Максим Кавешников
Золотой крейсер и Тайное море

Моей Зое

Пролог

Кортеж прорезает ночь на предельной скорости. Но этого мало. Ирина Степановна непрерывно кусает губу.

Ирина Степановна держится. Но черепашьи возможности бронированного монстра просто бесят. Что-то по-настоящему опасное дышит ей в спину. Заставляет сжимать ритуальную иглу.

Так и подрывает уколоть палец, слизать капельку крови. Призвать Алефа.

Что если информатор блефовал? Тогда…

Ирина Степановна сильнее сжимает иглу. Полчаса назад та пульсировала вместе с его яремной веной. Кровь Москвича и ужас сопровождающих высокого гостя напитала старинный колдовской инструмент сильнее, чем могла бы любая из вод.

Она не планировала убивать информатора. Так вышло. Все на взводе. Она на взводе. Слишком мало информации.

«О дне же том и часе никто не знает» – некрасиво улыбается Ирина Степановна и в задумчивости смотрит в пустоту сквозь отражение в пуленепробиваемом стекле.

Везде кордоны. Мало ли, кто и какую спустит сверху директиву насчет нее?

«Не успеют!» – решает она, но ловит в собственном мыленном голосе оттенки надежды.

«Со мной Алеф!»

Но не оставил ли ее ангел в критический момент?

Ирина Степановна контролирует себя. Но это пока. Через час с лишним, при въезде в Долину, куда полицейским вход заказан Красным протоколом, передняя машина на полном ходу снесет сетчатые ворота. Двух солдат, в обязанность которых входило эти ворота открыть, караван раскатает в лепешки, оставив кровь поблескивать на асфальте под звездами уходящего мира. Но это все позже.

Пока мимо проносится крымская ночь. Запуганная, растерянная. Как когда-то маленькая Ира, еще не сообразившая, что стеклышко из горящего джипа изуродовало верхнюю губу, а папы и мамы больше нет.

Мелькают, и навсегда исчезают затерянные домики и поселения. А Ирина Степановна делает звонки. Взвешивает. Перебирает и прогоняет через логические цепочки последнее, поддающееся анализу в новом раскладе. Сверяет друг с другом последние нити теперь уже прошлой жизни. Выскальзывающие нити, чтобы вверить их невидимым узлам в голове.

Уже в бункере, на исходе бессонной ночи, в сотый раз, глядя то на часы, то на монитор, то на статую быка, будет сожалеть, что так торопилась. Стоило, хотя бы на минуту, притормозить своих орлов. Хотя бы в Марьино. Или за Ангарским перевалом. Попрощаться. Просто попрощаться с прошлым.

Но это позже. Сейчас кортеж несется к пыльному, уставшему от не в меру жаркого августа городу. И шестое чувство, обострившееся до рези в глазах, в унисон с логикой, открывает, что Москвича таки не стоило кончать. Он выложил все как есть. Все закончится в считанные часы. Встреча в Брюсселе. Военные. Они после нее будто затаились. Все замерло. Как перед ураганом.

Вереница автомобилей промчалась сквозь город с полупустыми улицами. На горной трассе караван старой ведьмы сокращается на один полицейский автомобиль. На достаточно сложном повороте головная машина ДПС несколько раз виляет, заваливается на правую сторону, ее относит к отбойнику. Удар слышен даже в кабине главы Республики.

– Понабирали с материка! – цедит сквозь зубы водитель, вынуждено сбавляя скорость.

– Все лучшее – армии, – сухо отвечает женщина. Она уловила дрожь в его голосе.

«Не любишь радиацию, Сережа, не любишь!» – криво улыбается Ирина Степановна, и признает, что у самой дрожат пальцы.

Через секунды кортеж несется дальше. Водители еще на севере получили жесткое указание – прорываться к Долине без остановок и во что бы то ни стало. Красный протокол. Его ждали все и давно.

В бункере, уже утром, чтоб как-то отвлечься от мыслей о теоретических последствиях фальстарта, она заглядывает в аккаунт на «Одноклассниках». Страница несуществующего человека начинает загружаться. Но только начинает. Через несколько секунд появляется надпись на сером фоне: «Веб-страница недоступна».

Ведьма достает сотовый. Все как надо – казенная эсэмэсочка. Где-то в соседних кабинетах, нарушая многочасовую тишину, слышатся отдельные голоса. Глава Крыма улыбается. Первые приказы нового мироустройства, первые, – нервные – указания новой эпохи.

Ведьма с облегчением выдыхает. Началось.

– Что же, – отодвинувшись от монитора и медленно обводя взглядом побледневшие лица, остановившись на ритуальном изваянии Алефа в дальней части комнаты, произносит Ирина Степановна, – С Богом!

Бог стал Человеком, чтобы человек стал богом.

Афанасий Великий.

Часть I

Глава 1

Да будет свет!

«Адонаи… Адонаи…» – повторяла ошарашенная дриада. Смысл, заложенный кем-то в невидимые знаки, проявлялся как кровь на салфетке. Медленно. Трезвяще.

Мотылек сделал петлю, еще петлю. И это было странно. Даже неестественно. Ветер должен был унести маленькое существо в черноту зарождающегося шторма. Смять и унести. А он выписывал фигуры прямо перед лицом Споменки. Спокойно лавировал между долетающих брызг. Будто не пришел в полночь свирепый Борей, северный ветер, и не вознамерился царствовать над умирающим миром.

Уже не над горизонтом, гораздо ближе, пророкотали пульсирующие алыми огнями вертолеты. Даже эти чудовища из металла боролись со стихией, а маленькому посланнику было нипочем. Малиновый, как кровь новопреставленных мотылек принес послание. Грозное послание. И Споменке ничего не оставалось, как разгадывать слова. Одно за другим. Сплетать в цельную вязь, от понимания которой ныло под ложечкой.

«Адонаи… Это откуда?»

Несколько мгновений что-то в голове Споменки складывалось, а потом будто что-то щелкнуло.

«Это… Послание? Для нас?!»

По спине пробежал холодок. Она забыла про всхлипывающую на груди Пуговку, промочившую все слезами. Про прибой, которого никто из них никогда раньше не видел, и от которого уже отсырела одежда. Забыла про черного кота, про колдунью. Забыла весь происходящий сегодня ад.

Ветер стал громче, а потом воздух вдруг заполнил рев двигателя. Однако Споменка даже не обернулась.

«Бегите, ибо реки потекут по вашим следам: река огненная и река крови…» – повторила дриада слова посланные неизвестно кем и когда.

Она отстраненным взглядом проводила черную массу торжественно проплывшей над ними боевой махины. Боковое зрение подсказало, с опозданием, но подсказало, что от грохота и свиста лопастей все, кроме нее и Пуговки, присели, зажмурившись и прикрыв уши.

«Бегите, бегите! Отовсюду – бегите!» Споменка сильнее прижала малышку Пуговку к груди.

– Мы же еле выбрались оттуда! – тихо произнесла за спиной Ингрид, когда вертолет растворился в темном мареве. Никаких эмоций в голосе, даже укора – только пустота. Не надо было оборачиваться, что бы понять, что они все сейчас сверлят ее взглядами. Но, Господи, ее саму воротит от одного вида саквояжа! Черного, как самая черная во вселенной жаба, насквозь промокшего, как все в этом дурацком рушащемся мире. Кому в здравом уме придет в голову добровольно лезть монстру в пасть? Не лезть – возвращаться. В заточение.

«Мотылек… Реки…»

Дриада обреченно взглянула на Ингрид. В ее прекрасные обозленные глаза с роскошными гетерохромическими зрачками великих покойников прошлого Боуи и Менсона¹. Но полоска сжатых губ подруги сузилась еще больше. Споменка изумилась, осознав, насколько, за какую-то ночь, стала одинокой.

«Бегите…»

– Бред же, бред! Я… Я… Я не… – точно подгадав момент, возобновила свою песнь беглянка Пуговка, – Не поплыву!..

Беглянка с именем Черная Рок-н-Ролл Мама, пышная сайз-плюс чернокожая красавица, зарылась коричневыми пальцами в черные пластиковые кудри, отрешившись от происходящего. Крепкие пальцы забыли о котенке, и беглянка Мурочка, единственная, кому, в силу природы, не было страшно и тоскливо, выскользнув, мнила себя охотницей. Малышка вертела головкой, ища в сырой темноте неуловимую красную бабочку.

Беглянка Жужа, лежа на спине, с упреком обратила пустую глазницу к неспокойному небу. Сонный беглец Олененок затравлено следил за рыскающими над горизонтом красными точками.

«Нам не дают уйти» – сглотнув тяжелый комок, Споменка покосилась на мертвую старуху. Затем на шкатулку.

– Проводник, – терпеливо повторила она в который раз, обведя мрачные лица взглядом, ничуть ни полным решимости, – как сказал Достаточно Честный…

– Честный? – старательно улыбнулась Ингрид, – Честный?!

Споменка отвела взгляд.

– Нас… Нас… – дрожь малышки Пуговки будто слабела, – Нас первая же вол… волна…

Малышка осеклась . Парик соскользнул с гладкой, совсем безволосой головки, но она даже не обратила на это внимания. Ее затрясло с новой силой.

– Я тоже боюсь. Совсем не чувствую моря. Оно… – дриада делала непозволительно длинные паузы, обращаясь не столько к Пуговке, сколько к самой себе, и тяжело текущие слова звучали как приговор.

Она донельзя вымоталась. Как и все они. Сейчас она, Дриада Весеннего леса, беглянка, хотела одного – чтоб все это безумие закончилось. Пусть даже и так, как решено не ими.

– Оно, море, совсем не похоже на лес, – произнося нараспев, Споменка стала медленно раскачивать малышку, словно младенца. С упавшим сердцем отметила, как Эньо апатично швыряет камешки в пену, отчего та шипит только злее, – Но куда нам еще деться?

Пуговка, не отнимая лица от груди дриады, замотала головой.

«Нам что-то мешает. Нам не дадут уйти!» – Споменка впервые по-настоящему испугалась принесенных бабочкой иероглифов. Покосилась на труп старухи. Едва мерцающий в сумраке силуэт расплылся нечетким пятном. Так и казалось – вот-вот она дернется, медленно встанет, и все продолжится опять. Споменка отвела взгляд. Нервно поправила Пуговкин паричок, и, уткнувшись носом в ее пластиковые кудри, почти пропела:

– Просто закроем глаза, и будем плыть… Плыть… Плыть… – дриада растянула губы в невеселой улыбке, подняла Пуговкину головку за подбородок, заглянула в размокшее личико, – Ладушки?

– Пока не доплывем? – от доверия, обнаруженного в глазах малышки, Споменке стало нехорошо.

– Да, моя хорошая, пока не доплывем! – глаза дриады блеснули влагой.

«Знать бы хотя бы – куда? Хотя бы – зачем? Старик… Кто он? Глупые загадки… Достаточно Честный? А достаточно ли он честный? Права малышка, права! Куда нам в такие волны, Адонаи, Господь?»

Отчаянно вскрикнув, Эньо швырнула очередной камешек в черные осколки волны. Становясь сердитой пеной, вода сбила ее с ног. Но Эньо не рассмеялась, хотя никогда не видела моря. Дриада перевела взгляд на изгиб пляжного песчаного вала, на котором в двоящемся мусорном баке двоящиеся чайки раздирали клювами двоящийся черный пакет.

Минут двадцать тому появилась первая. Дриада отметила тогда, как, что-то почуяв, Рок-н-Ролл Мама подобрала Мурочку и придвинулась поближе к раскрытому саквояжу.

Замерев, некоторое время птица следила за черными тушами вертолетов. Будто бы размышляя – а сколько вкусного можно оттуда извлечь? Затем несколько раз вальяжно прошлепала туда-сюда, между ними и мертвой старухой. Внешне все выглядело так, будто чайке плевать на них, перепуганных посетителей ночного пляжа. Однако Споменке все навязчивей казалось, что она тут именно ради них. Слишком уж настойчиво, и слишком уж часто ими интересовались всякие неизвестные за несколько часов. И она, чайка, не исключение. Просто не может обнаружить их присутствия. Не видит их.

Чуть погодя, поодаль, покрикивая друг на друга, появилась еще пара чаек. Затем, еще пара – с другой стороны. Еще одна птица подлетела к старухе, но Споменка не решилась рассмотреть, что там происходит.

«Что вам надо? Что с вами не так, птички?»

Но чайки собрались вокруг урны, весь их интерес был явно направлен на ее содержимое.

«Должно быть, в таких кузнях и куются параноики!» – кисло улыбнувшись, заключила дриада.

А еще ее волновала черная прямоугольная дыра под кипой сложенных пластиковых топчанов. Черный котище, она видела – он затаился где-то там, под ними. Внимательные глаза неестественно крупного хищника следили за происходящим на побережье. Поглядывали и на чаек, но в основном наблюдали за ними, отрезанными от суши и загнанными в угол.

– Валить надо, живо! – процедила сквозь зубы подошедшая к ним Зюка, – За нами следят!

Дриада еле заметно кивнула. Поймала себя на том, что в пальцах совсем не к месту появилась дрожь.

«Сейчас! Иначе не отпустят!»

«Бездна бездну призывает!» – вздохнула она, когда последней, одиннадцатой, вступила на борт, сжимая вверенную ей деревянную коробочку. Последний раз огляделась. Грозовые облака, пригнанные ветрами за ночь, ведьма, здоровенный черный котяра. Все это вот-вот исчезнет из их жизни навсегда.

«Все страньше и страньше! – подумала она, снова заметив мотылька – тот присел на край медной створки саквояжа, аккурат позади котенка, – Раздвигаюсь, словно подзорная труба!»

Безвольными шарнирными пальцами Споменка открыла шкатулку. Не смотря на шум прибоя, все внутри саквояжа мгновенно замерло, когда свет побежал по прожилкам Золотого Камня. Дриада с важностью произнесла слова, до странного простые слова, больше похожие на детскую считалочку:

– День и ночь идем за Светом! – и суденышко, о котором никто бы никогда не догадался, что оно – суденышко, вздрогнуло.

– Работает! – в голубых зрачках Зюки вспыхнуло по огоньку, – Ну-ка, еще!

Олененок, до этого следивший за котом, вышел из оцепенения. Изучающе взглянул под ноги, его ступни явно что-то почувствовали.

– День и ночь идем за Светом! – повторила дриада. Саквояж, странное дело, издал протяжный колокольный гул, отчего все внутри него завибрировало. Мотылек благоразумно покинул борт, пролетев над ближайшей из чаек, направился к складу топчанов, и Мурочка никогда больше не вспомнила о нем. Вытянув шеи, птицы беспокойно озирались.

– Скорее, Нена! – процедила сквозь зубы Ингрид, буравя соглядатаев разноцветными зрачками. Дриада повторила слова, затем, без перерыва, еще, и еще. Саквояж затрясло, как ракету на старте, и невидимой рукой потащило по битой гальке прямиком в прибой. Завизжали все, даже Споменка. Волны с шелестом ударили в лоб жалкой потуги на морскую посудину, но, не смотря на силу, беглянок только окатило брызгами.

И тут случилась еще большая странность.

Дриада, поклялась бы, что изначально чаек было не больше дюжины. Теперь же, будто после заклятья умножения, словно из-под земли, с невероятной скоростью стали появляться новые и новые. В считанные мгновения их уже был легион. Сотни и тысячи клювов, с надтреснутым истошным клекотом сминая воздух, взрывной волной рванули вслед за саквояжем.

– Ай! – только и успела пискнуть Мишель. Колени Жануарии подогнулись, и она чуть не рухнула на дно саквояжа.

Однако, несущуюся как ураган армаду внезапно размазало о что-то невидимое, будто об огромное витринное стекло. Клубящееся месиво растеклось темным пятном в разные стороны. Град клювов и костей ровно по линии прибоя засвидетельствовал – между морем и сушей броня. Броня из ничего.

Пуговка больше не плакала. С отвисшей челюстью и опухшими веками просто наблюдала за надрывно трясущимся над их головами водоворотом. Она не контролировала свои пальчики, и те, словно выпущенная на свободу ребятня, весело расширяли дырки на блузке, оставленные кошачьими когтями.

– Они… Они не могут… – зачаровано произнесла Маргоша, но договорить не успела. Их накрыл шквал звериного ора. Нарастая и нарастая, вопли грозили расколоть небо и порвать барабанные перепонки.

Стражи, выставленные Ламашту на пляже пару часов тому, тщательно следившие за вверенной территорией, настигли и расправились с первой, но бездарно упустили вторую, как оказалось потом – главную добычу. Никому из них невдомек было, что корень внезапной проблемы находится под боком – под кипой пластиковых шезлонгов.

А он, корень проблем, был вполне удовлетворен ходом событий, и в отличие от мотылька не считал, что их цепочка завершена. Напротив – полагал, что все только начинается.

Визг, и без того невыносимый, перешел в свист. Чайки, как искромсанные в шредере обрывки бумаги, царапали поверхность чего-то невидимого, ломая когти и крылья, сворачивая шеи, изрыгая звук силы никак не свойственный живым существам.

Зюка наморщила носик. У одной из бедолаг, затем еще одной треснул клюв. Из-под глаза третьей, набухла и вытекла кровавая капля. Передние из птиц уже были задавлены и изувечены, а задние напирали и напирали, тщетно пытаясь продавить преграду.

– Что это? – прижимая котенка к груди, прокричала Черная Рок-н-Ролл Мама, однако никто не слышал ее. Все пытались спасти слух от жуткого звукового давления. Пальцев едва ли хватало – громкость росла в геометрической прогрессии.

Волны и сила Золотого Камня тем временем толкали саквояж все дальше от берега. Девочки ошарашено переглядывались, наблюдая открывающуюся картину. Беснующееся облако серого фарша, сколько было видно, уже покрыло весь берег. Они и не подозревали, каких потревожили демонов и каким чудом избежали встречи с ними.

– Из-за нас! – ошалевшая, выдохнула Мишель, когда вернулся смысл произносить слова, – Из-за нас!

– А что ты хотела, Ми-Шесть?! Хорошие куклы всегда в цене! – Эньо-Птичка первая освободила ушные раковины от пальцев.

– Господь милостивый! – не веря в происходящее, просипела Жануария.

– Что ж, хоть кто-то будет по нам тосковать, – криво улыбнулась Ингрид, и похлопала по плечу Олененка, – Не делай вид, что ты их еще видишь!

Малыш, и вправду, продолжал сверлить глазами предрассветное марево на востоке, плотно скрывшее берег. Однако же они все до одной то и дело продолжали с опаской посматривать в ту сторону.

– Что это было? – спросила Зюка, обращаясь к Споменке. Дриаде одной доверили некоторые секретики тет-а-тет, и кто теперь, как не она могла бы знать хоть что-то?

– Он ни о чем таком не предупреждал, – пожала плечами дриада, – Вроде бы…

Небо за кормой осветил неуверенный розовый всполох.

– Зарница? – ядовито усмехнулась Ингрид, – Жги, жги, Господь!

– Вы видели? Видели? – Мурочка прыгнула на плечо Рок-н-Ролл Мамы.

– Эй-эй! Полегче! Хватит нам на сегодня когтей! – вздрогнула от неожиданности Мама, но широкая ладонь с нежностью прошлась по изогнувшейся спинке, – Это зарница. Красиво, да?

– А вертолетиков-то – как и не бывало! – отметила Птичка.

– Да уж и без них шумновато, как для ночи! – вздохнула Маргоша.

– Сюда идет гроза, – задумчиво проговорила Жануария, – Чего им тут делать? Полагаю, отправились домой…

В подтверждение ее слов огромная черная волна с силой ударила в нос кораблика. Любая такая могла с легкостью их перевернуть, однако саквояж лишь слегка накренился. Медленные волны наваливались друг на друга, но, будто не замечали хлипкого ковчега. Темная вода, как по волшебству, просто огибали его.

– Домой!.. – тяжело вздохнула Марго. Шарнирные пальцы сильнее вцепились в край одного из внутренних кармашков ведьминого саквояжа, когда на востоке, где их заставили попрощаться с прошлым, пророкотал далекий гром.

В этот же момент в голове у Споменки щелкнуло: «Он совсем не подчиняет себе!» А именно это ее и испугало там, на берегу, когда они впервые увидели находящийся в шкатулке Золотой Камень. Она осознала, что теперь может спокойно смотреть в любую другую сторону, может слушать беседу, и, даже участвовать в ней, может уйти в свои мысли, отвлечься, не будучи прикованной к камню его силой, – «Ты больше не растворяешь меня в себе? Там, откуда ты, похоже, ценят свободу?»

Прогремело еще раз, и, как будто, дальше, но потом – гораздо ближе.

Порадовавшись, было, открытию, дриада устало наблюдала, как во взгляды подруг возвращается тот злополучный фосфор, тусклый свет затравленных существ, который…

«Который никуда и не девался! Все рушится, и куда деться от тоски?»

– Боженька сегодня расстарался! – нервно улыбнулась Ингрид, однако следующая, куда более яркая вспышка тут же согнала улыбку с ее лица. Всполох молнии, больше похожей на гигантский шар, заставил побелеть все небо на несколько секунд.

– Да будет свет! – грустно произнесла Жужа, и, словно в ответ, яркий розовый шар потемнел и исчез за темной пеленой. А потом небо задрожало от особо сильного раската.

*****

Большой шторм настиг спустя три часа. Парики промокли еще до того, как вода стала хлестать с разорвавшихся небес, и теперь, когда девочки попрятали их кто куда, Сам Господь мог бы весьма удивиться, высмотрев среди штормового хаоса корзину с некрашеными пасхальными яйцами.

Мурочка забралась Черной Рок-н-Ролл Маме под юбку, хотя все ткани уже и промокли насквозь. Пуговка, зажмурив глаза, бесконечно повторяла считалочку: «Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка!» – и это успокаивало ее. Олененок уткнул головку Жуже в подол, и та, скорее рефлекторно, гладила украшенные умелой кистью, смоченные пресной и соленой водой рожки, лысую головку; сама же единственным оставшимся глазом вперилась в чарующую черно-зеленую смерть.

Они с ужасом провожали вершины нависающих волн, ища в темноте глаза друг друга, и тут же отводя взгляды, словно участницы странного преступления. Преступления, на которое никто из них не решился бы по отдельности, и, все-таки, совершаемого по негласному всеобщему согласию, совершаемого ввиду непреодолимых обстоятельств и самого нелепого рока.

«Зачем мы здесь?» – вопрошали они, не ведая, кого.

Болтанка и рев ветра изводили весь день, и поневоле закрадывались и множились вопросы, порождая неприятные мысли – а не зря ли они ступили на эту палубу? Не вечно ли льют дожди над морем? Что они вообще знают о море?

Их давно окружала только тьма, и была ли это темнота уже новой ночи, или еще нет – никто не сказал бы – буря поглотила их так давно, что запросто можно было бы забыть имена, став частью первозданного хаоса.

«Имя – единственное, что все получают в дар, и чего нельзя отнять, – флегматично размышляла Ингрид, обняв колени, положив на них подбородок, глядя в черное воющее марево, – но – что можно потерять!»

Они мало-помалу привыкли к осознанию того, что как ни странно, все еще целы, и вода, раз уж не поглотила до сих пор, возможно, уже и не призовет в свои гостеприимные чертоги. Одна за другой, они занимали кармашки, которых было предостаточно на внутренней обшивке саквояжа. Содержимое просто выкидывалось вниз, где, ввиду размеров, досталось лечь Черной Рок-н-Ролл Маме. Но она не возражала. Лишь устало распихала вываленное из кармашков по углам.

Мешочек с сушеной травой пришелся кстати – Рок-н-Ролл Мама сочла его годным, чтобы тот послужил в качестве подушки. Она попыталась взбить «подушку», но запах какой-то лекарственной травы, исходивший изнутри, вдруг заставил ее оторопеть. Жануария понятия не имела, что это за аромат – никогда раньше такого обонять не доводилось.

Или приходилось?

Сдвинув брови, она замерла. Ей почудился… детский смех?

Не просто детский. Что-то дрогнуло в ее несуществующей памяти. Памяти о временах, которых не было, которых никак не могло быть.

«У тебя не было никаких детей! – испугалась она, – У тебя не было и не могло быть никаких детей! Тебя саму сделали на фабрике в Испании, какие, прости Господи, дети?!»

Кто-то только пытался уснуть, слушая ругательства ветра, кто-то счастливо забылся сразу. Боясь пошевелиться, Жануария вдыхала странный аромат, вглядываясь в темноту незрячими глазами, прислушиваясь к смеху, которого больше не было, копаясь в лабиринтах воспоминаний, которых и в самом деле никак не могло быть, не зная, как и где искать ответ, не обретя хотя бы вопроса.

«Мята!» – то ли на изломе реальностей прошептал ее разум, погружаясь в сон, то ли само слово просочилось из тех же лакун, откуда к ней попытались прорваться воспоминания. Рок-н-Ролл Мама отключилась.

Жужа устроилась в верхнем ярусе. Она не чувствовала усталости. Вообще ничего не чувствовала. Опустошенная стрессом, пережитым после потери глаза, она проспала весь день, и теперь отрешенно созерцала прямоугольник темно-серого неба, почти размышляя, и почти ни о чем не думая одновременно.

Споменка же боролась со сном. Сжимая шкатулку, опустила ее в глубину кармана, который служил теперь и капитанским мостиком, и смотровой площадкой юнги одновременно, чтобы Проводник, если вдруг она его и уронит, не бултыхнулся в воду. Час за часом продолжала шептать путеводные слова все более заплетающимся языком, чувствуя, как сон подбирается все ближе. Ей, ничего не знающей о порядках жизни и службы военных и моряков, первой пришло в голову, что следовало сообразить некую очередность. Люди называют это словами «дежурство», «вахта», «смена», и Споменка не без досады вспомнила каждое из этих слов. Когда в сотый раз сокрушалась, что никого не попросила сменить ее, на плечо легла ладонь.

– Иди, отдохни!

– Ох, ты!

– Ты спишь, Нена.

Споменка неопределенно пожала плечами .

– Давай по очереди, – предложила Жужа.

Накатила очередная сильная волна, но ковчег лишь качнулся.

– Ты… как? – поддавшись слабости, и сомкнув веки, спросила ее Споменка. Она не почувствовала, как шкатулку аккуратно потянули из ее ладоней.

– Иди, Нена. Я поспала, поспи теперь ты. Иди!

Споменка пошатнулась, вздрогнув, вытаращила непонимающие глаза.

– Где он? Где… – заметив, что Камень у Жужи, замерла, несколько мгновений что-то соображая. С облегчением выдохнула, отчего тело ее выдало накопившуюся усталость. Жужа печально рассматривала огоньки, бегущие по прожилкам. Почувствовав взгляд, отвернулась. Споменке не надо было быть провидицей, чтобы поймать в легком, нетипичном повороте шеи уже знакомое уныние.

«Господи, как тебе помочь?» – вздохнула дриада, не находя подходящих идей. Мысли стали непослушными, расползались в разные стороны, а зрение выделывало фокусы, не желая дальше делать свою работу.

– Иди, Нена! Иди!

Споменка устроилась у юбки Рок-н-Ролл Мамы, и через несколько секунд Жужа услышала между порывов ветра ее сопение.

Оставшись одна, она произнесла немудреные слова, и почувствовала, как некая сила, легкая, странная, движет кораблик. На сердце странным образом посветлело, даже в голове, будто бы, прояснилось. Грустно улыбнулась, произнесла вновь.

Некоторое время любовалась игрой огоньков в прожилках Золотого Камня. Омрачало только отсутствие глаза, напоминавшее ей чувство клаустрофобии. Клаустрофобия породила клаустрофобию, и кармашек, в котором сидела дриада, стал казаться тесным. Она перебралась в соседний. Он был заполнен мешочком с чем-то сыпучим. Перебралась в следующий, оказавшийся пустым. Кармашек пришелся в самый раз.

«Мои ноги длиннее твоих!» – мысленно похвасталась она перед спящей Споменкой и расплылась в улыбке, которая тут же померкла. В который раз Жужа неосознанно коснулась дыры на месте левого глаза, тут же брезгливо одернув руку.

Боковым зрением засекла движение в темноте. Взглянула туда, от увиденного перехватило дыхание.

– День и ночь идем за Светом! День и ночь идем за Светом! – испуганно затараторила Жужа. На них шел громадный водяной вал. Она на миг приняла его за чаек. Тех самых. Вселившихся теперь в утонувшее гадаринское стадо. Намеревающихся теперь вечно преследовать их.

Не смотря на размеры волны, на устрашающее шипение, саквояж всего лишь сильно накренился. В этот момент она и почувствовала, как что-то легонько стукнуло о лодыжку. Ковчег выровнялся, и, пошарив на дне кармашка, Жужа выудила оттуда маленький стеклянный шарик.

И не поверила тому, что видит.

Тучи сожрали весь свет, но она видела то, что видела! Никто на всем белом свете не мог оспорить то, что это был ЕЕ ГЛАЗ! Ее, пропавший в прошлую ночь, ЕЕ СОБСТВЕННЫЙ ГЛАЗ!

Она так и простояла несколько счастливых мгновений, держа в правой руке Золотой Камень, в левой – оказавшуюся тут непонятно какими судьбами пропажу.

Жужа с трудом удержалась, чтобы не разбудить Маргошу, спящую без задних ног совсем рядом – так ее распирало от радости.

«Он все время был тут!» – недоумевала она, – «И откуда, откуда он тут?»

На несколько секунд в черной, неподъемной массе штормовых облаков образовалась прореха, и показалось солнце. Слишком нереальное, чтоб быть солнцем. Жужа, как и все они, утратившая чувство времени, давно считала, что наступила ночь, и не сразу поняла, что это никакая не луна. Свет, за которым им теперь предстояло спешить день и ночь, явил ей себя, и был похож на новорожденного.

– И сказал Бог: да будет свет. И стал свет! – негромко, чтобы никого не разбудить сказала она солнцу, и прижала к груди найденную утрату.

Ей до жути хотелось, чтоб сейчас было утро, чтоб можно было поделиться радостью с подругами и девочки помогли вставить глаз на место. Но, как и все новорожденные, солнце бодрствовало недолго – через некоторое время, мир накрыла всеобъемлющая тьма.

Глава 2

Змей

Некрасивое создание, в темноте похожее то на паука, то на привидение монахини, спешно ковыляло вдоль трассы. Одной рукой оно держало что-то массивное, несоразмерное с фигурой. Заподозрив в далеких оранжевых огнях неладное, торопливо сошло с обочины. Колченого сбежало по насыпному откосу. Существо угадало опасность – машина замедляла ход. Пока дальнобой с рыжим проблесковым маячками тормозил, неимущая цвета тень нырнула за маленький, заросший порослью холмик. Вжалась в землю.

Поравнявшись с затаившимся существом, тягач с надписью «ОГНЕОПАСНО» на оранжевой цистерне остановился. Жар и запах двигателя с шипением обдали и без того теплый асфальт.

С подножки, со стороны пассажирского сиденья спрыгнул мужчина за пятьдесят. Дверь закрывать не стал, позволив существу в кустах наблюдать мимолетный уют кабины. Оставив двигатель на холостых оборотах, хлопнув дверью, как казенной, из-за кабины вышел другой, младше на десяток-другой. Он помахал руками, сделал в стороны несколько наклонов, пару раз присел.

– Как всегда, – неохотно преодолевая гул, но уже вовлеченный в спор, начатый километром ранее, сказал тот, который старше, – неделю будут глубокими озабоченностями обмениваться.

Младший не ответил.

– А потом сам не заметишь, как голову забьют очередным фуфлом, – заключил старший из мужчин. Под пристальным наблюдением недобрых глаз в сузившихся прорезях, кряхтя, спустился по откосу. Напарник последовал за ним.

– Про Бельгию сегодня слышал? – неприятным тенором спросил младший, став чуть поодаль, вполоборота от напарника и расстегивая штаны.

– Бельгия-шмельгия, – зевнув, ответил старший, – Хоть про Китай. Знаешь, сколько такого было? Четырнадцатый, двадцать седьмой. И каждый раз воем, что все, конец.

– Не скажи, – ответил младший, – Как-то оно сейчас… Не так.

– Не так? – усмехнулся напарник, – А как это – не так?

– Не знаю. Тревожно, наверное.

– Андрюха, ты как маленький. После заварухи в Киеве, ты не застал, что тут было. В четырнадцатом. С Белоруссией что было. Турция, амеры те же. Их, я еще в школу ходил, все хоронили. Да куча всего было.

Тот, который Андрей, закончил свои дела, полез в карман, покосился на сияющую оранжевым машину. Блеснув, огонек зажигалки недобро отразился в глазах между шипящей на ветру листвы.

Существо нервничало. Оно застряло. Из-за каких-то двух потенциальных свидетелей. А время встречи никогда не переносят. Закурил и второй, безымянный. Вместе они неспешно взобрались вверх, к раскрытой двери.

– Я тебе говорю, – выпустив дым, продолжил старший, – рассосется. За неделю-две.

Андрей затянулся, выпустил дым.

– Плохое снится, – задумавшись, сказал он.

– Ну… – недоуменно пожал плечами напарник, – Взрослей, малый, это норм. Я, как разводился…

– Три дня одно и то же, – перебил Андрей.

Пару затяжек они молчали.

– Че сниться-то?

– Говорю же, плохое.

Еще пару затяжек.

– Будто мы с тобой в этом «вольвике» по золотой реке плывем. И горим. Ты, я.

– Да вроде как не сильно смертельно.

– А мать меня из кабины вытаскивает, – младший глубоко затянулся, – А я, будто бы ребенок совсем.

– А она ж у тебя…

– Угу… – на асфальт упало несколько искр, – В пятьдесят первом. Пять лет в поле лежит.

Они еще помолчали.

– Вольвика жаль, – устало сказал старший, глядя на север, где предстоящая дорога исчезала в темноте, – Кредита за гланды.

Напарник перевел взгляд туда, куда всматривался старший. Там, вдалеке, мерцали красные и синие огоньки.

– Гайцы? – спросил Андрей.

– Мама родная! Да их там гирлянда!

Угрожающе крякнул звуковой сигнал. Через минуту мимо пронесся длинный кортеж. Несколько полицейских машин, много больших черных джипов.

– Черные – бронированные, – зачем-то сказал Андрей.

– Странно, с севера, – старший растер сигарету о каменную крошку обочины.

– Серьезные люди, – скривился младший, – киевские, что ли?

– Ирка.

– Ирка? Ирка Губа? – переспросил младший.

– Ну, так ты эту процессию видел? Ее год уже так возят.

– Куда это она, на ночь глядя? И откуда?

– Да оно ж все сейчас, видишь, как… Ладно, по коням! – старший полез в кабину, – Я кемарю, после Джанкоя буди.

Еще через минуту воздух перестал вспыхивать разноцветными новогодними огнями. Существо выбралось из укрытия. В длинном, бывшем когда-то черным, платье, некоторое время, щурилось, препарируя кошачьими зрачками темноту.

Она мало что поняла из разговора. Она десятилетиями не знала имена президентов.

Плевать ей было и на обвал рынков, и на отзыв дипломатов. Вереница событий стремительно ломающегося мира, все эти казусы белле, дипотношения, урегулирования и разрастания локальных конфликтов, все это вертелось где-то в стороне, не касаясь ее.

Своего кредита за гланды.

Время утекало, и старая женщина приняла решение оставить трассу. Вглубь поля уходила лесополоса. Для начала направилась к ней. Глухая тьма уже вползла сюда, высосав последний пигмент из неспокойной зелени.

Старуха с непостижимой легкостью тащила увесистый саквояж змеиной кожи, но прострелы в сохнущих хрящах и комья земли все равно уродовали походку. Ей пояснили, что никакая это не боль. Своего рода иллюзия, неизбежная проекция того, что было бы с телом, не будь она одной из них.

«Объяснить-то объяснили, вот только…» – выдыхала, зло кривясь, когда боль отпускала.

Вот только иллюзии все больше похожи на реальность.

Она с отвращением слушала цикад. Те путались в давно сгоревшей под закатным розовым листве, и кляла их за то, что наверняка лишат ее сна.

Розовый. Проклятый розовый. Она ненавидела его, закатный цвет завтрашних болей. Недремлющий, неунывающий розовый. Пунцовый червь, проникший в кровь. Вестник неминуемого конца противоестественно сильного тела.

«Momento, гребаный, mori, будь он трижды проклят!»

И, ведь, никто!.. Никто!

Она не заметила, как остановилась. Мраморное, как надгробие папы римского, сердце упало куда-то глубоко-глубоко, куда-то на дно страха, не в первый раз за последние месяцы что-то проломив там своим весом.

Старуха скривилась. Все так и будет. Никто не придет, когда… Когда это будет надо. Когда это будет жизненно необходимо. Некому прийти.

Она гонит все это, эти мысли, но они вновь и вновь возвращаются, как октябрьские мухи, становясь только злее.

Это порядок вещей. Никто никому никогда ничем не обязан. Цветшее в апреле сохло уже в мае. Промаялось все лето. Будет тлеть, задыхаясь в жаре. А потом – конец. Порядок, мать его, вещей. Заведено так, если гниешь – никому, никому не нужна. Если тебя назначили сдохнуть, как ни крути, останется только сдохнуть.

Некоторое время она стояла в ступоре, потирая локоть руки, которой держала саквояж, даже не сообразив, что его можно поставить. Очнувшись, с удивлением обнаружила слева от ноги протянутое вдаль черное пятно. Подтолкнула к нему небольшой булыжник, тот покатился в заросшую бурьяном дренажную канаву, увлекая за собой сухую землю.

«Арык хренов!» – поежилась она. Кое-как добрела где-то до середины поля. Сначала присела, а потом и улеглась, прямо на землю, укрыв колени полотенцем.

Они должны явиться сегодня. Следует держать мозги в холоде. Всегда говорится об одном контролере, но приходят несколько. Они стараются застать врасплох, и мысли заранее подкидывают, гадкие мыслишки, чтобы мозг циклился на чем-то левом. Они умеют. А потом, как школота, попадаешь на очередные обещания. Тобой же и данные. И добываешь гребаную кровь новопреставленных еще и еще. И каждый раз больше и больше. Такая, вот, игра.

Старуха рефлекторно опустила руку чуть ниже пояса, где вшитый в исподнее, под юбками, бережно хранился старинный стеклянный бутылек. Воистину драгоценная склянка. Сработанная неизвестно кем, в какие времена, из тончайшего стекла, как у елочных игрушек, но весьма и весьма прочного. Настолько прочного, что когда на третий день службы, на колокольне, увидев висельника, вернее – висельницу, чье тело еще даже не остыло, она, зеленая и впечатлительная, дала слабину, и сосуд выскользнул из пальцев, пролетев вниз несколько метров, то сосуд этот не разбился. Ни трещинки, ни скола.

Потом не раз роняла его, и каждый раз с облегчением переводила дыхание – ибо собирала в тот сосуд выкуп. Выкуп за ее самое драгоценное. Ради чего и жила. А потеря сего предмета грозила утратой всякой силы договора.

Ламашту намерился пригнать контролера. Так ей намекнули. Может и пора – сосуд почти полон. Но, чем ближе пиршество, которое по договору, она должна устроить, тем неуютней и тоскливей.

Злые немигающие глаза чуть прищурились, сеть темных черточек прошлась по проторенным дорожкам морщин. Суставы не то, что ныли – выли на ветер. Желтая, в бляшках, почти змеиная, кожа, не понимала, прошла ли жара изнуряющего дня, или только зарождается под ее покровами, запекшаяся под ногтями кровь заставляла пульсировать места, где зараза нарушила соединение кожи с роговыми пластинками. Все это, вкупе с мыслями, лезущими изо всех прорех неусыпаемым червем, начинало сводить с ума.

Но боль отступала, и тогда женщина остервенело вгрызалась зрачками в черноту космоса. А он пустыми глазницами нехотя поглядывал на нее, маленькую, иссыхающую соперницу. И они ненавидели друг друга – черное, древнее небо, и старая, никому не нужная женщина. Ненавидела пустоту поднебесного купола, пустоту ветра, несущего начало большого холода, ненавидела мир, в котором негде главы преклонить на склоне лет. И больше всего ненавидела их.

Нанимателей. Партнеров.

Черное, изуродованное бельмами облаков, небо криво ухмыльнулось ее вселенской глупости. Пальцы судорожно сжались от бессильной злобы, запекло под веками.

«Они выполнят договор! Выполнят, обезьяны чертовы!» – беззвучно зашипела старуха.

Договор – он не так и прост! Нарушь они его хотя бы раз – сами же и обгадятся, так что нет, нет, нет! А если и попробуют – она глаза им выдавит, в кишки вгрызется, она…

«Выполнят! Выполнят!»

Две огромные звезды синхронно выплыли из-за сползающей к юго-западу серой пелены, заставив женщину оцепенеть. Царственно, не мигая, на нее взирал Вседержитель. Высшее существо – на слабеющую комариху.

Она скрипнула зубами и зацепила один из надтреснутых, от чего тут же протрезвела. Никто больше не пялился на нее. Со стыдом обнаружила, что скатилась до самых примитивных, инфантильных мыслей.

«Подкидываете, гаденыши? – ядовито ухмыльнулась, растянув дыру рта почти до ушей, – Хрен вам!»

Она угомонила зуб. Затем рука снова нащупала бутылочку. Кровь. Ее всегда очаровывало содержимое, и первым всегда возникал один и тот же вопрос. Чем отличается эта от той, что живит ее старое тело?

Проведя холодной, похожей на стеклянную иглу, склянкой, по коже скулы, ощутила сладостное притяжение запретного плода. Веки захотели отсечь ум от реальности, зрачки замутились и подались вверх. Дрожащей рукой стала водить по надбровным дугам, по скулам, стараясь не забыться, но и не в силах прекратить.

«Моя теплее!» – яростно стиснув ноющие зубы, старуха с трудом оторвала сосуд от лица.

«А вас, и детушек ваших, поди, уж и черви съели!» – обратилась она к каким-то теням из прошлого, теням без лиц и имен. На лице появилось нечто, похожее на победную улыбку, но растерянные глаза лишь отразили мороз поблескивающего космоса.

Рваные облачка трупиками тащило по звёздному небу.

«Хера кобениться, если…»

…если ты никто, и нет у тебя никого? Ни матери, ни отца, ни друзей. Ни детей. Ни будущего, ни даже прошлого. Если ты – никто, и это – твое единственное настоящее имя. Зло щурясь, спрятала склянку. В тысячный раз поежилась, ища удобную позу.

«Ни отца, – беззвучно напевала она некоторое время мантру, – ни сына. Ни отца, ни сына…» – массируя ноющие коленные чашечки, потом кисти, и снова колени.

Как жить, когда твоя кровь цвета розового заката? Глубоко вдохнула еще достаточно жаркий воздух.

Ветер легкими порывами застенчиво прервал песню цикад.

Дунул, стих.

Снова дунул, снова стих.

На несколько мгновений наступила тишина, нарушаемая, разве скрипом сухих легких. Неприятная тишина.

«Я не одна?»

«Я не одна!»

Сделавшись слухом, улавливая даже скрип вращения земли, она как будто услышала еле различимое дыхание.

«Что за?..»

Раздался кашель. Старуха вздрогнула.

– И сказал Создатель: «Да рассыплются светила многие во тьме, и да светит огнь в светилах долго!» – слова прозвучали слишком близко. Опасно близко.

Старуха не ожидала такого поворота. Мужской голос?..

Нет. Шипение. И как же дурно стало от него – она и не помнила, когда вот так было не по себе! Чувство бесконечной обреченности. Бесконечно, свихнуться, какой, бесконечно безнадежной потерянности.

«Ты, ублюдина, из каких глубин выползло?» – скривилась она. Никак он не тянул на посланца Ламашту. Перед глазами опять встало недавнее видение Вседержителя, и страх скрутил пустые кишки.

«Что, если это…»

– Между прочим, так и сказал! И ведь звезды действительно красивы в эту ночь? – снова прошипел неизвестный, вызвав паническую, самую тоскливую тоску, – Из всех красот мира эта – древнейшая.

Старуха не понимала, как реагировать. Лишь старательно вслушивалась в звуковую картину. А вырисовывалось странное. Голос шел снизу, словно некто, как и она, лежал на земле. Или полз, но остановился.

Зачем полз? Или – почему лежал? Гостиница тут, что ли?

«Что если это ОН?!» – она не хотела даже думать об этом. Ее разбирало желание вцепиться бы в черный поганый рот, разорвать – по горизонтали, по вертикали! Чтоб не… Чтоб… Чтобы заткнулся, змеюка!

«Змей? – осенила ее догадка, – Змей! Значит, все-таки… от Ламашту?.. Но почему вот так, как какой-то клоун?»

Однако страх говорил красноречивей всяких доводов. Кто-то из самой преисподней!

«Неужто… ОН?!»

Зачем? За… ней? Все внутри холодело от этой мысли.

«Как же, мать твою, ты меня нашел? Темно же, как в заду мертвеца! Кто ж ты, такой, гаденыш?»

– Юная mistress² совсем не понимают! Пора бы Вам обратить внимание на звезды! Они же испускают свет! – навязчивый собеседник упорствовал в попытке завести диалог, – Звезды, mistress, звезды!

«Звезды?» – с трудом дошло до нее, она покосилась вверх.

Она давно заметила, что ночь соткана из двойных огоньков. Это глаза. Они следят, хотя и ничего не осознают. Она привыкла к ним. Они видят, но слепы, никогда не умрут, но и не живы. А потому не страшны. А этот голос… Она жалела, что нет того ножа, что был с десяток лет тому. По горизонтали! По вертикали! По, змееныш, диагонали!

– Что ж, милая леди, коль Вашим губам сладко молчание, и одинокая ночь притягательней толковой беседы, – змей притворно вздохнул, – не стану боле докучать. Отмечу, однако, что суть нашей беседы должна была коснуться одного из тысяч человеческих имен. Предполагалось к обсуждению мужское – Климент. Что ж, доброй ночи! Три, два, один!..

– Стой! – старуха вскочила на все четыре конечности, чуть не зайдясь в кашле от непривычного для связок крика.

Змей замолчал. Замолчал ветер, остановились цикады. Женщина отчетливо услышала, как по чешуйчатой морде расползлась ухмылка.

– Стой, паскуда! Стой!

– Как неожиданно! Или, все-таки, ожидаемо? – голос стал плавно перемещаться то вправо, то влево. И – все ближе. Существо явно издевалось. Издевалось здоровьем, силой, знанием произнесенного имени, – А и ладно! Не станем придавать значения некоторым оценочным суждениям. Слова – лишь налет, отображающий степень болезни.

– Климент! – все еще на карачках, проскрипела старуха, глотая спазмы кашля.

– Климент! – последовала пауза, старухе показалось, что обладатель голоса что-то достает, что-то изучает, сверяется, – Все верно, Климент! Климентушка, малыш, как когда-то звала его полоумная мамаша, – это были последние слова неведомой твари, произнесенный с издевкой.

Не взирая на страх, на дикий, животный, страх, старуха истово слушала черного змея, и слова щедро вливались в уши, заставляя расширяться зрачки, дрожать пальцы.

Кто-то расщедрился, следуя неясным резонам, выложил старухе страшную тайну. Ту самую, за которую ведьма и готова была грызть глотки, рвать кишки. Гробить здоровье, терять крупицы рассудка, продавать по частям душу, и гнить, гнить, гнить. И кем бы ни был этот некто – ей было плевать.

Голос обрисовал многое, голос поведал о нескончаемо важном, разверз под ногами ведьмы адовы бездны, и две мрачные звезды, мелькающие между разорванных облаков уходящего мира, отражались в проступившей влаге глаз беспощадной и больной женщины.

И Алеф был рядом, и был свидетелем.

Глава 3

В городе мертвых

Угли под кучевыми облаками рдели кармином не напрасно, дожидаясь, чтоб их раздули. Уже вскоре после заката ветер заставил изгибаться кроны старых тополей. В наползающей темноте их танец напоминал маету водорослей под тяжёлой штормовой водой.

Но куклы этого не видели. Пластик без пульса и кровотока не обязан понимать холод и тревогу. Куклы помнили и знали лишь то, что видели дома. И только то, что понимали. Как зеркало в прихожей. Оно видит много, но только то, чему случится предстать пред ним.

При свете угасающего дня старый человек, исполняя желание супруги, оставил их на свежей земляной горке среди смеси пластиковых и настоящих цветов. Оттянул, как мог, до вечера, но – принес и оставил.

– Вот и все! – старик не вытирал слезы, не замечая даже каплю на кончике обвисшего старческого носа.

Впервые за эти бесконечные часы они остались наедине, и теперь он бормотал ей несложные слова, то теряя, то восстанавливая их ход:

– Вот и все… Так, наверное, оно и должно было быть… Вот так… Вот, значит, так… Вот так…

Он всунул сухие пальцы в рассыпчатую землю, положил лицо на букет астр, и говорил, говорил, говорил. Никак не мог сказать самое нужное, то, что нужно сказать, если надо прощаться на целую вечность, иногда слыша ответы и реплики, и смутно догадываясь, что голос ее стал моложе.

В конце концов сообразил, что подступают сумерки. Поднялся, невнимательно отряхнул землю с колен и рукавов.

– Что ж… – помедлив, проговорил он, – Тут сейчас такое начнется… Лучше оттуда наблюдай! – задумался, – Дети только…

Тяжело вздохнул, перекрестился, и, оглядываясь, как супруга Лота, заковылял на пустую остановку, перебирая дни, когда обещал ей, что умрут они только вместе, и только в один день.

Некоторые из паломников города мертвых в наступающих сумерках обратили внимание на аккуратно рассаженных на свежей могиле необычно красивых кукол. Но, проходя мимо, никто не задерживал взгляд. Если игрушки, то, наверняка, под ними ребенок.

– Твою на лево! – гладко побритая челюсть Чеха, кладбищенского специалиста широкого профиля, отвисла, опорные стойки тачки ударили и протерлись об асфальт, – Фабэрже!

«Вот тебе и лавэ!» – улыбнулся Чех. С утра критически неоткуда было добыть на опохмел, а чутье уже подсказало, что тут, скорей всего, и больше выйдет, – «Может быть – гораздо больше!»

Он подошел ближе, присел. Глубоко посаженные глаза поочередно встретились с разноцветным горохом пластиковых глаз.

«Элитные! Кошерные, шо жизнь моя! Где ж вы раньше были?» Покосился по сторонам – вроде никого. Только оводом с раннего утра, кружит вертолет, да, судя по звуку, отъехал последний автобус. Рука потянулась за пакетом, заблаговременно, для таких случаев, сложенным в задний карман джинсов, но…

«Да твою ж налево! Опять эта боговерующая!»

На участке, на противоположной стороне, копалась хорошо знакомая ему старуха. Из тех,что, гляди, и поселится на кладбище – опять красит оградку, десятый, что ли, раз за год? Уловив запах эмалевой краски, Чех скривился – до сих пор мутило после вчерашний сабантуя.

«Где же ты на меня взялась, красавица?» – тонкие губы немолодого мужчины совсем превратились в нить. И угораздило же с ней тогда завязаться! Про что она там качала права?

«Пакет! Пакет ей порвали!» – вспомнил Чех. Не так ей вышел из троллейбуса, не так ее, типа, вперед пропустил. Так разорялась, хабалка, еле отделался!

Чех вернулся к тачке. Старуха, как будто не обратила на него внимания. Он оценил масштабы уже проделанной ею работы. Судя по всему, в ближайшее время дома ее никто не ждал.

– Так и каюкнешься здесь! – проворчал он, ненавидя тянущийся соплей понедельник, ненавидя шумящие в черепе ватные мозги, ненавидя боговерующую, а заодно и вертолет, что как нарочно зудел все ближе и настырней.

Услышав за спиной голос, старуха отреагировала. Распрямилась, прохрустела позвонками. Сообразила, что кроме них вокруг никого, и сказанное относиться к ней. Щурясь, отсканировала подозрительного молодого человека с ног до головы. Потом с головы до ног. Снова с ног до головы.

– А ты, значит, тут и обитаешь?– спросила старая женщина низким тембром, благодаря которому регентша кладбищенской церкви определила ее в пару к басу Николаю.

Она узнала нехристя. Отец Вячеслав, тутошний настоятель, объявил на минувшие субботу и воскресенье сбор благотворительности для интернатских – как много их теперь стало! – а этот вот, давеча, на конечной остановке, чуть не порвал набитый внучкиной одеждой пакет.

– Мамаша, я кладбище на ночь закрываю, Вы или уже закругляйтесь, или вид на жительство у нас оформляйте!

– Какой вид? Какое жительство?

– Да вот именно – какое Вам, мамаша, жительство? Вам бы уже пора и честь знать! Жить, как говориться, хорошо…

Лицо старой женщины изменилось. Так хорошо шла Иисусова молитовка, так благодатно было под последним летним солнышком, и на тебе! Принесла же нелегкая прощелыгу!

– Вот из-за таких, как ты, Господь посылает скорби для всей страны! Путина на вас нет!

Внезапно над головами раздался громкий треск. Темное пятно военного транспортника пронеслось над кладбищем, на несколько секунд приковав к себе взгляды старой женщины и немолодого мужчины. Однако, всего лишь на несколько секунд – люди привыкли к ежедневным встречам со всеми этими монстрами.

– С Верой Кирилловной бы про тебя потолковать, да жалко же…

– Да пошла ты! – фыркнул он, впрочем, на всякий случай, не выговорив ни одного слога достаточно четко.

Старуха намеревалась сказать что-то еще, но Чех вдруг развернулся, схватился за ручки тачки, не пойми зачем покосился на свежую могилу. И зря. Запоминать место никакой необходимости не было – могила на сегодня была всего одна. Зато старуха мгновенно считала его взгляд, из любопытства подошла ближе, и, теперь уже наверняка заметила его кукол.

«Да хрена там! Венков на них накидаю!» – поджал губы Чех, и нехотя двинулся прочь.

«Только тронь их, я тебе сам вид на жительство оформлю! Вот, прямо под твоей оградкой, и оформлю!» – мысленно пригрозил старухе, чувствуя ее взгляд между лопатками, и смачно харкнул в разноцветную кучу в тачке.

Он прекрасно понимал – уволят, попадись он еще раз, как пить дать – уволят. Эта припаренная, Веруня, скорее всего, кого-то уже и присмотрела на его местечко.

«И, по-любому же – хахаль!»

Она ж, стерва, если надумает – так шустро все проворачивает – опомниться не успеешь! Так что, лучше с этими делами потихоньку, без глупостей! Так-то он никак не призывной, но сейчас хрен что поймешь – будь ты хоть жмур – загребут, еще и сверху чего накинут. Так, чисто из любви.

– Что со страной сделали, шлемазлы! Такая ж цацочка была! – снова сплюнул в кучу цветов, ленточек с позолотой, пакетов, – А теперь иди, жизу свою за них ложи? Да я сам на вас ложил!

Раздосадованный, ненавидя и амеров, и своих, теперь мучился – а они, игрушки эти, реально ли ценные? Или лишнего в голове накрутил? Чего там сходу можно было разглядеть? Остановился потер виски.

«Да нормалек все, нормалек!» – тут же подбодрил он сам себя, – «Кошерные, шо вся моя жизнь! Придем, увидим, приберем!»

Как минимум, есть с чем к барышнику заскочить, а там и…

Через час с лишним, когда он вывалил последнюю тачку, позвонила сама Веруня.

– Ну, что, студент, дерьмецо свое убрал?

– В смысле – свое? – возмутился, и не без достоинства, Чех.

– Мы вроде говорили, что работать теперь надо радикальней?

– Да убрал, убрал…

– Так чего артачишься?

– Вера Кирилловна…

– У нас теперь все так, – радикально, сам должен понимать, – она на пару секунд задумалась, – Ладно, проехали! Сгоняй-ка в подвальчик!

– Так мне ж еще у главного входа…

– Мне тоже есть чем занять себя, родной.

Чех растерялся. И там и там вырисовывался свой гешефт, но… Сходу не придумывалось, как быть.

– Так мне самой? – вкрадчиво спросила Веруня. Чех распознал по ту сторону динамика нехорошую улыбку. Больная голова судорожно пыталась найти оптимальный вариант.

– Антон Павлович, утомляете, я…

– Да ладно, ладно, не проблема, – выдавил подобие радушия Чех. Он ненавидел этот ее прикол – поминать его имени-отчеству, – За ваши деньги любые капризы.

– А ты и зайди, у нас и с капризами, и с деньгами – ажурчик.

– Ажурчик-огурчик, – подыграл ей Чех, чувствуя, как авансом попускает дурную вату в черепе.

– Только не телись, как вчера. У меня тут Кристина Ивановна…

Но Чех вырубил телефон.

– Сама и не телись, – проворчал он и повернул тачку к подсобке.

*****

– Кусь! – воскликнула Мурочка. Вместе с тревожным закатом с кладбища исчезли и люди, и нужда притворяться отпала. Фарфоровые лапки малышки еще не выучили, что мышцам за столь долгий срок бездействия полагается как следует затечь, и она прыгнула без разбега, с прицелом на самый дальний букет роз.

– Когда-нибудь доиграешься! – раздался над ней голос Черной Рок-н-Ролл Мамы. Сильная рука успела поймать Мурочку, однако удержать порядком заскучавшее существо не удалось. Кошечка извернулась, отскочила, сгруппировалась, воинственно уставившись на Жануарию. Кончик хвостика дернулся раз, дернулся два. А еще через секунду шуршание маленьких лапок уже весело перемещалось среди рыхлой земли и разноцветных зарослей и черно-золотых ленточек. «Ей весело!» – неодобрительно покачала головой Рок-н-Ролл Мама. Покосилась на малыша Олененка. Тот положил голову на такой же, как и его тело, пластиковый цветок и вяло следил за Мурочкой. Прошло до жути много времени – длинный, нескончаемый вечер. Никогда еще не было, чтобы они встречали темноту не в Доме.

– Скоро ночь, – сказала Споменка, – теперь уже вряд ли кто придет.

– Тут еще остались люди, – пожала плечами Маргоша, – я видела.

– Может это готы? – предположила Жужа, – Самое их время.

– И место, – меланхолично глядя на покачивающиеся кроны тополей, добавила Ингрид, худышка с разноцветными глазами.

– Готы, не готы, – отозвалась Зюка, и летом и зимой, кутавшаяся в сшитую хранительницей шапку с заячьими ушами, – нам-то, что теперь делать?

– Ждать, – мрачно констатировала Пуговка, накручивая на указательный палец локон, – Нас заберут. Утром.

– Почему он просто не отдал нас дочери? – спросила Эньо по прозвищу Птичка.

Для них для всех это было самой странной загадкой. Это обсуждалось, это не было секретом – Мариса, рано или поздно, должна была сменить старую хранительницу. Теперь же, сидя под чужим холодным небом, не имея ни ответов, ни даже догадок, они напоминали рассыпанные бусины.

– Новая хранительница, пусть только она будет хорошей! – Рок-н-Ролл Мама мечтательно закрыла глаза.

– И красивой, – уныло добавила Пуговка.

– Или хранитель. Я слышала – и так бывает, когда основной – не хранительница, а именно хранитель, – отметила Зюка.

– Нет, нет! Только женщина! Только женщина! – возмутилась Жануария, – Никакого хранителя!

Она положила ладонь на землю между ногами, будто бы собираясь пожалеть ее, погладить, как ребенка по голове.

– А я не против хранителя, – пожала плечами Зюка, – Мужчины – тоже люди, хоть немного и того.

Существование всегда почти только из того и состояло, чтобы красоваться на полках уютного шкафа хранительницы Алисы. Они и не могли бы до такого додуматься, что Дом, где они прожили столько, Дом, где остался один из хранителей, придется покинуть. Они непонимающе смотрели друг на друга, когда старик рассаживал их между искусственных цветов. Никак не верили в происходящее. А когда он ушел, оставив – не забыв, а осознанно оставив их – дриада несколько раз порывалась, но так и не поведала подругам о том, что довелось услышать только ей одной, три дня тому – просьбу хранительницы оставить кукол тут, рядом с ней.

«Я хочу проститься с ними. И еще. Я хочу отпустить их» – Споменка четко различала слова, произнесенные слабым голосом в тихой комнате, но и близко не могла допустить реальность подобного абсурда. Никогда, и никакая хранительница кукол не посмела бы поступить так. И сейчас Споменка не решилась озвучить подругам услышанное, в суеверном страхе, что нельзя выпускать такие слова в воздух, дабы произнесенное не сбылось. Даже теперь. Пусть и похоже, что все уже происходит, и происходит наяву.

– А кто это – готы? – нарушила молчание Мурочка.

– Это стражи города мертвых, – поделилась эзотерическим знанием, взятым неизвестно откуда, Дрю, – У них странная тайная жизнь, и о ней совершенно ничего неизвестно! Никому-никому!

– Ой, Дрю! Ой, все! – возмутилась Ингрид, – Вы что, не помните «завтрак гОтов»?

– «Завтрак гОтов»? Нет, – сдвинув брови ответила Жужа.

– Это было, когда хранители подбирали для меня аутфит³, – сказала Ингрид, – а это – дай Глоб⁴ памяти – лет с тридцать тому назад. Вернее, подбирала-то Алиса, а он, – она небрежно кивнула в сторону остановки, – как всегда городил ерунду. Рассуждал, что завтрак, если он готов до полудня, то это вполне завтрак, и о нем говорят, что он готов, а если после – то «завтрак готов» следует говорить с ударением на первую «о». Вроде того, что готы никак не жаворонки. Я ведь тогда и стала готкой, с его подачи.

– Суп-культура, – совершенно серьезно добавила Птичка, – Молодежная.

– Уже триста лет, как не молодежная, – заметила Зюка, – Из них, если кто еще и жив, то одряхлел так, что только и может размышлять о симфонии метеоризма и геморроя, да с завидной цикличностью напоминать внукам, какая в старину была прекрасная жизнь. Как в их время все было чище, светлее и все такое.

– Молодежная, или нет, – сказала Ингрид, – но глаза мне именно с тех пор всегда ставили разные, в честь Брайана Хью Уоррена. Он – главный из них, из готов. Вроде как слепым был, а зрачки его были вырезаны из двух разных камней.

– Они были сделаны из украденных сильмариллей⁵! – внезапно произнес кто-то. Кто-то другой.

Наступила гробовая тишина.

– Сильмарилли, сильмарилли, установленный факт!

Куклы, завертели головами во все стороны. Казалось, голос исходит отовсюду сразу. Олененок подскочил, как ошпаренный, сестры Ирреалики⁶ придвинулись друг к другу.

– Кто ты? – хмуро спросила Споменка.

– Тот, кого вы еще не поминали! – произнес голос, – Впрочем, это объяснимо – вы не на том временном отрезке!

Дриада не слышала, чтобы люди изъяснялись так сумбурно. Что-то смутное из скудных запасов памяти забило тревогу, напомнив: в мире есть твари, которых люди не видят, но до жути боятся.

– Или предстань перед нами, или исчезни, если ты нежить! – Споменка попыталась произнести грозно, однако сама услышала, что вышло не очень.

– Жить-нежить, – расплылся в улыбке невидимый некто, – А кто ты? Жить? Нежить? Скажи ты – и скажу я!

– Не морочь голову! – и снова непослушный голос Споменки дрогнул.

Из-за временного деревянного креста Алисы выплыла громадная голова. Вслед за ней выплыл громадный черный котище, с улыбкой, сочетающей в себе голливудское обаяние и голливудскую же наглость.

– На днях меня назвали прохвостом! А я существо старательное, до крайности покладистое, как могу, сношу эти небольшие скорби. И, все же – каков эпитет, а? Полагаю, я – Кот, С Честью Несущий Свои Малые И Великие Скорби.

– Это все какая-то белиберда! – выдохнула Зюка.

– Знаете, какие были имена у коренных жителей Америки? – спросил незваный гость, – Такие длинные, что завистники собрали войска, и… – кот скорбно закрыл глаза, повел мордой в стороны, не желая верить в драматизм исторического события. Куклы ошарашено переводили взгляды с гостя на подруг, с подруг на гостя, озадаченные не столько внезапным появлением, сколько потоком бессмысленных слов.

– С тех пор никто не желает носить длинных имен. Пусть лучше так: имя мне – Достаточно Честный Кот! – с пафосом произнес зверь, сделал театральную паузу, – Мужчина со своими теориями и пищевыми цепочками!

– А я Мурочка! – фарфоровая малютка, единственная не смущенная речью кота, присела перед незнакомцем в книксене.

– Мурочка! Где ты была сегодня, киска? У королевы, у английской?

На всякий случай кошечка поспешила спрятаться за широкими одеждами Жануарии, с недоверием изучающей зверя. На несколько секунд повисла неприятная тишина.

– Я – Дриада. Дриада Апреля И Просыпающегося Весеннего Леса, – насторожено и без особого радушия, представилась кукла с карими глазами и пепельными волосами, – моё имя – имя из далекого царства под названием Босния – Споменка, что значит – незабудка. Если коротко – Нена.

– Ого! – то ли кот действительно удивился, то ли съерничал, изогнув не по-кошачьи пластичные брови – Босния! Не бывал, не бывал! К стыду своему, никогда не бывал! Обещаюсь, в ближайшее же время, не откладывая в долгий ящик!

– Я Мишель. Хотя когда-то меня звали Дрю, – сказала одна из трех сестер, которую и сама хозяйка именовала, то оригинальным именем, то данным ею самой, пожала плечами – ей и самой нравились оба имени. О третьем имени – Ми-Шесть – промолчала, по вполне понятным девичьим причинам. Впрочем, на ее счастье, подруги использовали его не часто.

– Марго. Можно Маргоша, меня так звала хранительница, – медленно проговаривая, продолжила сестра Мишель по бренду, помянув любимую хозяйку, грустно покосилась на землю под ногами, – А когда-то меня звали Ино.

– Птичка. Если по паспорту – Эньо, – представилась третья из трех, отличающаяся голубоватым пластиком и тревогой в глазах.

– Жужа, – назвалась Жужа, созданная в далекой и загадочной земле Казахстан.

– Ингрид, – сухо представилась Ингрид. Ей, так же, как и Рок-н-Ролл Маме, крайне не нравился кот.

– Пуговка, – назвалась вечно мнительная малышка.

– Жануария, – представилась самая большая из кукол, темнокожая уроженка Бразилии, произведенная на испанской фабрике, – Хотя тот, что оставил нас тут, – она горько усмехнулась, – звал меня Черной Рок-н-ролл Мамой!

– Вот это да! – Достаточно Честный Кот посмотрел на Жануарию, перевел на Споменку, – У вас тут, смотрю имена длиннее моего! А я надеялся удивить!

– Оно из песни⁷, – с досадой пояснила Черная Рок-н-Ролл Мама, – Группа такая, «Алиса», когда-то, была. Это оттуда.

Назвав имя группы, невольно покосилась под ноги.

– А ведь была, была! Лично помню! Бурно сожалею, что моя конструкция не позволяет носить наушники, но… Кинчев!.. Знаете, если прочесть его фамилию задом наперед, то выйдет…

– А это – Оленёнок! – будучи не в восторге от возни с ее именами, перебила Жануария, – Он не говорит. Мы не знаем, почему. Но он очень смышленый малыш.

– Молчит? – изумился Достаточно Честный Кот, и изумление не показалось Споменке искренним. Зрачки цвета золотого чая, полные опасной силы, остановились на малыше. Ей показалось, что он не просто заглянул в серьезные глаза Олененка. В ее представлении, и она не объяснила бы никому, почему и как, но он прогулялся по диковинным внутренним лабиринтам Олененка. Они оба, словно загипнотизированные, замерли на считанные мгновения. А затем кот встрепенулся, заставив кукол вздрогнуть, и выпалил:

– Не терплю!

Повисла пауза, кот откашлялся, добавил:

– Не терплю узнать!

– Чего? – скривилась от недоумения Ингрид.

– Не терплю узнать, каковы ваши планы, детки? Местечко, в общем-то, ничего себе, выбрали, по-своему, даже уютненько! – Достаточно Честный Кот картинно обвел глазами мерцающие в сумеречном воздухе кресты, – Но уже до утра вас наверняка заберёт какой-нибудь местный забулдыга. И хорошо, если донесёт до скупщика старья целыми. А там – кому как повезет! Но дело даже не в том, – блеснув сузившимся зрачком, понизив голос до шепота, произнес, – Еще до зари вас найдет собирательница!

– Собирательница? – нахмурилась Ингрид, – Собирательница чего?

– Крови! – чопорно приподняв брови, сказал Достаточно Честный Кот.

– Собирательница? К-к-крови? – с трудом выговорила Споменка.

– Д-ды-да! Именно! Прокатился слушок по срединным феодам, что вы заинтересовали ее. А то и не ее, бери выше по рангу, ниже по… – кот посмотрел куда-то вниз, будто в бездну, – Но – не возьмусь высказывать догадки, я тварь не высокого пошиба, чтобы знать кого именно, и по какому поводу. И все же, упорно твердят, что факт. Собственно, я к вам именно по этому делу! – Кот заговорщически обвел кукол глазами, – Итак, детки! Каковы ваши планы на ближайшие сутки в свете моего сообщения? Только не корите, ни в коем разе, не корите гонца! Гонец старался ради вашего же блага!

– Собирательница крови – она кто? – настороженно спросила Зюка.

– Бабушка!

– Бабушка? – Зюка посмотрела на кота как на деревенского идиота, – Старушка, собирающая кровь?

– Почему нет? Слышал, со своим ремеслом справляется на «ура».

– Человеческую! – выдохнула Черная Рок-н-Ролл Мама,– Кровь!

– Самую что ни на есть! Твари, обитающие… Да, собственно, обитающие везде, в свое время нарушили кучу всякого такого, чего не стоило нарушать, сбежали от своего Хранителя, и обитают теперь в своих пустынях. Хотя «в своих пустынях» в данном случае – это, пожалуй, и есть то самое «везде». Они вечно голодны, а кровь человека приятна им до умопомрачения. Пожалуй, что и не кровь, но это долго объяснять. Люди, вернее, некоторые из людей, иногда, попадают в ловушки. И, вместо того, чтоб выпутаться, они дрыгаются как мошки в паучьих сетях, впутываясь в другие, гораздо худшие первых – в сети этих самых тварей. В итоге – становятся их слугами. Такими, вот, как она. Правда, зачем ей нужны вы – ума не приложу! У вас ведь крови-то толком нет. Нет ведь?

– Н-н-нет! – от волнения Пуговка чуть не пискнула.

– М-м-да! Но на вашем месте я все равно рвал бы когти. Хотя и с когтями у вас напряженка?

– У меня есть нарисованные! – Мурочка гордо вытянула передние лапки.

– Милые лапки! У меня никогда таких не было!

– И… И куда нам бежать? – Споменка выделила последнее слово, как отдельное, как слишком особое, чтобы оно с легкостью могло слететь с губ, удивилась, что оно вообще прозвучало в их маленькой, такой, всегда уютной, такой домашней, компании.

– Я фанат моря! – мечтательно щурясь, ответил Достаточно Честный Кот, – А она, полагаю, воду не осилит. По крайней мере, в количествах, больших, чем в бутылке «Ессентуков». Прогуляйтесь, для начала к западному берегу. Это через во-о-он те деревья, – кот указал лапой туда, откуда днем кукол принес хранитель, – по тропинке, а там, глядишь – и адресок нарисуется!

– Какой, такой, адресок? – переспросила Споменка.

– Достаточно точный!

Куклы мрачно переваривали навалившуюся информацию.

– Что-то я не поспеваю за Вами! – прищурилась Ингрид, – Вы – кот, но любите море?

– Все коты любят море. Достаточно Честный Кот – кот, следовательно, Достаточно Честный Кот любит море. Против силлогизма не попрешь! Правда, маленькая Кисонька?

– Меня зовут Мурочка!

– Вот-вот, видите, – и Мурочка со мной согласна! Море! М-м-м! Это – особая эстетика! Это вам не вода из-под крана! С шампунем! Бр-р-р! – кот брезгливо поежился, но, вдруг, будто о чем-то вспомнив, задумался. Принюхался.

– Красотка перебирает немолодые лапки в вашем направлении. Д-ды-да! У меня – мурашки по спине, вам бы тем паче не мешкать!

– А если спрятаться? – с надеждой предложила Жануария, – Тут есть где.

– Она удивительно талантлива в деле поисков, – улыбнулся кот, – Настаивать ни в коем случае не стану. Можете притвориться мраморными херувимчиками, поиграть с престарелым человеком в «Горячо-холодно» – почему, в конце концов, и нет? Заодно спросите, почему ее называют собирательницей, и зачем она в неурочное время бродит по погостам.

Кот вытянул левую лапу перед собой, взглянул на воображаемые часы, и воскликнул:

– Прошла треть пути! Треть! Ну и скорость у старушки!

– Откуда Вы знаете? И вообще, почему нам стоит верить Вам? – спросила Ингрид, обращаясь не столько к странному собеседнику, сколько к подругам, побелевших в мел, – Может это у Вас «тю-тю» под черепушкой? Не все дома?

– Давайте называть это так! «Тю-тю»! Самое, что ни на есть «тю-тю»! – кот широко улыбнулся, но Споменке показалось, что различила оттенок обиды в голосе.

– Не обижайся, Котик! – промурлыкала Мурочка.

– Наша барышня, – он скорбно взглянул на воображаемый брегет, – не сидит на месте, и, судя по скорости, что наблюдаю я – она занялась всеми видами спорта сразу! От имени администрации президента, убедительно просим вас не оставаться на ваших местах! Промедление подобно извержению Везувия, а так же последнему дню Помпеи Брюллова, Карла, Петровича и Павловича!

Куклы, все как одна, оторопели от очередной порции чего-то невразумительного.

– Бегите, глупцы! – Достаточно Честный Кот закатил глаза.

– Хи-хи, – засмеялась Мурочка, – А я знаю, это из кино!

– Западный берег, – не без труда соображая, дриада указала туда, куда кот указал ранее, – это там?

– Это там, – подтвердил кот.

– По крайней мере, если все это и ерунда, – сказала дриада, покосилась на Достаточно Честного Кота, – вернемся обратно. Просто вернемся обратно. А если правда… А если правда, то мраморные ангелочки из нас не очень.

Никто не ответил. День давно уже кончился, и все-таки умудрился подсунуть очередной неприятный сюрприз.

Сильный порыв ветра пронес над крестами порванный пакет, дабы запутать в скрипящих ветвях, или налепить на ржавую бочку в бескрайних просторах ближайшей промзоны. Ветер входил в область своего вдохновения. Ветер творил. Набрасывал эскиз не рожденного еще дня нелепыми штрихами, расставляя точки и перекрестья, в которых и сам бы не угадал возможного будущего.

– Пойдем? – робко спросила дриада.

Мурочка уселась у ног дриады, обернув лапки хвостиком, с интересом глядя на остальных единственным глазом, что нарисовали ей открытым.

– Прямо сейчас? – уныло спросила Маргоша.

– А когда? – вопросом на вопрос, безрадостно ответила Споменка, – Потом?

– Вот – вот! – нервно промурлыкал Кот, снова взглянув на невидимый хронометр.

– Я согласна со Неной! – сказала Черная Рок-н-ролл Мама, – Ну, ее, эту красавицу-спортсменку!

Глава 4

Кошки-мышки

– Нам нужен проводник, – сказала Зюка, – Кто-то, кто поведет нас. Мы всего лишь шарнирные куклы, – она повертела кистью, демонстрируя шарнирные сочленения.

– И одна характерка⁸, – отметила Черная Рок-н-Ролл Мама, расправив складки на своих рыжих юбках, – Впрочем, не суть.

– Мы, – продолжила Зюка, – не знаем Вашего мира, а Вы, господин Кот, изволите засылать нас в глухую ночь, не пойми куда. Так, может, и изволите…

– Ну нет! Это ваш путь, и только ваш! С чего старому коту, топтать чужие тропки? Да и море – оно – не так уж и далеко, к утру доберётесь, коли медлить не станете.

– Ха! К утру? – возмутилась Жужа, не веря ушам – К утру! Да человек пешком «к утру» не дойдет! На машине – и то целый день! «К утру!»

– Пару часов, – поправила ее Ингрид, – если на колесах.

– Несколько раз там была, – подтвердила Зюка, – это долгая дорога, пешком туда никто не ходит. Что-то Вы путаете.

Особо сильный порыв взметнул в воздух то ли обрывок газеты, то ли очередной рваный пакет. Олененок проследил, как тот тенью нетопыря отправился ввысь и вдаль, к ночным невидимым радугам, возможно, и к этому самому морю.

– Ну, это как скажете! Я вам сказал то, что сказал! А мне, пожалуй, пора пощадить свои шарниры! Уже слишком поздно, а я всегда слыл послушным мальчиком! – и растянулся всей своей громадной тушей на могильном холмике, почти не оставив куклам места. Девочки сгрудились у подножия деревянного креста, вдавленные в ворох цветов.

– Не боишься, что она тебя самого и сцапает? – спросила дриада.

– Сцапает? – Достаточно Честный Кот открыл глаза, возмущенно выгнул бровь, – А если я ее сам сцапаю?

– Ой-ой! Ты ее поймаешь и съешь? – восхитилась Мурочка. Кот улыбнулся, но ничего не ответил.

– Слышала, ведьмы как раз из котов себе воротники и делают, – проворчала Жужа.

– Нет, детки, это тот случай, когда некто и не хочет меня сцапать, и не может. Полная гармония в отдельно взятом вопросе. Она даже не в курсе обо мне.

– Зато Вы про все в курсе! – фыркнула Зюка, – Кто Вы такой во всей этой истории?

– Обещаю подумать на счет проводника, – сказал кот, зевнул и снова закрыл глаза.

– А все-таки, могли бы нам помочь, – буркнула под нос Ингрид.

– Предлагаю перейти на «ты»! – Достаточно Честный Кот открыл один глаз.

– Эх, – покачала головой Жануария, – Мужчины!

Кот перевернулся на другой бок, демонстративно выбросил лапу в движении, будто желая оттянуть край рукава с часов.

– Половина пути. Ваше время на исходе! – сказал кот, и Споменке отчего-то вдруг стало совсем тоскливо. Она отчетливо увидела, будто со стороны, насколько они беззащитны.

Сильнейший порыв ветра ударил в базальтовую темноту, и темнота содрогнулась, словно глухой, спящий колокол, знающий дурное будущее, но со тщанием хранящий молчание. Дриаде вдруг захотелось взглянуть на невидимый циферблат. Понять, как действует завод диковинных часов. Легким взмахом кисти показать времени, текучей стихии, что не подвластна его переменчивому току. И, как минимум – может захотеть.

Захотеть ударить в дремлющий колокол, расшевелить дурные доисторические пласты мертвой тишины, раз уж они, не приглашенные, обступили со всех сторон.

– Как далеко она сейчас? – неожиданно решительно спросила дриада. Наверное, что-то изменилось в ее взгляде, потому, что почувствовала короткое, но пристальное внимание Ингрид.

«После этого вопроса ничего больше не будет по-прежнему» – подумала она, и по спине пробежал мороз.

И тут произошло странное. Достаточно Честный Кот медленно поднялся. Однако это был не вполне он. Пред дриадой предстал не жирный кот. Она бы не объяснила как, но сейчас видела перед собой пластику идеально высеченных пропорций эллинской скульптуры. Изящную смертоносную машину, выпущенную зачем-то не на поприще охоты, но на поприще красоты и философии.

Зверь потянулся, словно сбрасывая с себя покров.

«Так перед боем орудий сбрасывают с себя брезент» – поняла Споменка, хотя ей неоткуда было знать подобных вещей.

Зверь вглядывался в темноту. Вглядывался далеко. Так далеко, куда никто из них не может заглянуть.

«Он же реальный! Опасный и РЕАЛЬНЫЙ! И происходящее, и то, к чему он нас толкает – реально!» – пронеслось в голове дриады – «И что за день? Что творится? Неужели смерть хранительницы предвосхищает хаос?»

Споменка посмотрела на подруг. Нет, они не видели того, что видит она. Однако, хотя странное существо на них даже не смотрело, они все были, словно загипнотизированы. Раскрыв рты, жались друг к дружке, не ведая, что уже участвуют в древнем таинстве. Таинстве страха. Страха мистического, который гораздо старше животного.

«Они вкусили сей страх» – мысленно проговорила дриада слова, сказанные неизвестно кем и когда, – «Один на всех, вкусили, и повязал он, как повязывает испокон, крепче крови, текущей ли в венах родства, запекшейся ли на ладонях. В страхе слабость, в страхе сила, мудрому же и первое, и второе Птица дает оружием»

Ничего не понимая, Споменка посмотрела на ладони.

«Кровь? Птица?» Перевела взгляд на подруг. Ветер новыми и новыми порывами наносил широкие мазки на свой недобрый холст, и никому не хотелось подсматривать за работой мастера. Не умея чувствовать прохладу, они ежились, словно ощущали ее. Быть может, они ее и ощущали, Споменка больше ни в чем не была уверена. Черная Рок-н-Ролл Мама прижала к себе Олененка и Мурочку, а странное создание, кажущееся котом, вдруг, совершенно невпопад, произнесло:

– Не бойся, они слепы! Их глаза нарисованы и ничего не видят!

Дриаде почему-то показалось, что слова обращены к Олененку. И взгляд опасного существа, подтверждая догадку, действительно, переместился на него. Споменка заметила, что малыш что-то высматривает среди шипящих на ветру деревьев. Там, откуда зверь напророчил приход страшной старухи. Споменка попыталась всмотреться туда, но в кромешной тьме ничего невозможно было различить. Затем зверь и Олененок взглянули друг на друга. С каким-то особым, определенным смыслом, понятным только им двоим. Дриаде показалось, что зверь сказал малышу что-то еще.

«От этого всего кружится голова» – подумала Споменка. И все кончилось. Так же неожиданно, как и началось.

– Водонапорная башня, – произнес Достаточно Честный Кот. Еще не опомнившись, словно вынырнув из большой глубины, Споменка судорожно вдохнула. Все снова было прежним. Достаточно Честный Кот снова был Достаточно Честным Котом. Некоторое время он пробовал на вкус ветер, по-кошачьи щуря наполненные не звериным умом глаза.

– Красотка еще не видит ее, но на вашем месте я бы уже рвал когти. Мадам в ладах с ночными пространствами, а башня – это весьма близко.

– Вы имеете ввиду, то, что она… – неуверенно подала голос Зюка, но зверь не дал договорить.

– Именно! Она очень скоро будет тут, а потом – там, где будете вы! Поторопитесь и с принятием решения, и с его осуществлением! И… – кот изобразил улыбку от уха до уха, – И, в конце концов, все будет хорошо!

– Я боюсь, – тихо простонала Пуговка, и голос ее утонул в порыве ветра, разбавленного отсветом далекого фонаря.

– Не боись, малявка, – Жужа, не понимающая, отчего ей самой так жутко, попробовала ее подбодрить, – я с тобой! – и положила той руку на плечо.

– Сама ты малявка! – вдруг отрезала Пуговка, скинув с себя ее руку.

– Ты чего? – опешила Жужа.

– Сама ведь трусишь, – насупилась Пуговка, – а меня обзываешь!

– Во даешь! – Жужа сделала шажок в сторону и чуть не скатилась с холмика, – Даже если и так, то что?

– Девочки, прекратите! – тихо осадила их Жануария, – Нашли время! – она чуяла, что происходит неладное, но никак нельзя было понять – что именно? Зачем улыбается кот? Что высматривает Олененок в темноте? Что там? Кто там? Господь, кто там?

– Давайте скорее, – она покосилась в сторону невидимой башни, – Она, действительно, идет.

– Мы заблудимся, – проворчала Пуговка.

– Так глазены для того тебе и вставили, чтоб смотреть, – Жужа раздраженно разбила последнее слово на слоги, – Смотреть и думать!

– Ты что себе позволяешь? – дрогнувшим голоском протянула Пуговка, – Думаешь, раз в единственном экземпляре, то и ума больше?

– Не просто единственный экземпляр, я авторская кукла, – грозно и на полном серьезе ответила Жужа, – Но даже не в том суть.

– «Глазены»! – перебила ее Пуговка, – Не в том суть?

– Угомонись уже!

– Да? – зло рассмеялась малышка, – А в чем же, все-таки, наша «суть»?!

– А в том! Решили уходить – надо идти, а не нюни разводить! – процедила сквозь зубы Жужа, – А ты только ноешь, да грызню на ровном месте разводишь!

Пуговка чуть не задохнулась от злости.

– Ха! Вы слышали? А кто…

– Хватит!– закричала дриада, – Прекратите!

– Ты!.. ты!.. – возмутилась малышка, – Ты, что, не слышишь? Она же…

– Да вы что, с ума решили сойти?! – Споменка еле сдерживалась, чтобы снова не сорваться на крик, – Вот, никак без мыльных опер?

– Пусть не подначивает! Пусть… Пусть о своих «глазенах»… – Пуговка осеклась, встретившись глазами со Споменкой, и фраза повисла незаконченной. В наступившей короткой тишине стало слышно, как урчит кот.

– Не сходите… – устало вздохнула дриада, – Не сходите с ума. Без того время летит.

– Ой, все! – сухо отрезала Жужа, метнув гневный взгляд на Пуговку, – Умолкаю!

Первыми с могильного холмика спустились Споменка и Ингрид. Внизу их уже ждала Мурочка. К ним присоединились Жужа и Зюка. Ветер корявыми пальцами проникал под одежду, вплетался в волосы паричков, отчего казалось, что холод пробирает до костей.

«До несуществующих костей!» – отметила про себя Рок-н-Ролл Мама и поежилась.

– Может, найдем себе новую хозяйку, – вздохнула Мишель, – Такую же, только живую.

– Что ты говоришь?! – брови Жануарии вздернулись, – Нельзя так говорить! Она и сейчас слышит нас, – и, чуть тише добавила, – И любит.

– Да? – Пуговка с сомнением покосилась под ноги. У нее окончательно испортилось настроение. Она никуда не хотела идти. Ей вообще сейчас ничего не хотелось.

– У людей есть Бог. Он забирает их в рай. Такие вещи я знаю верно, – авторитетно заявила Рок-н-Ролл Мама.

– Бог? – Пуговка, сдвинув редкие бровки, недоуменно посмотрела на Жануарию, снова под ноги.

– Хорошо им, людям! – вздохнула Маргоша.

– А мы тоже к ней попадем? – поинтересовалась Мурочка – спуск пришелся ей по душе, и она снова вскарабкалась вверх. Жануария лишь печально посмотрела куда-то вдаль.

*****

Как дети, обнаружившие годный для катания заснеженный холм, они по очереди съезжали с земляной горки.

Немного не рассчитав скорости, и плюхнувшись оземь, Жануария, вспомнила детей их хранителей. В этих землях настоящая зима – большая редкость, и коли уж случалось, что снег был дарован тутошним жителям на день-другой, дар всегда оценивался по достоинству – люд, и стар, и млад – высыпал на улицу с санками и без.

Ох, дети! Когда же это было? Куда все ушло? Мариса, дочь Алисы, сама стала хранителем. У нее даже в шесть лет была своя Пуговка.

«А ведь сегодня могли бы быть у нее!» – с горечью и тоской подумала она.

Валентин – она так любила этого симпатичного парня с пушком над верхней губой, носом с горбинкой, не осознавая, воспринимала его, как собственного сына.

У них у обоих теперь взрослые дети, и как же странен ток времени, меняющий все, как в замкнутой лавовой лампе! Сколько лет ушло? Куда?

– Малыш, идем! – позвала Зюка.

Жануария посмотрела вверх. Олененок, не считая непонятного кота, остался один. Он стоял, и просто разглядывал их.

– Эй, малыш! Давай, – поманила его Черная Рок-н-Ролл Мама, – не бойся!

Но он не реагировал. «Все не правильно» – подумала Рок-н-Ролл Мама. Пластиковые волосы пластикового альбиноса подрагивали на ветру. Он несколько мгновений глядел на подруг, причем Жануария могла поклясться – глядел так, будто видит их впервые, потом перевел взгляд чуть выше, куда-то в небо.

– Ну же, Малыш! – нервно, и, даже как-то жалобно, позвала его Ингрид, – Давай, уже не смешно!

– Малыш, ты меня волнуешь! – закатила глаза Зюка, – Какой он малыш?

– Олененок! – позвала дриада. Но тот, повинуясь лишь каким-то своим установкам, никак не реагировал. Глаза его вперились в темноту, все – туда же, от чего по спине у нее снова побежали мурашки. Олененок резко перевел взгляд на черного кота, пристально посмотрел на него, снова перевел взгляд куда-то далеко-далеко, за спины подруг.

И, только когда Жануария решила, что придется взобраться вверх, он очнулся. На четырех лапах, инстинктивно выставляя один бок вперед, с элегантностью кентавра заскользил вниз.

– Ну, наконец! – поймав его, Рок-н-Ролл Мама с укоризной взглянула в розовые глазенки, затем добродушно потрепала малыша по шевелюре, – Что ж ты чудачествуешь, придумщик?

– Все в сборе? – спросила Споменка, впервые осознавая, что ответственность, так похожая на кота-жирдяя, уже всей тяжестью легла на плечи.

– Я тут! Я тут! – отозвалась Мурочка.

– Все, – подтвердила Жануария, будучи на одну-две головы выше остальных.

Будто только проснувшись, они оглядывались вокруг. Словно не просидели тут несколько часов подряд. Будто именно теперь, когда солнце унесло ало-молочный свет далеко, на недоступный их пониманию запад, в почти кромешной тьме увидели больше. Первый шаг еще не был отпечатан на длинной ленте нетронутой тропы, когда большая белая птица, каких никто из них еще не видел ранее, бесшумно пронеслась над ними, заставив вскинуть головы вверх. Мгновение – и она растворилась в густом августовском воздухе.

– Фмоффите, фто я нафла! – услышали они голосок Мурочки из кустов.

В зубах котенка что-то блеснуло. Вернувшись к остальным, Мурочка взяла предмет в лапки.

– Стекляшка, – разочарованно прокомментировала Мишель.

– Это выпало у птицы! – обиделась малышка.

– Птицы? – переспросила Зюка, приблизив стеклышко к глазам, посмотрела сквозь него на далекий фонарь. Передала его Споменке. Изгибаясь от оси в две стороны, тянулись тоненькие прозрачные ниточки.

– Перо! – удивилась дриада.

– Перо ангела! – хмыкнув, ухмыльнулась Ингрид, – Нас осыпают предзнаменованиями!

– Почему нет? – возразила Рок-н-Ролл Мама, – Ты много о них знаешь?

Дриада с тревогой взглянула на могилу, на крест. Кот, вряд ли самый честный кот на свете, притворялся спящим.

– Эй! – крикнула Ингрид, – Может, все-таки, с нами?

Споменка с опозданием приложила палец к губам:

– Тш-ш-ш! Не надо!

Но зверь не отреагировал, и Споменка с облегчением вздохнула.

– Не надо, – тихо повторила Черная Рок-н-Ролл Мама.

*****

Они прошли всего пару могил, когда услышали звуки в темноте. По знаку дриады, шедшей спереди, все замерли. Вдалеке, с той стороны, куда днем ушел старик-хранитель, показалась пляшущая красная звездочка.

Огонек приближался. Вырисовались очертания человека, ведущего справа от себя велосипед. Красный огонек оказался сигаретой.

Мужчина не без усилий держался на ногах, то и дело въезжал передним колесом в клумбу, или цеплял педалью прутья очередной ограды. Не дойдя до них несколько метров, прислонил велосипед к могильной ограде. С трудом присел, закурил новую сигарету. Дриада узнала его – вспышка зажигалки очертила слишком глубоко посаженные рыбьи глаза. Это был тот самый неприятный человек, который приметил их еще при свете солнца. Недобрая глупость зияла во взгляде двумя отвратительными дырами.

«Чур, чур!» – брезгливо поежилась дриада. Кто-то дернул ее за рукав, она оглянулась. Рок-н-Ролл Мама, сверкая белками, беззвучно указывала на клумбу – до нее было рукой подать. До Споменки дошло, что следует срочно спрятаться. Кивнула, недовольная собой – об этом ей стоило бы подумать первым делом.

Одна за другой, они нырнули в маленькую рощицу космей. Благодаря временному ослеплению от язычка пламени, мужчина не должен был заметить ни мелькания белых фигурок в сумраке, ни покачивания спящих цветков на длинных тонких ножках. Да и с чего бы он стал искать их в цветах старой могилы? Наверняка же знал, куда направляется.

Споменка затаила дыхание, когда человек поднялся на ноги. Что-то проворчал, стряхнул несколько искр на утоптанную у забора траву. Вцепился в руль велосипеда, сделал первый шаг, когда она сообразила, что боковым зрением посреди дорожки видит… Мурочку!

«Глупая!» – округлив глаза, мысленно выругала малышку Споменка – громадные колеса, виляя, катили прямо на Мурочку, а она отчего-то весело прыгала, не понимая, что осталась одна, совершенно не подозревая об опасности.

На какие-то мгновенья колеса и ноги великана скрыли от них котенка. Хруст фарфора сопроводил один из тяжелых шагов. Кто-то за спиной дриады в ужасе ахнул.

«А ведь ни царапинки не было!» – в полной прострации пронеслось в голове Споменки. Как очарованная, она проводила чудовище с его дурацкими колесами, все еще тараща карие глаза.

– Ни царапинки… – прошептала Споменка – совершенно не верилось, что все произошло так просто и быстро.

Пьяный мужчина остановился, сплюнул, двинул дальше. Споменке захотелось окликнуть его, призвать к ответу. Наказать. Приказать все исправить. Вот только все силы внезапно куда-то делись.

– Дрянь ты мелкая! – вдруг весело прошипела Зюка. Дриада, ничего не понимая, обернулась. Фарфоровая малышка как ни в чем ни бывало, усевшись между Зюкой и Жужей на пятую точку, по-кошачьи чесала за ухом.

– Как ты?.. Ты почему не… – задыхаясь, спросила счастливая и злая Черная Рок-н-Ролл Мама, – Ты!.. Ты!..

– Ты что, не видела его? – подбоченившись, спросила Мурочку Пуговка, указывая на человека.

Мурочка, на короткое мгновенье сосредоточенно посмотрела на нее, принялась чесать за другим ушком.

– Малыш, следи за нами, – ласково попросила ее Мишель, провела котенку ладонью по головке, – Я бы не хотела, чтобы ты потерялась и осталась тут совсем одна.

– Там была красная бабочка, – деловито пояснила Мурочка.

Пройдя еще несколько метров, человек снова прислонил, чуть не уронив, велосипед к одному из свежих деревянных крестов. Было видно, как он присел возле могилы Хранительницы. Зажег фонарик. Стараясь прижимать луч света как можно ближе к земле, стал шарить в цветах. Потом – вокруг.

– Твою же мать! Твою же мать, Веруня! – луч судорожно шарил и дергался, но обнаружить, естественно, никого из кукол уже не мог.

– Не дадут нашему котику отдохнуть, – улыбнулась Ингрид.

С минуту, приглушенно, путаясь в вязком ветру, звучали обрывки брани. Человек сымитировал кого-то, скорее всего из начальства, обматерил того на чем свет стоит. Пошарил дрожащим лучом по соседним могилам, но ориентиры он запомнил наверняка, поэтому и сделал единственно логичный вывод: опоздал.

Потом послышался негромкий удар – мужчина уронил фонарик. Последовало очень черное ругательство, некоторая возня, затем еще более черное.

– Бедный дяденька! – пожалела его Мурочка.

Бедный дяденька уселся на землю, опять закурил. Сообразив, что зажигалка тоже дает некоторый свет, поводил ею, зажженной, в десятый раз отчаянно вороша цветы на холмике. Огонек потух, он снова смачно выругался.

«Фу таким быть! И похож на гоблина, и ведет себя, как гоблин!» – поморщилась дриада.

Они дождались, когда, уже не так скрытно, разозленный, он возвращался обратно, тарахтя велосипедом, кляня какую-то Веруню, кляня Викусю, кляня Карину, и снова, по кругу их, и других, чьи имена они уже не могли расслышать.

– Изыди, изыди, нежить, и не морочь голову! – пафосно прошипела Ингрид, и девочки, впервые за несколько дней рассмеялись.

*****

Они миновали свежие, затем несколько старых могил, с ограждением и без. Заросли лесополосы приблизились, и стали значительно выше, когда куклы встретили еще одного обитателя города мертвых.

Это был кот. В отличие от их нового приятеля, этот выглядел неприветливо. Поджарый, похожий на поеденную молью шубу, что-то держа в зубах, он несколько мгновений рассматривал их.

– Ой! – прошептала Жужа.

Зверь не сводя с них глаз наклонился и нежно положил нечто на асфальт. Это был мышонок. Кот прижал беднягу лапой, тут же отпустил, поняв, что добыча уже не убежит. Мышиный трупик с надорванным ушком и блестящей царапиной через спину и шею, ничего хорошего не сулил куклам. По-паучьи крадучись, вплотную подобрался к ним, и, будто его никто не видит, стал принюхиваться к странным существам, кивая мордой в такт вдохам.

– Мы не твоя добыча! – ровным, без эмоций, голосом произнесла Споменка, – Мы не еда! Мы – дела рук человеческих! Оставь нас!

Услышав голос, кот отпрянул.

– Мы не вкусные! – нервно улыбаясь, готовая провалиться сквозь землю от страха, пискнула Мишель. Подергивая кончиком худосочного хвоста, зверь снова приблизился. Снова принюхался. Аккуратно тронул лапкой Жужу. Та зажмурилась и втянула голову в плечи. Кот тронул еще раз, уже смелее.

– Мы игрушки, но для человека, а не зверя! – запоздало уточнила Споменка, но коту уже было безразлично. Он даже о мышонке забыл. Жажда зрелища одолела жажду хлеба, и, не успели куклы опомниться, как началась игра.

Жужин паричок улетел, зацепившись за коготь. Пуговкина вязаная блузка белых пастельных тонов, бережно хранимая от моли и пыли, получила сразу несколько непоправимых затяжек и две дырки. Рок-н-Ролл Мама выпучила глаза, схватила пластиковую розу, выпавшую из мусорной тачки, и стала что есть мочи хлестать головореза по бокам.

– Гад, гад! Будь я побольше, уже дал бы стрекача! – кричала она, лупя зверюгу бедным цветком, и еле увертываясь сама.

Не успела Пуговка поправить сорванную кофточку, как была повалена на асфальт прыгающим вокруг Жануарии зверем. Кот вошел в раж, в ход пошли когти.

Первой получила рану Маргоша. Выставив правую ладонь, инстинктивно ограждая себя от опасности, она не столько почувствовала, сколько услышала зловещее «чирк!».

Вогнав когти в юбку Рок-н-Ролл Мамы и зацепившись больше, чем следует, пытаясь освободиться от ткани, елозил бедной куклой по асфальту, как тряпкой по немытому полу. А она голосила, то ли от боли, то ли от испуга. Пуговка и Мишель подхватили, и общий визг добавил в заваруху еще больше сумятицы.

Дриада схватила «боевой» цветок Жануарии. Удар. Еще удар.

«Бестолку!»

Бандит комком отшвырнул от себя темнокожую беднягу, и через мгновение, лежа на спине, энергично жонглировал Споменкой. Парик улетел в мелькающее перед глазами пространство. Когти разодрали юбку от пояса до колена, оставили отметины на спине, шее, ладонях. Разворот – и она полетела в траву, сильно приложившись затылком о камень.

Эстафету с розой перехватила Ингрид. Кот гротескно отпрыгнул. Увидел цветок. Наскочил на ее. Не стал игриво заваливаться на спину, прыгать вокруг, да около. Схватил Ингрид зубами за голову. Ей повезло – ни один из клыков не попал в глаз. Стала бы она слепой, или нет – тайна, которую никогда потом не хотелось знать.

Жужа и Птичка попытались оттащить зверя за хвост. Заведенный, он не обратил на это никакого внимания. Даже не заметил, как разбросал их. Много позже, отказавшись исправить маленький скол в мастерских металлического города, Птичка с гордостью рассказывала о приключениях, каждый раз демонстрируя его под левым локтем.

Ингрид, вопя, выпала из каштаново-черного паричка. Один из зубов, все же, прочертил царапину по правой стороне. Потом, увидев себя в ведьмином зеркальце, она будет делать вид, что сердце не обливается кровью – шрам прошел по правой скуле, через изящно нарисованную бровь, через лоб.

Олененок глазел на все это не смея пошевелиться. Наконец, получил и свое. Кот прыгнул к Мишель, и сбил малыша с ног. Олененок почувствовал, как скрипнул пластик в заднем левом колене. Не пойми откуда вылетела, и ударила в бок Мурочка, и Олененку показалось, что она… смеется!

Кот пнул Жужу, швырнул Мишель, где-то между ними мелькнула малышка Мурочка. Кто-то плакал, кто-то хрипел от одышки, но кот играл ими беззвучно. И это было самое неприятное. Это просто взбесило Зюку.

То ли троглодит выбил у Жужи затылочную панель, то ли ее сорвало ударом об асфальт – она ползала на четвереньках, дезориентированная, ища кусок своего затылка, а кот раз за разом толкал ее, не давая найти равновесие.

Подскочив к хищнику, Зюка вцепилась в длиннющие, жесткие усы, во всю мочь закричала, прямо в морду:

– Отстань от нее!

Кот не ожидал такого. Он тихо зарычал, Зюка потянула сильнее.

– Ты не понял?

Зверь оторопел. Внезапно стало слышно, как плачут Пуговка и Мишель, как тяжело дышит сидящая на заду Жануария.

От избытка ярости Зюка никак не могла отдышаться. Она сжала, и натянула усы изо всех сил. Кончик хвоста замер, стало очевидно – сейчас произойдет взрыв, и короткое путешествие завершится.

И вдруг откуда-то из глубины кладбища раздался низкий рык. Настолько громкий, что эхо разнеслось по округе.

– Мамочки! – пискнула Мишель.

– Это еще что?! – в священном ужасе выдохнула Жануария.

– Годзилла! – прошептала Птичка, вслушиваясь в последний отзвук чудовищного раската. Кот вжался в асфальт, выпучив глаза, и даже не видя перед собой Зюки. Кончик хвоста сник. В небе затихло. Зверь наблюдал.

Затем хвост дернулся снова. Вызывающе и нервно. Кот вспомнил о Зюке.

Они, как ковбои на дуэли, глядели друг на друга – куклы на зверя, зверь – на них, не решаясь пошевелиться.

– И что нам теперь делать? – ища в небе признаки годзилл и птеродактилей, просипела Ингрид. Споменка судорожно размышляла.

– Отпусти его, – наконец процедила она сквозь зубы. Зюка не реагировала.

– Зюка!

Правый ботинок чуть подался назад. Кот зашипел. Тихо, на пробу. Оба замерли. Споменка заметила – подруга ослабляет хватку. Кот снова зашипел, угрожающе выгнув спину.

Однако снова раздался рык ночной твари, больше похожий на гром. И уже ближе.

Кот, как ошпаренный, отпрыгнул. Зюку отбросило, но она сохранила равновесие. Задыхаясь от ярости, подалась к нему, но Жануария успела ее удержать.

– Уходим, – медленно процедила сквозь зубы дриада, – если что – ныряем под ту ограду! – кивком головы указала на следующую могилу, увитую плющом. Железная решетка никак бы их не спасла, однако, узнать об этом беглянкам не довелось.

Кота заклинило. Видно было, как в нем борются азарт и страх, и последний побеждает с неприличным для молодого самца отрывом. Щурясь, он принюхивался, резким движением головы и мускулов реагируя на каждый порыв ветра, ловя малейшие звуки в окружающем сумраке.

«Бойся, бойся!» – злорадствовала Споменка, хотя и самой не хотелось проверять, что за монстр выйдет из темноты.

– Парики! – вскрикнула Зюка, заставив кота вздрогнуть, – Парики надо забрать!

– Малыш!.. – только и ахнула Рок-н-Ролл Мама – Пуговка рванула к коту, выхватила деталь Жужи прямехонько из-под его морды. Кот снова вздрогнул, зарычал. Но напасть не посмел.

– Боишься! – тихо прорычала Споменка.

Косясь на хищника, они собрали с асфальта все, что увидели.

«Стоп, а где мышонок?» – вдруг задалась вопросом дриада. «Сбежал? Как?!» Скользнула взглядом по сторонам. Его нигде не было.

Пуговка и Мишель суетливо прилаживали Жужину затылочную часть. Никогда раньше им не доводилось делать работу мастера, а уж тем более при таких обстоятельствах. Когда паз, не без усилий, войдя в свою ложбинку, щелкнул, и Жужа подняла голову, Жануария похолодела от ужаса.

– Ой! – пискнула Пуговка, закрыв ладошками ротик. Правый глаз Жужи запал, и теперь была видна только половина зрачка. А вместо левого… Вместо левого зияла черная дыра.

Жужа встала, пошатнулась, обняла Пуговку.

– Спасибо! – произнесла она пересохшим голосом.

– У нее шок! – сдерживая слезы, прохрипела Рок-н-Ролл Мама.

– Уходим! – прервала их дриада, – Без суеты, Ингрид, первая!

Они обошли кота по широкой дуге, под прутьями ограды. Мурочка проводила кота томным взглядом, и даже остановилась, чтоб, состроить глазки. Жануария, заметив сие противоречие здравому смыслу, схватила ее за лапку, увлекла за собой.

– Ты что? Тебе нравится этот… – шокированная, она не смогла подобрать подходящего ругательства, которого бы был достоин налетчик, но которое при этом стоило бы впускать в детские ушки, – Этот …бандит?

– Он такой веселый! – промурлыкала малышка, – Можно с ним потом поиграть?

Черная Рок-н-Ролл Мама приостановилась, но не нашлась, что сказать в ответ.

– Это тот большой котик так громко рычал, да? – спросила Мурочка, когда они ушли достаточно далеко.

– Да уж никак не корова, – меланхолично сказала Зюка, трогая царапины на коленках.

– Достаточно Честный Кот, – голосом, не терпящим возражений, ответила Жануария.

– Шел бы уже вместе с нами, и не выделывался! – проворчала Ингрид.

– Кусь! Кусь! – радостно запрыгала Мурочка.

Глава 5

Кровь Хранительницы

Ведьма ступила на землю мертвой крови. От особой энергетики, которую ни с чем нельзя спутать, почувствовала прилив сил. Даже боль в суставах притупилась.

«Годное было бы место для ночлега. Правильное. Жаль, нельзя…» – подумала она, закусив губу, провела ладонью по мрамору креста, украшенного позолоченными буквами и датами. Поблекшей позолоте нечего было сейчас отразить – ни луны, ни фонаря, и, промолчав в ответ, она потухла под сухой старушечьей ладонью.

Перемещаясь между могил, проворно и бесшумно, как черная сколопендра, без труда нашла окраинную зону, где кровь еще несет в себе ценную память: страхи, злобу, отчаянье. Пища богов. Пища богинь. Как не понять хозяев, если даже она чувствует эти букеты, разноцветные, невообразимо дурманящие? Будто ты голодный нищий на ярмарке. Младенец под набухшей грудью.

Она бы и сама сейчас присосалась к этому сладостному соску, свернувшись в позу эмбриона. Созерцала бы нити мира и трех кудельниц. Созерцала бы черноту вселенной, нескончаемые оттенки черноты. Созерцала бы угасание звездного света в блаженной пустоте.

Но нет у нее сего инструмента. Все, что есть – стеклянная, похожая на веретено склянка, данная каждой из них Ламашту. Двенадцатая и последняя по ее договору. С запечатанной в нее кровью, собранной за последние шесть с половиной долгих лет. Не принадлежащий ей накопитель, сладкая радиация из которого только лишь подпитывает силы. Замораживает, и вбирает в себя ее собственные страхи и отчаянье, впитывая в темные воды яд отсроченной старости.

Она нашла самые свежие точки зоны, потом из них – самую свежую. Оценивающе взглянула на холмик. Кто-то разбросал цветы. Сиротки? Они самые? Кто и почему оставил их тут? Зачем безобразничали? Этих деталей змей не открыл. Что ж, по крайней мере разбросанные цветы – косвенное подтверждение его слов.

Ведьма потянула носом воздух, и сладкая истома прошлась под кожей спины. Она не планировала, совсем не планировала, понимала, что спешит, но, таки поддалась искушению. Собирательницам не позволено вкушать от трудов своих, но сегодня все иначе. Редкий шанс, если не испробовать дурманящего нектара, то хотя бы обонять его. Да и сила лишней не будет.

Она неуклюже опустилась на колени, и жадно вогнав в рассыпчатую землю пальцы, прямо туда, где несколькими часами ранее нечто похожее делал старик, призвала кровь умершей, произнеся на мертвом вавилонском одно лишь слово. По мышцам и коже сладкой судорогой прошелся мороз.

«О-о-о!» – кряхтя, застонала старуха, изогнув спину в экстазе. Поясницу, а затем и все суставы зашлись от щекочущей истомы. Старуха часто задышала, скрипя и сипя нездоровыми мехами.

– Скудель! Кудель! Пряха! Прах! – вырывалось то вместе с горячечным выдохом, то протискиваясь между стиснутых зубов, создавая сиюминутную гармонию видения и логики.

– Ткут! Прах! Ткут! Прах! – рычала она в полусознании, когда ей пригрезились полдюжины женских рук, чертящих знаки между звездами, знаки, наполненные сейчас тонкими смыслами, такими тонкими, что ради них стоило бы остановить Землю, дабы им вняли ангелы и Бог.

Но только нет Бога – есть бледный зверь, мраморный как крест, с позолотой знаков на шее, и он идет вслед за ней, вторя и вторя:

– Тут-Ткут-Прах! Тут-Ткут-Прах!

Легкие вдыхали тяжелый воздух, ум захлебывался от истории крови. Невидимые тексты горя и страхов, отчаяния и страхов, злобы и страхов – бесконечно распускающаяся роза, заманивающая в свое нутро, роза дурного алого цвета, роза почерневшей крови – она впитала в себя женщину, опутала лезвиями букв, электричеством растянутых в нити слов, опутала страшными свитками, полных текстов гнилого лимонного колера.

Тексты проносились и проносились. Выкладывали перед ведьмой жизнь обладательницы крови, и тут же растворялись в черных водах Леты. А она, хоть и не стремилась ничего узнать – совершенно незачем, – но, поневоле, прониклась некоторыми деталями жизни умершей.

– Сестра, – неконтролируемым, дрожащим голосом выдохнула ведьма, сама не зная, почему. А через несколько секунд стала приходить в себя. Судорога, сводившая мышцы спины, ослабла, мерцающие зрачки выползли из-под верхних век. Гудящий колоколом на несколько секунд сдавило обруч вокруг затылка и висков. Женщина зажмурилась, выдавив влагу из слезников, замерла.

Выдохнула. Еще раз, и еще. По телу прошла череда мелкой дрожи. Старуха выдыхала, как когда-то, после единственного в жизни, давно забытого оргазма. Не открывая глаз, вспомнила о произнесенном только что слове. Но поток видений ушел, цельность их восприятия сошла на нет. То, что она видела и понимала секунды назад, выветрило начисто.

Осталось только слово. Она приняла сидячее положение, просидела еще с минуту, чтобы не свалиться от головокружения. Кое-как очухалась. Вспомнила, что теряет драгоценное время.

«У тебя важный день, Лиса, ты сегодня, похоже, таки, сменишь хозяина» – напомнила она себе, и тут же зашлась в истеричном смехе, быстро переросшем в гогот ополоумевшей. Смеялась не от того, что что-то показалось смешным, скорее – из-за остаточного эффекта того что дало «обоняние» крови. А потом нашла и смешное. И уже хохотала от того, что все так странно и страшно. Что ничего из предстоящего ей не по силам. От того, что как дура повелась на обещания змея. И от того, в конце концов, что в состоянии аффекта назвала усопшую сестрой.

– Обосраться и не жить! – пыталась выговорить она, шлепая себя по сухим ляжкам, – Обосраться! И не жить! – и черный ветер хохотал вместе с ней, щекоча десны и небо, заглядывая в щели между зубов, занося микроскопические частички заразы в слезники.

Внезапный рокот, выросший ниоткуда, перекрыл шипение ветра над кладбищем. Ведьма, чуть не подавившись остатками смеха, вскинула глаза к темной рыбине, пронесшейся почти над кронами.

– Авиаторы херовы, – просипела она. Грохот вертолета стих, почти так же резко, как и появился. Ведьма прокашлялась, кое-как поднялась на ноги, чуть отрезвленная, начала, наконец, действовать.

Первое, что пришло на ум – прах ищейки.

Она хорошо помнила его. Джек. Джеки Чан, как они его звали. Даровитая была псина. И вообще – ласковая.

Это была поздняя осень. Ала заманила Джеки Чана в заброшенную халупу на окраине Ялты, где они ее откармливали специальными снадобьями. Собирательницы, их малый круг, привязались ко псу за несколько месяцев, а пес, похоже, забыв старых хозяев, привязался к ним, молодым дурам. Они-то, наивные, разыгрывали холод и безразличие. А Ламашту ждал, когда между ними и животным образуется связь.

Всеми ожидаемый день настал, и Ламашту спалил беднягу. В обряде участвовали все. Никто не откосил. После их напоили дешевым пойлом, и, под утро, как она помнит, весьма завидовала Джеки Чану.

Ведьма достала хранимую в саквояже жестяную баночку из-под какого-то дорогого китайского чая. Бережно, чтобы не рассыпать порошок, раскрыла ее. Высыпала на язык щепотку, пережевала. Пробурчала нужное для приведения сил порошка в действие. И мертвая псина отдала свой дар. Недоступное человеческому обонянию стало обоняемым.

«Ткачихи праха! Да они в сплошную синтетику одеты! Слишком много синтетики!» – удивленно отметила она, когда выделила из многих потоков нужное, и учуяла тонкие нити, что протянувшись далеко в темноту, прочь от могилы.

«Красивые» – подумала она, попробовав взять один из ближайших концов пальцами, но тот непослушно растворился. Ведьма довольно оскалилась.

«Тут ткут прах!»

Ей нравились такие штучки. Почему-то в голове воскрес такой факт: коли кошка сожрет ниточку «дождика» с новогодней елки, то через некоторое время тот вылезет из зада. Щель улыбки, излишне эмоциональной, разошлась еще шире. Ведьма перебрала еще несколько дымчатых ниточек.

«Как пупырку лопать!» – каждый раз она вспоминала про пузырьки упаковочной пленки, вспомнила и теперь, – «Как, маму твою, пупырку!»

Но, вспомнив о цели, которая отдалялась от нее все дальше и дальше, всполошилась. Поспешно вставила коробочку с прахом Джеки Чана в один из узеньких тканевых пазов внутри саквояжа, и, как можно скорее, последовала по следам обещанных, и, похоже, таки, реально существующих, детей.

«Ды-да! Сегодня день такой – меняю хозяев, как перчатки» – мрачно, и, уже сосредоточенно подумала она, отметив знакомое ощущение резиновости во рту, что-то такое же в пояснице, и поспешила, дабы не пришлось снова жевать это пережженное дерьмо.

Бледная тень серого быка, именующего себя Алеф, последовала за собирательницей.

Глава 6

На тропе

Шелест переполнял новый мир, разверзшийся над, под, и вкруг идущих. Перешептывание ветра и растительности иногда превращался в самый настоящий спор, иногда – в перепалку. Тогда сорванные листы и ветки трещали и сыпались на тропу, пугая идущих.

Среди шумов этих, бледной Кипридой, явилась какая-то местная владычица ночных зверьков и сумрачных созданий. Ее присутствие, за то время, пока они брели среди поскрипывающих деревьев, слышали, и ощущали, и даже видели саму несколько раз, пусть и самым краешком глаза, мелькнувшую в темноте, не только дриада, но и каждая из участниц побега.

Она боязливо подглядывала, пытаясь понять – кто они такие, эти странные путники? Чего понадобилось им в ее владениях? Сумрачная фигурка, то робко вырисовывалась среди полных черной зелени ветвей, то брела бесшумно за ними в темноте на почтительном расстоянии, не пытаясь его сократить. Иногда, осмелев, прокрадывалась чуть вперед идущих, поблескивая совиными глазами из темноты.

– Выйди к нам! – как можно ласковей позвала ее дриада во внимательной тишине замерших подруг, и ветер позволил произнести так, чтобы зов был услышан. Но богиня загадочного мира замерла, уйдя от ответа, и больше не являлась, удалившись по своим неведомым и тихим делам, если кому и понятным, то разве что одной дриаде.

В мире оказалось огромное количество звуков, которых они никогда не слышали, а если и слышали, то – только за окном, все равно, как из соседней галактики, ничем не грозящие, даже любопытные, а теперь…

Теперь эти звуки угнетали. Гул и ной ветра в высоковольтных проводах. Старческое кряхтение, ахи и охи стволов. Тревожные писки, возня и шуршание среди ветвей и в траве, когда кто-то из невидимок настиг кого-то, а кто-то с болью встретил смерть – все это предвещало совсем не ту жизнь, которую знали куклы. Невидимки, невидимки, невидимки! Бескрайний, мир невидимок и их страшно загадочных дел! Опасные знаки и голоса невидимок, обрывки их песен и воплей, заставляли вздрагивать и озираться, вздрагивать и озираться.

«Чего же ждать от собирательницы?» – нервно размышляла Споменка, проматывая по кругу одни и те же вопросы, и даже близко не подходя к ответам: «Собирательница крови… Что это? Она, что – реально собирает кровь? Где? Как? Убивает?»

– Совсем не так я себе все это представляла, – поделилась с ней Ингрид, когда они проследовали мимо утонувшего в темноте ржавого дизельного мотора, сердца умершей в далекие времена доброй машины, овитого и заросшего теперь бурьяном.

– Совсем не то, – уныло согласилась Споменка. Оглянулась на темную груду металла. Приостановилась.

Листья лопуха, изнуренные затянувшимся зноем, поникли, открыв часть спящего существа, давно утратившего должный вид, забывшего все – творцов, их заботу, жизнь и род службы. Забывшего даже самого себя.

«Ты ведь – тоже создан человеком, как и я, чтобы жить. Создан творить пульс, разгонять кровь, и был выброшен у случайной тропы» – пораженная неожиданным открытием дриада попыталась мысленно обратилась к обломку странного существа на языке, не доступном стали и железу, но, тем не менее, ей показалось, что попытка не осталась тщетной. Почувствовала, как что-то в этом куске окислившегося металла дрогнуло, шевельнулось. Что-то неуловимое. И… потеплело!

Дриада приложила ладонь к шершавому боку дизеля, и услышала тихое, еле уловимое эхо.

– Хронос? Это же песнь Хроноса! – слова родились сами, и напугали Споменку. И, уж тем более, вряд ли они могли утешить умирающее существо. Ей стало не по себе, а оно тяжело сделало вдох, и шипящее эхо внутри ржавого металла поглотило все без остатка, не оставив ничего для выдоха.

«Хронос пожирает его!» – осенило Споменку, и теперь она скрыла это от страдающего. С отчаяньем, поняла, что сама коснулась беды, в которой не в силах помочь. Снова услышала такой же, с трудом, по крупицам, собранный вдох, и – снова всепожирающее тихое эхо.

«Насколько же бессильны обладающие жизнью!»

– А все-таки, ты не так уж и одинок! – указала она на растения, окружающие его, но с ужасом поняла, что – мимо.

Ей открылась совсем тоскливая правда. Умирающий окружен такими же, как и он, смертниками. И даже еще более эфемерными, чем он. Обреченного окружали уснувший осот, чахлая от жизни без солнца лебеда, вконец иссохший лопух. Растения, чующие близость осени, и понимающие сейчас больше, чем понимали весной – прорастающую сквозь стебли старость, принимающие скорый свой предел, а пока радующиеся звездам августа, что наблюдают за их тихой и скоротечной юдолью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Да, да, ни у первого, ни у второго гетерохромии не было и в помине. Но не все же об этом обязаны знать!

Вернуться

2

Английский. mistress. – устар. Госпожа, вежливое обращение к женщине.

Вернуться

3

Аутфит – одежда для куклы.

Вернуться

4

Персонаж из мультсериала «Время приключений».

Вернуться

5

Сильмарилли – драгоценные камни из «Сильмариллиона», произведения Дж.Р.Р. Толкиена.

Вернуться

6

Подразумеваются три куклы одного производителя – IrrealDoll.

Вернуться

7

«Черная рок-н-ролл мама» – песня группы «Алиса» из альбома «Черная Метка».

Вернуться

8

Характерные куклы – вид коллекционных кукол.

Вернуться