В. В. Королев
Самый страшный день войны

От автора

«От героев былых времён
не осталось порой имён.
Те, кто приняли смертный бой,
стали просто землёй и травой.
Только грозная доблесть их
поселилась в сердцах живых…»

Евгений Агранович, поэт-фронтовик

Эта книга рассказывает о подвиге девушек-зенитчиц, которые первыми встретили у северной окраины Сталинграда немецкие танки. Немцы рвались к Волге. Танков было много, более ста. А девчонок – даже меньше сорока, они входили в состав 1077 зенитно-артиллерийского полка противовоздушной обороны. Все необстрелянные, только что добровольно вступившие в Красную Армию и наскоро обученные.

В тот страшный день, 23 августа 1942 года, армада вражеских самолётов методично, час за часом уничтожала волжский город. Зенитчицы не могли стрелять по фашистским стервятникам – не было такого приказа. Был приказ: во что бы то ни стало остановить стремительно мчащиеся к Волге танки. Потому что в тот час задержать немцев больше было некому.

Это правдивая история. Это был их первый и последний бой. Девятнадцатилетние девушки против целой дивизии вражеских танков. Они победили ценой собственной жизни. Выжить удалось единицам. Лишь спустя годы имена всех погибших станут известны. Очень многие до сих пор считаются пропавшими без вести, потому что их тела так и не были найдены.

У автора не было цели создать широкое документальное полотно о подвиге девушек-добровольцев. Цель книги была другая – написать художественный рассказ о коллективном подвиге. Когда героизм массовый, позволительно не называть подлинные имена героев. Разве кто-то сможет назвать поимённо 28 героев-панфиловцев, всех защитников Брестской крепости, Аджимушкайских катакомб, других локальных битв тех страшных 1418 дней и ночей Великой Отечественной? Нет, конечно. И потому в книге все имена вымышлены. И рассказано подробно лишь о шести девушках, об одном боевом расчёте. Причина простая: судьба у них оказалась одна на всех. И победа – одна на всех.

О подвиге юных зенитчиц мало кому известно. А знать должен каждый. Мы все обязаны поклониться этим девушкам за тот великий бой, с которого началась наша победа в Сталинградской битве.

В. В. Королев, кандидат исторических наук, член Союза писателей России, победитель всероссийского литературного конкурса «Герои Великой Победы»

Глава 1
Незадолго до того дня

Глафира

«Наш паровоз, вперёд лети!
В Коммуне остановка.
Другого нет у нас пути —
В руках у нас винтовка».

А. Спивак, Б. Скорбин, комсомольцы 20-х годов

Дом у них был крайний. Как из калитки выйдешь, сразу направо, метрах в десяти – мостик через ручей. Вверх по нему и надо идти. Чем ближе к депо, тем сильнее пахнет машинным маслом. Этот запах Глафе был люб с детства. Отец приходил с работы весь чёрный, насквозь пропитанный маслом и с головы до ног обсыпанный угольной пылью. Железный саквояжик, маслёнка с длинным клювом – с ними он даже на фотографии есть.

– Мы – путейцы!

Он даже маму так не любил, как свою работу. А когда мама умерла в тридцать шестом, он, вернувшись с кладбища, всю ночь просидел за столом, а утром молча ушёл в депо. Тогда Глафа поняла, что о сестрёнке теперь ей заботиться. Голодное было время. За зиму совсем оголодали. И по весне пошла она наниматься на работу. Из калитки направо, вверх по ручью, знакомой дорожкой. За восьмисотграммовой путейской хлебокарточкой – иначе им было не выжить.

Не положено? Даже четырнадцати нет? Да сколько отец скажет, столько лет ей и будет. Кто посмеет возразить лучшему машинисту паровоза? Он самого Дзержинского видел в Москве! Во всём депо – или даже выше бери, в управлении дороги – кто не знает Петра Петровича? Он ещё на «щуке» начинал в восемнадцатом году. А вы его почётный знак на праздничном пиджаке видели? «Ударник Сталинского призыва» – это же почти как орден! Петрович первый на Юго-Восточной железной дороге такой знак получил.

Отец сказал в отделе кадров, что ей скоро будет шестнадцать, и Глафиру взяли помощником нормировщицы. Вот и всё, детство кончилось. Первую зарплату решили отметить по-семейному. Отца только что перевели на новый паровоз марки «ФД». Огромный, с шестиосным тендером, на поворотном круге в депо едва поместился. Красные колёса с Глафиру ростом. Зверь, а не машина. Вот и предложил отец укротить этого зверя.

– А давай, Глашенька, баню ему устроим? Беги домой за тряпками!

Сам купил пол-ящика «Земляничного» мыла, и они втроём – отец и Глафа с сестрой – весь выходной тёрли своего «Фёдора», пока тот не стал благодарно отфыркиваться ароматными пузырями и белой невесомой пеной. Потом все трое залезли в кабину, и отец повёл укрощенного зверя из депо. Запах был – на всю округу! Свободные от смены осмотрщики вагонов, сцепщики, ремонтники и прочие спецы-путейцы дивились на это чудо.

– Ну, Петрович, ты даёшь!

Поворотный круг тогда уже был на электроприводе, и всю геройскую семью дважды прокатили с почётом, как на карусели.

Год она пропустила в школе. Осенью вернулась за парту. И зажили они с сестрой. В свободное время учила её делать керосинки, похожие на железнодорожные фонари, помогала с уроками, но это редко – весь дом на ней, какое уж тут свободное время. Утром, как первый гудок разбудит, – отца накормить, сестрёнку в школу проводить, самой собраться. Комсомольские поручения – бегала по посёлку, забыв про огород, а вечером ещё отца уставшего с работы надо встретить, сестрёнку спать уложить. И так изо дня в день. Вот где карусель-то!

Уставала иногда так, что хотелось всё бросить, вернуться в депо. Планов после школы никаких иных – только в железнодорожный. Иногда уходила из дома, просто походить по путям: отец в рейсе, в родное депо уже не пустят, там всё строго стало.

Ходила, смотрела, как блестят рельсы на солнце, вдыхала такой родной масляный запах. Однажды нашла между шпал стеклянные шарики от железнодорожного отражателя, красивые такие. Сестре подарила, пусть останется на память о детстве.

Школу окончила двадцать первого июня. После торжественного вручения аттестатов зрелости всем классом пошли рассвет встречать в степи. Было так здорово! Сидели на кургане, чтобы Дон было видно. Сначала песни пели, потом слушали цикад и тишину. Просто молча смотрели, как небо светлеет на глазах, становится розовым, потом солнечно-жёлтым, потом острый луч по глазам ударил. А травка зелёная, степь полынью пахнет. Где-то далеко-далёко встречные составы гудками обменялись: «Вижу твой хвостовой вагон – всё нормально!» И снова тихо…

Назавтра было воскресенье, и Глаша договорилась с отцом, что утром, как вернётся, все втроём поедут в зоопарк. Только позавтракали, начали собираться, а тут Молотов по радио:

– Граждане и гражданки!..

Ещё хотела, смеясь, поправить: мол, в «гражданках» ударение почему-то поставлено на первом слоге, а надо на втором. Да не успела, война…

Подала документы в железнодорожный. Все тогда думали, что война – это ненадолго. А институт вдруг стали готовить к эвакуации. Забрала обратно документы. Пришла в депо:

– Примете?

– Сдашь экзамены на машиниста – паровоз тебе доверим. Глядишь, может, тоже станешь, как Зинаида Троицкая, «путейским генералом в юбке». А пока не сдала, опять нормировщицей походи! Фуражку с красным верхом надо заслужить…

Всё правильно, тут слово отца не поможет, сама уже взросленькая.

Странное лето сорок первого пролетело быстро. Сестру бабушка увезла к себе, от греха подальше. С отцом виделись редко. А в ноябре немцы подошли вплотную к городу и как-то неожиданно быстро взяли Ростов. Через неделю наши выбили их, но путейцев ещё до оккупации перевели кого куда – в Орджоникидзе, Астрахань, Сталинград. Глафира оказалась в Астрахани, а отец стал водить военные составы на Орджоникидзевской железной дороге.

Работы на новом месте было много, не соскучишься. А по весне ей вдруг невыносимо захотелось домой. Она бы ещё долго колебалась, одной проситься или ждать возвращения отца, но случайно встретила на первомайской демонстрации знакомого по Ростову.

– Слушай, Глафира, на строительство новой ветки дополнительный набор идёт – хочешь?

– Куда ветка? На Боярку? Как у Павки Корчагина?

– Куда – это секрет. Если согласна, сама всё потом узнаешь.

Согласилась. Оставила записку отцу и через два дня уже принимала дела в штабном вагончике мостопоезда в Кизляре.

Этого города, когда-то крупнейшего торгового центра на Северном Кавказе, по населению превосходящего Одессу, Полтаву и даже Харьков, практически не существовало. Нет, всё оставалось на местах, всё было цело – дома, площади, рынки, молельные дома разных религий. Не было в городе только людей. Все, абсолютно все строили за городом железную дорогу. Инвалиды, старики, женщины, дети – кто только мог ходить. С арбами-подводами, одеялами-подушками, мотыгами-лопатами – со всем скарбом они ушли из своих домов и возводили в калмыцкой степи многокилометровую насыпь, укладывали на песок шпалы и рельсы.

Начинали этот секретный объект ещё летом сорок первого. Потом строительство потихоньку заглохло, а когда Ростов пал и немцы перерезали главную нефтяную магистраль, всем стало ясно, что бакинская нефть под угрозой, а это значит, что Красная Армия может остаться без топлива. И мы тогда проиграем войну, погибнет страна. Выход один: срочно проложить в калмыцкой степи три с половиной сотни километров железнодорожных путей. Любой ценой!

Сначала Глафира была нормировщицей, кладовщиком, завхозом. Научилась ездить верхом. Научилась ругаться с начальством, выбивая сверх положенных нормативов лопаты и кирки, головные уборы и рукавицы, еду и питьё. Тысячи человек строили эту дорогу Кизляр-Астрахань. Их надо было накормить, обеспечить всем необходимым. Люди работали без выходных, падали от усталости, болели. Но больше всего страдали от песчаных бурь и жажды.

– Вы что, не можете сюда привезти воблы? – орала Глафира на астраханских снабженцев по телефону.

Солёная рыба воду в организме задерживает, если полчаса вытерпеть жажду, пить потом меньше хочется. Выбила землекопам целый вагон рыбы. Из шпал и брезента научила навесы делать – одна смена спит в тени, другая работает. Так по очереди, по двенадцать часов. По сотне человек в бригаде.

На стройке её уже все называли уважительно – Глафира Петровна. А то и просто по отчеству, как отца в ростовском депо. Один мальчик, черноволосый, кудрявый, всего-то лет на пять младше, однажды назвал её тётей.

– Тётя, пить! Во-ды! Пажалюста!

Смешно, тётя в девятнадцать лет. Дала ему свою фляжку.

– Иди под брезент, поспи!

Большая часть пути от Кизляра до Астрахани была уже готова, оставалось километров двадцать, когда в небе появился немецкий самолёт-разведчик. Глафира увидела его из окна штабного вагончика.

– Странный какой-то самолёт, фюзеляж сдвоенный!

– Ну, всё! – выругался военный комиссар. – Кончилась мирная жизнь!..

Самолёт крутился над ними минут десять. Через два часа прилетел снова. Прошёлся вдоль готового пути, развернулся, ещё раз пролетел над головами, потом взревел мотором, забираясь ввысь, и вдруг понёсся оттуда прямо на людей. Две чёрные точки выпали из него.

Рвануло так, что аж рельсы подпрыгнули, шпалы разбросало, подняв в небо тучи серо-жёлтой земли. Все штабные помчались туда, где туманом висел в воздухе песок, откуда раздавались крики пострадавших…

Это была первая бомбёжка. Всего две бомбы, девять раненых и трое убитых. К вечеру умер четвёртый – тот мальчик, что назвал её тётей. Ему оторвало ногу.

Назавтра мирная жизнь кончилась.

Их было много, очень много, и это были совсем другие самолёты. Они шли со всех сторон, даже с юга, от Каспийского моря. Покружив, они планировали вдоль железной дороги, их бомбы кромсали всё, что было сделано с таким трудом. Горела земля, горели шпалы, в клочья разлетались кибитки, времянки, обозы, склады. Жуткий вой сотен глоток, заглушаемый адским грохотом взрывов, стоял над степью…

Никто из них не мог тогда знать, что Гитлер сразу понял всю важность этой железнодорожной ветки. Когда воздушная разведка подтвердила невесть откуда появившуюся в степи секретную стройку, фюрер в бешенстве приказал стереть её с лица земли.

На помощь нашим железнодорожникам срочно прибыли из Кизляра платформы с пулемётными установками. Бойцы с ходу открыли заградительный огонь из спаренных «максимов», подбили несколько вражеских самолётов. Но было ясно: завтра всё повторится.

– Хоть бы одну батарею зениток! – скрежетали зубами командиры в штабе. – Хоть бы одну…

– Немцы по рельсам летят, – тихо сказала Глафира. – Рельсы бликуют на солнце, это для них ориентир.

– И что? – в вагончике стало тихо.

– Да просто… На насыпи у нас щиты стоят, которые путь закрывают от оползней, от бурь песчаных. Пока движения по ветке нет, можно их на рельсы положить – сверху путь не будет видно. По крайней мере днём…

– А что? Это идея! Молодец, Петровна, светлая голова у тебя!

За ночь так и сделали. А когда солнце поднялось и послышалось гудение приближающихся самолётов, раздалась по цепи грозная команда:

– Воздух! Всем лечь! Не шевелиться!

В тот день – да и в последующие тоже – потерь было меньше.

В середине июля её почему-то вызвали в Астрахань. Думала, с отцом что случилось. Оказалось, наградить решили за ударный труд. Премировали отрезом на платье. Тёмно-синей шерсти.

– Ну что, Глафира Петровна, пойдёте учиться на машиниста паровоза?

Вот она, мечта всей жизни! Ей бы обрадоваться да согласиться, не раздумывая. А она выпалила почему-то:

– Нет, я на фронт хочу!

Все в комнате удивлённо переглянулись, молчат, а один дядечка в военной форме без знаков различия спросил:

– А на зенитчицу пойдёте учиться? Полтора месяца – и вы на фронте…

Тут же вспомнила, как не хватало им зениток на строительстве секретной ветки. И – согласилась. Не стала даже возвращаться на стройку, прямо так, в чём была, с премиальным отрезом под мышкой, с пайкой хлеба в кармане поехала Глафира в родной Ростов, в школу зенитчиц.

Дома её ждал отец. Вот это был подарок! Обнялись, на стол собрали что бог послал, сели чаёвничать. Отец рассказывал, как помотало его по южным дорогам, как не раз чинил любимый паровоз под бомбёжками, как тысячи человек успевали погрузить за считанные минуты, когда оставляли города на поругание немцам. И о друге своём рассказал, который подвиг совершил. Зимой бронепоезд фашистов каким-то образом проскочил в наш тыл. Чтобы его остановить, друг разогнал свой многотонный паровоз «ФД» и лобовым ударом столкнул под откос вражеский бронепоезд…

И дочкой своей повзрослевшей гордился старый путеец Петрович, всё её расспрашивал. Она с удовольствием рассказала, что премию дали, что предложили учиться на машиниста, а про школу зенитчиц не стала говорить.

Утром отец ушёл в своё депо. Как и в прошлый раз, оставив ему записку на столе, отправилась Глафира по адресу, указанному в военном предписании. Там, в здании детского сада, наскоро переделанном в казарму, познакомилась со своими будущими боевыми подругами: Зоей, Ярославой, Катей, Любой, Леной…

С отцом она больше никогда не увидится. И первый поезд с цистернами нефти пройдёт по трассе Кизляр-Астрахань без неё. В родном доме Глафе тоже не придётся больше побывать, потому что через несколько дней немцы снова возьмут Ростов-на-Дону, и школа зенитчиц будет в спешном порядке эвакуирована.

Зоя

«Сердце, тебе не хочется покоя.
Сердце, как хорошо на свете жить.
Сердце, как хорошо, что ты такое.
Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!»

Василий Лебедев-Кумач, поэт-песенник

В то самое воскресенье, когда началась война, Зоя ехала из областного центра в загородный лагерь, куда на всё лето вывозили ребятишек из детского сада. Она после педучилища работала воспитательницей и везла старшую группу своих подопечных на небольшом автобусе, в дороге пела им весёлые песни. Провожали их торжественно, с центральной площади. Фонтан работал, оркестр играл. Ещё никто не знал о войне. А встречали за городом уже по-другому. Так что момент начала Великой Отечественной войны у Зои стал ассоциироваться с детскими песнями. «Взвейтесь кострами, синие ночи» – в этой песне есть ещё такие слова: «Близится эра светлых годов…»

Зоя, как многие тогда, верила, что эра светлых годов близка и что к осени Красная Армия разобьёт фашистов.

В июле всех детей вернули в город. В детсаду наскоро закончили ремонт, воспитателям было приказано оставаться на работе до тех пор, пока матери не заберут последнего ребёнка. Отцы теперь за детьми не приходили, только матери. А потом ушли на фронт директор и завхоз, и новая директриса сказала:

– Будешь моей правой рукой, Зоя! Ты комсорг, у тебя педучилище за плечами, должна понимать: воюют все, а наша задача – сберечь родителям и Родине детей!

Не раз бывало так: сторожа нет, все ушли, а одного ребёнка никто так и не забрал. Укладывала его спать, сама мостилась рядом. А утром – снова смена, детей всё больше, а мамы с работы приходят за ними всё позже…

Зоя заметила, что дети стали чаще плакать. Решение пришло простое: надо, чтобы каждый день для малышей стал незабываемым. По ночам писала сценарии сказочных праздников, сочиняла песни и стихи для именинников, клеила из бумаги шапочки и жилетки, придумывала новые игры и танцы.

Несмотря на военное время, проверок из районо не стало меньше, даже наоборот. И очень скоро ей было сказано: готовьте стенд по своей методике на районный конкурс. Времени для сна совсем не осталось. Жила она на съёмной квартире, так что чаще оставалась ночевать в детсаду.

Как-то одну девочку из группы привела в садик мать. Зоя не сразу узнала женщину: лицо её было чёрным, губы слились в едва видимую ниточку. Она ни на кого не смотрела и не разговаривала, молча раздела дочку и долго гладила её по голове.

– Что с ней? – шёпотом спросила Зоя директрису.

– Лучше её не трогать. Похоронку вчера получила. А сейчас снова на завод пойдёт…

Стенд был почти готов, когда директрисе позвонили и попросили Зою явиться в райком комсомола. Сказали: срочно. Трамваи и автобусы ходили редко, долго шла пешком. Там её сразу провели в актовый зал, где собрались уже человек сто, все комсорги. Через несколько минут к трибуне вышел новый секретарь райкома и сказал без всяких предисловий, что есть приказ товарища Сталина: для работы в тылу врага нужны лучшие из лучших.

– Добровольцы есть?

Руки подняли человек двадцать. Зоя – в числе первых. Остальных отпустили, предупредив о неразглашении. К оставшимся секретарь спустился со сцены в зал.

– Тут в основном девушки. Хочу спросить вас особо и каждую в отдельности: готовы ли вы выдержать все тяготы военной жизни, а если попадёте в лапы врагу, – способны ли вы вынести боль и нечеловеческие пытки, способны ли вы отдать жизнь за Родину? Кто не уверен в себе – лучше сразу уйти, никто вас не осудит…

Никто не ушёл. Тогда стали вызывать по одному в отдельный кабинет, где военный без знаков различия разговаривал с каждым кандидатом. С кем-то дольше, кого-то быстро отпускал. С Зоей беседовал минут пять. Спрашивал подробно про родителей, даже про сценарии её праздников в детсаду. Потом пожал руку:

– Поздравляю: вы приняты курсантом разведшколы. Отныне всё, что здесь говорилось, является строжайшей военной тайной. Завтра с девятнадцати-ноль-ноль – начало занятий здесь же в райкоме, на втором этаже, вам покажут.

– У меня же дети! Их иногда и до ночи не забирают!

– Всё, что нужно, директору вашего детсада будет разъяснено.

Так началась её новая, строго секретная жизнь. С утра – детсад и выдуманные весёлые праздники, вечером – основы взрывного дела, различные виды стрелкового оружия, работа на радиостанции, по выходным – стрельбище. В чём конкретно будет заключаться их задание, никто из преподавателей не собирался рассказывать. Просто говорили, что есть приказ – ничего не оставлять врагу. Они должны срочно научиться стрелять, взрывать, поджигать – любой ценой выполнить приказ товарища Сталина. Земля должна гореть под ногами захватчиков!

…Всё в жизни стало другим. С подружкой Клавой встретилась на бегу, сказала только, чтоб не сердилась, но нет ни минуты, «к смотру готовлюсь, очень много работы». К тёте Маше, у которой снимала угол, забежала рано утром, взяла только самое необходимое…

Мирная жизнь кончилась. Можно сказать, на военном положении, в две смены: до половины седьмого – в детском саду, с семи – бесконечные занятия на рации, лекции по взрывному делу. Конспекты или какие-то пометки делать разрешено, но в конце занятий сдать тетради под роспись. По выходным – выезды в поле, основы маскировки, минирование, стрельбы.

Когда первый раз сказала директрисе, что ей нужно на занятия в райком, та глянула как-то жалостливо и почему-то погладила её по голове. А когда первый раз стреляла из нагана по мишеням, вспомнила, как на Первомай ходила с подругами в городской парк. Играл духовой оркестр, они танцевали в кругу, а потом ели мороженое и зашли в тир. Она попала два раза, а подруги – ни разу. Как же хорошо тогда было!

…Не спать! Ну, почему так сильно хочется спать? Рука нажимает на ключ, а глаза слипаются. Ти-та-та-та, та-ти… Стыдно спать, Зоя! Не спи, ты же подписку давала! И она старалась положить на любую мелодию писк дурацкой морзянки – так легче цифры запомнить. Оказалось, что так и надо – на слух, до автоматизма. Её ставили в пример: и стреляет метко, и на рации работает лучше всех.

В одно из сентябрьских воскресений курсанты вернулись с поля рано. Хотела отоспаться да постирать, но вспомнила, что ещё в субботу обещала пойти в цирк. Бывший сокурсник по педучилищу каким-то образом нашел её, пригласил: «В понедельник на фронт уезжаю, Зоя, не откажи!»

У входа в цирк он уже ждал – в военной форме, кубик в петлице, гимнастёрка перетянута ремнём, сапоги скрипят. «Ну что, нравлюсь тебе?» Ответила спокойно, что идёт война, стыдно задавать такие вопросы. Сокурсник обиделся.

Когда началось представление, попытался взять её за руку. Резко отняла. Дальше он сидел уже смирно. Вместе со всеми смеялся над клоунами, долго хлопал гимнастам. А потом вдруг зашептал ей на ухо: «На фронт ведь еду! Я не боюсь ничего. Но ведь там и убить могут – не будешь жалеть?» Не успела ему ответить. На арену вылетели наездники на лошадях. Они помчались по кругу, а один в красивой куртке вышел в центр и вдруг щёлкнул хлыстом. Звук ударил по ушам. Сокурсник аж подпрыгнул от неожиданности. Зойка глянула на него: бледный, испуганный – аника-воин! Засмеялась, встала да и пошла домой, даже антракта не дождавшись.

Утром – всё та же круговерть. Давно замечала, что по понедельникам дети больше капризничают, плохо едят, в сончас вообще не уложишь. Предложила детские кроватки поставить полукругом, директриса разрешила такую перестановку, и теперь Зойка сидела перед детишками, как на сцене, зато видела всех сразу и сказки придумывала свои собственные, такие, чтобы они засыпали быстрее. А сама… Не спать, Зоя! Господи, как же выматывает эта жизнь в две смены!

Поначалу им говорили, что занятия в разведшколе рассчитаны на месяц, потом – на три, потом – на полгода, а в ноябре вдруг объявили, что в воскресенье последний экзамен – прыжки с парашютом, и всё, фронт.

Летела домой, как на крыльях. Хотелось побыстрее в тепло, в свой закуток, что тётя Маша выделила ей у печки. Всё повторяла про себя, как учили: «В жизни всегда есть место подвигам. Вот и пробил твой час!»

Тонкое пальтишко не грело, руки озябли, пальцы не гнулись, а ноги всё бегут в тепло – скорее, скорее! Жаль, что валенки в детсаду остались.

Мост проскочила, не заметив как. До дома тёти Маши уже рукой подать. По переулку немного, потом направо, и дальше всего метров триста. Ну и пусть там темно – ей ли бояться, да и кто там может быть в такой полуночный холод?

Три молчаливые тени выросли перед ней, как только Зоя свернула в переулок. У одного нож блеснул.

– Стоять!

Сзади тоже скрипнул снег. Сразу как-то не по себе стало ей. «Страшно?» – сама себя спросила. И вдруг поняла, кожей почувствовала, что уже не дрожит от холода и что ей хоть и страшно, но она, как гайдаровский Мальчиш-Кибальчиш, никогда не выдаст военную тайну, пусть хоть режут сейчас на куски.

– Куда идешь? – спросил один, поигрывая ножом.

– Иду домой, на Заводскую. И вас я не боюсь!

Бандиты весело заржали.

– А ты кто такая?

– Я иду с работы, работаю воспитателем в детсаду. А угол снимаю у тети Маши Снегирёвой.

– И Кольку Снегиря знаешь?

– Да, это её сын.

Тени замолчали. Потом старший сказал, спрятав нож:

– Ну и ладно тогда, иди…

Шла не оглядываясь. Только дома сидела долго, прижавшись боком к теплой печке, потом, не раздеваясь, залезла под одеяло. Глядела часа два в потолок, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Утром не услышала будильника. И тётя Маша ушла на завод, не сумев добудиться до постоялицы. Зойка бежала на работу как угорелая, но всё равно опоздала больше чем на полчаса.

Часы-ходики на стене показывали без пятнадцати восемь, когда она ворвалась с мороза в общий зал. Все молча смотрели на Зойку, понимая, что по новому указу её ждут исправительно-трудовые работы или даже лагерный срок. В полной тишине, ни на кого не глядя, директриса залезла на табуретку и перевела минутную стрелку назад, на семь часов. Сказала тихо:

– Начало рабочего дня. Всем воспитателям разойтись по группам!

День прошёл тихо. Второй тоже. А через неделю Зою пригласили на срочное заседание бюро райкома комсомола: «Будет рассматриваться ваше персональное дело».

Она стояла перед длинным столом. Комсомольский билет сразу потребовали сдать.

– Есть сигнал, и мы должны отреагировать, – докладывал зав.орг. – Мы не можем позволить, чтобы в наших рядах находились прогульщики и лица, которым нельзя доверять воспитание наших детей. Прежде чем голосовать, предлагаю высказаться.

Большинство было за исключение из комсомола. Последним взял слово первый секретарь райкома:

– Всех я вас знаю не первый день. И Зою тоже. Хочу сказать одно: когда потребовались добровольцы для смертельно опасной работы в тылу врага, из всех присутствующих только эта хрупкая девушка согласилась пожертвовать собой. И завтра она отправится на фронт. А сегодня вы хотите исключить её из комсомола?!

Потом он лично вернул ей билет, пожал руку, сказал тихо:

– Подруги по школе уже заждались тебя…

Из Зойкиных подруг по разведшколе домой не вернется ни одна. А Зою комиссует медкомиссия перед обязательным прыжком с парашютом:

– Что ж вы скрыли, что у вас порок сердца? А ещё комсомолка!

Она будет по-прежнему работать воспитательницей. Ту директрису больше никогда не увидит. Новая начальница прикажет ей снова установить детские кроватки параллельно и запретит выдуманные праздники. Зато весной разрешит половину участка детского сада вскопать под картошку, и это спасёт их всех – и взрослых, и детей – от голода в следующие зимы…

Ничего этого Зойка не узнает. Объявят сталинский набор девушек в Красную Армию, и она запишется добровольцем в зенитно-артиллерийскую школу противовоздушной обороны. О врождённом пороке сердца она, разумеется, не скажет в военкомате.

С военным предписанием она будет добираться с пересадками до Ростова и с трудом найдёт эту школу. Могла вообще не найти, если бы на вокзале не столкнулась нос к носу с очень высокой, широкоплечей девушкой.

– Не наглей! – сказала великанша. – Тут тоже люди ходят!

Так Зоя познакомилась с Ярославой, будущим командиром их боевого расчёта 85-миллиметрового зенитного орудия.

Ярослава

«Не зная утомленья, идем мы в наступленье,
С противником на ринге вступая в бой.
И бой тому не страшен, кто молод и отважен,
Кто всюду умеет владеть собой!»

«Спортивная песенка».

Муз. С. Каца, сл. А. Коваленкова и П. Шубина

Быть большой – хорошо. Это она с детства поняла.

Они жили тогда на Большой Калужской, и родилась она в Первой Градской больнице. Папа всю больницу насмешил. Он львом метался по коридору, уворачиваясь от медсестёр, в коротком белом халате, который никак не хотел держаться на его могучих плечах. Очень переживал за жену. Наконец, появился врач.

– Поздравляю, папаша! Пять килограммов ровно!

– Сын?!

Папа очень хотел сына.

– Нет, – мотанул головой доктор.

– А кто тогда!? – заорал папа на всю Москву. Аж стёкла зазвенели.

Назвали её Ярославой, можно сказать, случайно. Папе на работе дали две контрамарки в Большой театр, и они с мамой пошли слушать «Князя Игоря». Мама была в таком восторге, что даже сказала папе:

– Имя сыну выберешь ты, а уж если дочь будет…

Папа показал маме свой пудовый кулак, и она замолчала.

Папа у них всегда был главным. И не только в семье. Он был главным тренером на заводе. Тренировал легкоатлетов, футболистов, штангистов, боксёров. Он и дочь свою воспитывал, как мальчика. Заставлял обливаться по утрам холодной водой, подтягиваться на турнике, бегать кругами на время. Зимой обязательно лыжи, коньки, летом – кросс, плавание, прыжки в длину, в высоту и прочее.

Однажды привёл её в зал, где тренировались боксёры. Помог надеть перчатки. Сначала заставил её колотить со всей дури чёрную кожаную грушу, потом и на ринг вытолкнул. Ростом она уже вымахала под метр семьдесят – кость широкая, вес немалый.

– Тебя по нетто-массе уже можно замуж выдавать, – это он пошутил так не смешно.

А ей всего-то одиннадцать лет было. И она разозлилась, апперкотом с левой уложила отца в нокдаун.

– Нет, ты видал? Видал, что делается?! – отец, кряхтя, поднялся и теперь призывал к сочувствию широколицего парня с короткой стрижкой. – Да я её в кружок кройки и шитья отдам!..

Парень лишь улыбался. Его звали Николай Королёв, и это был лучший боксёр на заводе. Он очень уважал своего тренера, а папа очень уважал своего лучшего спортсмена. И очень горд был, когда Николай в девятнадцать лет стал абсолютным чемпионом СССР. А через год страна послала Колю в Антверпен на Всемирную рабочую Олимпиаду. Вернулся оттуда чемпионом, и папа зазвал его в гости.

– Ну, рассказывай! – папа собственноручно разливал чай из самовара.

– Там и рассказывать-то нечего – два боя всего было, – широко улыбался Николай. – Первого я уложил на одиннадцатой секунде. А второй удивил меня. Я его в нокдаун отправил, он встаёт, идёт на меня. Я его снова отправляю на пол, он снова встаёт. Третий нокдаун – встаёт. И никто бой не прерывает, полотенце на ринг не кидает. Я потом только узнал, что он профессиональный боксёр, у них принято чуть ли не насмерть биться, потому как деньги большие в тотализаторе крутятся. Вот и пришлось мне его до нокаута довести…

Отец одобрительно кивал. Ярослава во все глаза смотрела на олимпийского чемпиона. Теперь она знала, кем хочет стать. Перед глазами живой пример, всего-то на восемь лет старше.

– А что вам больше всего запомнилось?

– Не поверите – зоопарк. Нас возили на автобусе. Знал бы, не поехал. Там в клетках у них не только животные – негры, живые люди. И взрослые, и дети. За деньги их показывают – дикость какая! А считают себя цивилизованной нацией, колонизаторы проклятые, профашисты!..

Уже вовсю пахло войной. Папа Ярославы перешёл на работу в лётное училище, звал к себе Николая. Чемпион стал бы, наверное, отличным лётчиком, но, прыгая с парашютом, сильно повредил ногу. Из госпиталя сбежал, как только узнал о начале войны. Военкоматская медкомиссия отправила его в запас, долечивать ногу. Он к отцу. От него узнал по большому секрету:

– Спортобщество «Динамо» формирует из добровольцев бригаду особого назначения…

Они снова оказались вместе. Только реже появлялись дома, потому что специальная подготовка у них проходила где-то в лагере под Москвой.

Ярослава поступила в физкультурный техникум. В октябре решили с мамой из Москвы не эвакуироваться. А после ноябрьских праздников папа с Николаем появились на Большой Калужской. Снова пили чай, разговаривали. Потом прогулялись втроём до Якиманки, до церкви Ивана Воина. Отец решил зайти:

– Я только попрошу: «Спаси и сохрани!» Никому не говорите, ладно?

Секрет на двоих – это здорово. Ярослава смотрела на Николая влюблёнными глазами. А он ей тихо так:

– Мы завтра улетаем. Туда…

Вот и всё. Вышел папа, и они спустились к Москве-реке, где роился спонтанный рыночек. В людской толкучке немудрено было потеряться, и Николай попросил их подождать у одного прилавка, где потише. Ярослава, конечно, затормошила отца:

– А ты маме-то собираешься говорить, что улетаешь?

Он молчал, только смотрел на неё каким-то необычно ласковым взглядом. Появился Королёв.

– Вот, Ярослава, тебе на память от меня!

И протягивает часы наручные. «Слава». На кожаном ремешке.

– Николай, ты с ума сошёл! – папа всерьёз рассердился. – Это же очень дорого!

– А мне за полцены отдали! Мужику подарил свою фотографию с автографом, он и уступил…

На следующий день Ярослава с мамой проводили их. Папа оставил им аттестат, но мама всё равно решила пойти медсестрой в больницу. Ярослава за ней – санитаркой. Ходила в военкомат проситься добровольцем для работы в тылу врага, как папа с Колей, но к тому времени Красная Армия погнала немцев от Москвы, и диверсантов из девушек уже не набирали.

В январе неожиданно вернулся домой папа. Их вывезли на самолёте – контуженого Николая, тяжелораненого командира партизанского отряда и заболевшего папу.

Дома он быстро пошёл на поправку. И через неделю рассказал, как там всё было.

– Мы с Колей попали в партизанский отряд Дмитрия Медведева. Хорошо поработали. Настолько хорошо, что фашисты немалые силы кинули на нас. Окружили. Путь один – через болото. Отряд отходил, а Королёв с Медведевым остались прикрывать. Один стреляет, второй меняет позицию. Так, по переменке и отводили от всей нашей группы. Откуда у немцев там дзот взялся, кто теперь скажет? Я с остальным отрядом шёл, что дальше было – только со слов Королёва. Короче, ранили командира в ноги. Коля его на плечо – и ходу по насту. А тут пулемёт. Шевельнёшься – скосит обоих…

Папа замолчал, устал. Попил воды, продолжил:

– Герой Коля у нас. Настоящий герой. Если бы не его смекалка, все там остались бы. Он мне объяснял потом: “Сам не знаю, как решился. Медведева осторожно положил на снег, руки поднял и пошёл к дзоту. Сзади командир кричит: “Ты куда? Застрелю!” А спереди немцы выскакивают, подбегают пятеро: “О, русс партизан, гут!” Подводят к дзоту. Трое спускаются в землянку, а двое охраняют меня. Бью одному по челюсти, бью второму. Они падают, выхватываю гранату из кармана, швыряю её в дзот. Вот только самого взрывной волной контузило”.

Когда они поправились, в Кремле наградили всех троих. Медведева – орденом Ленина, Колю – орденом боевого Красного Знамени, а папу – медалью «За боевые заслуги». Ярослава и мама ждали их на Красной площади. Хотели вместе поехать домой, но мужчин увезли обмывать награды куда-то в секретное место.

…Пролетела весна. В начале лета папа, снова таясь, засобирался «туда», к Медведеву. На этот раз один, Королёва оставили «для военно-спортивной работы в тылу».

– Я тоже хочу на фронт! – твёрдо заявила отцу Ярослава.

– Что, надоело горшки выносить? Лёгкой эта работа уже кажется? Иди тогда зенитчицей, как раз девушек набирают…

– А сколько весит зенитка?

– Да я пошутил! Ты чего, дочь?!

– Нет, правда, сколько?

– Среднего калибра – почти пять тонн.

– Во! Это – моё!

Хорошо, что мама не слышала их разговор. Она неделями не возвращалась из больницы, там оставалась ночевать. Когда, уставшая до предела, мама вернулась домой на Большую Калужскую, на столе у самовара её ждали две прощальные записки – от мужа и единственной дочери. Она успела их прочитать, прошептала: «Спаси и сохрани!» И – упала без чувств…

А Ярослава в тот самый момент ехала на поезде в Ростов. Вагон плацкартный, переполнен ранеными, что всю зиму защищали столицу, а теперь отпущены долечиваться домой, на юг. Она сразу навела порядок в купе. Одного безрукого в застиранной гимнастёрке взяла на рывок, словно штангу, и подняла на верхнюю полку.

– Здесь тебя никто не побеспокоит. В туалет захочешь, не стесняйся, скажи – я тебя так же аккуратненько спущу.

Курящих выгнала в тамбур:

– Нечего тут дымить! И без вас дышать нечем!

На остановках сама ходила за кипятком. Водку пить не разрешала.

– Ишь ты, мать-командирша, – шептались попутчики за спиной. – Слона на скаку остановит!

Один пошёл подымить, вернулся весь в крови:

– Кисет отобрали…

– Сколько их? Ну-ка пойдём!

На ходу обернулась к солдату, спросила:

– Сразу?

Ответа не стала ждать: сразу в тамбуре ударила в челюсть первого бандита, тут же второго. Оба осели на пол. Третий, в кепке, с блатной чёлочкой, крикнул:

– Мы тебя найдём!

И исчез, словно и не было его никогда. Кисет вернула солдатику:

– Не теряй больше! И один не ходи в тамбур. Можешь даже меня позвать, а лучше – бросай курить…

Потом была долгая остановка, мост впереди немцы разбомбили. Полдня простояли, потом в объезд тронулись. Кстати, тот бандит, который в тамбуре третьим был, издали увидал Ярославу, удрал в лес. Самоснялся с поезда, не найти.

До Ростова добиралась почти неделю. Куда дальше? На выходе из вокзала столкнулась нос к носу с какой-то девушкой.

– Не наглей! – стараясь быть суровой, сказала Ярослава. – Тут тоже люди ходят!

Девушка назвалась Зоей. Оказалось, ей тоже нужно в школу зенитчиц.

Люба

«Люба, Любушка, Любушка-голубушка,
Я тебя не в силах позабыть.
Люба, Любушка, Любушка-голубушка,
Сердцу любо Любушку любить».

Вадим Козин, певец, композитор, поэт

Любе приснился отец. Гладил её по голове мягкой рукой с толстыми пальцами. Дышал в маковку водкой и махоркой. Бормотал: «Любушка, голубушка, доченька моя…»

Отец Любы пил сильно. Когда выпьет, был добрым. Люба любила отца, потому что он всегда был добрым. Умер он, просто упал. На похоронах мать кидалась на гроб, все боялись, что она в могилу за ним прыгнет. А на сороковой день привела в дом нового мужа. С чёрной перчаткой на левой руке. С порога мать показала весёлыми глазами на дочь.

– Ну, знакомьтесь!

– Ох, и тоща же девка! – оценил её новый с ног до головы. – Но ништо, если кормить – быстро отъестся. Звать-то как?

– Любушка, – доверчиво ответила Любушка.

Они жили в Александровке, в своём доме. Этот новый работал фининспектором в потребсоюзе, собирал недоимки. Его просто выбешивало, если кто-то спрашивал, где руку потерял, начинал орать:

– На фронте кровь рекой льётся, а ты от налогов прячешься, крыса тыловая!

Что есть, то есть – строг. Так мать о нём говорила, добавляя: «Но справедливый же!» Боялась она его, похоже. Мог и ударить, это тоже бывало. Но жить они стали лучше. Отчим не пил вовсе.

Как-то по весне (это уже в сорок втором было) Любушка сидела за столом, готовилась к экзаменам за девятый класс. Он приехал на обед, матери дома не было. Молча встал за спиной, потом вдруг положил руку ей на плечо, надавил несильно, стал поглаживать, задышал с присвистом. Её прямо передёрнуло всю.

– Ишь чё! – буркнул отчим. – Ну ладно, поглядим…

Руку убрал. Ещё постоял, добавил уже спокойнее:

– А ты почему меня никак не называешь? А, Любушка? Или я не добр к тебе? Когда поумнеешь-то?

Она молчала. Смотрела в пол, а видела почему-то только руку отчима, точнее – обе его руки. Одну неподвижную, в чёрной потрескавшейся коже. А другую – жилистую, с нервными пальцами, которые то сжимались в кулак, то растопыривались, словно когти дикого зверя. Она крепко-крепко зажмурилась, испугалась, что он сейчас ударит её. А когда открыла глаза, отчима в комнате уже не было.

За хорошую работу ему доплачивали сахаром, эту премию он заставлял мать продавать на рынке. Выручку по несколько раз пересчитывал и куда-то прятал. Однажды доплату выдали конфетами. Там были ириски-тянучки, подушечки и даже две московские шоколадные в красных фантиках. Конфеты лежали в вазочке, которую мама очень берегла. Любушка взяла вазочку, просто чтобы посмотреть. И не услышала, как вошёл отчим.

– А ну, не трожь! Это не для тебя, крыса худосочная!

От неожиданности Люба выронила вазочку, посыпались по полу конфеты. И тут же цепкая клешня сжала её сзади за горло так, что дыхание перехватило и тело стало ватным. Если бы не вернувшаяся с рынка мать, наверное, он убил бы её или ещё что хуже.

С тех пор она старалась никогда не смотреть на отчима. И по-прежнему никак не называла его.

В июне сорок второго Любу, как и всех старшеклассников, послали на окопы. Это только так говорится: «на окопы». На самом деле это многокилометровый противотанковый ров. И такая гигантская канава должна быть выкопана в самые короткие сроки, потому что она, по замыслу военачальников, должна остановить немецкие танки. От этой трудовой повинности освобождены только женщины с грудными детьми, а поскольку детей у школьниц нет, то вот им в руки лопата с киркой – и вперёд с комсомольской задорной песней!

Странно, но маму не призвали на окопы – наверное, отчим добыл ей фиктивную справку. А то ведь за уклонение от труд-повинности – штраф огромный или судимость, полгода исправительно-трудовых работ.

Об этом рассказал перед началом работ молодой военный с двумя кубиками на петлицах.

– Это вам не канава! Это важнейший стратегический объект, – вещал он, мотая головой и срывая голос. – Ров должен спасти наш родной город от вражеских танков. И создавать его надо качественно, по регламенту. Два метра глубина, пять метров ширина поверху. Одна стена должна иметь уклон сорок пять градусов, другая – шестьдесят. Это чтобы земля с откосов не осыпалась. Буду проверять лично, так что халтурить не советую. Надеюсь, все понимают, что тут тоже фронт, пусть и трудовой…

Разобрали инструменты, и началась безостановочная, ужасно тяжёлая работа. Ближе к вечеру позволили развести костры, а тех, кто совсем выбился из сил, отправили готовить ужин. Любушка попала в их число.

Сверху она видела, как этот строгий военный ходил по дну канавы с землемерным циркулем и транспортиром. Ругался, заставлял исправлять огрехи. И сколько человек работает, тоже было видно сверху. Сотни людей, как муравьи, копошатся в гигантской канаве. Её дома не видно отсюда: до Александровки километра три, и то если напрямки, лесом.

Уже стемнело, когда разрешили всем подняться наверх, к кострам. Люба подошла к военному.

– Разрешите спросить, товарищ командир?

– Разрешаю, коли такая смелая.

– Я вот сверху видела, как вы угол меряете на глазок транспортиром маленьким. А можно ведь шаблоном. Быстрее во много раз будет…

– Каким таким шаблоном?

– Ну… Сколотить из досок или из фанеры щит, одна боковина под сорок пять градусов, другая – под шестьдесят. Укрепить его на двухколёсной оси, и лошадь его протянет по дну рва, сразу все погрешности срезая. А если где совсем уж не соблюдены размеры, возница лопатой сам всё исправит…

Военный долго смотрел на неё.

– Надо же! Такая худая, а умная!

– Если меня кормить, отъемся быстро! – почему-то ответила Любушка.

И засмеялась. Военный улыбнулся тоже. Как-то по-доброму, тепло.

– Как звать-то тебя? Любушкой? Красивое имя! Молодец, Любушка!

Следующие три дня Люба работала возчиком шаблона, потом стала официальным бригадиром, главной над тридцатью землекопами. А на четвёртый день прилетели немецкие самолёты.

Сначала все услышали жужжание моторов. Хоть и далеко ещё, но всем показалось, что это не наши, не по-нашему гудят – как-то зловеще, что ли. Потом увидели их, когда они стали собираться в стаи над городом, словно осы или птицы какие-то. И эти стаи кинулись клевать дома. Всё на горизонте задымило, заволокло облаками серой пыли. А тут же раскатами загрохотало, докатилось до них эхо взрывов.

Самолёты уходили к лесу, перестраивались. И там они тоже сбрасывали бомбы. Прямо на Александровку. Кто-то прибежал из знакомых:

– Люба, в ваш дом бомба попала! Беги скорей!

Она не помнит, как промчалась через лес эти три километра.

Вместо дома – огромная дымящаяся воронка. С одного края догорала баня, с другого – сарай. Всё в щепки, всё в саже, какие-то обгоревшие бумажки летают в воздухе, словно чёрные бабочки.

– Мать-то твоя с отчимом в город уехали с утра. Никого дома не было, считай, повезло, – нашёптывала соседка.

Приехали пожарные. Залили остатки сарая, дали подписать какие-то бумаги, уехали.

Отчим с матерью примчались, оба белые, как полотно. Отчим одной рукой пытался ковырять обгоревшим поленом чёрные клочья. Заначку свою, наверное, искал. Потом подошёл.

– Ладно, ништо… Компенсацию получим за дом – новый купим, сейчас задёшево вдовы отдают…

– Не будет компенсации, я уже документы подписала, всё в фонд обороны пойдёт, – по привычке, не глядя на него, тихо сказала Люба.

Отчим уставился на неё, выпучив глаза. Лицо его сначала зарозовело, потом стало красным, а потом багровым, с синеватым отливом. Обгоревшее полено, сжатое когтистой клешнёй, поднималось медленно-медленно, как в кино.

– Любушка, твою мать, что ж я сразу-то тебя не прибил?! Стой, тварь!

Убежала в одном жакете с комсомольским билетом в кармашке. Ночевала в стогу, было очень холодно и страшно, есть хотелось до колик в животе.

На окопы больше не пошла. Утром добралась до города, в райкоме комсомола рассказала всё как было, там дали какую-то записку в военкомат.

– Математику сдала на «хорошо» – это хорошо, – сказал военком. – Что добровольцем хочешь на фронт, это тоже хорошо. Мог бы тебя прямо сейчас в школу зенитчиц определить, но уж больно ты худая!

– Если кормить, я быстро отъемся! – устало выдавила из себя Любушка.

Военком усмехнулся. Выписал предписание.

– На! Во дворе стоит машина, водителю отдашь – и в добрый час!

Отдала бумагу, залезла в кузов. Там на скамье спиной к кабине уже сидела одна девушка. Назвалась Катей. Оказалось, что ехать им вместе, в школу зенитчиц. Катя протянула Любе полгорбушки чёрного хлеба.

– Хочешь есть? Бери! Больше у меня ничего нет.

Когда машина тронулась, они уже были подругами на всю оставшуюся жизнь. Обнялись и обе уснули, хотя трясло в кузове изрядно.

Любушке приснился отец. Как всегда, добрый. Мягкими руками он гладил её по голове.

Катя

«Мама, мама! Я помню руки твои… Ты проводила на войну сыновей, – если не ты, так другая, такая же, как ты, – иных ты уже не дождешься вовеки, а если эта чаша миновала тебя, так она не миновала другую, такую же, как ты… Мама, мама!.. Прости меня, потому что ты одна, только ты одна на свете можешь прощать, положи на голову руки, как в детстве, и прости…»

Александр Фадеев. «Молодая гвардия»

Катя спала, прижавшись спиной к кабине полуторки. Ей снилась мама.

Мама у неё была очень красивая. На актрису немого кино Веру Холодную похожа. Такой же прямой нос, выразительные глаза, вьющиеся тёмные волосы. Мама все фильмы с её участием видела, а когда ездила по профсоюзной путёвке в Одессу, ходила там на кладбище, цветы положила на её могилу.

У мамы на столике перед зеркалом стояла почтовая открытка с портретом этой актрисы. Мама говорила, что эту открытку ей Алик давно подарил.

Аликом она звала Катиного папу. Благодаря Вере Холодной мама с ним и познакомилась. Когда Катя подросла и просила маму рассказать о знакомстве, мама всегда счастливо улыбалась и в который раз вспоминала:

– Это на Пасху было, в двадцать третьем году. Начало апреля – это ранняя Пасха считается. Но снегу уже не было, очень тёплый и солнечный день. Так радостно было на душе после всенощной! А как вышли на паперть, я его сразу увидала. Стоит, рыжий-рыжий, жмурится на солнце, голова без кепки, очки блестят, волосы огнём горят. А я возьми да и скажи: «Христос воскресе!» Он мне: «Воистину воскресе!» А я ему: «Так и похристосоваться бы надобно!» Трижды расцеловались. У меня платок с головы сползать стал, я его поправлять, а тут прямо глаза в глаза – взглядами-то и встретились. И всё – пропала я…

В этом месте мама всегда замолкала, и Катя давала ей передышки.

– А потом, мам? Что потом было?

– Да ты же всё знаешь, чего уж теперь? – снова улыбалась мама. – Потом он сказал мне: «Вы похожи на артистку Веру Холодную. Такая же красивая». А я ему: «Только я не холодная. Да и вы… Вы похожи на огонь». Вот и всё. Это был самый счастливый день в моей жизни. А потом ещё был Духов день, он в те года был выходным, праздничным. Пошли с подругами к реке. Они венки в воду бросают: потонет – жди несчастья, поплывёт – к радости большой. Мой веночек поплыл, и в тот же миг я поняла, что зимой ты у меня родишься, красавица моя золотая!..

Катя родилась рыженькой, в отца. Случилось это в январе двадцать четвёртого года, в тот самый день, когда умер Ленин. От отцовства Алик не отказывался, и в метриках Катя оказалась Альфредовной. По новому закону аборты запрещались, внебрачных детей в СССР больше не существовало, любое сожительство стало считаться браком, но алименты – это уж будьте любезны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.