Мухин, услышав твоё твёрдое сравнение тебя с ним, настолько почувствовал себя оскорблённым, так от злобы искривил своё лицо, которое горело ярче огня, что он чуть не убил тебя, схватив нож у мясника? Ох, повезло, что полиция была рядом, да и тот на дуэль не вызвал… – с некоторым волнением вспоминал Альберт. – А ведь он сам по себе человек пылкий, настоящий зверюга. Право, Коля, ты меня и всю свою семью скоро в могилу отправишь.

– Не желаю вас никуда отправлять. Альберт… Посуди: каковы люди, каков я… Не бывает жизнь лишь с хорошими моментами. Везде борьба, везде конфликты.

– Ах, милый мой друг, и как они все смеют в своих жалких головушках превращать твои плюсы в минусы? Так глупо…

– А ты?..

– А я не превращаю эти положительные качества в отрицательные. Дело в том, что я очень за тебя беспокоюсь, даю советы и пытаюсь предостеречь от возможных проблем. Не обвиняй, не подозревай меня в чём-то плохом, прошу.

– Знаю, знаю. И не собирался, – Николай немного улыбнулся другу в знак того, чтобы тот выдохнул с облегчением, что и подействовало в итоге.

– Превращают твои плюсы в минусы… лишь бы себя оправдать, а обвинить и начать презирать других, очень часто невинных, – с упоением закончил свою мысль Басов. – Кстати, давно не спрашивал: как продвигается твой рассказ?

Данный вопрос заставил Дьякова ещё шире улыбнуться, даже со смущением. Наконец-то он услышал то, о чём был бы рад побеседовать.

– Какой-то прогресс да идёт. Дописываю завязку. Жду не дождусь, когда мой главный герой столкнётся с мистическим существом. Вот только уже второй день как ни сажусь писать, слова всё не лезут в голову, а после не переносятся на бумагу. Честно скажу, это приводит к неслабому раздражению нервов. А после осознания того, что и буквы не напишу, читаю книгу в надежде сбора еще большего количества материала, появления вдохновения, новых идей для деталей, символики, сюжета и прочего.

– Ха… Тут всё просто, друг: ты постоянно работаешь головой. Ты хоть когда-нибудь отдыхаешь?

– Разумеется, – как бы удивился вопросом Дьяков. – Когда сплю, – с юмором добавил он. Альберт сдержанно посмеялся, но после напрягся от мысли о том, не шутит ли он. Николай прочёл в лице того это подозрение и ухмыльнулся.

– Конечно, я сплю и делаю перерывы, когда делаю умственную работу.

– Я к тому тогда говорил, что тебе не помешал бы и физический труд. Хотя бы элементарная зарядка.

– Тоже делаю временами.

– Я рад. Многое успеваешь, как всегда.

– Всё просто: когда ты чего-то действительно хочешь, несмотря ни на что, ты это сделаешь и многое сможешь успеть. Об этой очевидности много говорят.

– Здорово, что ты всё такой же, иначе я бы негодовал, задавая тебе такие вопросы как: «А ты точно тот самый Николай Викторович?» или «Когда я упустил момент таких кардинальных перемен в тебе?»

Молодые люди уже оказались у Малой Садовой улицы, и в то же самое время слабые брызги с неба прекратились, из-за чего Басов свернул свой зонт.

– Благодарю за защиту от дождя, – добродушно и вежливо произнёс Николай.

– Не за что. Я не хочу видеть потом тебя больным и страдающим. Тебя и так частенько одолевает недуг. Итак… я, пожалуй, зайду в это кафе (указал на заведение рядом с ними). Вроде недавно отведал кофей с яблочной слойкой, а уже нагулял волчий аппетит. А у вас дома вот-вот начнётся вечер, гости сейчас приходят, если память не изменяет? Мне Елизавета Александровна рассказывала.

– Да. И мне необходимо там присутствовать. Надеюсь, я пробуду там недолго.

На этой прекрасной ноте юноши попрощались и двинулись туда, куда им нужно: один – в кафе, другой – домой, все так же по Невскому.

2

Вот уже Дьяков был на месте. Его встретила горничная Алёна: лет сорока, но выглядела моложе своих лет, низенького роста, в длинном платье во французском стиле и с чёрным тёплым платком на плечах. Когда Николай вошёл в квартиру, он тут же услышал различные голоса гостей. Попросив Алёну принести зелёный чай к нему в комнату, молодой человек снял с себя пальто и аккуратно повесил на вешалку, после чего перед зеркалом немного привёл себя в порядок.

Тут на расстоянии в пять шагов появилась фигура его матери, Елизаветы Александровны Дьяковой. Она была ухоженной, неконфликтной, доброй женщиной средних лет, всем сердцем любившей собственных детей и мужа; белоснежная кожа, как и у сына, густые тёмные волосы были убраны в большую и красивую шишку. Она всегда желала выглядеть элегантно, что и удавалось.

– Коля, наконец-то ты вернулся. У меня уже нервы начали понемногу бушевать оттого, что тебя всё нет – пять минут уже. Мы ведь договаривались, да и гости ждут как чуть ли не главного на вечере.

– Прошу прощения, мама. Слегка увлёкся прогулкой да Альберта встретил.

– Оба такие большие охотники до прогулок… Ладно. Слава Богу, вы порядочные люди, но за тебя я больше счастлива.

– А кто же, по-твоему, меня воспитал? – с нежностью спросил Николай, взяв материнские ручки в свои и нежно поцеловав их. При этом не дожидался ответа из-за его очевидности. Елизавета Александровна удовлетворённо выдохнула.

– Конечно, сынок, конечно… Но надеюсь, ты не уйдёшь спустя минут десять в комнату и побудешь со всеми нами?

– Только ради вас, мои дорогие.

Чуть ещё поправив рукава белой рубашки и чёрные жилет и сюртук, Дьяков с гордым видом стал направляться в гостиную, однако мать с надеждой и будто осторожностью в голосе произнесла:

– Милый мой, а среди гостей, возможно, и твоя будущая спутница жизни.

От такой новости Николай встал в ступор, а после посмотрел на неё.

– Маменька, это правда? Что это значит?

– Да, Коля… Но, молю, не держи зла. Пора бы уже начать думать об этом.

– Но мне нет никакого дела до женитьбы. Для меня учёба и искусство превыше всего.

– И никто не спорит. Но всё же… Спустя время ты поймёшь, что это тоже важно в жизни человека, и спасибо скажешь.

– А подождать?..

– Пойми: ждать нельзя. Жизнь страшна и загадочна. Только Богу известно, что с нами приключится в будущем, когда мы встретим свою смерть… Жизнь так коротка… Так что медлить и откладывать просто-напросто нельзя. Необходимо уже начать тщательно искать, чтобы найти достойного человека. Да и у нас с отцом постоянно сердце за вас с Олечкой болит, хоть у него и твёрдый характер, в отличие от меня. Мы жаждем того, чтобы у вас в жизни всё сложилось благополучно. Услышь родительские сердца! – тихо, но с возбуждением и беспокойством объясняла женщина. От этого Николаю стало жаль своего родного человека, появилась какая-то пристыженность. Он стал вглядываться в её глаза, влажные от слёз, после чего вновь взял её руку в свои.

– Я понимаю ваши чувства, переживания. Соглашусь, жизнь коротка. Но всё приходит со временем. Спешка ни к чему хорошему не способна привести. У нас всё будет прекрасно, и вы будете покойны. И нервничать нельзя. А вы же, надеюсь, не окончательно решили гостью сделать моей будущей спутницей?

– Нет, не окончательно, – со смешком ответила та. – На данный момент она просто как вариант. Это всего-на-всего от нас небольшая помощь. Но решать-то тебе и только.

После спокойного и душевного разговора мать и сын направились в гостиную. Помещение было большим и просторным, имело викторианский стиль (впрочем, это касалось всей квартиры Дьяковых), где доминирующим цветом являлся терракотовый.

Кто-то сразу увидел двух появившихся Дьяковых, кто-то увидел, как те поворачивались куда-то в одно место, и решил повторить это, словно по цепной реакции, а кто-то будто почувствовал их присутствие и так же повернулся. Многие обрадовались приходу столь известного в городе человека, предмета различных и противоречивых чувств. Но данное общество состояло лишь из верных и хороших знакомых и друзей семьи. Николай глазами проходился по всем присутствующим: красавцы-военные, весёлые чиновники и владельцы собственных заведений, красавицы-кокетки… Почти все девушки здесь интересовались сыном Дьяковых, однако сам он никак не видел их в роли жены: не умели как следует поддерживать беседы, иногда позволяли себе некоторые неформальности в любой ситуации, слова бывали пустыми и высокомерными, а эмоции – неискренними. Но в какие-то периоды времени Николай не обращал на это внимание, чтобы сохранить себя в хорошей форме и не подставить родных. Дамы частенько расспрашивали молодого человека, желая узнать о нём как можно больше, пытались всячески удивить его каким-нибудь движением или фразой, даже местами перебарщивали (например, твердили, что он первая и последняя любовь всей их жизни, идеал, который не заменит никто, а если видели или придумывали себе в нём сомнение, то они обещали, что будут выпивать кофей раз за разом, пока не умрут). Из-за таких странностей Дьяков всё мыслил про себя:

«Светские пустышки… Как вы мне надоели… Девушки без острого и тонкого ума, трепетного и истинного чувства прекрасного и светлого. О глубоком поговорить с ними невозможно. Внешность – всё, содержание – ничего. Если пустую подарочную упаковку подарить, и тому очень обрадуются, несмотря на её очевидную лёгкость. Неужели помимо меня нет других мужчин? Будто все вымерли, стали призраками, один я существую на этом свете. Вот к ним бы и лезли со всякими глупостями. Всё твердят, что думают обо мне, письма пишут по нескольку раз для привлечения внимания и желанного ответа. Часто приходится избавляться от мусора. До них не доходит после их многочисленных попыток, что они мне не нужны? Или моё отсутствие внимания и заинтересованности только усугубляет положение? До чего ж ужасно… А ведь проблемы мне и моей семье ни к чему: дочери друзей и знакомых моих родителей, как никак, попадают в обморок или что ещё хуже, если признаюсь, даже неважно, каким способом. Уехать из Петербурга не могу, да и не хочу: к родителям, сестре и слугам сильно привязан. Но несмотря на это, я как-то продолжаю жить, вполне хорошо терпя этих «мёртвых» веселушек и кокеток. Уже смирился, даже не помню, когда я успел. Уж полно мне жаловаться. Но это лучше и интереснее, чем их разговоры».

– Добрый вечер, дамы и господа. Благодарю за то, что согласились прийти на этот вечер, – любезно обратился Николай к гостям.

Гости ответили на его слова радостью, вниманием и уважением. Некоторые господа даже подошли к нему, потрепали по плечу и задали парочку вопросов о жизни.

В какой-то момент Дьяков повернул голову в сторону и увидел красивую и смущённую девушку с белыми, как снег, длинными косами, убранными назад в хвост. Она иногда посматривала на Николая, чуть улыбаясь и, видимо, чувствуя стыд за себя из-за неудачных попыток держать себя в руках. Рядом же с ней стоял её отец, статский советник, – его он знал: это старый, но бодрый человек в дорогом вечернем костюме, с хорошими манерами и способностью говорить без лишних слов и с умеренным проявлением эмоций. А звали его Фёдором Романовичем Ворониным.

«А это, видимо, его дочь?..» – пришло в голову Дьякову, когда он повторно посмотрел на девушку. Дело в том, что он лишь пару раз краем уха слышал рассказы Воронина о его дочери, и то они почти сразу им забывались.

«Варвара, если не ошибаюсь…» – призадумался Николай. Поняв, что тот всё смотрел и смотрел на неё, гостья пыталась казаться строгой и хладнокровной, но нежный румянец портил вид, из-за чего она направилась к балкону, чтобы окончательно привести себя в порядок. Дьяков слегка поднял брови, а после глубоко вздохнул, видя перед собой повторяющуюся картину.

– Друзья! – вдруг обратился ко всем один из гостей-чиновников, державший бокал с шампанским. – Слышали ли вы об одной недавней страсти, приключившейся между княгиней Егоровой и князем Голубевым в Англии? Так вот: неделю назад все в округе говорили об их скорой свадьбе, сами, небось, знаете, а пару дней назад этот Владислав Дмитриевич сбежал куда-то в Италию. Поговаривают, вместе с англичанкой, которая моложе Василисы Ивановны на несколько лет. Видимо, та оказалась свежее взглядом и душой, женственнее и послушнее. А брошенная невеста впала в отчаяние и по сей день лежит в постели на лекарствах. Боже! Как она его любила… Он был ангелом… нет… богом для нее.

Господин обладал искусством повествования разного рода историй, чем и разбудил в присутствующих большое любопытство и зажёг огни в глазах. Возникли шёпот и рассуждения на данную тему.

– И что же дальше? Что там? – расспрашивали они того, чем он был, несомненно, доволен.

– А за ней сейчас ухаживает мелкий чиновник Барабанов. Да, да. Тот самый коллежский асессор из Москвы. Узнав об этой трагедии, он сразу же отправился за границу, к своей любви, хоть и невзаимной.

– Вот так драма… – полушёпотом произнесла Елизавета Александровна, стоявшая со своим сыном, а на расстоянии менее трёх-четырёх шагов никого не было.

– Любовь коварна, не щадит она никого. Мне особенно жалко влюбчивых людей. Это свойство им было дано бессердечно, жестоко, гадко.

– Ну, ну, Коленька, к чему такие глупые грубости? Во многих вещах есть хотя бы доля чего-то приятного, воодушевляющего, сладкого… Даже в любви. Впрочем, скоро поймёшь. Ты так говоришь только потому, что до этого никогда еще не любил романтично.

Дьяков промолчал. Он продолжал смотреть на гостей.

И вот спустя минут пять к нему подошла Воронина, которая помахивала веером с перьями у своего лица.

– Добрый вечер, Николай Викторович, – скромно, но с трепетом обратилась она к нему.

– Добрый вечер, Варвара Фёдоровна, – просто ответил Дьяков.

– Ой, так вы знаете меня?

– Догадался. Я вас практически не знаю, однако вашего отца – прекрасно, а вы оба стояли очень рядом, да и внешность похожа.

– Ясно… – начала снова понемногу пылать девушка. – Дело в том, что я предпочитаю малоизвестность в обществе. Стараюсь ничего лишнего не делать. А то могут ещё чего гадкого и подлого подумать, наговорить, и мне в итоге станет тошно.

– Понимаю. Но хочешь-не хочешь, а всё равно будешь как-то известен некоторым. Быть тем, кого знает подавляющее большинство, – не есть хорошо в некоторых случаях. Люди сделают своей обязанностью приставания, просьбы о чём-то и приглашения в миллионы мест, аж с ума сойдешь от такой нагрузки. Также содержание чужих мнений, сплетен бывает страшным и неожиданным, от смеха или же от ужаса можно упасть, когда узнаешь что-то новенькое о себе.

– Как вы интересно рассуждаете. Я вас примерно таким и представляла. А знаете, я о вас слышала много всего занимательного, даже иногда фантастического. Более того, я из множества разных разговоров вычленила какие-то факты более разумные, которые удачно подходили бы вам в моём воображении.

– Может, поведаете? – Николай уже полностью к ней повернулся, чуть показав заинтересованность, но сохраняя твёрдость в лице.

– Вы живёте в Петербурге с рождения, в этом году заканчиваете лингвистический факультет главного университета, в свободное время заняты саморазвитием, может, ещё чем-то, а также вас называют «Вампиром» и «Холодным красавцем». Вас то любят, то ненавидят…

– Любопытно… Собственно, ошибок нигде нет. С другой стороны, благодаря вам я только что узнал, что у меня существуют ещё «имена». Но это меня ничуть не трогает.

– Правда? Не ложь? А интуиция моя хороша… Николай Викторович, может, выйдем на балкон? Там воздух свежее, мыслится легче, не то что среди шума и духоты, – огонёк в душе и серых глазах Варвары стал сильнее и ярче, отчего она чуть больше зашевелилась. Дьякову же вполне понравилась эта идея: о Ворониной он почти не беспокоился, ему хотелось именно уличной, вечерней атмосферы, надышаться полной грудью и восстановиться после недолгого времяпрепровождения с гостями и их шума.

– Хорошо, я приму предложение.

Они направились в сторону балкона, а за ними наблюдали две сильно накрашенные и надушившиеся девицы с немного скорченными лицами. От увиденной картины они пуще прежнего нахмурились и надули свои почти красные щёки.

– Ведьма!..

– Тёмная соблазнительница!..

– Не оскорбляйте её. Сами-то, чучела, перепутали этот дом с огородом из-за вашей этой розовой девичьей слепоты и потому, что надышались своими токсичными духами, которые услышат даже люди за несколько вёрст, вот голова у вас и не соображает. Поэтому-то он и не подходил к вам и ушёл с Ворониной, – решил поиздеваться над ними один молодой человек, начав в конце смеяться.

– Брат! Умолк бы! – злобно отрезала одна из этих девушек.

– Что за несправедливость? За что нас так? – отчаялась другая, сделав губы бантиком.

– Ведите себя достойно, вы же в гостях, – прошептал им троим граф, являвшийся отцом брата и сестры.

3

Дьяков и Воронина вышли на балкон. Николай почти с первых секунд после остановки уставил свой холодный взгляд на множество красивых, до сих пор пышных, как платья, деревьев, которые плавно шумели из-за несильного ветра, а после и на высокое золотое Адмиралтейство, повернув голову направо. Варвара же, поймав момент, стала потирать от волнения свои хрупкие, нежные ручки, но старалась дышать равномерно, а также дорожила спокойствием и сдержанностью.

– Тучи чернее, чем раньше. Вот-вот опять начнется дождь. Полагаю, недолго будет длиться здесь наша беседа.

– А я буду мысленно умолять погоду, чтобы она не торопилась с ним.

– Ха-ха, бросьте, Варвара Фёдоровна. Этого не нужно.

– Вы недооцениваете могущество и хитрость мыслей, Николай Викторович.

– Как раз наоборот. Я имел в виду, что природа сильнее нас, мы не в состоянии её контролировать, приказывать ей… Всё происходит по воле природы и Бога.

– Вот как… Хоть я и считаю, что, наоборот, только мы сами, и никто более, ответственны за все наши поступки, судьбу, именно мы строим или разрушаем мир и себя без посторонней помощи с земли или же неба, но мне не хочется с вами спорить, – с полустеснением отстояла себя собеседница. Хотя до этого оба говорили свободно и ровным тоном.

– В спорах нет смысла, а ещё я рад, что вы высказали свою точку зрения. Не всем же быть одного мнения, – облокотившись об перила, Дьяков начал рассматривать прохожих.

Они простояли в полной тишине полминуты, а после девушка с искорками в глазах спросила:

– А вы, случайно, не планируете посетить театр? Мы бы вместе сходили, а после обсудили бы его, да и о других вещах порассуждали бы. Я желаю больше узнать о вас.

Молодого человека действительно немного привлекло данное предложение. Видимо, Воронина угадала одно из его слабых мест. Однако Николай ответил с лёгкой задумчивостью:

– Нет, на данный момент нет времени на него, так как дела не ждут: университет, тренировка с сестрой в игре на фортепиано, помощь родителям… Прошу меня простить.

Но обида не завладела ею.

– Печально, но я могу вас понять. Но если появится свободное время для похода туда, напишите мне?

– Не обещаю, но возможно. Пожалуйста, не надейтесь сильно.

– Да. Человек вы очень занятой, привязаны к семье. Я это прекрасно вижу и ценю в вас, – Варвара встала чуть ближе к собеседнику. – Хотела бы также поинтересоваться: вы думаете о женитьбе?

Этот вопрос подпортил душевное удовлетворение Николая, но он не подавал виду.

– Нет, таких мыслей нет и быть не может. Не хочу лишних забот и страданий. Я уверен, что моя главная жизненная задача – это быть щитом и гордостью для своей семьи, то есть матери, отца и сестры. Остальное, то есть романтическая любовь и брак, жена и дети, – чепуха и второстепенное дело самого последнего сорта.

«Считает смыслом жизни то, что имеет с рождения… А продолжение рода и чувство, делающее существование в этом мире, особенно юность, ярче, краше и волнительнее, – пустота, невидимка… Это пугает», – с негодованием подумала Воронина.

– А я бы хотела выйти замуж… По-моему, бракосочетание, попадание в плен любовью, – самое чудесное, что может произойти с человеком, – мягко и нежно высказалась и она, тоже облокотившись об перила и посмотрев на прохожих.

Через пару минут, полных молчания, начали понемногу падать мелкие и холодные капли. Они будто разбудили Николая, полностью вывели его из состояния глубоких и манящих дум о всяком. Он посмотрел наверх вслед на Варварой, чувствуя, как дождь становился сильнее и шумнее, после чего оба вошли вовнутрь. В этот самый момент к своему сыну подошла Елизавета Александровна. Слуга же, который стоял рядом с балконом, закрыл его за теми.

– Сыночек, я как раз хотела выйти к вам. Сейчас Олечка будет играть на фортепиано. Ты как брат и учитель обязан её послушать, – тут она заулыбалась, увидев Воронину рядом с Николаем. Тот же воодушевился и оживился её словами за секунду.

– Конечно, я с радостью послушаю ее, маменька.

Все понемногу подходили к семнадцатилетней девушке, очень по внешности похожей на Николая, но с женскими чертами и фигурой. Она уже села за клавиши. Дьяков встал сбоку, любуясь сосредоточенным личиком и сдержанным поведением его дорогой сестрёнки и мысленно желая ей удачи и великолепного исполнения музыкального произведения. Всё же остальное для него исчезло напрочь, он видел и замечал лишь её.

Выступление началось. Ольгины тонкие пальцы оказались над клавишами, и девушка приступила к игре на большом чёрном инструменте. На всю гостиную начали издаваться звуки из вальса №2 ми минор Грибоедова, выдающегося человека… Звуки скакали вверх и вниз, становились то громче, то тише, ощущалось то веселье, то спокойствие. Произведение хоть и небольшое, но Николай уже успел полностью проникнуться живой музыкой и даже на несколько секунд закрыл глаза от наслаждения. Он был горд за свою сестру и доволен тем, что многочисленные и многолетние занятия с ней дали такие потрясающие плоды. Остальные же зрители тоже были не в состоянии оторвать своих глаз от этого великолепия, а некоторые даже подыгрывали Ольге, слегка двигая головой или рукой. Исполнительница же со временем вошла во вкус, в музыку с головой и забыла о людях, окружавших её, и продолжала играть с лёгкостью во всём, с мыслями о том, что она на данный момент находилась совершенно одна. От неловкости и стеснения не осталось и следа.

Мелодия подошла к концу, и все без исключения стали аплодировать юной исполнительнице. И как только Ольга встала и чуть поклонилась в знак благодарности, к ней подошёл брат и крепко и нежно её обнял.

– Ты молодец, милая. Ты – лучший музыкант для меня.

Девушка растрогалась от таких ласковых и полных безграничной любви слов, выходивших из самого сердца юноши, и прижалась к нему в ответ.

– Спасибо большое, Колечка. Я от всей души благодарю небеса за то, что у меня есть такой добрый и надежный брат и учитель жизни, как ты.

– Мне тоже очень с тобой повезло. И мы всегда будем вместе. Ты и мама – единственные женщины, которые мне жизненно необходимы.

Но тут улыбка Ольги медленно исчезла, а за этим последовал тихий вздох.

– Да, но… ты не меняешься, несмотря на возраст. Где-то ты такой упрямый ребёнок, – она пристально и жадно посмотрела в его тёмные глаза, словно мысленно проникая в его разум и читая его содержимое, и от этого у молодого человека по спине прошла холодная дрожь. – Так запомни же мои слова: скоро в твоей жизни будем не только я и родители, а мы с маменькой будем ждать пополнение в нашей женской компании. Появится третья, которая тоже займёт место внутри тебя, хочешь ты этого или нет. Клянусь, и никогда не откажусь от своих слов.

Николай окончательно опешил от страшного для него предсказания из уст сестры. Сразу после этого Ольга мило улыбнулась, чтобы никто, не дай Бог, не заметил что-либо странное. Молодой человек же ничего не ответил девушке, а лишь кивнул ей задумчиво, радуясь тому, что их шёпот никто не был в состоянии услышать.

– А мама тебе не рассказывала кое-что? Та, с кем ты разговаривал на балконе, – и есть тот самый вариант.

После такого Дьяков уже окончательно утонул в зыбучих песках шока. Возможно, это настоящее чудо, что он продолжал твёрдо стоять на ногах, без каких-либо колебаний, однако его и без того бледная кожа стала еще белее. На миг направив взгляд на Варвару, он направился к матери, но не за тем, чтобы поднять ту тему снова.

– Я пойду к себе. Мне стало нехорошо.

– Боже, иди, конечно. Что-нибудь приказать сделать? – с заиканием забеспокоилась Елизавета Александровна.

– Нет, я уже попросил Алёну сделать чай. Мне этого будет достаточно.

– Как скажешь, отдыхай.

Николай, наконец, зашёл в свою комнату. Интерьер отчасти похож на интерьер гостиной. С двух противоположных сторон располагались шкафы во всякими книгами, перед окном – рабочий стол с парой стульев с одной и другой сторон, а ближе к двери – мягкая двуспальная кровать. Дьяков прислонился к двери, смотря в пол, и пальцами одной руки схватился за волосы и чуть потянул их вниз. Вспоминая тот момент и обдумывая всё по нескольку раз, он нервно посмеивался:

«Милая моя девочка, о чём ты говоришь?.. Неужто музыка сегодня разыграла в тебе чувство юмора, и ты решила пошутить? – на время мысли прервались, юноша «заснул», ушёл с головой в «бездну» из ничего, но после всё возобновилось. – Нет, Оля, не бывать этому. Мне никто не нужен, кроме вас троих. Вы самые близкие и любимые люди, зачем мне ещё кто-то? Зачем нам лишний человек в семью? Вы и работа – вот чего я с величайшим удовольствием придерживаюсь, и так будет до самой моей смерти. Ты неправа, сестра. Твоё гадание соврало в этот раз».

Вскоре он понял, что надо бы стереть это из головы и начать думать о другом, и встал вновь прямо. Дьяков вдохнул полной грудью, желая почувствовать незаменимую и родную ауру уединения и скорого рабочего и творческого процесса. А изюминкой были темнота, капли дождя на окнах, шум от него снаружи и свет от свечей. Когда молодой человек поставил канделябр на стол, он посмотрел на чашку с зелёным чаем. Медленно дотронувшись обеими ладонями до белой посуды, Николай понял, что напиток ещё не до конца остыл; впрочем, ему было бы всё равно, даже если бы чай оказался совсем холодным. Он взял со спинки стула свою домашнюю одежду – пышную белую рубашку и чёрные брюки, идеально ему подходившие, с широкой резинкой в поясе – и переоделся, затем аккуратно сложенную прогулочную одежду убрал в шкаф. Он попутно предвкушал сладкую и манящую работу с мыслями для собственного рассказа, да и для себя.

Вот он уже стоял возле окна с чашкой в руках, слегка прислонив голову к углу стены и внимательно рассматривая будто уставшими, но всё же живыми глазами здания, людей, которые шли, бежали, стояли, ехали, сменяли друг друга, и неспокойную погоду. Он не издавал ни единого звука, словно превратился в статую с идеальными, обворожительными формами всего и без чего-то лишнего. Иногда улавливались голоса людей из остальной части квартиры, но Николай не придавал этому никакого значения.

«Положим, он встретил её у Невы… Мрачной ночью, где светили луна, звёзды, фонари. Необыкновенная красота мёртвого создания… Нет, бессмертного духа, бывшего «заложника» уже холодного молодого тела».

– Разве описание не потрясающее? – внезапно, почти шёпотом произнёс Николай, прислонив ладонь к стеклу прямо перед собой и смотря уже на своё отражение, в свои глаза. – Да, верно… И эта встреча оставит большой след в главном герое, и не только в нём.

С полностью пробудившимся возбуждением Дьяков сел за стол, взял черновики, пробежался по последним строчкам и продолжил писать, периодически останавливаясь для обдумывания некоторых деталей.

«Будет потом интересно узнать, какое мнение сложится у всех… Не только по поводу этого рассказа, но и других… Восторг, недоумение, гнев? Ха-ха…» – пришло ему в голову в какой-то момент.

И так Николай просидел до полуночи, не зная о сне и чувствуя хороший прилив идей и бодрости.

4

Проспал он часов до одиннадцати за тем же рабочим столом. На протяжении некоторого времени пытался окончательно проснуться и сообразить, что происходило вокруг него – но всё было тихо и на своих местах со вчерашнего вечера.

Дьяков привёл в порядок рабочее место, умылся, переоделся и направился со свежей головой в гостиную. А там он застал Елизавету Александровну, вязавшую вместе с Алёной, а за ними наблюдал резвый, любопытный не по своему возрасту и конопатый слуга Денис того же возраста, что и горничная. За столом же сидел отец, Виктор Анатольевич; замечу, что морщины лишь украшали его образ, а по бокам виднелись седые волосы на фоне чёрных, которые были по всей голове. Он мило беседовал со своим старым другом, Сказовым Егором Егоровичем, который по мужской красоте и блестяще развитому вкусу не уступал тому. У него были рыжеватые волосы, на лице – несколько родинок и серые, добродушные глаза. Являлся преподавателем истории в одном из престижных университетов. Его многие любили за доброту, хорошие и ценные советы и умение найти нужный подход для разговора с любым человеком. Его любила вся семья Дьяковых, особенно её молодое поколение: Ольга с большой охотой слушала несколько часовые рассказы или, лучше сказать, лекции со всеми подробностями и примечаниями, начиная с появления человека и заканчивая нынешним временем; Николай же питал к нему уважение как к наставнику, имел дискуссии с ним не только об истории, но и о философии и лингвистике, что тоже занимало достаточно много времени. И сейчас они обрадовались, когда увидели друг друга, вот только Сказов выплеснул полностью своё восхищение, а Дьяков был посдержаннее, но всё же тоже заулыбался. Преподаватель встал со стула и крепко обнял молодого человека, не забыв пару раз его горячо поцеловать.

– Николаюшка, родненький, как я рад! Чувство, будто век вас с Олечкой не видел, хотя прошло лишь полмесяца с нашей последней встречи.

– Егор Егорович, я тоже безумно рад вам. Значит, вы и с сестрой уже пересеклись?

– Конечно, быстрыми шагами и чарующим настроением встретила меня. И я пообещал ей сегодня рассказать о Людовике I Благочестивом, а там потихоньку и другие пойдут. Comment allez-vous?

– Прекрасно, благодарю.

– Дай угадаю: ты сочинял допоздна опять? – спросил Сказов игриво, подняв свои густые рыжие брови.

– Да, было такое дело.

– Светлая, умная головушка! Я доволен тем, что ты продолжаешь делать то, что любишь. Так приятно осознавать это.

– Душа цветёт, тепло удовлетворения и успеха из сердца и головы распространяется по всему телу, и не хочется, чтобы это исчезало, – небыстро и с трепетом добавил Николай.

– Чудесно. Завидую я вам, – повернулся Сказов к родителям молодого человека. – Иметь таких поистине способных и творческих детей – бесценный Божий подарок на всю жизнь, а большего и не нужно.

– И не говорите, Егор Егорович, – с умилением хихикнула Елизавета Александровна. Николай притих, опустил глаза вниз, стоял неподвижно, видимо, говоря таким образом: «Ну, полноте нас нахваливать».

– Друг мой, так, о чём ты начал говорить? Кто в город приедет? – решил вернуться к последней теме дружеской беседы Виктор Анатольевич.

– Ах, точно, спасибо, что напомнил. Олечка, думаю, тебе тоже будет очень полезно узнать, – обратился он к только что вошедшей девушке. – Не так давно я получил письмо от одного своего друга, достойного и трудолюбивого штабс-капитана, который родом из Сибири, и там он заявил, что совсем скоро вся его семья прибудет в Петербург на постоянное место жительства. Очень хорошие люди, образованные, культурные. Уверен, вы найдете общий язык. Его жена такая же рукодельница, как вы, Елизавета Александровна. А вы, ребятки, можете подружиться с их дочерью. Хрупкая, скромная особа. В общем, сами увидите. В честь их приезда они пригласили меня на вечер. Там будут и другие их друзья, а также какие-то дальние родственники. Если хотите, я вас им зарекомендую, и могут так же пригласить. Коля, могу и про Альберта Олеговича упомянуть.

– Да, будь так любезен, – довольно быстро согласился Виктор Анатольевич. Юноша кивнул, не успев ответить так же.

– Хорошо, – чуть сильнее повысил голос от радости Сказов. – Я знал, что заинтересуетесь. Не пожалеете, обещаю.

– А скоро ли вы, Егор Егорович? – немного с осторожностью спросила Ольга.

– Конечно, дорогая, сейчас буду. Николаюшка, снова желаю тебе и дальше продвигаться в искусстве. Надеюсь, я окажусь одним из самых первых твоих читателей. Жду твоей первой работы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.