Мария Свешникова
Артефакты

«Амбигю комик»

Я никогда не жила внутри Садового кольца.

Конечно же, мечтала об этом, но тайком и в детстве – когда ходила в музыкальную школу имени В. И. Мурадели на Пречистенке. Фантазировала, что когда-нибудь перееду в Чистый переулок, в просторную квартиру с полукруглым балконом, откуда можно закинуть усыпанный маком бублик на шпиль высотки МИДа. А чуть позднее, в классе одиннадцатом, вычислив, что Шамаханская царица из рассказа Бунина жила в доме на углу Соймоновского проезда и Остоженки, решила, что непременно обзаведусь апартаментами в этом здании и оформлю купленным на барахолке старьем. Но что-то мне уже тогда подсказывало, что мечтать жить в центре намного приятнее, чем там жить. Вечные пробки, выхлопы вместо кислорода и полное отсутствие продуктовых магазинов – буханку ржаного не сыскать. Оно мне надо?

А еще я никогда не любила до конца, так, чтобы кричать до разрыва аорты, и даже не слышала подобных воплей, разве что в кино. И не помню, когда я последний раз ходила за хлебом. Зато точно знаю, когда – за кофе.

Это случилось в самом центре.

Я разлепила глаза неприлично рано для субботы – в начале восьмого.

И проснулась я в писательском доме в Лаврушинском переулке, что построен по личному указу Сталина и «высится как каланча» в одном из стихотворений Пастернака. Тут пора сознаться: этот центр оказался не душным, трамваи не маршировали, окна выходили на Третьяковскую галерею и небольшой скверик с кленами, ясенями и благозвучным фонтаном.

В этом доме и в этом центре я – гость. И потому, накинув на пижаму длинный вязаный кардиган, я отправилась в ближайшую кофейню завтракать, чтобы никого не будить. Так, даже не почистив зубы и не расчесав волосы, я спустилась в свою камерную осень.

Облака были связаны из пушистой пряжи, солнце карабкалось на вершину одного из них, но явно еще до конца не проснулось. Ветер, как котенок, играл с жухлой листвой, перекатывая ее от одного бордюра к другому.

В такую осень хочется укутаться, как в шарф из мягкой ангоры.

Все, кто хоть раз оказывался в центре ранним субботним утром, знают, как это возвеличивает – сесть на лавку и в полной мере насладиться журчащей тишиной, нетронутой городом.

Однако мои планы были обречены на провал. Уже заприметив лавку почище, я направилась в ее сторону, как вдруг меня дернули за рукав:

– Простите, пожалуйста! Тут съемки! Не видите – сквер перекрываем для пешеходов? – киношная одалиска, прислуживавшая съемочной группе, как наложница в гареме, четко защищала свою территорию и даже сунула мне в лицо рулон ленты для ограждения.

– Да что вы меня с панталыку сбиваете? Нет же ни камеры, ни актеров! Так что дайте кофе выпить! – я пыталась следовать намеченному курсу и уж точно не собиралась сдаваться под натиском одалиски.

– Ну послушайте, неужели вам так сложно пойти в соседний двор или сесть на веранде ресторана через дорогу? – тут она решила примерить на себя амплуа чинодрала, чтобы вытолкать меня из сквера.

– Если это так несложно, сами там и снимайте. И пока не покажете мне разрешение на съемки от города или же не явитесь с отрядом полиции, я продолжу завтракать! – терпеть уничижительное отношение я не намеревалась и готова была вести себя как фюрер, отвоевывая право на завтрак.

Одалиска чуть отстранилась от меня и решила разыграть королевский гамбит. А именно – обратиться к главному на съемочной площадке.

– Алек! У нас тут проблемы! Какая-то городская сумасшедшая оккупировала нашу лавку и отказывается покидать площадку! – изрыгала она гневную хулу в рацию.

Я же пригубила американо со сливками и надкусила круассан, приправленный миндалем в надежде наконец заморить червячка. Это одалиска гнет хребет и трудится на благо искусства, а я уже отработала и имею право на эпикурейство. Однако мою негу как рукой сняло, когда я разобрала в гневной хуле определение «дамочка с интеллектом хлореллы». Так меня еще никто не называл. Надо запомнить. Я уже было достала из кармана телефон, чтобы записать сие определение, как вдруг голос из рации заставил меня совершить квантовый скачок – сквозь пространство и время.

– А что эта хлорелла говорит? – из рации в мое утро проникал фантом прошлого. Или мне послышалось? В этот момент я думала задать стрекача, лишь бы не знать: он это был или нет. К чему эта однозначность, тем более с утра пораньше?

– Требует полицию и разрешение от города. Иначе с места не сдвинется, – одалиска дрожала как цуцик и периодически заикалась. Видимо, понадеялась, что просидит в вагончике вместе с костюмерами, а тут в одной футболке отправили расчищать местность.

– Только не ругайся с ней! Я обещал Прокофьеву, что никаких проблем с местными жителями не будет. Сейчас подойду с разрешением. Иди пока разберись, чтобы гримвагену дали проехать по пешеходной улице, – донеслось из рации.

Нет, мне не послышалось, это действительно был голос Алека Романовича.

Любви, о которой я, кажется, не мечтала.

И любви, которая так со мной и не сбылась.

– Ладно, – будто выплюнула одалиска в рацию, расстроенная, что руганью ей взбодриться этим утром не удастся. – Сейчас принесут вам разрешение от города. Довольны?

Последнее, что мне нужно было в этот момент, – разрешение от города. Расческа, зубная щетка, шапка-невидимка, портал в другие миры, мексиканский душ и что-нибудь вместо пижамы и старого застиранного кардигана. Но никак не разрешение. От города, блин.

Я подорвалась с места, лелея надежду, что мне удастся ретироваться до прихода Романовича. Недоеденный круассан бросила на островок газона – пусть хоть голуби позавтракают. Зубами зажала кошелек, а руками схватила ключи от гостевого дома и картонную упаковку с двумя стаканами кофе. Однако стоило мне выгнуться в стойке, наметить направление движения наутек, как передо мной проявился он. Как на негативе – когда на однородном серо-черном месиве при проявке вдруг вырисовываются лица с цветами вверх тормашками – где черное есть белое, и наоборот.

Так и в моем утре – все встало с ног на голову.

Сажень в плечах, гренадерская стать, сухопарый, все такой же кучерявый. Все так же улыбается, чуть приподнимая один из уголков губ: ехидно, но с добротой. Хотелось взять парабеллум и выстрелить себе в непричесанную голову.

– Маша? – удивленно и радостно выступил Алек зачинщиком диалога.

Я попыталась ему ответить, но так крепко вцепилась в кошелек зубами, что удалось лишь кивнуть. Романович в некоторых вопросах был прозорлив, поэтому тут же поспешил освободить меня от «кляпа». Выглядела я как жалкий оборвыш, и лишь шелковые полы пижамы и наличие кошелька выделяли меня из касты шантрапы и голодранцев, из-за которых люди и остерегаются селиться в самом центре.

– Ты прекрасный пример того, как деньгами можно заткнуть рот любому человеку! – он улыбнулся следам, оставленным зубами на мягкой коже кошелька.

– Если честно, более неловкой встречи нельзя было и предположить, – я ссутулилась и зарделась.

– Даже боюсь спрашивать, что ты тут делаешь, – поддержал тональность смущения Романович.

– В одном можешь быть уверен: я тебя не выслеживаю. Иначе бы причесалась.

По ковру тротуаров замельтешили первые собачники, по периметру сквера дворники на пару с метлами танцевали котильон. И мы с Алеком – снова в едином пространственно-временном срезе. И сердце просит не то объятий, не то корвалола.

– Да я сам тут внезапно оказался. Продюсер из нашего продакшна корью от ребенка заразился, вот я его и подменяю. Даже особо не в курсе, что снимать будем.

– А тут какая-то хлорелла тебе съемочный процесс портит, да? – вернула я ему рикошетом порцию неловкости.

– Уволю ее к чертям, – Романович покосился на одалиску, которая застыла в ожидании явно другого катарсиса. – Ты завтракала уже?

– Пыталась, но пришлось отдать круассан голубям. – Я кивнула головой в сторону их своры за трапезой. – Не хотела в таком виде тебе на глаза показываться и, услышав по рации твой голос, думала ретироваться, но не успела, – развела я руками.

Вот такой «амбигю комик».

– Может, исправим как-то ситуацию и позавтракаем?

– Алек, я в пижаме! Куда мы пойдем завтракать? В соседний психоневрологический диспансер разве что. Но вряд ли нам перепадет там что-то, кроме жиденькой геркулесовой каши на воде.

– Туда нам рано. Пошли лучше в гримваген! Его уже должны были подогнать. У меня в машине, кстати, лежат термос с пуэром и упаковка овсяного печенья. А еще в гримвагене есть расческа. – Он потрепал меня по волосам, и волна мурашек прокатилась от затылка по позвоночнику до муладхары.

– Только ради расчески! – ретивое сердце нашло компромисс с мозгом, и на светофоре действий зажегся «зеленый».

Гримваген представлял собой фургон, внутри которого располагались рейлы с костюмами в одинаковых чехлах, два трюмо, раковина для мытья волос и небольшая лежанка для особо изможденных. Окна были зашторены, и освещалось помещение исключительно подсветкой зеркал.

– А мы никому тут не помешаем? – из деликатности полюбопытствовала я, уже забираясь с ногами на лежанку.

– Ну, поскольку до десяти утра шуметь нельзя, раньше девяти ассистенты по гриму, как и актеры, не появятся. Так что у нас с тобой есть почти час.

Мы цедили тишину. Молчание покусывало. Щипало на кончике языка – когда вроде хочется уже перейти от шуток к личному общению, но не решаешься. Поэтому мы не нашли ничего лучше, как притаиться за поеданием печенья, что вполне уместно объясняло нашу игру в молчанку.

– Как твоя жизнь? Что значительного случилось за то время, что мы не виделись? – решился нарушить тишину Алек.

– Я выбросила кофеварку, обновила всю музыку. И купила четыре новых комплекта белья. Из важного и значимого, кажется, все. – Это было правдой. С тех пор как за Алеком закрылась дверь, ничто не приобрело большей значимости, чем он.

– Искореняла все прямые ассоциации с моей персоной? – не знаю, задело ли его сказанное.

– Вроде того. А ты? Что делал, чтобы меня не вспоминать?

– Ничего не делал. И кофеварок точно не выбрасывал… – он замялся, кажется, уже пожалев, что затащил меня в этот гримваген. Но отчего-то не сдрейфил и эмоционального погружения не испугался, а присел рядом и положил мою растрепанную голову себе на плечо. – Хочешь честно? Однажды я ехал домой, и захотелось пива. Такого вот настоящего, нефильтрованного, разливного, с густой пеной – что, если сверху положишь монетку, она не потонет. Зашел в брассерию, чтобы взять с собой пинту-другую. Стою у бара, поворачиваю голову, а там ты в соседнем зале. Чуть не разлила на себя бокал вина, когда тебя рассмешили. Сидела нога на ногу, в бордовом платье, с убранными волосами и так смеялась, что мне даже пива расхотелось. – Алек сделал смысловую паузу и для ее оправдания зевнул: – Я толком не понял, что именно произошло тогда: одной части меня стало невероятно легко, я перестал терзать себя за то, что с такой легкостью отпустил, а другая часть не могла простить меня же самого, что ты смеешься не со мной, не из-за меня и даже не надо мной.

– Почему ты не подошел? – выдавила я вопрос, как остатки зубной пасты из сплюснутого тюбика.

– Не рассматривал такой опции. Просто поднялся и ушел. Потом еще долго бродил по улицам, лакал купленную в ларьке сивуху и пытался понять, как люди отпускают людей и чем потом себя утешают.

Его «однажды» и та оказия с бокалом вина случились несколько месяцев назад.

И да, я смеялась. Впервые за два года я смеялась открыто, искренне, и не щемило меж ребер. До этого я пыталась забыть Алека. И тогда, тем вечером, начала забывать. Это были первые три часа, за которые я ни разу не вспомнила о нем, ни одна из ассоциаций глубинным импульсом не уколола мою нервную систему.

– Ты видел, с кем я там была? – я сделала вид, что пытаюсь вспомнить, в какой именно вечер я попала в поле его зрения. Как будто я каждый день выгуливаю бордовые платья и заливисто смеюсь.

– Не видел. И не хотел видеть, – Романович тяжело выдохнул и протянул мне последний кругляш овсяного печенья. Я помотала головой, и он отправил его себе в рот.

Не знаю, что именно: разлапистая и уютная осень, сусальные речи Алека или столь ранний подъем – но что-то из этого возымело действие, и меня коротнуло. Мозг был обесточен.

И я поцеловала его. Меня не остановили ни нечищеные зубы, ни то, что в этот момент он жевал печенье. Видимо, инстинкт самосохранения еще не проснулся. И даже когда он раскашлялся, я не отпрянула, а просто протянула ему термос с чаем, дождалась, пока он сделает пару глотков, и совершила повторную попытку. Алек так сильно прижал меня к себе, что незакрытый термос выплюнул мне за шиворот добрый стакан чая.

– Снимай скорее, а то обожжешься! – скомандовал Алек и, не дождавшись моего повиновения, сам скинул с меня и кардиган, и шелковый верх от пижамы.

– Теперь мне холодно!

Романович снял с себя джемпер, но, вместо того чтобы предложить мне его накинуть, прислонился ко мне животом и грудью и руками растирал спину.

– Так люди греются в экстремальных ситуациях. Меня на курсах МЧС учили. Перед киноэкспедицией на Алтай инструктировали.

– А этому учили? – с третьего дубля мы наконец поцеловались без эксцессов.

Соскользнув от губ к шее, я вспомнила, как Романович пахнет. Иногда мне кажется, что молекулярная структура запаха человека проникает сквозь нос в лимбическую систему мозга и формирует там прочные (и иногда порочные) связи. Или же в прошлой жизни я была бродячей собакой, любившей обнюхивать каждого встречного. Когда Романович ушел, я два-три месяца не стирала наволочку его подушки. Спала на своей, а в его утыкалась носом. А когда наконец хватило мужества положить ее в стиральную машину, уселась на пол и долго смотрела, как она барахтается внутри барабана.

У Романовича всегда теплые руки, даже в мороз.

Эти руки гребнем прочесывали мои волосы, царапали спину. Он вырисовывал кончиками пальцев витиеватые линии на моих изгибах и не торопился.

Я часто прокручивала в голове возможность этого случайного секса: кадры молниеносной похоти, разорванных юбок, порванных чулок и даже общественных туалетов – но никак не нежность, растянутую на час.

Да, мы привычно покусывали друг друга, я даже переборщила с этим и потом слизывала языком кровь с растрескавшейся губы. Алек сжимал запястья, скрещивая мои руки над головой. И иногда не давал шелохнуться. Но все это было в замедленной съемке и рассветной дымке. Или же я столько раз ставила то утро на обратную перемотку и пересматривала, что пленка кассеты затерлась и давала искаженную версию – кто его теперь разберет?

– Как твои подруги? – поинтересовался Романович, натягивая джинсы.

– Не знаю. Нормально, наверное. А почему ты спрашиваешь? Мне казалось, ты никогда их не любил.

– Недавно разбирал почту и нашел ксерокопии ваших паспортов. Помнишь, как вы никого не послушались, полетели с Настей в Рим в начале августа и слегли с тепловым ударом после первого же променада, а я покупал вам билеты, чтобы оттуда эвакуировать?

– Как же такое забудешь. Не поверишь, я как раз искала ксерокопию Настиного паспорта, чтобы вызволить ее из Дубая. Ты же помнишь нашу традицию?

– Каждый год первого сентября вы собирались на веранде одной и той же кофейни и отмечали годовщину вашей дружбы! И перемывали мне кости.

– Два года назад, когда мы расстались с тобой, я выключила телефон на несколько месяцев и впервые не пришла на нашу встречу. А больше никто и не пытался ее организовать.

– Хочешь исправить положение дел?

– Теперь я просто обязана, после нашего с тобой на этот раз действительно случайного секса! – услышав это, Романович расхохотался и даже присел на корточки.

– А помнишь, что мы больше всего на свете любили делать после секса? – ухмыльнулся он.

Тут и я проглотила смешинку и на неровном выдохе, давясь от смеха, произнесла:

– Чебуре-е-еки-и-и!

На этой ностальгической ноте мы покинули пределы фургончика, ставшего для нас цитаделью воспоминаний, и, на секунду обнявшись, разошлись – каждый в свою сторону.

Мы с Алеком имели одну постыдную традицию: посреди ночи, покончив с потным и плотским, наспех накидывали куртки и отправлялись за чебуреками. Прямо напротив моего дома стоял хиленький прицеп, где можно было в ночи затариться холодным пивом и чебуреками с мясом и почему-то с сыром. Это сейчас мы едим чебуреки как подобает: именуем их гош-нан и запиваем сладким чаем из низких пиал. А тогда доставали их из полиэтиленовых пакетов, хватали грязными и липкими от масла руками, пачкались, смеялись. Те, что с сыром, однажды даже донесли до дома и сдобрили майонезом. А потом вливали в себя прохладный солод из запотевших бутылок и ложились спать, Сытые и умиротворенные.

Обо всем этом я думала (или правильнее сказать, этим бредила), пока пыталась настроить мысли на камертон.

Возле подъезда я занесла руку выбросить уже остывший кофе, но передумала и в итоге, не обнаружив поблизости ни лавки, ни доступного бордюра, присела на урну покурить, стрельнув у прохожих сигарету.

Прошлое и чувство вины наперебой хлестали меня по щекам будто пьяного повесу, чтобы тот пришел в чувство.

Пьяный повеса давно очнулся бы.

Я же – нет.

Все шесть пролетов лестницы, которые я шла пешком, чтобы выветрить из себя Романовича, я разрешила себе улыбаться, поставив на паузу чувство вины. Открыв дверь квартиры, осторожно сняла лоферы, скинула облитый чаем кардиган и босиком прокралась в спальню, поставив на тумбочку картонную форму с кофе, как будто уже давно принесла.

Я распахнула окно в спальне и уселась на подоконнике, разглядывая, как в сквере разворачивается театральное действо: шаблонная пара, по сюжету, выбегала из ресторана и угоняла припаркованный поодаль мотоцикл. От скрежета мотора послышалось копошение в кровати, и из подушек и одеял показалось сонное заспанное лицо.

– Влад, а ты любишь чебуреки?

– Нет, по утрам я предпочитаю нечто более тривиальное. – Влад пригубил холодный кофе, поморщился и затащил меня обратно в кровать. Досыпать.

Здесь стоит набить примечание нонпарелью: я часто убеждаю себя, что хожу за кофе, чтобы не будить, не греметь, не пачкать посуду, а на деле – просто до сих пор помню наше последнее утро с Романовичем.

Алек паковал вещи и попросил сделать ему кофе. Я стояла возле кофеварки обездвиженная. И несколько минут не решалась нажать на кнопку.

Большинство историй начинается с вопроса «Выпьем кофе?». И потом вы пьете джин, шампанское, чай, друг друга, и это все неважно. Потому что кофе – это приманка, опарыш на удочке. Мы ловим друг друга на кофе. А я еще и отпускала на волю… последней чашкой кофе, которая, невыпитая и нетронутая, неделю стояла на кухонном столе, пока я не собралась с мужеством и не вынесла ее вместе с кофеваркой на помойку.

Следующий год я пила исключительно чай. И на кофе не отзывалась.

Флешбэк

Прошлое оставляет метки и зарубки. Как турист в дремучей тайге.

Не успела я отойти от встречи с Романовичем, как на меня свалился еще один обломок прошлого. По рабочей почте ко мне обращалась некая Алиса Величенко, интересовалась, остался ли у меня на руках рукописный дневник известной художницы Киры Макеевой, за который предлагала внушительную сумму. Казалось, как в комиксах, меня дернули за лямки штанов, и я отлетела на пять лет назад. Перед глазами воскресали давно забытые события.

Тогда факультативно мы с подругой Линдой посещали занятия интуитивной живописью, которые устраивала Кира в своей квартире-студии в Староконюшенном переулке, и крайне ей импонировали. Не квартире – художнице.

Кира, как яростный адепт теории Антонио Менегетти и поклонница онтоарта, веровала, что каждый человек талантлив по природе и способен нащупать в себе клапан, через который будет проводить великое божественное творчество. К азам она относила не карандашную ретушь яйца и умение правильно штриховать тени, а именно свободу в выражении себя. Это когда отключаешь левополушарное мышление и начинаешь брызгать красками на чистый холст, энергетически ощущаешь неутолимую жажду, как пронзает поток, а в ладонях становится тепло – то самое состояние «ин-се», которое проповедовал Антонио. Киру интересовала эвристика – наука, изучающая физиологическую природу творчества, но с нейрофизиологами она соглашалась неохотно.

Как и все женщины не от мира сего, Кира являла собой болезненную квинтэссенцию таланта, боли, красоты и ярости. Всегда без косметики, она собирала свои тяжелые прямые темные волосы в конский хвост и под его тяжестью обретала грациозность и стать, приподнимая подбородок и глядя на все чуточку свысока. Ее осанка, длинные цветастые платья в стиле богемного шика, аккуратные изящные пальцы, перемазанные краской, гремящие африканские браслеты на запястьях – все это делало Киру Эвтерпой и Каллиопой в одном лице. Мы слушали истории о ее любовных многоугольниках раскрыв рты и втайне мечтали быть чуточку на нее похожими. Брали у нее книги и фильмы. Она открыла для нас Питера Гринуэя, Джузеппе Торнаторе и Вима Вендерса. От нее мы узнали о Кастанеде, Хакуине Экаку и Джалале Руми. О духах Etro с терпкой ванилью и ладаном. О японском чае гэммайтя, обжаренные листья которого заваривались вместе с подсушенным рисом у нее на кухне. И там же впервые попробовали пасту с икрой боттарги – как-то шел проливной дождь, и Кира отказалась выпускать нас на рандеву со стихией.

А потом она покончила с собой.

Линда приехала забрать наши картины и долго бродила по квартире в Староконюшенном, пытаясь понять, как и почему можно решиться покинуть этот храм искусства и творчества, вырваться из тела, о котором все мечтали. Негодовала, куда же делась ее наполненность, пусть и с израненностью наперевес. А потом Линда сама не поняла, как, наткнувшись на ее личный рукописный дневник, положила его за пазуху и воровато засеменила к выходу, забыв взять картины. Позже она оправдывала себя тем, что украла дневник из образовательных целей – как-никак Линда считала Киру своей путеводной звездой в загадочный мир под названием art.

Я же на похоронах повстречала Кириного любовника, Максима Марецкого, который обошелся со мной достаточно жестоко – заставил, как журналиста без имени и связей, в скотских эмоциональных условиях превратить этот самый личный дневник в мемуары, чтобы нажиться на продаже ее картин. Марецкому казалось издание мемуаров Киры правильным маркетинговым ходом, а я была безмолвным литературным рабом, сначала им о-чарованным, а потом разо-.

Как бы там ни было, и Марецкого, разбившегося в погоне за мной на машине, и Макееву, добровольно нырнувшую в воды Стикса, мы редко вспоминали, так что для меня эта драма давно покоилась в анналах истории. Лишь иногда, пролистывая собственное резюме, я натыкалась на строчку «библиография», где упоминалось, что в свои двадцать лет я выпустила маленький литературный труд – как недофилолог обработала мемуары Киры Макеевой. Однако вместо распирающего чувства гордости приходили досада и уныние.

Но вернемся к письму Алисы Величенко. Тот рукописный дневник, который она разыскивала, представляя интересы какого-то владельца галереи, давно пылился где-то у Линды, оставшись как артефакт напоминать о временах, когда мы считали себя творческими людьми. Однажды мы порывались вместе с вдовой Марецкого ритуально сжечь его на погосте, но, как известно, рукописи не горят, и потому опаленная тетрадь с набросками и заметками вернулась к Линде. С тех пор многое изменилось, мы перестали вспоминать о мечтах, которые так и не воплотили, и занялись решением насущных вопросов. В судьбе Линды случились разные перипетии, и сейчас после расставания с гражданским мужем она едва сводила концы с концами. Поскольку за дневник предлагали внушительную сумму, я, особо не раздумывая, отправила Алисе Величенко ее контакты в надежде, что Линда наконец сможет поправить свое уже сильно хромающее финансовое положение.

В конце концов, нас эта история уже давным-давно не касается.

Наверное, я еще какое-то время побродила бы по этим воспоминаниям, но меня отвлекло новое сообщение, которое сразу нежной кисточкой из беличьего хвоста нарисовало на моей физиономии акварельную улыбку.

Романович купил электронный билет для Насти, и авиакомпания Emirates уже завтра примет ее на свой борт и направит из пекла Дубая в московскую зябкую осень.

Осень действительно наступала на пятки. И наступала раньше времени.

Амбре жженой листвы заполняло город, и я с радостью проматывала в памяти, как мы всегда собирались с подругами на завтрак первого сентября, прогуливая институты, работы и даже вручение студенческих билетов. Традиция, внедренная в костный мозг. Физиологическая потребность. И впервые за два года я знаю, как ответить на вопрос: «Как там Романович? Что-нибудь о нем слышно?».

И да, я никогда не верила в женскую дружбу, но я всегда верила в Настю, Линду и Карину. И мне уже не терпелось увидеть нас всех за одним столом.

* * *

Пять лет назад нас было четверо: Линда, Настя, Карина и я. Заклятые подруги и представительницы поколения случайно выживших людей.

Почему случайно выживших? Нам все напропалую предрекали неминуемую гибель. Школьные учителя, носившие платья в галчатую полоску, от которых рябило в глазах, уверяли, что мы скатимся до кокаиновых нимф. Понурые библиотекари в отместку за потрепанные книги проклинали нас на латыни. Израильские нейрофизиологи твердили, что мы первый выводок искусственно спасенных детей, но естественный отбор все равно найдет лазейку, как исправить генетическую ошибку. Все попеременно сетовали, что с нашим образом жизни мы стремительно канем в Лету. Мыслями они давно переселили нас в царство Аида, и иногда мы машем им с того берега Стикса, расхристанные, замерзшие и покусанные голодным Цербером.

Начав в конце девяностых с искрометного распутства, не гнушаясь химическими составляющими жизни, мы достаточно быстро вышли на органический тип бытия, и это вновь определяло наше сознание. Я не знаю другого поколения, где возникло бы столько же миротворцев, вегетарианцев, эзотериков, метнувшихся в отдаленные концы земли воссоединяться со своей самостью, борцов за права человека и ЗОЖ, многодетных матерей, проповедующих грудное вскармливание до трех лет. Так, например, из моего журналистского выпуска львиная доля (уже) мужчин стали военными корреспондентами, уворачиваются от пуль (иногда, правда, наигранно и на камеру), покуривают анашу (органика же) и в перерывах читают Генри Миллера, чтобы отвлечься (вроде как искусство). Как будто, испробовав грех на вкус и порочность в ранней молодости, быстрее перебираешься на сторону света. Уровень пройден. Марио из приставки выжил.

Со мной по факту не стряслось ничего особенного. Я отпрянула от своих творческих порывов и поиска «ин-се» и устроилась работать в новостное агентство «хроникером». Сверяю факты, на корню пресекаю домыслы. Сотрудничаю с международными информбюро, организую паломничества журналистов на саммиты, конференции и симпозиумы. Неожиданно для самой себя теперь я обозреватель того мира, который заполнил горизонт после поднятия железного занавеса. И одна из первых узнаю обо всем странном, удивительном, но чаще – страшном и злободневном, к чему, кажется, вполне привыкла. Работаю часто ночами в противовес солнечному дню. Стыдно признаваться, но этот режим дня меня вполне устраивает: я не знаю, что такое пробки и бизнес-ланчи, мой вечер – это рассвет, когда можно в тишине покуковать наедине с городом, посетовать на облачность и побродить без давок и ужимок часа пик. Я мало вижу людей, и это не может не радовать. Ибо из рефлексирующего экстраверта я стала интровертом-созерцателем. И старалась не давать оценок действительности. «Никак» – наиболее точно отражает мое душевное состояние последние несколько лет.

Настя первая из нас выросла, покинула амплуа трогательной инженю и приобрела свойственные характеру червоточинку, глубину, мрачноватую харизму.

Пять лет назад, потеряв в один день брата и отца, она, особо не раздумывая, отправилась в магистратуру университета Warwick, что располагается ровно между Лондоном и Ливерпулем. Она выбрала самую далекую от творчества специальность и планировала после окончания отправиться куда-нибудь в Куала-Лумпур развивать гостиничный бизнес. Вы спросите, как и почему она оказалась в Арабских Эмиратах? История достаточно прозаическая.

Как только иностранцам стало позволено приобретать земельные участки и жилые помещения в Дубае (а не только брать в долгосрочную аренду) – загремела и без того шумная стройка. Сразу же девелоперы поползли туда пилигримами в надежде заблудиться и остаться навсегда. Мать Насти, Элла, одна из первых покидала платья в чемодан и чуть ли не по дороге в аэропорт созвонилась с подругой, хозяйкой крупной риелторской конторы, с предложением открыть филиал в Эмиратах.

Как получить разрешение на ведение бизнеса, право на работу или хотя бы долгосрочную визу – об этом Элла не задумывалась. Хотя в голове было знание, что дочь-то учится в магистратуре управлению финансами в одном из лучших вузов Великобритании и тылы прикрыты. Одним словом, Элла, как герой Абдулова в «Чародеях», видела цель и не замечала препятствий, а также стен, границ и законов.

Сначала она арендовала студию в муравейнике на улице шейха Зайеда и офис в самой резвой части города на пятьдесят шестом этаже. Мигрени и панические атаки не заставили себя долго ждать, и потому она совершила поступок достаточно юродивый и инвариантный: избавилась от московской недвижимости и вложилась в стройку в районе Джумейра, чтобы и офис, и дом были в шаговой доступности от моря и друг от друга.

Знакомые крутили у виска и готовились танцевать макабр, когда она осознает, что наделала. Но потом грянул кризис. Цены на недвижимость в Москве рухнули. Элла чувствовала себя Кассандрой, чьим прорицаниям никто не верил. Благодаря наитию (и, если быть совсем честной, хорошим антидепрессантам) на выходе она имела небольшую, не сильно вычурную экстерьером виллу, преисполненную практически античной роскоши изнутри. Снаружи невозможно было подумать, что за фасадом скрывается около двенадцати комнат. В окна спальни заглядывало подмигивающее закатным солнцем море, сад раскидистыми ветками деревьев приветственно махал библиотечной комнате, а взяв на кухне тарелку с фруктами, можно было прямо в пижаме окунать ноги в бассейн.

Дела в филиале агентства недвижимости шли в гору. И наконец она поймала себя на мысли, что иногда просыпается с пустой головой. Не думает ни о сыне, ни о муже. Не чувствует себя вдовой. Однажды она ехала мимо мечети Аль-Фарук Умар ибн Аль-Хаттаб, что является точной копией Голубой мечети в Стамбуле, и вдруг осознала, что именно в этой стране перестала гневаться на Бога и его простила.

Раз забрал, значит, так нужно было.

Элла подумала, что дочери бы тоже надо помочь примириться с теми утратами, что выпали на их долю. Она обустроила кабинет для Насти в агентстве недвижимости в кипенно-белых тонах и спальню на вилле в сиреневых цветах, а после со всей серьезностью отправила собственной дочери рабочий оффер по электронной почте.

Настя не могла отказать матери. Они были вдвоем в этом мире: одна – сирота, вторая – вдова. И видя, как Эллу тяготит разлука, Настя ничтоже сумняшеся распрощалась с мечтой исколесить всю Азию и отправилась покорять Ближний Восток.

Жизнь в Эмиратах давалась ей нелегко и червоточинку в ней троекратно помножила. Настя достаточно быстро осознала тот факт, что второй Хайей бинт аль-Хусейн ей не стать, и ясно понимала предел ее арабских возможностей – стать парвеню, что, как орхидея в джунглях, хоть и красива, но держится в тени.

Все европейцы в этой части Ближнего Востока – обслуживающий персонал. Обслуживающий большие деньги персонал. Пешки, которые не выходят в дамки.

Со временем Настя обросла знакомствами, выходящими за радиус переселенцев из стран СНГ, но ни на один прием к принцессе или дочери эмира так и не попала. Ее держались стороной, в свет осторожно пустили, но окрестили «дамой полусвета», «еще одной русской». Настя с завистью читала, как Амира Аль-Тавил, сняв абайю, борется за права женщин в Саудовской Аравии, и ежедневно обновляла сайт Рании Аль-Абдуллы. Вечерами она наливала себе бокал вина, садилась на балконе и читала детские книги на английском. Вроде «Пеппи Длинныйчулок» и даже «Гарри Поттера». Восполняла недопрожитое детство.

Восточные мужчины поначалу вызывали у Насти тревожный трепет – что-то в них было потустороннее, маскулинное, незнакомое. Близостей она не допускала. Дружбы с женщинами те не водили. Так они и ходили параллельными прямыми. И начался ее восточный целибат. Три года воздержания были заполнены нарядами, которые она шила из шелков, купленных в Бастакии, изучением арабской каллиграфии и верховой ездой. Без этого в Дубае никак, это как без чая с молоком в Лондоне или без сосисок в Мюнхене.

Настю обучал держаться в седле импозантный британский берейтор по имени Норман, что в переводе значит «северный человек». Северный человек чувствовал себя на Ближнем Востоке вполне вальяжно: солнце его любило, ожогов не оставляло. Он мог найти общий язык с любой лошадью, те ему импонировали и проявляли безусловную нежность. С Настей у них сложилась добрая дружба, которая завязывается у соседей по купе в поезде Москва – Владивосток. Но когда Норман отвозил ее в аэропорт, неожиданно для самих себя они поцеловались. И сразу вспомнился молодой журналист Гога, что бросил ее без реверансов и отправился на творческие заработки в Ханты-Мансийск, и как в ожидании рейса Москва – Лондон она удаляла его номер из памяти и телефонной книжки.

Половину полета Настя сокрушалась о том, что она делает. Куда она летит? Домой? В отпуск? Навестить дальних родственников в далекой чужой стране?

Та небольшая двухкомнатная квартирка «на всякий пожарный», которую они сдавали с мамой, была занята жильцами. Настя даже толком не понимала, где будет жить и чем занимать свое время, за исключением бранча с нами… Пролетая над каменистыми рельефами Афганистана, она вспомнила, как здорово играть в футбол осенними листьями, что можно надеть короткое платье и не прятать коленки, пить шампанское за завтраком и, не имея в паспорте «аль ибн», быть прекрасной.

Так, мы снова были в одном городе.

31 августа я была как никогда воодушевлена и в спешке готовилась с букетом голубых гортензий встречать Настю в аэропорту. Заказала на двенадцать утра следующего дня самый уютный стол на веранде нашего любимого места на Большой Никитской с видом на храм Вознесения Господня и консерваторию. Разобрала шкафы, чтобы освободить место для Настиных вещей, и запаслась провизией. Более того, я даже добрела до соседнего магазина и купила мало-мальски приличную турку, чтобы быть в гостеприимном всеоружии. За всеми этими приготовлениями меня застала Линда, которая настырно обрывала мой телефон и пыталась включить в свои неожиданные планы.

– Ты дала мне согласие на «Фейсбуке» пойти на кинки-вечеринку и присоединилась к группе. Обратного хода нет! – обиженно сопела она в телефонную трубку, понимая, что ситуация пахнет отказом.

– Линда, я вступила даже в группу сыроедов и общество разведения енотов в квартирных условиях. Хватит верить Интернету! И потом… ты забыла, что Настя сегодня прилетает?

В тот день закрытая кинки-вечеринка в одном из лофтов в районе Трехгорной мануфактуры никак не интегрировалась в мой график. И я не могу сказать, что сильно рефлексировала по этому поводу.

Да, конечно, Kinky party – действо уникальное. В закрытом помещении собираются люди в сексуальных костюмах и масках, веселятся и постигают свои границы дозволенного. В отличие от свингерских вечеринок, которыми славился теплоход «Адам и Ева» в свое время, кинки выступают за эстетику. Просто комплект белья там не прокатывает. Все придумывают себе образы, вооружаются париками, масками и прочей бутафорией. На кинки-вечеринках ничего не запрещено, любой может выйти на сцену, оказаться привязанным к большому кругу и быть отшлепанным латинским красавчиком в кожаном комбинезоне, но и устраивать оргию никого не призывают. Правила строгие: никаких телефонов и фотоаппаратов, лишь штатный фотограф, который обязан спросить разрешения, прежде чем сделать фото. Особо пьяные, «не свои» и без костюмов к участию не допускаются. Если человек говорит «нет» на любые попытки установить телесный контакт (прикосновения, поцелуй, танец) – повторно подходить к нему запрещается. Да, есть отдельные комнаты для особо смелых, где не возбраняется заниматься сексом, но в целом люди обычно ходят на эти вечеринки, чтобы просто потанцевать в неожиданном для себя виде и принять свою сексуальность. Побыть одну ночь кем-то другим, потрогать грудь незнакомой женщины, засосать незнакомца с добротным прессом и не называть при этом своего имени. Затем переодеться в гардеробе в привычные джинсы и тренч, снять маску уже в такси и вернуться к обычной жизни никем не замеченным и не опознанным, в эмоциональной целостности и физической сохранности.

Если бы не Настин прилет, я бы согласилась. Я всегда выступала за экспромты и новизну. Моим взглядам на мир это не противоречило, а учитывая недавнюю историю с Романовичем, я была все равно грешна, и кинки-вечеринка в моем случае – уже слабое отягчающее обстоятельство. И потом я всегда любила «С широко закрытыми глазами» Стенли Кубрика.

Линда была воодушевлена. Она давно поставила перед собой цель: когда похудеет и начнет любить собственное тело, сфотографируется ню или вытворит нечто подобное. А на этой кинки-вечеринке обещали еще и известного фотографа, который при желании может сделать пару кадров, что потом не стыдно повесить в спальне или на холодильник, если наберешь пару лишних килограммов.

– Предатель ты! – тоскливо изрекла Линда и пообещала в двенадцать явиться на бранч свежей, полной впечатлений и без похмелья.

Давки страшнее, чем в Домодедово тридцать первого августа, сложно себе представить: меня трижды чуть не сбили с ног оравы орущих детей, дважды проехались чемоданами по пальцам в сандалиях (сама виновата, додумалась), а когда я присела выпить чашку чая, и вовсе принесли холодный «кипяток» в курносом чайнике и промокший пакетик. Однако подобное недоразумение никак не испортило настроение.

Настя выпорхнула свежая, румяная, в шелковой тунике бордового цвета поверх атласных брюк. Каштановые волосы чуть ниже плеч были собраны в небольшой пучок. И пока она не сняла очки грубой геометрической формы, я не могла понять, правда ли это Настя. От растрепанной копны осветленных волос не осталось и следа. Взгляд потяжелел, и говорила она на пару тонов ниже и более размеренно.

– Ты теперь рыжая? – не могла скрыть своего удивления Настя.

– Такое случается, когда вдруг отращиваешь свой цвет волос.

– Среди нас осталась хоть одна блондинка?

– Да, Линда!

– Хоть что-то в этом городе не меняется! – Настя, очутившись на улице, пару секунд постояла с закрытыми глазами, вдыхая в себя загазованный воздух с привкусом керосина.

– Поехали! Я освободила для тебя полшифоньера и постелила свежее постельное белье.

– Да я уже отель забронировала, – без ложного кокетства проявила деликатность Настя.

– А вот мы как будто не родные. Тем более Влад улетел на неделю по работе в Нижневартовск.

– Кто такой Влад?

– Обо всем расскажу завтра за бранчем.

Тут следует добавить, что и пробок гомогеннее и статичнее, чем тридцать первого августа на въезде в город, сложно себе представить. Мы успели по кругу послушать все раритетные диски, которые нашли в бардачке, вспомнить все поездки в лагеря и школьные дискотеки и даже спеть гимн Советского Союза, который отчего-то помнили лучше, чем России.

Приехав домой, мы, как в школьные годы, завалились в кровать и разглядывали потолок.

– Помнишь, в твоей детской комнате на потолке были наклеены звездочки? – вдруг сностальгировала Настя.

– Помню.

– Давай, может, наклеим? Думаешь, такое еще продается? Или это была китайская радиоактивная профанация?

Мне захотелось сделать селфи и отправить Романовичу с пометкой «спасибо». Причин этого не делать я не нашла. Но, чтобы не гневить судьбу и не вступать в душещипательные переписки, сразу после отправки я выключила телефон и достаточно быстро погрузилась в сон. Работа со сменным и часто ночным графиком научила меня засыпать, как багира на ветке, и потому, приняв горизонтальное положение, я сразу же теряла контакт с действительностью. Книжки я читала исключительно сидя, и даже фильм в положении лежа становился для меня провальной затеей.

Сквозь сон я расслышала вопрос Насти, можно ли взять ключи от машины. Ей не спалось, и она решила прокатиться по городу – проведать Яузскую набережную, смотровую площадку и, кажется, даже проверить, на месте ли Мавзолей. Мяукнув что-то нечленораздельное, что Настя сочла за согласие, я снова погрузилась в свои небывалые комбинации бывалых впечатлений. Кажется, так Сеченов определял, что такое сон.

Как гром среди ясного неба в ночи трезвонил домашний телефон. Мне потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, в какой части квартиры он находится: я не пользовалась им уже несколько лет и была уверена, что его уже давно отключили за неуплату. Гром среди ясного неба и Настя звучали одинаково грозно и свирепо.

– Поднимайся с кровати и пулей в шестьдесят четвертую больницу. Тут Линда с передозом, – Настя говорила грубо и уже не так размеренно. – Господи, ну зачем я приехала…

– Каким, к черту, передозом? Я с ней вчера разговаривала – она дома сидела, эротику смотрела и выбирала наряд для кинки-вечеринки.

– Да я откуда знаю? Меня, в отличие от тебя, пять лет в этой стране не было. И я уж точно не знаю, почему у вас тут все не как у людей.

Я решила пропустить сказанное мимо ушей, хотя, будь она рядом, огребла бы затрещину. Настя, видимо, думала, что повесила трубку, но я все еще слышала бэквокалом, как она материлась, учила кого-то водить машину и даже привычно включала «я сейчас по голове тебе побибикаю». Спустя пару жарких шлепков по клаксону Настя увидела, что я все еще вишу на проводе, и продолжила разговор:

– Ты едешь вообще? Почему я не слышу, чтобы ты одевалась там, за кадром?

– Потому что я уже просто еду! Не одеваясь! – Ходить по городу в пижаме стало для меня традицией. Я даже подумала, что привычка спать в пижаме – одна из лучших, привитых мне в детстве. Заказывать такси времени не было – и я, накинув первое попавшееся пальто поверх пижамы и обув кеды на босу ногу, ловила попутку.

* * *

Мы встретились на ступенях больницы. Настя сидела на корточках и ковыряла ногтем туфли. У нее со школьных времен осталась привычка что-либо ковырять: этикетку на бутылке, болячку, ценник, приклеенные декоративные фигурки на туфлях.

– Как Линда? – вырвала я ее из лап коматоза.

– Да не поняла я толком. Все, что рассказал фельдшер скорой: соседка обнаружила Линду без сознания, лежащей около входной двери в тапочках, пульс был сто восемьдесят, слюной залила пол лестничной клетки. На счастье, кто-то еще до соседки вызвал скорую, и реаниматологи появились в считаные минуты, а не как это обычно бывает. Она сейчас на промывании желудка, врач сказал, что спустится, когда что-нибудь прояснится.

– Дай мне тоже покурить – с такими событиями фиг бросишь, – я вырвала из дрожащих то ли от холода, то ли от нервов Настиных губ сигарету. Она дымила красный «Мальборо» – стрельнула у водителя скорой. Точнее, отобрала целую пачку, наверняка привычными методами: угрозами, шантажом и манипуляциями.

– А ты как сама об этом узнала?

– Наворачивала круги по Садовому и решила ей набрать, вдруг не спит и тусит на своей порновечеринке. И тут трубку поднимает врач скорой помощи, – похожая в этот момент на рыбу Настя выпустила на волю аккуратное кольцо дыма. – А ты, тоже мне, додумалась телефон на ночь выключать. Слава богу, я твой домашний наизусть помню. Ну, почти помню.

– Сколько человек перебудила, пока вспоминала?

– Пять, семь – какая разница?

Мы сидели на ступеньках и полосовали пустоту взглядом.

– Знаешь, о чем я думала, пока ехала до больницы? – вырвалось у меня откровение. – Если, не дай бог, Линды не станет, нам будет не над чем смеяться, и мы перестанем улыбаться! Ни я, ни ты – мы не оптимисты. А она – да. Помнишь, когда она рассталась с Г. и осталась без денег? Как устроилась менеджером в ресторан и ее заставили для опыта поработать месяц официанткой в ресторане, где униформа – это парик, накладные сиськи и ролики? Как она в этом своем чучельном костюме приехала к нам в гости и закатила шоу? Мы бы рыдали от обиды и позора, а она смеялась. И, хочешь – верь, хочешь – нет, она ничего не употребляла все эти годы.

В дверях появился врач, поежился от холода и кивком позвал нас на диалог. Ему было лет на пять-семь больше, чем нам с Настей. Однако образ жизни так отбелил его виски сединой и разлиновал мимическими морщинами лицо, что он казался старше на жизнь. А может, так оно и было.

– Ваша подруга смешала клозапин с алкоголем. Причем с дозой и того, и другого откровенно перебрала. Случайно или преднамеренно – узнавайте сами. Все равно я обязан поставить ее на учет в наркологический диспансер. А если бы при ней были обнаружены наркотики – еще и в полицию.

– Но вы же этого не сделали? – пошла в наступление Настя и сократила между ними расстояния до того минимума, который позволяют нормы приличия.

– Пока я этого не сделал. Но обязан в девять утра. Это же не шутки все. Горючая смесь клозапина с алкоголем вызвала у нее скачок давления и микрокровоизлияния в головном мозге. Это реверсивно, слава богу. Но на вашем месте я бы обратился к хорошему психоневрологу.

– А что такое клозапин? – в названиях лекарств я вроде разбиралась, но это услышала впервые.

– Клозапин – действующее вещество. В России чаще всего встречается в форме таблеток «Азалептин». В Польше, например, продается клозапин в виде порошка. Нейролептик.

– Седативное? – переспросила Настя, пытаясь как-то классифицировать услышанное в своей голове.

– Нет, седативное – это легкое успокоительное. Даже если вы горсть седативных препаратов запьете стаканом водки, скорее всего, не умрете. А клозапин – это антипсихический препарат, который принимают при шизофрении и маниакальных состояниях, сильно рецепторный, просто так не купишь. Хотя был у меня один пациент, актер погорелого театра – любил нейролептики мешать с алкоголем: галлюцинации ему нравились. Не откачали.

– Что вы хотите сказать? Что наша подруга пыталась совершить суицид или что она наркоманка? – Тут в моих мыслях бегущей строкой вырисовывались слова «держите меня трое». Причем бешенство хотелось направить почему-то на врача.

– Да я тут при чем? Поймите, врачи не виноваты в диагнозах. Я лишь констатирую факт.

– Ладно, спасибо вам в любом случае. Скажите: а мы можем как-то решить вопрос с постановкой на учет? Что если анализы, скажем, потеряются или случайно останутся у нас на руках, а Линда будет госпитализирована с диагнозом «острое кишечное отравление»? Несвежих морепродуктов поела. Говорят же, что нельзя есть устрицы в месяцы, где нет буквы «р». А она к вам поступила, когда на дворе еще был август, – я пыталась во что бы то ни стало решить вопрос за пределами бюрократических плоскостей.

– Вы понимаете, мало того что это должностное преступление, так вы еще и подвергаете свою подругу опасности. А если она у меня на капельнице повесится или начнет препараты у бабулек по тумбочкам собирать? – врач тоже негодовал. Хотя чисто по-человечески, наверное, догадывался, что зря сравнил Линду и своего актера погорелого театра.

– Послушайте, я вам обещаю: когда она придет в себя и с физиологической точки зрения, угрозы для жизни не будет, мы сразу же переведем ее в клинику неврозов или туда, куда вы порекомендуете. Просто сейчас вы своим решением можете оставить четырехлетнего ребенка без матери. И вот не надо говорить, что нормальная мать так не поступила бы. У нее забрали сына, и если она сделала это от отчаяния, то не нам всем ее судить.

– Хрен с вами. Под вашу ответственность. Пусть завтра вечером подписывает бумагу, что берет на себя все риски, и убирайте ее из моего отделения. Кстати, меня Юрий Антонович зовут! – он протянул руку для рукопожатия.

– Насть, скажи «спасибо» Юрию Антоновичу.

– Да можно просто Юрий, – он даже чуть зарделся.

– Спасибо, Юрий Антонович, – в недоумении произнесла Настя, не понимая, чего от нее хотят.

– Ты чего? Я не о том «спасибо».

– А-а-а, – Настя открыла кошелек и, не стесняясь, практически в холле передала ему несколько стодолларовых купюр – сколько именно, сама не поняла, потом передумала, пожадничала и выдернула две сотни обратно. – Что вы так на меня смотрите? Кризис!

Даже когда Настя жила в России, любые заработанные рубли сразу же конвертировала в доллары. Ибо была уверена, что все грибы и ягоды тут радиоактивные, рубль завтра провалится сквозь земную кору, а отечественный автопром – американское оружие массового поражения.

К Линде нас обещали пустить, когда по палатам начнут разносить не сильно хлебосольный завтрак. И пока по коридорам ничего не гремело и не перемещалось, мы давились пойлом из автомата, где воедино были смешаны растворимый кофе, дешевое какао и сухое молоко.

– Я, скорее, другого не могу понять, – уже тихо и вдумчиво начала Настя, – почему она оказалась на лестничной клетке? Вот ты решила умереть…

– Типун тебе на язык, – оборвала я ее изречения.

– Ну хорошо, я решаю умереть, – выбрала другой оборот Настя.

– Еще один типун. И чтоб болел.

– Задрала уже. Ладно, Вася Пупкин решил свести счеты с жизнью – ну напился таблеток, запил шампанским, лег в ванну или на кровать и отключился, зачем ползти на лестничную клетку? Это как на нее должна была подействовать кинки-вечеринка, чтобы на такое решиться? – не могла угомониться Настя.

– А что, если на этой кинки-вечеринке что-то действительно случилось из ряда вон? – На этих моих словах мы настороженно переглянулись.

– А может, это случайность? Знаешь, так бывает, когда принимаешь снотворное – оно не действует, ты ворочаешься, переворачиваешься с одного бока на другой… И ничего… Ты принимаешь еще одну таблетку… Снова… И перебор. Как в игре «очко», – Настя искала разумные выводы в хаосе последних событий.

– Не путай «очко» с русской рулеткой, а снотворное – с антипсихотиком. Линда вообще не знала никаких лекарств, кроме активированного угля. – Я тоже принялась ковырять собственные кеды, не зная, чем занять руки.

– Скажу больше: она обычно даже не знала, где лежит активированный уголь, – согласилась со мной Настя.

Тут влетел Гога, наш старый общий друг.

Несколько лет он провел в Ханты-Мансийске, кормил комаров, делал местное телевидение чуть более юмористичным. Когда понял, что сходит с ума и по выходным играет в шахматы сам с собой, – схватил билет в Москву и с осени должен был выходить на федеральный канал. Еще в планах было наконец согреться: в Москве по сравнению с тайгой стояли шикарные погоды, +12 °C. А в Ханты-Мансийске уже неделю, как по ночам снег шлялся по улицам города.

Аэропорт Внуково встретил его моим сообщением о возможном самоубийстве Линды, и Гога мигом примчался в больницу, прямо с вещами наперевес.

– Как вы могли недосмотреть?

– Это все она! Меня в этой стране не было! И когда я уезжала, все было на своих местах: эта, тогда блондинка, любилась со своим Романовичем, та блондинка, – Настя махнула в сторону палат, – ходила с пузом и вязала носочки чулочной гладью!

Гога быстро сориентировался, что еще пара ремарок – и нас придется разнимать, и взял на себя всю вину во избежание эскалации конфликта:

– Ладно, я за всеми вами недосмотрел!

– Нет, за мной ты прекрасно досмотрел, – снова ринулась в бой Настя. – И после трех недель, проведенных со мной в одной кровати, ты собрал монатки и удрал в свой Ханты-Мансийск.

– Ну, ты тоже времени зря не теряла: не успел я доехать до Ханты-Мансийска, как ты уже умотала к своим тори и виги жрать кровянку на завтрак!

До этого момента мне и в голову не приходило, что моих друзей связывало нечто большее, чем пара развратных рандеву. И, чтобы не допустить кровопролития, не нашла ничего лучше, как дать им обоим по подзатыльнику.

В этот момент мимо нас прокатили тележку с чайниками, гранеными стаканами и кастрюлями с кашей.

– К Линде пойдем? Или дальше будем выяснять, кто кого бросил? – я поднялась с пола и направилась к палате.

Линда лежала под капельницей. Мелкие сосудики на лице полопались, и она казалась сильно румяной. Губы потрескались во время промывания желудка, и на уголки рта ей обильно нанесли вазелин.

– Я давно тут как овощ валяюсь? – бодрым для ее состояния голосом Линда вывела нас из ступора. Что говорить, никто из нас не знал.

– Нет, часов семь. Как себя чувствуешь? Получше? – Я взяла ее горячую потную ладошку. Врачи предупреждали, что температура еще пару дней будет скакать как лошадь на ипподроме.

– Я ничего не помню. Первый раз в жизни я ничего не помню. Меня спрашивают, зачем я приняла какие-то препараты, а я не помню. Не помню! – Горными ручьями слезы струились из ее опухших глаз.

– Совсем ничего не помнишь? Как дома оказалась? Как на лестницу из квартиры выползла? – спрашивала Настя.

– А как я дома-то оказалась? Я помню кинки-вечеринку, игристое помню. Двух негритянок, которые танцевали стриптиз. Помню бармена. Помню, что чулок зацепила о браслет. А дальше – уже больницу. Даже как промывали желудок, не помню. Теперь меня, наверное, уволят, и мне будет не на что жить.

– Тебе, кстати, не звонили по поводу дневника Киры Макеевой? – поинтересовалась я после слов «не на что жить».

Линда покачала головой.

– А это прям сейчас так важно? – рявкнула на меня Настя.

– Какой-то коллекционер хотел его купить у Линды за несколько тысяч долларов. Я дала ее контакты. Подумала, что Линде не помешали бы деньги.

– Не помешали бы. – Линда рисовала ложкой на каше высокохудожественные узоры. – Вы же верите мне, что я ничего не принимала?

– Может, в полицию обратиться? – встрял в разговор Гога.

– Ты готова написать в заявлении, что пришла на закрытую кинки-вечеринку и там тебя накачали черт знает чем? Тебя никуда не увезли, не изнасиловали, не убили. Мы ничего не докажем – только в грязи изваляют. Да еще, когда будешь судиться за алименты, к делу пришьют, что добропорядочная мать ходила в бордель, – вполне рационально рассуждала Настя.

– Кинки-вечеринка – это не бордель! – не успев прожевать, промямлила Линда. Ей даже манная каша казалась раблезианским пиршеством.

– А ты попробуй теперь пойди и кому-нибудь это объясни! – согласилась я с Настиными доводами. – Ладно, мы съездим к тебе домой, возьмем вещи и отвезем тебя в какой-нибудь подмосковный санаторий! Будем посменно там с тобой жить! Насчет денег не беспокойся, я продам этот чертов дневник, и мы со всем справимся.

– Он лежит у меня среди книжек в шкафу на полке, которая под стеклом.

Когда Гога вышел из палаты, чтобы раздобыть еще чая для Линды, я решила разрядить обстановку и огорошила всех новостью, которую приберегала для бранча.

– Угадайте, с кем я на прошлой неделе случайно переспала?

Линда с Настей переглянулись.

– Дайте мне снотворного! – отвернулась от меня первая, едва сдерживая смех.

– Скажи, что ты после этого поменяла постельное белье! – поморщилась вторая.

– За что вы так не любите Романовича? – я была крайне недовольна их реакцией.

– Не то чтобы мы его не любили… Просто мы любим тебя! Сильнее, чем его, – обняла меня Линда.

– И каждый раз, когда он появляется в твоей жизни, ты теряешь чувство равновесия. С ним всегда – невесомость, – закончила фразу Настя.

– И, кстати, мы до сих пор не знаем, почему вы два года назад расстались, – вставил свои пять копеек Гога, который стоял в дверях и все слышал.

Тоже мне друзья.

Пердюмонокль

Гога остался с Линдой играть в буркозла, мы же с Настей отправились на съемную квартиру Линды за вещами. По дороге, правда, меня осенило, и я резко сменила направление. От резкого разворота задремавшая и пускавшая во сне слюну Настя пришла в чувство и очертила вопросительный знак взглядом.

– Надо в одно место заехать, – я сверилась с часами и утешала себя тем, что Винни-Пух не зря считал мудрым ходить в гости по утрам.

– Ты меня пугаешь! – пробубнила Настя и натянула ворот от свитера на лицо.

– Я сама себя пугаю. Но хочу найти фотографа с той злосчастной вечеринки, пока эти фото не попали в Сеть или пока никто их не удалил. Если Линду и правда накачали, то это случилось там, в лофте на Трехгорке. Пусть лучше у нас будут эти фотографии для подстраховки. Если у нее отберут Ваньку с концами, она правда этого не переживет.

– И, естественно, мы едем к бывшему фотографу, который знает бо́льшую часть фотографов Москвы, – Алеку Романовичу? – уставилась на меня Настя.

– Он, между прочим, нас из Рима вызволил, когда мы с тепловым ударом слегли, а ты ему даже спасибо не сказала.

– И не скажу! Может, мне нравилось лежать в номере отеля с мокрым полотенцем на лбу!

Видимо, Романович – это мой душевный гомеостаз. Завсегдатай моей жизни. И как бы я ни пыталась исторгнуть его из своей судьбы – результата мои инсинуации не давали.

Сказать, что мы были вместе все эти годы, – значит слукавить, отфотошопить реальность до неузнаваемости. История наша вдоль и поперек пронизана расставаниями, простегана драмой, без нее мы бы так долго не продержались. Столпы, на которых все выстояло, – расставания и примирения, не дающие пламени потухнуть, а нам – истлеть. Оставить чувства подугленными, но еще не дотла – хранить пепел, чтобы восстать. Когда-то позже.

Из пяти элегичных лет вместе мы были года три. Из трех, если повезет, один провели на мажорный лад и казались себе счастливыми. А не только казались, но и были счастливы – несколько месяцев. И они, наверное, стоили всех испытываемых в остальное время мучений и всей этой элегичности.

Алек еще в середине нулевых годов взял в долгосрочную аренду с дюжину ангаров и складов под хромакейные павильоны для съемок, чем сыскал большой почет в киношной среде. А после под шумок и вовсе организовал продакшн, занимающийся компьютерной графикой. Снял квартиру неподалеку от офиса, в индустриальной, исполосованной заводскими сооружениями части города – с видом на цеха мукомольного завода и поблескивающий вдалеке Сити. Внизу кишмя кишели машины, пыхтели, надрываясь, автобусы, гнусаво ворчали мотоциклы, он же медитировал под дорожный гул и ловил состояние дзена. Подобные рулады его успокаивали, как бы намекая, что жизнь идет. Никаких остановок. Никакой колкой тишины, которой он так боялся. Ему было все равно, чем заполнять эту тишину: скрежетом ремонтных работ, «Бухенвальдским набатом», «Временами года» Вивальди или сплиновским «Бог устал нас любить».

Он все так же пил бергамотовый чай с четырьмя кусками сахара, не вынимал из кружки пакетик и ложку, и те вечно смешивались в единую субстанцию, которую разнять можно было только ножницами. Ему до сих пор было достаточно трех часов, чтобы выспаться, и заплесневелого хлеба, чтобы получить острое кишечное отравление. Из того, что прибавилось к его характеру, – глубокая разочарованность в жизни и, надеюсь, надменный пофигизм. Алек, будто дельфийский оракул, предсказывал гибель искусства как такового. Поначалу сильно ругался на бесталанные ролики и фильмы, потом и с ними смирился, молча и не ропща, выполнял требования заказчика, не пытаясь ничего облагородить и никого облагоразумить, окончательно уверовав в то, что Бог всегда на стороне больших батальонов.

Наши с ним разности множились по часам: он все время куда-то бежал, будто преследуемый Сциллой и Харибдой, а я цитировала Бродского: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку» – и следовала его завету. Оба наших подхода к жизни были химерическими.

Так или иначе, нам стало мало друг друга, и мы совершили роковую ошибку – сознательно и добровольно пустили в наш вакуум третий элемент и не смогли этого простить. Сами себе.

Последний раз я была в квартире Романовича именно в ту злосчастную ночь.

Поэтому я не сразу решилась подняться и замялась потом, как будто пересекала не порог, а линию фронта.

– А ты, я смотрю, наряды не меняешь! – не мог сдержать хохота Романович.

Он встретил нас на пороге в банном халате, который не успел подпоясать. Потом Настя подняла руку, показывая, что не хочет лицезреть его наготу, и скомандовала:

– Кофе! – она разулась и вальяжно села за его рабочий стол.

– И валерьянки, – добавила я иронично и мило.

Надо же как-то сохранять хорошую мину при плохой игре.

– Будет уместно, если и я кое-что попрошу? Например, объяснений? – смущенный Романович потрусил за нами к компьютеру.

– Сначала кофе – потом объяснения! – Настя в критические моменты собиралась в упругую струну и была непоколебима в любых решениях.

Спустя пять минут Романович поставил перед нами две кружки кофе, не пролив ни капли мимо, и, не проронив ни слова, вопрошающе уставился на нас.

– Ты можешь узнать, кто снимал вчера кинки-вечеринку на Трехгорке и каким-нибудь плюс-минус законным методом узурпировать отснятое? – рубанула с плеча Настя.

Романович от удивления присел на край дивана и покачнулся. Проморгавшись, удостоверился, что все это ему не снится. Откинулся на спинку, пролистнул в голове возможные наши бедокурства и на выдохе произнес:

– Ёперный театр. Вы что, устроили там оргию?

– Не пори чушь! – оборвала его Настя. – Ты можешь представить кого-нибудь из нас, участвующую в подобном?

На самом деле Романович-то как раз и мог подобное представить. И дабы не посвящать Настю в подробности нашего с Алеком расставания в это и без того напряженное утро, я решила поведать ему о произошедшем просто и прямо:

– Линду там отравили клозапином!

– Нас там не было, – внесла поправку Настя. – Фотографа искать будешь?

– Я могу зайти на две минуты в душ?

– Нет! – Настя допила кофе и протянула ему кружку: – Это если захочешь справить нужду. Пока не найдем фотографии с вечеринки, мы не сдвинемся с места.

– Насть, даже я хочу в туалет, – был мой призыв к демократии.

– Кому сказала: терпи. – Настя отодвинула кресло от рабочего стола Алека и жестом предложила ему разместиться. Сдавать режим диктатуры она не собиралась!

– Романовичу сказала, а не мне, – попытала я счастья еще раз.

Спустя два часа звонков, электронных писем и сообщений Алек выяснил, что снимал вечеринку некий Фил Тродуэн. На самом деле он, естественно, был Филиппом Скоробковым, просто из генеалогического древа вызнал, что его прабабка водилась с каким-то французишкой, и взял его фамилию как творческий псевдоним.

– У меня есть его домашний адрес. Поехали! – закопошился в прихожей Романович.

– А мы не можем просто попросить его залить фото? – поинтересовалась Настя.

– Зачем? Я просто заберу у него карту памяти, так надежнее. А он скажет, что у него украли фотоаппарат. Поехали.

Мсье Тродуэн жил за городом.

Я на скорую руку соорудила нам с десяток бутербродов, а Настя умудрилась за секунду до выхода нырнуть обратно в квартиру Романовича, слямзить оттуда пару подушек и плед и в обнимку с этим скарбом направилась к машине. Мы растянулись на заднем сиденье и еще до выезда на трассу обе уснули.

Стоит ли пояснять, что проснулись мы с Настей через два часа в лесу. Она судорожно толкала меня в бок.

– Где Романович?

– Какой Романович? – я плохо соображала спросонья и не очень четко выстраивала в голове цепочку последних событий.

– Твой злополучный Романович.

Я выбралась из-под пледа и оценила диспозицию. Ни души вокруг. Ключей в зажигании я также не обнаружила.

– Если честно, меня больше интересует, где мы с тобой, а не где Романович.

Спустя несколько зевков мы, лениво потягиваясь, выползли из машины и решили осмотреться. Вечерняя полумгла наплывала с востока, розоватое небо, расчерченное тонкими ветками, рисовало пейзаж японской акварелью. Дорога обрывалась возле небольшой тропки вглубь пролеска. Позади нас в поле зрения были несколько громоздких коттеджей грубой красной кирпичной застройки начала девяностых, лес и разнузданная дорога с ярко выраженной колеей. Пока мы потягивались, разминали ноги и наслаждались тишиной, послышался щелчок. Машина автоматически закрылась.

Мы с Настей дрогнули от испуга и переглянулись.

– Ты, конечно же, телефон тоже в машине оставила? – почему-то не сомневалась она во мне.

По лесу в пижаме и халате мне еще не доводилось расхаживать, но все когда-то случается в первый раз. Мы шли, отдаляясь от солнца и наступая на тени самих себя. Звучит странно, но до того момента я несколько лет не чувствовала себя объемной картинкой.

– Не заплутать бы! – оглядывалась по сторонам Настя, пытаясь вычленить запоминающиеся детали местности.

Я виновато кивнула.

– Предлагаю разделиться и отправиться на поиски Романовича.

– Это вот чтобы наверняка и точно всем потеряться? – я остановилась и воззвала к разуму.

– Ну хорошо, пошли хоть в лесок прогуляемся, а то физиология – дело такое. А дальше решим.

Естественно, когда мы вышли из леса, машины Романовича не было.

– Тебе какой вариант больше нравится: что машину с нашими телефонами и документами угнали или что Романович нас бросил в лесу? – Настя, в отличие от меня, никогда не доверяла Алеку и подозревала его во всех грехах и деяниях, особенно просматривая криминальные хроники.

– Какие теперь предложения, майн херр коммандант? – я посмотрела на Настю с искренним недоумением. – Лезть на самую высокую сосну и высматривать шоссе?

– Кстати, не такой плохой вариант. Но для начала предлагаю зайти в какой-нибудь дом и попросить телефон позвонить. Ты телефон Влада наизусть знаешь?

– Только Романовича, и то первых пять цифр. Что? Что ты так на меня смотришь? Это потому, что трехзначное число раз стирала его номер, чтобы не написать, когда выпью.

– Кстати, почему ты никогда не рассказывала, как встретила Влада? Если что, у меня в кружке кофе с коньяком.

– Давай, – я сделала солидный глоток с нескрываемой жадностью. – Это же коньяк с кофе!

– От перемены мест слагаемых похмелье не меняется! – Настя опустилась на скамейку возле старого скрипящего колодца. Я примостилась рядом.

– Ну это как сказать, – я снова пригубила, поморщилась и на выдохе изрекла: – Нас же Алек познакомил.

– Типа пристроил, как котенка, в добрые руки? Или это ты в отместку решила по его нервной системе проехаться?

– И то и другое. Сначала я мстила, хоть и не сознавалась себе в этом, а потом уже Романович, видимо, решил, что всем так будет лучше.

– Всем – это тебе или ему?

– Хочется верить, что мне. Знаешь, Влад же первый мужчина, с которым все как у людей, не фантасмагория с театром абсурда вперемешку, а по-настоящему, что ли…

– А с Романовичем было по-игрушечному?

– Романович – одна сплошная зона турбулентности. А Влад – он, как это модно говорить, четкий. И простой.

– И тебя это устраивает?

– Конечно, нет. Но я все равно не перестану пытаться стать человеком! – Я поднялась со скамейки и хотела было отправиться на поиски телефона, но Настя была непоколебима в своем любопытстве.

Говоря, что с Владом все развивалось как у людей, я, конечно, перегнула. Секс через час после знакомства совесть мне, может, и простила бы, но вот остальное, о чем я даже в подпитии подругам не рассказывала, – наверное, уже перебор. Тот самый факт биографии, который очень хочется перетянуть с рабочего стола в корзину, удалить, а потом и вовсе снести операционку, чтобы наверняка.

В те выходные мы с Романовичем в очередной раз зафиналили наш лямур-тужур, ни минуты не миндальничая и разразившись едкой крамолой. Я хлопнула дверью, схватила ноутбук в охапку, сунула косметичку в зубы и отправилась в седую ночь с косматыми облаками. Ни сердцебиения, ни влажных глаз, ни кома, подступающего к горлу, – одним словом, отмучилась. Мне хотелось пробить головой люк в крыше пучеглазого такси и вопить на всю улицу «Марсельезу», исполнить национальный танец племени маори и выпить на радостях бутылку розе. Последнее, как вы понимаете (хоть я и отсрочила одиночное пьянство насколько смогла), было излишним, ибо уже спустя два часа, гонимая бесами и жаждой высказать все, что думаю, я стояла под окнами Романовича.

Проще понять квантовый парадокс Зенона, чем объяснить мои поступки.

Домофон в подъезде Алека, как всегда, не работал, если столбик термометра пробивал дно и температура опускалась ниже –20 °C. Пришлось конкретно раскорячиться, упираясь ногой в косяк, и тянуть на себя дверь, представляя, что ручка – это репка, а ты – дедка и далее по списку. Только, в отличие от сказки, помимо извлечения корнеплода мне требовалось сохранить в целости и сохранности алкогольный провиант. Поэтому, поскользнувшись, я совершила кульбит (нелепое полусальто), грохнулась градусником в сугроб, но ни одна бутылка не пострадала. Отряхнувшись и набравшись решимости, я достаточно быстро победила дверь и уже в лифте ворочала в голове возможные поводы своего внезапного появления. Из вариантов в голову приходила экстренная нужда в справочнике фельдшера 1983 года или свитере с угрюмыми оленями из синтетической пряжи. Ага, в половине третьего ночи. Согласна, звучит не очень, но ничего путевого в голову так и не пришло. Так что я сделала глубокий вдох, прислонила дно бутылки игристого к звонку, а сама гордо выстроилась перед глазком – с видом, как будто на паспорт фотографируюсь.

Романович открыл дверь и попытался открыть еще и рот от неожиданности, но я тут же его перебила:

– Я в курсе, что мы разошлись, но мне очень нужно тебе все высказать и, кажется, лечь спать. Желательно тут.

– А с домом что? Ты его спалила или просто затопила? – Романович взял шубу, провиант и унес в неизвестном направлении. Я кряхтела и расстегивала ботинки с мерзким характером и заедающими молниями.

Романович, едва скрывая гримасу, готовый разразиться гомерическим хохотом, вернулся, наклонился и победил мою строптивую обувь одним рывком. Не отдаляясь от меня, он спокойным тоном спросил:

– Если совсем честно, ты почему приехала?

– Я? – на секунду я растерялась, а потом согласно своей реактивной системе бросилась в оборону: – Хотела сказать тебе, что ты мудвин и что я видела, как ты… – Тут мог бы быть миг внезапного откровения, но я впервые испугалась за свое психическое здоровье. Приняла друга Романовича за пьяную галлюцинацию. – Подожди, ты тоже видишь?

За низким столом-треногой вальяжно сидел мужчина приятной наружности и откровенно угорал над тем, что происходит. Он помахал мне рукой, откинулся на тахту и, захлебываясь, гоготал, видимо, сопоставляя рассказы Романовича с действительностью. Бравада во мне заметно поугасла.

– Проходи, знакомься – это Влад. Мы вместе были на стажировке в L. A., снимали одну квартиру на двоих. Только он у нас по экономическим аспектам, сейчас в аспирантуре или MBA заканчивает, я уже потерялся в его научных происках. Короче, мозг. Не то что мы с тобой.

– Прямо пресс-релиз, – удивилась я подробному введению в курс дела Романовичем.

– А это – Маша, моя…

– Уже не твоя, – внесла я поправку и улыбнулась.

– С каких пор? – пытался перевести все в шутку Алек.

– Уже трое суток, – я перевела взгляд на часы, – и четырнадцать минут как.

– Я думал, ты привычно взбрыкнула из-за того, что я уделяю тебе мало времени, – Романович перешел на шепот, понимая некоторую неловкость ситуации.

– Нет, не привычно. На этот раз с концами, – отвечала я ему синхронным шепотом, желая провалиться на этаж ниже.

– Почему?

– Да потому что я видела! – закричала я.

– Да что ты, твою мать, видела-то?

– Ребят, может, выпьем? Хорош, я ваших разборок правда не вывезу – только с самолета. Спокойно нафигачиться хочется, ей-богу!

Мне пришлось присесть в кресло рядом и натянуть дежурную улыбку, как маску в разгар сезонного гриппа. Влад цедил виски и рассматривал камни из стеатита, которые Романович использовал вместо льда. Я включила Lighthouse family на телефоне и вывела музыку на колонку.

– Прости за попсу. Мне сейчас прямо вот надо! – развела я руками, как всегда, оправдываясь за свои куртуазные выходки. – Кстати, у тебя руки красивые, – просканировала я Влада на вшивость и отличительные черты. Влад вытянул перед собой пальцы и присмотрелся.

– Ну да, ниче так. Странно, я думал, что женщины первым делом смотрят на ботинки: чистые или нет.

Романович в тот момент устроил на кухне поединок штопора и бутылки вина. Та предательски не поддавалась. Он активно грел уши, вслушиваясь в наш диалог и стараясь не упустить момент, когда я присяду Владу на уши, и вовремя оказать другу гуманитарную помощь в виде очередной порции односолодового.

Влад был красивый – точнее, как красивый. На пьяную голову все люди красивые, но этот – было в нем что-то такое булгаковское, с мрачной червоточиной и непоколебимым спокойствием. Я даже на несколько секунд зависла и не смогла вовремя отрикошетить репликой его ремарку про ботинки.

– Ты же босиком…

– Можешь оценить мои носки.

– Может, еще попросишь его встать и покрутиться? – вставил свои пять шекелей Романович.

– Наливай давай! – мне вдруг захотелось праздника, такого пира во время эмоциональной чумы. Зачем я вообще на самом деле приехала? Забыла.

– Не могу, я пробку раскурочил, и даже шариковой ручки нет – протолкнуть. Могу только виски. – Романович всегда переживал, когда у него что-то не получалось: открыть банку консервированных персиков, не порезавшись, пятый раунд в сексе или настроить кофемашину, чтобы она сама делала тебе кофе в определенное время.

– Ты же знаешь, что я и крепкий алкоголь – это хуже соды и кока-колы в закрытой банке.

– Да по фигу.

– Уверен?

Спустя десять минут казалось, кто-то из нас троих – лишний. Не то я, не то Романович, но точно не Влад. Он травил байки про откаты и финансовые схемы и анекдоты с бородой, которые заходили на хмельную голову как дети в школу. Мы сами не поняли, как Романович отсел от нас за ноутбук и, отгородившись наушниками от мира, погрузился в осмотр локаций для грядущих съемок.

– Глаза у тебя грустные, – вдруг прервал свои рассказы Влад.

– Нет, просто устала, и хочется…

– Секса? – отшутился Влад.

– Точно! Секса хочется! А я все думала, зачем я приехала! – Я затихла, уставившись, как Романович почесывает одной пяткой другую, совершая очередной звонок по скайпу с европейским продакшном.

– Со мной? – Влад не растерялся и вернул меня в «здесь и сейчас». Я поперхнулась, отвела глаза, зарделась пурпурным румянцем, а он продолжал смотреть. Стальные нервы.

– Не знаю. Может, и с тобой. Если ты не перестанешь на меня так смотреть, – Пьяная, я всегда беру окружающих на «слабо», а на самом деле – себя. И каждый раз уговариваю себя не пить ничего крепче кефира, но вино само телепортируется в мой холодильник. Ничего не могу с этим поделать.

– А как же?.. – Влад головой показал в сторону увлеченного работой Романовича.

– Во-первых, мы расстались.

– Как всегда, расстались! – на минуту пошел на попятную Влад.

– Не знаю, думаю, не как всегда. Знаешь, вот чую. Но это… чисто женская история. Понимаешь же?

– А во-вторых? – Влад поставил бокал на стол и (вроде как) случайно, ненароком, легко как-то… дотронулся до моего плеча. Домашний свитер давно сполз на одно из них и оголил ключицу.

– А во-вторых, даже если мы займемся сексом у него под носом на рабочем столе, все, что он может произнести, – это: «Потише, я работаю». Я его слишком хорошо знаю. Ему на всех, кроме себя, глубоко по фигу.

– Тебе только кажется, что ему все равно, – просто не показывает. Алек же не эклектичный маразматичный нарцисс, а нормальный мужик.

– Проверим?

И я поцеловала Влада. Он не сопротивлялся, возможно, покосился на Алека, но градус алкогольного опьянения, долгий перелет и душное помещение сделали свое грязное дело.

– Нет, я так не могу! – отпрянул Влад и устремил свой взгляд в спину Романовича.

– Он даже не заметил, понимаешь? А я… Я устала долбиться в его отдаленное сердце азбукой Морзе. Как-то стихотворение написала – и ты представляешь, Романович его прочел. И ничего не понял. Вообще не одуплил, что стихотворение, сука, о нем! Я в его жизни – просто реквизит! – руки сами взяли бокал Влада так, чтобы коснуться его пальцев. Опять-таки ненароком. Но с прозрачными намерениями.

– Стихотворение наизусть помнишь? – Влад развернулся ко мне и бросил вызов ситуации. Не отрывая взгляда, ни капли не смутившись, я начала читать единственный рифмованный текст в своей жизни. Глупый, нелепый, но про него. Про того, кто даже не обернулся, когда я изменяла. А когда изменял он – я смотрела. Видела… так, что не развидеть.

А я бреду одна по кромке лета,
Синоптикам не верю – все они лжецы,
Ищу вопросы, чтобы подогнать ответы,
Вяжу жакет, пью апероль, читаю Лао-цзы.
А ты бредешь куда, уже не знаю,
И лето у тебя без кромки и каймы.
Ты виски из горла по-прежнему лакаешь
И тратишь чувства, взятые взаймы…

На чувствах, взятых взаймы, неожиданно для себя расплакалась. Нет, не искрометная истерика – так, пара слезинок, но настолько концентрированных и терпких, что они сползали селевым оползнем с щек, струились по шее и растворялись возле груди – быть может, орошали засыхающее сердце.

И мы снова начали целоваться. Теперь к алкоголю и духоте прибавилась искренность, а этот коктейль никогда еще не обращался совместным субботником или общественными работами.

– У тебя когда-нибудь был секс втроем? – опять слова осколками срывались с языка и ранили или хотя бы ставили в тупик встречных-поперечных в лице Влада.

– Ты это спрашиваешь из любопытства?

– А если предлагаю? – я старалась смотреть ему в глаза, чтобы не рассортироваться на атомы и молекулы от смущения или стыда.

– Чтобы двое мужчин и одна женщина – такого не случалось. Обычно я был единственным мужчиной в подобных затеях – было и две, и три женщины…

– Как любопытно! Продемонстрируешь приобретенные навыки? – не обращая внимания на Романовича, я забралась на Влада и транслировала ему мысли из уст в уста – в прямом смысле слова.

– За что ты ему мстишь? – интересовался Влад, проводя мягкими пальцами по моему лицу, пытаясь несколько отстраниться, но при этом не отпускать меня. – Хочешь посмотреть на лицо Алека, когда он увидит тебя со мной?

– А для тебя есть какая-то разница, хочу я моральной расправы или тебя? – я показала взглядом на батарею пустых бутылок. – Ты правда будешь меня лечить, что такой порядочный? Я на тебе сижу – он так и не оглянулся.

Мы смотрели друг другу в глаза с минуту, искали слабые точки во взгляде, те трещинки, сквозь которые можно просочиться в человека, забраться в гремучую чащу души.

– Знаешь, – начал как будто давать задний ход Влад, – обычно такие вещи получаются сами собой, а мы тут как будто планируем.

– Мы просто обговариваем нюансы. Заходи в спальню – хотя какое тут заходи: дверей-то нет. Буду ждать тебя через пять минут, а пока пойду Романовича поставлю перед фактом.

– А если он не согласится? – Влад схватил меня за руку, вроде как пытаясь остановить.

– А у него только два варианта: или смотреть, или участвовать. Ты бы сам что выбрал?

Все было решено с Владом. И предрешено с Алеком.

– Хочешь меня? – я наклонилась к Алеку, опустив громоздкие наушники ему на плечи.

– Отошла наконец? – выдохнул он скопившееся напряжение, но потом поразмыслил: – Но здесь же Влад, а с ним что? Не при нем же?

– А он будет с нами. Я уже обо всем договорилась, если хочешь, приходи.

Поцеловав его в висок, я вернула наушники на уши Романовичу и скрылась за ширмой спальной зоны.

Первым пришел Влад.

Он разглядывал меня, сидящую на неразобранной со вчерашнего дня постели, а я даже не задумывалась, где был Романович и почему не ночевал дома, – на тот момент все эти ревнивые домыслы проходили мимо по касательной. Влад проводил пальцами по ноге…

– Повторюсь, у тебя очень красивые руки. И послушай, мы все пьяные, Алек и я расстались. No regrets!

– Ты точно не вышибаешь клин клином? – принимал контрольное решение Влад. Ему претила мысль, что он – всего лишь лекарство от любовной лихорадки.

– Нет, я правда хочу. Вас обоих.

– Честно.

У Влада, в отличие от Романовича, были узкие цепкие губы, острые скулы и до эффекта обезболивания мягкие скользящие прикосновения. Он постоянно проводил пальцами по лицу, уводил вынырнувшие пряди волос за уши и иногда сжимал шею. С ним хотелось оказаться сверху и действовать по командам, которые Влад не произносил вслух, а просто сообщал взглядом.

Когда мы уже надеялись, что Романович так и не придет, послышалась музыка: Алек выдернул наушники и включил свой традиционный плейлист… Музыка заглушала его шаги… Не знаю, сколько он стоял и смотрел, прежде чем зайти: Влад не дал мне обернуться. Все, что я почувствовала, – это холодные руки у себя за спиной и знакомое дыхание в ухо. Романович сильно сжал мои волосы, как будто силой перетягивая на себя, назад… Моментная ненависть – концентрированный феромон, ничто не дает такого импульса, как ярость.

Романович не смотрел на Влада, Влад – на Романовича. Их друг для друга не существовало, случившееся не обратилось поединком, где сцепились два самца, каждый выбрал зону своей юрисдикции и нехотя менялся местами. Романович пару раз укусил мочку уха до крови, я процарапала ему спину до анималистичного принта, Влад в этом плане оказался не у дел, но на него сыпалась вся показная нежность, доступная мне в тот момент. Его тело нагревалось от прикосновений, о него хотелось греться, от него хотелось остывать.

Мне в спину дышало прошлое. А передо мной лежало мое будущее. Так мы сплелись воедино – в «сейчас». Момент. Свобода. Что-то сиюсекундное и настоящее. Пьяное, липкое, за что будешь неизбежно винить себя, отчего будешь поеживаться, но в моменте – это выход в космос, за пределы морали и правил – иногда полезно не думать. Хотя бы так.

Так или иначе эта жизнь разделила нашу жизнь на «до» и «после», но не так однозначно и прозаично, как вы думаете.

И да, мне до сих пор не хочется думать, что Романович покинул мою жизнь навсегда. Может, он просто отлучился?

* * *

– Хрена себе! А что было утром? – спустя молчание Настя выдернула у меня из рук дорожную кружку и с откровенным негодованием обнаружила, что содержимое иссякло. Солнце, как пинг-понговый шарик, отскочило с поля и закатилось за горизонт. Подсвечиваемые облаками, мы становились осадком в бокале вечера.

– Дорогая, у тебя была кружка кофе с коньяком, а не бутылка. Так что расскажу, когда доберемся до Москвы.

Наш разговор был прерван поспешными шагами. Спустя одышку Романович нагнулся к коленям, потянулся и на выдохе произнес:

– Вашу мать, бабы! Вы куда сдристнули? Я весь поселок три раза объехал! – он помахал картой памяти.

– И все равно ты гондон! – Настя вырвала добытый трофей у него из рук, убрала себе в карман и засеменила к машине. – Поехали. Стемнело.

– А это сейчас что было?

Я пожала плечами и потрусила за Настей, пытаясь как можно скорее ее нагнать, чтобы не ощущать, как прошлое снова дышит мне в спину…

Дорога виляла асфальтной полосой, как портовая шлюха бедрами. Придорожные огни обращались смазанными полосами, отплясывающими джигу.

Романович остановился на заправке, и мы вышли подышать последним днем лета – всегда любила этот плавный перекат в осень. Я запрокинула голову, заметила пару знакомых созвездий и почему-то им подмигнула. Звезды всегда прячутся в больших городах. Но стоит вырваться за их тесные пределы, созвездия, как брызгами флуоресцентной краски, окропляют полотно неба.

Август – время звездопадов. Сама не заметила, как машинально загадала желание, которое всегда произносила, заприметив на часах 22:22. Авось сбудется.

Спустя пару глотков свежего воздуха мы снова двинулись в путь. Город встречал нас уже прохладным молчаливым ветром и прозрачным воздухом. Настя ревностно вцепилась в плед и напрочь отказывалась из него выбираться. Нам все же удалось эвакуировать ее из машины, и мы дружно спрыгнули на асфальт, соизмеряя себя с действительностью. Я обернулась, чтобы попрощаться с Романовичем, но тот уже натягивал на себя кожаную куртку и закрывал машину.

– Я зайду? – огорошил он меня вопросом.

– Это еще зачем? – Настя насупила брови и сердито уставилась на Алека.

– Фотографии из RAW конвертнуть вам в JPG. Что-то не так? – Ему было невдомек, что, пока он шарил по поселку в поисках фотографа, Настя получила свежие сводки с полей и подробности наших перипетий.

– А сам как думаешь? – По отношению к своим Настя обладала удивительным качеством: умела отстаивать даже самую провальную точку зрения и топить за подруг.

Я пыталась до последнего не влезать в пертурбации, опасаясь попасть в опалу.

– Насть, вот сейчас уже правда напряг какой-то. По-моему, я за вас вписался, помогаю, можно как-то помягче? А если проблема какая, давай уже выскажи, что наболело. Излей душу.

– Гондоний глаз. Вот как ты мог такую лютую хрень сотворить, а? – От человека, завернутого с головой в клетчатый плед, подобные заявления звучали комично.

– Да что я опять натворил?

Настя не удостоила его ответом и устремилась к подъезду, где, переступив порог, показала ему средний палец и закрыла дверь.

– Не обращай внимания, это у нее от недосыпа, – пыталась я как-то разрядить ситуацию, – пойдем!

Романович оглядел квартиру, как будто очутился здесь впервые, потрогал предметы обихода, расторопно снял обувь, не выходя за периметр половика. Настя, напротив, вела себя как полноценная хозяйка положения – первая заняла ванную, оставив после себя авгиевы конюшни, сварганила себе трехслойный бутерброд с докторской колбасой, съела его на скорую руку, облачилась в пижаму и, даже не почистив зубы, раскланялась. Романович расположился в гостиной за журнальным столиком, распутывал провода и пытался подключить картридер к моему облепленному наклейками ноутбуку.

Я присмотрелась: как всегда, обветренные губы, усталые чайные глаза и нос с угрюмой горбинкой. Он часто забывал постричься. А когда заливался безудержным хохотом, смешно скалил зубы. Ко всеобщему удивлению, не храпел и косился в сторону от пристальных взглядов. А еще, когда о чем-то сосредоточенно думал, грыз ногти и потому часто машинально прятал руки в карманы.

– Вуаля! Процесс запущен! – отрапортовал он.

– Сколько там осталось? – я перестала его рассматривать с непривычной для себя тщательностью и принялась убирать бардак на кухне, чтобы сделать ему чай.

– Пишет, что четыре часа, но, надеюсь, быстрее получится. Можно? – Романович положил под голову подушку и развалился на диване: – Как Влад?

– Обязательно отвечать на вопрос? – Я выключила свет на кухне, оставив только тусклый торшер, и переместилась на диван, к Алеку. От усталости я упала плашмя в аляповатые разношерстные подушки.

– Вообще нет. Я так, поддержать разговор. Слушай, помнишь ту ночь, когда вы познакомились с ним? Ну, ты еще тогда ворвалась ко мне с криками, что ты все видела. Это была пьяная бравада или конкретная предъява?

– А есть разница? – Я разглядывала узор на подушках, вышитый гладью, и остолбенела, увидев там нечто похожее на скукоженную свастику.

– Твою дивизию, ты можешь перестать отвечать вопросом на вопрос и теребить подушку? – Романович перетащил ноутбук себе на живот. Я отмалчивалась. – Не хочешь по-хорошему, будет как действенно. Он цокнул по клавиатуре и поставил конвертацию файлов на паузу. Я попыталась выхватить у него лэптоп.

– Ты не понимаешь, что это для меня важно?

– А мне важно знать, что ты видела. Баш на баш.

Мне ничего не оставалось, как откинуться на спинку дивана, поджав ноги, и экспроприировать у него чашку чая. Правда – так правда.

Новые вводные

Подсознательно я всегда знала, что ложь нам возвращается запоздалым бумерангом, кого бы и из каких добрых побуждений мы ни обманывали.

Ложь, как бескомпромиссная королева мечей в таро, никогда не наносит удары сразу же, молниеносно десантируясь на поле битвы. Нет, она выжидает – месяцы, годы, ждет, когда ты наконец расслабишься, пустишь все на самотек, позволишь себе быть счастливой, и ровно в этот момент выпускает нежданную пулю, которая раскурочивает нутро. Я просто не думала, что курок спустит именно Романович.

Наверное, я совершила ошибку. Я верила, что любовь основана на свободе и что в настоящей любви то, как ты относишься к человеку, равнозначно тому, как он относится к тебе. Я могла допустить, что Алек эмоционально иссохнет, обрастет несдираемой скорлупой, наговорит гадостей и глупостей, в чем потом раскается, – но что он способен на подлость, почему-то не верила. Хотя прекрасно знала, что способен. Сколько на моих глазах со мной же он их совершал! Кто меня просил класть голову на плаху?

Однажды, на третьем году нашей совместной жизни, нас настиг кризис ввиду разных распорядков дня и бытовых мелочей. Романович оказался по уши загружен работой, мы никак не могли синхронизировать графики и тихо вести себя, когда другой отсыпается после ночного забега по карьерной лестнице. Поэтому по обоюдному согласию мы решили, что было бы полезно какое-то время пожить отдельно, чтобы ничего не обострять, вернуть тягу, так сказать.

Где-то под майские праздники наперекор чудным погодам я свалилась с бронхитом и взяла первый в своей жизни бюллетень. Алек добропорядочно привез мне лекарства и даже ультразвуковой ингалятор, но на ночь не остался. Да я вроде как и не уговаривала: вдруг еще заразится. У него в запуске целая обойма проектов, а холостых выстрелов его сфера деятельности не прощала. Я, как сейчас помню, лежала в кровати и смотрела черно-белый советский фильм 1941 года выпуска – «Сердца четырех», а Романович уверял, что будет монтировать всю ночь кряду.

К тому моменту уже были достаточно распространены социальные сети: из телефонных книг наши контакты стали просачиваться в открытый доступ. Мы транслировали свою жизнь в рупор, тестируя связи на прочность. Из любопытства и от скуки мы все скитались пилигримами по страницам бывших наших нынешних и нынешних наших бывших, втихаря подглядывали за коллегами, детскими врагами и соседями-баламутами. Безудержный кашель, сковавший меня в постельный режим, заставил от нечего делать мониторить ленту на предмет социальных поглаживаний. Какая-то незнакомая мне девица пару раз нажала «нравится» под моими фотографиями, и я зашла на ее страницу. И тут, не успев от удивления даже раскашляться, я увидела Романовича. И эту девицу увидела – у него дома. Они горделиво восседали на протертом от бесконечного куролеса диване и распивали вино шумной ватагой, а после тем же составом встречали рассвет на крыше с видом на разрозовевшийся от рассвета Сити. Я надела маску от ингалятора и лежала, уговаривая себя, что накручиваю попусту. Ну зашли коллеги после съемок. Но не обязан же он меня везде с собой, как ридикюль, таскать? Я мотала фотографии по кругу, а потом присмотрелась к дате и времени. Ровно в тот момент, когда он сообщал мне, что грядет ночная смена, она делала селфи у него в лифте, игриво задирая платье, из-под которого кокетливо виднелась кружевная кайма чулок. И подпись «Пятница-развратница».

Герои фильма «Сердца четырех» радостно махали шляпками, прощаясь со зрителями.

Наверное, именно тогда я совершила роковую ошибку: решила просто вычеркнуть тот факт, что все это видела. Успокоить себя было нетрудно: прямых доказательств измены у меня на руках не имелось. Какая-то Наташа из маркетингового отдела Сельхозбанка. Отставной козы барабанщик. С невзрачной внешностью, хищной улыбкой и топорщащимися кучерявыми волосами. Судя по постам, ее кругозор ограничивался трендами, брендами и цитатами из книг Садхгуру и Ошо. Нет, это, конечно же, не история Романовича.

А может, я просто не была готова к правде?

Как бы я отчаянно ни пыталась отвлекаться, внутри свербило и клокотало. Где-то месяц я прожила в ненависти. Я ненавидела их всех – женщин. В каждой прохожей видела потенциальную пассию Романовича. Стоило мне выцепить щекотливым и чуть нервозным взглядом лучезарную девицу с точеными чертами лица, как я сразу представляла, что она или уже совершила паломничество в покои Романовича, или намеревается это сделать. Я не могла спокойно дышать, хотя отчаянно пыталась. Воздух застревал сначала в горловой чакре от невысказанных обид, потом – в сердечной: от колющей неизвестности, а до живота, как и пища, так и не доходил.

Эта Наташа молниеносно стала стартовой страницей моего браузера, опередив разом и «Гугл», и «Яндекс», и даже сайт информагентства, в котором я работала.

Когда-то я была на месте той Наташи из отдела маркетинга. Нет, я никогда не работала в банке, но была сменщицей – той, с кем изменяют. И до этого момента я никогда не задумывалась о том, сколько боли я причинила Жанне, бывшей девушке Романовича.

Умные женщины говорят, что узнать об измене – это не проблема. Проблема – не когда ты знаешь, что он тебе изменяет, а когда он знает, что ты знаешь, что он тебе изменяет. А до этого момента со всем можно разобраться. Так даже лучше: козыри у тебя в рукаве, реноме не подорвано, и если сумеешь обуздать эмоции, то это тебя даже взбодрит и заставит подсобраться, на случай если ты себя распустила.

Я молчала.

Мы ссорились.

Я продолжала молчать.

Мы ссорились еще искрометнее под аккомпанемент битой посуды.

Любая мелочь выводила меня из состояния равновесия, и спустя несколько недель молчания я подсознательно пыталась спровоцировать ссору, чтобы уйти первой – чтобы уйти, не зная об измене, чтобы уйти, когда можно еще вернуться, повесив отношения на «холд».

Я начала курить дома, чего раньше при Романовиче себе не позволяла. Стоило мне только на него посмотреть – рука сама хватала сигарету. Он вырывал их из моих пальцев и с остервенением тушил.

– Сколько лет я прошу тебя бросить курить? – сокрушался Романович.

– А если я никогда не брошу, ты со мной расстанешься?

– Нет, наверное. Но я просто не понимаю, почему так сложно пожертвовать привычкой ради того, кого любишь…

А он пожертвовал ради меня привычкой водить домой всякую шалупонь? Не брать трубки, когда ему звонят, и перезванивать, лишь когда захочется левой пятке? Не предупреждать, что задерживается, и заставлять не спать до утра наедине с валокордином? Или привычкой изменять?

– Знаешь, если бы сейчас ты спросил меня, что я выбираю, тебя или сигареты, я бы выбрала сигареты.

– Ты вообще веришь, что у нас что-то может получиться?

Я покачала головой: правда не знала.

– А как у нас может получиться? Я мешаю тебе думать, я мешаю тебе не думать и развлекаться, потому что по выходным часто работаю и у меня нет ни моральных, ни физических сил идти на хипстерские сходки, где каждый второй долбит. Я каждый день ныряю в пучину говна, фильтруя новости на плохие и очень плохие, и мне тоже иногда нужна твоя поддержка. И был нужен ты, когда у меня был бронхит. Не чертов ингалятор, не таблетки, а тупо ты.

– И что бы изменилось от моего присутствия? Ты все равно собиралась включить фильм и лечь спать.

Он правда этого не понимал.

– Простуженные люди – это дети. Ты когда-нибудь просил родителей оставить свет в коридоре или посидеть с тобой, пока уснешь?

– Тогда просто попросила бы оставить свет в коридоре или посидеть с тобой, пока уснешь. Я не умею читать мысли, не могу догадываться, чего ты хочешь. А ты живешь так, как будто все вокруг – твои точные копии и все понимают без слов.

– Где ты был в ту ночь, когда я валялась с бронхитом?

– Работал, потом посидел с друзьями. А утром приехал к тебе, как ты помнишь. Еще и нашел тебе дыню, которую ты так любишь, не в сезон.

– Погеройствовал, значит.

– Я не понимаю, к чему ты ведешь? – нахмурился Алек.

– К тому, что мы правильно сделали, что решили пожить отдельно. Думаю, в выходные мне тоже не следует оставаться, – я пыталась катапультироваться, пока окончательно не размазало.

– Значит, вот просто так сливаешься? Кочка на дороге и все, телега пошла в разнос? Сжег сарай, гори и хата?

– Как-то так.

Алек делал вид, что продолжает заниматься своими делами, и даже не оборачивался. Я же сверлила глазами его затылок и мысленно таранила упреками. А потом вдруг мимолетом поймала влажный взгляд в отражении монитора, как будто густая полимерная слеза покрыла глаза блестящей линзой, и в ней отражались торшер, вечер и все предначертанное и перечеркнутое. Алек пнул ногой ножку стола и переместился на ковер. Облокотившись на кресло, он засунул руку между подушек и достал сверток с парой плюшек отменного гашиша. Романович всегда отгораживался от реальности любыми подручными способами.

– Решила свалить, так и вали на хрен. Харэ заслонять собой пространство.

Была пятница. Романович впервые при мне плакал, если, конечно, полимерную слезу можно назвать плачем. И «Белый Бим Черное ухо» по телевизору в этот момент не показывали.

Следующий день я кое-как отработала двойную смену. В тот момент я благодарила Бога, что работаю в новостях. Окруженная непридуманной драмой, я имела возможность каждую секунду синхронизироваться с реальностью, в рамках которой у меня не все так плохо. Сомали, Сьерра-Леоне, Нагорный Карабах, Цхинвал, сектор Газа, Эбола, падение «боинга», птицы, измазанные нефтью, голод, свиной грипп. Ну какие у меня на фоне всего этого могут быть проблемы? Ну собрал друзей на сабантуй, ну выложила какая-то клюшка фото, ну не прочитал мысли и не остался рядом – это же не трагедия, а так, хроническая нехватка нежности.

И я решила просто вернуться к Романовичу домой под утро как ни в чем не бывало. У меня же остались ключи. Алек проснется, а я дома. Жарю омлет с шампиньонами. Или просто приму душ и заберусь к нему под одеяло, как будто ничего не случилось. И скажу, что все произошедшее – дурацкий сон, привиделось, померещилось. Мы не ссорились и не расставались. Даже совру, что никакого бронхита у меня не было.

Я повернула ключ в замочной скважине и осторожно зашла в квартиру, не включая света. Озаряла телефоном свой путь, чтобы ни обо что не споткнуться и не разбудить Романовича. Первое, что я увидела, – женские туфли в прихожей. Часть меня советовала уйти, пока не поздно.

Тогда еще можно было уйти и ничего не знать.

Но я набралась мужества и прошла в гостиную – на столе стояли пустые бутылки вина «Сансер», пара бокалов, криво нарезанный сыр. В этот момент я поняла, что сейчас раскашляюсь (чертов бронхит), и скрылась в ванной, чтобы не создавать шумового сопровождения. Я тихо высморкалась, по привычке нажала ногой на кнопку урны, чтобы выбросить салфетку, и увидела то, что ни при каких обстоятельствах не хотела видеть: несколько использованных презервативов.

Шагов к отступлению не оставалось. Поэтому я набрала в грудь воздуха и приоткрыла штору спальни.

По факту это не являлось изменой. И в арсенале имелся целый список разумных доводов не клеймить Романовича предателем. Во-первых, я ушла, и ушла достаточно сознательно, по-трезвому и без истерик, что развязывало ему руки. Во-вторых, каждый залечивает свои раны как может, как никто другой я знала все доступные методы бегства от самой себя. В-третьих, обилие пустых бутылок говорило не о влюбленности в прекрасную даму, а скорее о пьяном соитии от отчаяния или скуки. Но в тот момент ни один из этих доводов меня не отрезвил.

Я сползла по стене и сидела на корточках, вжавшись в угол. Никто из них не просыпался и меня не замечал. Человек-невидимка.

Сквозь щелку я видела ту самую кучерявую спящую Наташу, растопырившую конечности. Казалось, я очутилась в параллельной реальности или незаметно для всех вышла за рамки трехмерного пространства, переплыв на другой берег Стикса, и неслышно для участников жизни созерцаю происходящее. Вместо того чтобы устроить скандал, около часа я провела, разглядывая ее пальцы на ногах, мускулистые икры бегуньи, татуировку в виде дракона на щиколотке, каштановую копну крупно вьющихся волос. Потом я поднялась с пола и направилась в прихожую, достала ее сумку, изучила документы, возраст, косметику, даже попользовалась ее бальзамом для губ, забыв про правила гигиены. Очнулась я с ножом в руке. Понятия не имею, как так получилось. Возможно, хотела порезать хлеб и сделать бутерброды или пырнуть подушку. Так или иначе, как только я осознала абсурдность происходящего, рукоятка ножа выскользнула из потной ладони, и нож упал на пол.

Я выбежала из дома Романовича, прыгнула в машину и приехала в далекий монастырь недалеко от Волоколамска. Жизнь там кипела с рассвета. После утреннего молебна все были при деле: кто покрепче – занимались посадочными работами, таскали мешки с картошкой, другие хлопотали на кухне, старцы прогуливались по тенистой части, будто в рапиде, не сотрясая ни молекулы воздуха. Я села в беседку рядом с послушницей, орудовавшей тяпкой. У нее были светло-серые глаза с выцветшими ресницами и тонкие аристократичные пальцы. Когда она подвинула крохотный кособокий куст розы, я заметила, что руки были забиты по локоть татуировками, а из глаз сочилась печаль. Татуировки были яркими – набиты с месяц-другой назад, но уже в предыдущей жизни. Церковный быт состарил ее, сгорбил, нагнул, прислонил к земле, но не сломил. Она проводила пальцами по листам очередного саженца и, чуть поднимая уголки губ, улыбалась.

Послушница вдыхала лучи солнца, иногда подставляя лицо будто для поцелуя, мне же казалось, что ни один глоток воздуха не проходит глубже трахеи и даже до бронхов не добирается. Я все ждала, что в один миг случившееся покажется мне буффонадой и я буду рассказывать ее за бокалом как смешную байку из своей молодости. Романович, кучерявая тварь, рукоятка ножа, монастырь.

Я не понимала, почему Романович с такой прытью скакнул дальше, перечеркнул, бойко сменил вектор, а меня вышибло, как кегли в боулинге, случайным страйком.

Спустя час я купила банку липового меда и теплый хлеб из монастырской печи, пошла к машине с определенным и четким желанием сделать татуировку. До диалога со Всевышним я все еще не дозрела.

* * *

– Японский городовой. Марат же чуть не поседел от этого ножа! – Романович побагровел от злости и свирепствовал.

– Какой Марат? Какого ножа? – не унималась я.

– Да не было меня в квартире в ту ночь. НЕ БЫ-ЛО! Понимаешь?

– А какого хрена ты на меня орешь?

– Ты могла в спальню зайти и посмотреть, кто вообще с ней в кровати лежит? – взывал он к разуму.

– А ты бы что подумал, если бы пришел ко мне домой и увидел голого мужика? Что сантехник боится футболку испачкать?

– Ну фиг знает. Но схватиться за нож! Ты крэйзи. Придумать себе хер знает что и ножом размахивать.

– Так! Вот не надо только сейчас меня газлайтить! Ножом я не размахивала. Я его просто уронила.

– А-а-а! – Романович сел и закрыл коленями руки. – Ты несколько месяцев мудохала меня ни за что. Ты вообще понимаешь, что наделала? Вот почему… почему ты не могла просто спросить? Русским, млять, языком?

– Может, перестанете орать? Вы задрали уже своими разборками, – шикнула Настя. В коридоре показался силуэт, в котором угадывались знакомые черты. Взлохмаченная, она щурилась от света и пыталась нащупать ногой выключатель торшера. Когда ей наконец это удалось, она взяла со стола стакан воды и пошаркала обратно в спальню.

– Если бы я сказала, то должна была бы встать и уйти. Без права на камбэчество. А я не готова была тебя потерять, – пришлось перейти на гнусавый шепот.

– Ты веришь мне? Что не я лежал в той кровати? Вот мне! Сейчас! Ты веришь?

– Не знаю. Помнишь нас пять лет назад? Мы были теми, с кем изменяют, мы были теми, кто изменяет. Ты задумывался когда-нибудь, как это больно – оказаться по другую сторону баррикад? Я хочу тебе верить, но тогда…

– Система рухнет?

– Типа того.

– Это же дичь! Понимаешь? Прямо дичь! – мурыжил он подушку со свастикой в руках.

– Ну не драматизируй уж так. Честно, я максимум пырнула бы подушку этим злополучным ножом.

– Да я не про нож! – талдычил Романович, убирая подушки от меня подальше.

– А про что тогда?

– Как будет дебилоид женского рода? – Романович занес ладонь, чтобы отвесить мне знатный подзатыльник, но вместо этого (неожиданно даже для самого себя) обнял, а потом истерически засмеялся.

Мы оба понимали, что все могло быть иначе. Неверно истолковав факты, мы спутали карты – свои и всех вокруг. Однако рассусоливать дальше не решились. Просто прижались друг к другу, оставленные обстоятельствами в этом сумбурном вечере с моральным оправданием не расходиться до утра, пока не погаснет монитор ноутбука, жужжанием сообщающий, что выплюнул последний файл.

Настя зря выключила нам свет, спустя несколько минут мы уснули, переплетя руки и ноги. Романович уткнулся подбородком мне в темечко, а я носом – ему в плечо. От него пахло родным и знакомым, что никогда ни с чем не спутаешь. Даже если оглохнешь и потеряешь зрение, ты никогда не перепутаешь запах родного человека, пусть это родство и эфемерно. Однажды, незаметно проникнув в тебя, запах шеи того, кого любил, встраивается в ДНК и меняет тебя внутривенно, создавая новые нейронные связи и зависимость как от опиоидной группы наркотиков. И мне как никогда требовалась его доза.

Так уходило пестрое шумное лето и приходила спелая благозвучная осень. Времена сменяли друг друга, а я все никак не могла оставить Романовича в прошлом сезоне, как джинсы-дудочки, например, или караоке.

* * *

– Рота, подъем! Сопли-слюни в сторону, нас ждут великие дела! И, кстати, ты за гондоний глаз… ну прости короче, – Настя суетилась на кухне. – Идите есть, я арабскую шакшуку сделала.

– Я ж еврей, – продирал глаза Романович и зевал, не прикрывая рта.

– Ну тогда не ешь.

– Но пахнет-то вкусно! – медленно перетек он за стол.

Настя поставила перед ним сковородку и всунула в руки вилку. Романович помялся с секунду и принялся уплетать за обе щеки.

– Так, я сейчас еду к Линде, а ты давай отсматривай фотографии и телеграфируй, – выпалила речитативом Настя. За последние годы у нее вошло в привычку раздавать всем указания.

– Тебя подкинуть? Гондоний глаз к вашим услугам, если что, – заметно приподнятое настроение Романовича настораживало даже меня. Я хотя бы пыталась строить из себя угрюмого человека, чтобы не показаться блаженным йогом, ненароком достигшим нирваны.

– Ну давай. Только, если что, это временное перемирие. Я тебя еще не простила. – Настя поднялась со стула, кинула тарелку в посудомойку и торопила пристальным взглядом Алека, жадно поглощающего завтрак.

Домашняя еда для Романовича – раблезианские яства.

Уже на пороге, надев кроссовки, Алек потеребил меня по загривку, распушив волосы и поцеловал в уголок губы – так, что технически можно списать за осечку, но оставляет зазор для вольного восприятия ситуации.

– Владу привет! – не сдержался он, чтобы не поддеть меня на прощание.

Он знал, что я никогда не передам этот привет, не сознаюсь, что мы виделись. И мы оба прекрасно понимали: это не последняя наша встреча. Вопрос времени и нескольких бокалов вина.

– Иди давай, – я выпроводила его коленкой под пятую точку и закрыла за ними с Настей дверь.

От случившегося в ночи повысился пульс и горели щеки. Понять, что происходит между нами с Алеком, – как расшифровывать катрены Нострадамуса. Сизифов труд, одним словом.

Расплывшись в улыбке, я дошла до гостиной и на секунду словила какой-то благодушный дзен. Как будто моя жизнь возвращалась на круги своя.

Я распласталась на диване, открыла ноутбук и начала просматривать фотографии, доедая за Романовичем шакшуку. Полуночные грации танцевали в тесных корсетах и липком латексе, они вытягивали ноги в чулках с ажурными подвязками, а мужчины с оголенными торсами играли с их зажимами на груди, кожаные маски окаймляли лица с мутными от алкоголя глазами. Казалось, я смотрела экранизацию снов завсегдатаев «Студии 54» в Нью-Йорке середины семидесятых. Тут показалась Линда, она старалась держаться обособленно и с нескрываемым восторгом изучала происходящее на сцене, не решаясь приблизиться. Там в клетках танцевали полуобнаженные дивы, просовывали коктейльные вишни сквозь сетку и кормили ими проходящих мимо куртизанок. Я даже включила нуарный сборник Hotel Costes для задушевного просмотра.

Из трепетного блуда меня вырвал звонок.

Гога впервые был у Линды в съемной квартире и заплутал на этаже, поскольку никто из соседей не удосужился пронумеровать свои обители.

– Это не дом, а долбаный бермудский трапецоид. Куда идти?

– Серая дверь, перед ней еще кислотный половичок с черепом. Видишь?

– О! Огонь! – слышалось, как он тягается с замком.

– А ты чего у нее делаешь? – полюбопытствовала я, чтобы хоть как-то вернуться к беседе и не скатываться мыслями в сумятицу из-за Романовича.

– За вещами приехал. Она еще попросила дневник взять, чтобы тебе передать. Где такое обычно хранится?

– Должен лежать среди книжек за стеклянной дверцей. Пухлая такая тетрадь белая. – Я заметила, что Настя привезла с собой турку, и поставила варить кофе, не отключаясь от разговора.

– Тут погром небольшой, и никакого рукописного дневника я не вижу, только альбомы с иллюстрациями.

– Точно?

– Квартира-то крохотная, я все обшарил.

– Сейчас приеду! – я захлопнула крышку ноутбука, кинула его в сумку, натянула на себя джинсы, мужской худи и скрылась в полости капюшона. Уже в прихожей я услышала знакомое противное шипение с кухни, вернулась и убрала турку с горелки. Мы с бытом находились в фазе активного противодействия.

Варить кофе дома – видимо, правда не мое.

* * *

С Линдой за эти годы случилось немало. Акробаты пера и виртуозы фарса буквально распяли ее семью во всевозможных журналистских расследованиях: «Генерал в отставке торгует землями военных частей», «Горемыка-риелтор вместе с армейскими друзьями распродал родину финнам». Кажется, это было самое мягкое из аннотаций. Арест ее отца и позже «Шемякин суд» стали неожиданностью для Линды, как и все обвинения. Происходящее казалось неоправданной расправой, ее отец никогда не был богат как Кочубей, жили они вполне ладно, но чтобы кому-то насолить, и такой кульбит – это было за гранью.

В личном все тоже было непросто. Линда родила сына, Ванечку, но дружной семьи так и не сложилось. Ее муж, наш школьный знакомый, имя которого мы предпочли предать забвению и не поминать всуе, оставив только инициал Г., получил возможность пройти стажировку в Дублине и не хотел этой возможности упускать. Визу же Линде не дали, а после выяснилось, что ее документы на визу и не подавали. Он, исполнив «Чао, бомбина-сеньорита», скрылся за горизонтом, а Линда с Ванькой тем временем остались в Москве. Родители Г. всем своим видом показывали, что им некомфортно жить с ней и ее гиперактивным ребенком, да еще и их содержать – своего жилья у нее не было, только комната в родительской квартире, но как они там вдвоем разместятся?

За плечами у нее висело, как рюкзак, незаконченное художественное образование. Она перевелась с потерей курса в МАРХИ, досдавала все, что могла, грызла зубодробительный гранит математических наук и чертила до посинения пальцев. Г. финансово никак ни в ее, ни в жизни ребенка не участвовал. Тогда было принято решение, что ребенок поживет с его родителями, пока Линда не встанет на ноги. Ее отец после развала компании и кончины матери запил и начал буянить, и Линде пришлось съехать из дома и снять небольшую однокомнатную квартиру с видом на железнодорожные пути. Поскольку заочного и вечернего вариантов обучения не было, она устроилась менеджером в ресторан, чтобы иметь возможность учиться, а по выходным навещала сына. Иногда после летнего отдыха он начинал называть ее по имени, что, конечно же, сильно тяготило и било под дых – будто это «Линда» было не ее именем, а стрелой, приправленной кураре. В последнее время все пошло на лад, ее взяли в архитектурное бюро стажироваться. Занятно, сколько бы раз почва ни уходила из-под ее ног, Линда не теряла чувства юмора и верила, что не дается человеку больше, чем он способен преодолеть.

* * *

Я зашла в ее дом, и стало по-настоящему грустно. Она как могла пыталась разукрасить халупу яркими деталями, сама шила гардины, перевязывая их бечевкой для антуража. Жизнь хлестала ее по щекам, выгоняя из центра в спальные районы, а она покупала швейную машину Zinger столетнего возраста и пыталась снова оседлать судьбу.

– Так, вещи ее я собрал. Холодильник почистил, чтобы ничего не завоняло. Паспорт, страховой полис – все вроде взял, – отчитался Гога.

Я безропотно искала дневник. Буквально несколько месяцев назад мы с Линдой делали генеральную уборку и как раз положили его вместе с поэзией Серебряного века. Ахматова склонилась к Гумилеву, а дневника и след простыл.

– Ладно, я поехал, ты тогда закроешь все? – поспешил ретироваться наш друг-торопыга.

Еще с полчаса я рыскала по шкафам, но, изучив даже содержимое корзины с грязным бельем, угомонилась. Я расселась на подоконнике, рассматривая хитросплетения железнодорожных путей, и училась медитировать под шум города, как Романович. Как оказалось, когда надо, не думать я не умею. Именно потому я снова взяла в руки ноутбук и начала листать фото.

Тут некто до боли знакомый посмотрел на меня с экрана. Я проморгалась и увеличила фото – на случай если вдруг показалось. Да, я боюсь нечисти, неупокоенных душ и даже домовых, всегда объезжала стороной кладбища, даже готическое Введенское с его склепами, чтобы не столкнуться с призраками, в которых до этого дня не верила.

Но он смотрел на меня с экрана: ссутулившийся, постаревший, потрепанный, но живой – Максим Марецкий, погибший любовник Киры Макеевой. Память рисовала кистью образы: раскуроченная вдребезги машина, на которой он гнался за нами с Романовичем, чтобы рассказать, что на самом деле случилось с Кирой и картинами. А я боялась правды как огня. Скрежет металла, чтобы достать его из кузова, скрипучие носилки, черный мешок, повалившийся отбойник. Моя сестра Карина в карете скорой помощи. Ее испуганное лицо, подсвеченное проблесковым маячком скорой. Макс пытался завладеть картинами Киры, как ополоумевший пытался продать как можно дороже, и жизнь переломила его через хребет. Я долго пыталась понять, жаль мне его или нет. С одной стороны, Марецкий – персонаж сложный, противоречивый, расчетливый, с другой стороны – человек же, со своими мотивами, пусть мне и неизвестными. Смерть никогда не была так близко, как с ним и Кирой – казалось, Эрос и Танатос крепко держали их за руки.

Может, все-таки показалось?

Я с остервенением начала прокручивать кадры, пытаясь поймать его силуэт на периферии фокуса. И нашла его сидящим недалеко от Линды, за барной стойкой. Я достала телефон и сфотографировала монитор. Набрала Карине – привычные гудки.

Карина шарахалась от нас как черт от ладана и не только саботировала встречи, но и сбрасывала звонки. Я догадывалась, что последние события вряд ли найдут в ней благостное созвучие, а то и вовсе собьют с пути истинного.

Но мы все равно дружили, пусть временно и незримо. Все-таки двадцать лет вместе. У нее, как и у Романовича, была своя пачка индульгенций, запрятанная во внутренний карман. Рано или поздно я за все их прощала.

Карину – за то, что переполошила всех своей выдуманной наркоманией, от которой лечилась в клинике вместе с Кирой, в то время как мы сдавали вступительные экзамены. За то, что потом слетела с катушек, заразилась химическим сплином и начала пробовать на себе препараты, примеряя образ Киры. А особенно за то, что умела оказываться в ненужное время в ненужных местах, знакомиться там с очень ненужными людьми и впутываться в истории разного уровня криминального содержания. После смерти Марецкого она резко метнулась на сторону света, крестясь и падая, сжигая мосты без разбора.

Первое, что Карина сделала, когда осознала, что сотворила с собственной жизнью, – уехала в Дивеево, никому ничего не сказав и никого не предупредив. Сняла комнатушку неподалеку в гостевом доме – светелку два на два метра, облачилась в бесформенное платье, похожее на хламиду. И пока она готовилась к первому причастию, мы обзванивали морги, больницы и обезьянники.

К исповеди она подошла сознательно: по совету батюшки разложила по полочкам и листам все свои грехи с самого детства. Так ее жизнь разместилась на двадцати шести страницах мелким почерком. Она вписала все: и обманы родителей, и богохульство, и вызов «пиковой дамы» в пионерском лагере, и соитие с женатыми мужчинами (прелюбодейству вообще была отведена львиная доля листов), и как один раз ей дали сдачи с крупной купюры на тысячу больше, а она промолчала и оставила себе. Все было в этом списке, кроме одного греха. Ей казалось, что озвучь она содеянное – Бог навсегда отвернется от нее. Карина работала на местной пасеке, срезала сирень, чтобы украсить трапезную, щеткой оттирала полы от воска, делала все, о чем ни попросят, надеясь, что на ее добродетели будет невидимый экслибрис и не канет хорошее в анналах истории.

Нет, она не собиралась отрекаться от мирской жизни, а, скорее, перечитав «Чистый понедельник» Бунина, примерила на себя образ героини до конца – начиная от вегетарианской столовой, заканчивая поклонами и чтением псалмов. Но вера, к которой приходишь от отчаяния, от жажды прощения самого себя, имеет свои побочные эффекты: как только на душе становится легче, ты забываешь имена тех, кому молился.

Вернулась Карина в Москву из Дивеево спустя две недели с иконой Серафима Саровского и твердым намерением жить легко и просто. Она поступила на вечернее отделение и выучилась на лингвиста. Языки ей легко давались с самого детства, а в ее семье и вовсе было принято общаться между собой на английском. Так что днем она работала помощником генерального директора небольшой трейдерской компании, после училась, а по выходным переводила англоязычную современную литературу на русский. Последнее приводило ее в экстаз: и читает, и деньги зарабатывает, еще и как курсовую работу можно сдать. К деньгам у нее, в отличие от нас всех, выработалось крайне спокойное отношение: ей хотелось путешествий, но без изысков, чтобы интересно и дух захватывало, позволять себе не считать копейки, закупая скоромные продукты, а все остальное – постольку-поскольку, так, мишура. Не знаю уж, что случилось с ней в Дивеево, но эта жизненная простота была предметом зависти для всех нас. Ей практически ничего не надо было для счастья. В Великий и Рождественский посты она преображалась – не позволяла себе ни театров, ни кино, питалась скромно, не отождествляя себя с физической оболочкой.

Карина вообще была любителем ставить на себе различного рода эксперименты: например, могла запросто решить, что будет вставать с рассветом и делать тибетскую гимнастику «Око возрождения» целый месяц, не срываясь и не давая себе поблажек. Или как-то она решила месяц побыть сыроедом, ходила на работу с контейнерами морковки и сельдерея, гремела соковыжималкой в переговорке и даже отключила в квартире газ, чтобы не было соблазна что-то пожарить или сварить. Так она отказывалась на год от кофе, на полгода – от секса и косметики, она изымала из обихода нецензурную брань и, если это не приносило ее жизни гармонии, возвращала ее обратно.

Так же она поступила и со мной как формой деструктивного общения. Тогда я сочла это попыткой высечь море, но за те полтора года, что мы не общались, смирилась и приняла. Я слышала от общих знакомых, что за танталовы муки с работой и вечерним образованием воздалось сторицей: Карина стала редактором отдела зарубежной прозы в известном издательском доме, защитила диплом на отлично, занялась цигуном и даже взяла преподавателя, чтобы тот научил ее играть на думбеке. Последнее, правда, потом оказалось сплетней.

Иногда я разглядывала шрам на руке от подросткового ритуала обращения в кровные сестры и подумывала набить на его месте татуировку – он множил мои фантомные боли. Многое из того, что делала Карина, казалось нам всем бравадой, будто она храбрилась, что ей никто не нужен, пряталась от самой себя и перекраивала свой образ жизни в попытках убежать от прошлого. А бежать действительно было от чего. И порой, когда она ложилась спать и забиралась на высокую перину, гасила прикроватный светильник, ей казалось, что кто-то перетаптывается у входной двери, шерудит ключом в замочной скважине и вот-вот на пороге покажется она старая, та, что шла в базовой комплектации. В такие моменты Карина заваривала ромашковый чай, пила седативные и засыпала, оставив включенным бра в коридоре, бубня под нос молитву животворящему кресту, благо такие тревоги носили спорадический характер.

Карина была человеком практичным и тщательно изучала пространство вариантов. Когда ввиду юношеской абулии и лени она понимала, что с огромной вероятностью провалит вступительные экзамены, сразу начинала искать пути отступления. К выдуманной наркомании она подошла со всей серьезностью: прочитала массу медицинской литературы (а лучше бы Гоголя), провела опыты, тестируя различные препараты и втихую сдавая мочу в подвальную лабораторию, ночами сидела на форумах анонимных наркоманов в поисках соответствующей для нее истории, парафраз которой она озвучит родителям. Ровно с той же серьезностью она подходила к вопросу счастья. Изо всех сил пыталась достичь воспетой Демокритом эвтюмии или на худой конец полной атараксии. Для того чтобы «воспитать» в себе умение быть счастливой, она составила список того, что приносит ей удовольствие вне зависимости от внешних факторов. И тут выяснилось: сильнее всего она любит вкусно поесть, интересно почитать и погулять по Кузнецкому мосту с термосом чая с клюквой. Позднее к этому добавились танцы, пение голышом под душем и настольные игры.

Ее расписание который год не менялось, и я всегда знала, где ее застать. Хоть мы и не общались.

Утром субботы она отправлялась на рынок, где Мансур уже заготовил для нее свежую вырезку, розовые помидоры (даже зимой), пучки эстрагона и базилика, дагестанский овечий сыр, домашний сацебели и далее по списку. Заполняла холодильник ароматной снедью, а потом отправлялась гулять по переулкам Рождественки, пешком доходила до Армянского переулка, где занималась кизомбой. Вечер, если не было праздников, юбилеев и свиданий, она проводила дома. Наливала себе бокал «Киндзмараули», резала пахучий сыр толстыми дольками, заворачивала в каждую из них веточку тархуна и под эту закусь предавалась эскапизму – смотрела старую добрую эротику восьмидесятых. Обязательно с прыщавым Микки Рурком. По воскресеньям она ритуально собирала своих домашних на ужин и игры в го, нарды или рэндзю, окна кухни с обеда запотевали от готовки, а потом в гостиной зажигались свечи, и все собирались за большим столом, обсуждали события недели и над чем-то смеялись.

А затем приходил понедельник. Без спроса и предупреждения.

Или я. Чуть раньше, чем понедельник.

Мне пришлось провести два с половиной часа на лавке напротив ее подъезда, чтобы удостовериться, что все ушли, и к тому моменту, когда из комнаты в комнату маячил лишь один силуэт, я изрядно проголодалась. На улице стало зябко, и руки не на шутку замерзли – мне далеко не с первой попытки удалось набрать код на ее домофоне. Карина подумала, что ее семейные кулемы, как обычно, забыли что-нибудь, и отперла дверь, не заглядывая в глазок.

– Поесть что-нибудь осталось? – огорошила я ее не только своим поздним визитом, но и откровенным нахальством. – Я с часу дня караулила тебя на лавке и если не съем что-нибудь, то упаду в обморок. А если я упаду в обморок, то не смогу тебе ничего рассказать. Хотя, может, так даже и лучше, – меня заносило на поворотах в этом монологе.

– Ты уж определись: тебя кормить или нет? – Карина стояла в переднике и резиновых перчатках и явно хотела от меня поскорее отделаться. – Плита и холодильник в твоем полном распоряжении.

Я воровато засеменила на кухню, где принялась греметь крышками кастрюль.

– Это глинтвейн с мясом? – поморщилась я при виде винной жижи, где плавали баранина, зелень и алыча.

– Чакапули это, а не глинтвейн, – усмехнулась она и ласково добавила: – Дура ты.

Надо заметить, что уговорила я две тарелки, используя вместо приборов грузинский лаваш. Теперь я могла говорить. Но отчего-то не хотелось.

Карина наконец расправилась с посудой и присела за стол.

– Чай будешь? – потянулась она рукой к плите.

– Буду. Но лучше не чай.

Она насупилась, почуяв неладное.

– Ну и что у нас случилось? На какую тему приехала поговорить? Давай уже выкладывай.

Я сначала подумала начать достаточно абстрактно: обсудить с ней теорию метемпсихоза или старого доброго Франкенштейна, но решила не тянуть резину и выпалила:

– Максим Марецкий жив. Линда теперь в больнице, а дневник Киры Макеевой пропал…

Кухня Карины наполнилась тревожным безмолвием. Казалось, даже газовая конфорка включила беззвучный режим, полотенца поникли и рисунки на кружках потускнели. Доживающая свой краткий миг свеча потрескивала и искрилась, намереваясь угаснуть. Червленый закат прятался за статным сталинским домом, обрамляя тревожным пурпурным свечением каменную балюстраду крыши, которая в дни праздные, украшенные салютными залпами, использовалась как смотровая площадка. Мы часто пробирались на нее через чердак с гнусавыми половицами на День Победы.

От упоминания фамилии Марецкого Карина выпала осадок и теперь утопала в безмолвии. Казалось, что она и сама через секунду-другую кристаллизуется на дне стакана, который безотрывно разглядывала, не решаясь поднять на меня глаза. Тени с полей асфоделей просачивались в реальную жизнь. Мы знали, что нам неминуемо придется снова заговорить о том, что предали забвению и похоронили в цитадели памяти. Но ни одна из нас не готова была решиться первой.

Из эмоциональный комы нас вывел звонок Линды. Я вздрогнула и моментально взяла трубку. Заплутавший корабль мыслей вновь взял верный курс на реальность. Голос Линды звучал встревоженно:

– Вы с Настей совсем поехали? Обе? Только я не понимаю, зачем было подкладывать деньги тайком… Тем более когда я о них не просила! – сокрушалась она. Линда не скрывала возмущения и того факта, что ее самолюбие задето.

Тема денег в нашей дружбе – табу. Мы никогда не считались, расплачивались в заведениях по очереди и не ставили другого в неудобное положение, декламируя с постамента пламенные речи о своих премиях или заработках.

– Какие деньги? Куда подкладывать? Ничего не понимаю, – я сразу вспомнила, как Настя, сетуя на кризис, пожадничала и вырвала из рук реаниматолога несколько купюр.

– Ну как, а конверт? В сумке моей. Гога мне днем вещи привез, там я и нашла. Скажешь, это не вы? – никак не унималась Линда.

– Да не клали мы тебе никакой конверт. А сколько там денег-то?

– Пять тысяч, – Линда дышала расстроенно и сипло.

– Мы бы больше положили. Что мы, совсем изверги, что ли? – мне и самой стало донельзя любопытно, кто из нас такой скаредный человек, что от скупости передал человеку в реанимацию всего лишь пять тысяч рублей.

– Алле! Это в долларах.

Тут уже я начала хаотично и нервно расхаживать по кухне, ковырять ногтем жардиньерку с амариллисами и теребить бутоны. Наткнувшись на маркер для магнитной доски, которым Карина разрисовывала холодильник, обозначая список важных дел, я резинкой рукава очистила пространство и наскоро написала: «Спроси Гогу, он не оставлял Линде деньги?». Карина грозно уставилась на меня, поскольку ненароком вместе со списком дел я изничтожила номер ее ИНН, который она записала на морозилке, тяжело вздохнула, но все равно взяла в руки мобильный и расторопно накропала сообщение.

– Эй, ты тут вообще? – промямлила Линда сквозь хруст. Видимо, кусочничала на нервах.

– Слушай, у нас и денег таких нет на руках, да и стали бы мы тайком делать? – почему-то продолжала я оправдываться за деяние, хотя была непричастна.

– Я подумала, что это на клинику, чтобы восстановиться. А теперь? Как и кому мне вернуть эти деньги? Мне чужого не надо, – сокрушалась Линда. – Может, это Гога?

Слушая Линду, я листала рукописную тетрадь с рецептами, которую Карина хранила на подоконнике.

– Положи на место! Фу! – шикнула Карина и деловито продемонстрировала сообщение от Гоги, где тот без всяких экивоков открещивался и говорил, что ни про какой конверт не в курсе.

– Может, это правда Гога! – слукавила я, чтобы не посвящать Линду во всю катавасию дистанционно. – Завтра приедем и во всем разберемся. Слушай, в конце концов, лучше найти конверт с деньгами, чем его потерять, – не знаю, зачем, но, несмотря на недовольство Карины моими действиями, я продолжала штудировать рецепты, отмеченные закладкой. – Все, давай, Линдок! Ложись спать. А мы пока тебе пансионат найдем, чтобы все вкусно, красиво, много гулять и быстро прийти в себя! – Я повесила трубку и с негодованием уставилась на Карину. – Рецепт померанцевой водки из самогона? Серьезно?

Карина подскочила, выхватила у меня семейную реликвию и сунула в скрипучий ящик кухонного гарнитура. Потом убрала волосы в неаккуратную дулю, подошла к холодильнику и достала две бутылки мексиканского пива, положив в горлышко по дольке лайма. Однако в тот момент, когда я протянула руку к бутылке, резко меня остановила.

– Стой, отмена миссии! – тявкнула на меня Карина, прошмыгнула в комнату и мигом вернулась оттуда с полиэтиленовым пакетом, где перестукивались самолетные бутылочки с крепким алкоголем. – Пивом лучше запьем. А теперь давай все и по порядку.

Я переминалась на табуретке, пытаясь найти максимально удобное положение, и настраивалась на благозвучную констатацию фактов.

– Так, смотри. Что мы имеем в сухом остатке? Линда отправляется на кинки-вечеринку… – тут я сделала паузу, уткнувшись взглядом в нательный крест, вывалившийся из меланжевой футболки Карины, и решила принять превентивные меры, дабы не допустить осуждения с ее стороны. – Кинки-вечеринка – это не перфоманс, а нормальное человеческое любопытство!

– Да я-то что? – подняла руки Карина. – Кто я такая, чтобы судить?

– Однако! – изумилась я переменам в мировоззрении подруги и продолжила. – После тусовки Линда оказывается на больничной койке с отравлением клозапином. У нее из квартиры пропадает дневник Киры Макеевой, а в сумке обнаруживается пять тысяч долларов. Ну и как бонус в фотоотчете с того злополучного вечера мы обнаруживаем Максима Марецкого, правда, постаревшего и какого-то заскорузлого.

– Заскорузлого? Это как? – недовольно сморщилась Карина. Даже будучи лингвистом, она ратовала за простоту и понятность русского языка.

– Ну, такого помятого. Короче, он уже не торт, – сострила я и протянула Карине телефон с фотографиями.

– Ладно, согласилась: похож, – она отпрянула от экрана и потянулась за футляром с очками. А надев, продолжила изучать, рассматривая под разными ракурсами. – Но пока все это больше напоминает паранойю.

– Тогда слушай дальше! – я выхватила из рук Карины телефон и залезла в почту. – Несколько недель назад ко мне обратилась по рабочей электронной почте некая Алиса Величенко, помощница галериста, имени которого не назвала. Якобы этот коллекционер хотел выкупить рукописный дневник Киры Макеевой. Мне показалось логичным, что обратились по рабочей почте: поисковик выдает ее при запросе, более того, я была автором книги о Кире. Никаких подозрений у меня случившееся не вызвало. Поэтому я честно ответила, что этот дневник остался у моей подруги, и сдуру дала контакты Линды. Ты же знаешь, как у нее сейчас плохо с деньгами. А сегодня, уже задним числом, я просмотрела письмо: никаких контактов мне эта Алиса не оставила, и адрес ее зарегистрирован на обычном почтовом сервере. Концы в воду! – для достоверности я предоставила ей письмо.

– Ты Линду предупредила о звонке?

– Почти, – скривилась я, – но вся ирония в том, что ей никто так и не позвонил. А спустя два дня она отправилась на кинки-вечеринку, дальше ты все знаешь.

– А про вечеринку она вообще что-нибудь помнит?

– Ничего, кроме голых задниц и бокала шампанского. А дальше – уже больница, – я откупорила бутылочку с «Егермейстером» и сделала пару глотков. – Ситуация хреновая, врачи уверены, что Линда пыталась покончить с собой, и рекомендуют принудительное психиатрическое лечение. Якобы они имеют право, потому что она представляет угрозу для самой себя, бла-бла-бла, законы цитировали.

– После этого она вряд ли сможет бороться за опеку над ребенком.

– Догадываюсь! – Я сделала еще один глоток и опустошила тару.

– Как она сейчас?

– Мы с Настей наскребли по сусекам косарек-другой, дабы результаты анализов потерялись. И формально у Линды было диагностировано острое отравление морепродуктами, а вовсе не клозапином.

– А откуда у тебя эти фотографии? – Карина кивнула головой в сторону телефона.

– Романович отыскал хроникера с той вечеринки. Ну и изъял их каким-то образом, чтобы они не оказались в Сети и не были обращены против Линды.

– Надеюсь, гуманным и правомерным способом? – поездка в Дивеево определенно перепрошила ее сознание.

Карина поднялась со стула и принялась загружать посудомойку.

– Если честно, я не вдавалась в подробности.

– Погоди. Стопэ. Я не ослышалась? Романович? – впервые за разговор Карина сфокусировалась на мне и даже улыбнулась.

– Давай разбираться поступательно. По одному призраку прошлого зараз, – смутилась я не на шутку и, чтобы сменить тему, впервые в жизни по собственному желанию принялась за кухонные работы.

Оттерев сковородку от пригоревшей курицы, Карина вдруг помрачнела.

– Нет, не может такого быть!

– Да успокойся ты на тему Романовича, просто пересеклись случайно. Пару раз.

– Дался мне Романович. Макс! Сколько ни пытаюсь стереть из памяти, все равно перед глазами его труп лежит. Он, в отличие от меня, не пристегивался, и его кочевряжило по всему салону. Перелом основания черепа, с таким не выживают. Ну не выживают, и все – закон природы. И да, я согласна, что этот человек невероятно на него похож. Но сама рассуди: он просто похож. Мы не можем стопроцентно утверждать, что это он. Возможно, это все – просто несуразное танго совпадений. Такой вот одиозный коллапс.

– Ну и какова диспозиция? Просто сидеть и наблюдать? – искала я запасный выход из ситуации.

– Не знаю, думаю. – Она взяла в руки расшитое мулине полотенце и принялась насухо вытирать бокалы. – Знаешь, почему я не общалась с тобой все эти годы? – удивительно резко сменила вектор разговора Карина. – Тогда, пять лет назад, когда Марецкий гнался за тобой, а вы с Романовичем ударили по газам, это же я схватилась за руль и выкрутила его. Направила нас в отбойник. Вроде как получается, что я его убила. Ради тебя. И ты мне все время своим присутствием об этом напоминала.

– В плане ради меня?

– Дело было даже не в том, что у него там нож с собой был или томагавк, я просто жутко перебздела, что это вы с Романовичем сейчас разобьетесь к хренам. Ну и подумала, что лучше мы пусть разобьемся. Это я все к тому, что если бы он был жив, то калекой, инвалидом и пришел бы он за мной, а не за дневником, который вообще непонятно зачем ему нужен.

Я никогда не думала, что Карина способна на жертвенность. Даже на ту, в которой потом будет раскаиваться. Тем более на жертвенность ради меня.

Упрекала ли она когда-то меня в ней? Нет. И даже сейчас, когда состоялся этот разговор, она не ждала благодарности. И даже понимания не ждала. Видимо, она достигла той стадии атараксии, когда перестаешь чего-либо ждать от людей. Такая душевная амбивалентность – спокойная и тягучая.

– Только не надо сантиментов! Проехали, – Карина не собиралась пролонгировать беседу и потому достаточно быстро переключила фокус внимания на важное и срочное. – Давай решим, что делаем: дислоцируемся на поле боя или синхронно катапультируемся?

Карина обновила бокалы и начала разливать граппу по стопкам с точеной талией.

– Ну что ты на меня так смотришь? Если надо что-нибудь придумать, то тут без пол-литра не разобраться.

– Что, не померанцевая водка? – не удержалась я от сарказма. – Извини, просто это так круто звучит: померанцевая водка из самогона.

Карина скорчила мину и протянула стопку с беззвучным предложением чокнуться. Опустошив пару стопок, она вдруг изрекла, причем четко и лапидарно:

– А давай ответим этой Алисе, что ты ошиблась и нашла дневник.

– И где тут логика? – не сразу поняла я суть затеи.

– Вся соль в том, что нет никакой логики травить Линду, если они могли просто купить у нее дневник. Она же не давала отказа. Да и, потом, если бы они делали подставную почту, то обставили бы все с большим официозом, вставили бы левые бланки компании, контакты европейские. Тебе ли не знать. Сколько тебе левых инфоповодов шлют каждый день. – Карина неплохо соображала, я даже начинала подозревать ее в наличии тайного технического образования за спиной.

– А где гарантия, что они пойдут навстречу?

– Сейчас они в любом случае пойдут на контакт. Если совершили ошибку, отравили Линду и выкрали дневник, то захотят встретиться, чтобы отвести от себя подозрения. Раз уж они замазались в почте. Мало ли, вдруг у нас дядя генерал ГРУ и мы их вычислили. Да и потом, ты работаешь в крупнейшем информационном агентстве, где айтишники обучены бороться с террористическими угрозами и ddos-атаками. Стали бы они так подставляться? Тебя бы просто подловили на улице и сделали предложение, не подразумевающее отказа.

– В твоих словах много рационального зерна. Продолжай, – я искренне восторгалась системностью ее подхода к проблеме. Карина будто щупальцами захватывала ситуацию и искусно маневрировала.

– А если у них на самом деле нет дневника, в чем я практически уверена, они тоже должны с нами встретиться, – Карина говорила бойко и убедительно. На лихую браваду ее идея не походила. Кажется, ей самой полегчало от нарисованного в голове плана действий. Она откинулась на спинку стула и опорожнила еще одну стопку, с благодатью выдохнув: – Хорошая штука граппа. Сразу мозг на место поставила.

Для пущей храбрости мы еще приняли на грудь, взяли компьютер и решили написать письмо. Однако стоило нам открыть вкладку, по умолчанию показывающую новости, как мы разом изменились в лице и нервно переглянулись.

Ночью, когда Линду отравили, в районе Грузинского вала произошел неприятный инцидент: известная телеведущая, тридцатидевятилетняя Татьяна Гарнидзе, выпала из окна собственной квартиры и сейчас находится в реанимации. Ее состояние оценивается как среднетяжелое.

Татьяна Гарнидзе – вдова Максима Марецкого.

Татьяна Гарнидзе – злейший враг Киры Макеевой.

Татьяна Гарнидзе когда-то наняла отвязного головореза, чтобы меня не на шутку напугать.

Татьяна Гарнидзе – одна из тех женщин, про которых говорят: «Со стертыми от злобы лицами и лживыми языками», самая себялюбивая из всех, кого нам с Кариной довелось встретить на своем пути, а зловредных курв мы встречали немало.

Но почему-то именно такие люди рождаются в рубашках. От смерти Татьяну спасло то, что, выпав с шестого этажа, она зацепилась за крону тополя. И это несмотря на то что мэрия постановила изничтожить данный вид растительности в нашем городе.

А зря.

– Нет, я все равно отказываюсь верить в то, что человек может воскреснуть! – Карина запила остатки граппы уже выдохшимся пивом, которое стояло открытым с начала беседы. – Это все, конечно, эпохальная дичь! Но все равно буду настаивать на своем: Макс Марецкий мертв. Точка.

Карина вдруг резко засуетилась, выдернула у меня стопку из рук и подставила под журчащую струю, вытерла о футболку и убрала в сервант.

– Ну его все к херам. Не знаю, как ты, а я поеду-ка ночевать к мужчине, ну на фиг все это!

Я понятия не имела, что у нее есть мужчина. Карина с четырнадцати лет обладала удивительным свойством скрывать личное, причем умело и непринужденно.

– Хочешь, я могу с тобой остаться?

– Ну уж нет, мы так с тобой друг друга накрутим, что под утро у нас будет два пути: рехаб или клиника неврозов. В первом я уже отметилась, во вторую не хочется.

Карина совершила самое быстрое переодевание из домохозяйки в женщину и спустя минуту уже стояла на пороге, докрашивая ресницы.

– Давай допивай уже! Ты сама-то куда? Домой? Может, лучше там не появляться, от греха подальше? – поинтересовалась она.

И я решила пойти к греху поближе. То есть совершить внеплановый визит к Романовичу.

Камбэки

К своему греху я добиралась с грехом пополам, собрав, как бисер на леску, все пробки из-за дорожных работ. Город готовили к осени, как школьников к первому сентября.

Я расположилась в такси спереди, ибо сзади в потрепанных жизнью машинах меня укачивает. Таксист жаловался, что потеют стекла, и мне приходилось рукавом протирать тот островок стекла, что нужен для обзора бокового зеркала.

Более того, после обильных возлияний мне показалось очень романтичным завалиться к Романовичу без предупреждения. Тем более что он патологически игнорирует все входящие звонки, живя в режиме mute. По-хорошему нужно было заявиться в плаще и черном кружевном белье, а лучше вообще без, оставив на себе только чулки. Однако на деле на мне были лишь застиранный худи и драные джинсы. Чтобы хоть как-то напустить на себя флер femme fatale, я распустила волосы и потрясла копной, чем откровенно смутила водителя.

Вид у меня был растрепанный и осоловевший.

Я нарисовалась на пороге квартиры Романовича, закусив шнурок от капюшона и истошно моргая, чтобы протрезветь.

– Добрый вечер, однако! И че это мы тут делаем? – он открыл дверь, даже не посмотрев в глазок, но не был обескуражен, увидев меня в подпитии.

Я же чуть замешкалась и не сразу ответила, поскольку пока не была уверена в доброте этого вечера.

– Соскучилась, спалила дом, проходила мимо. Выбирай, что нравится.

С каждым высказанным слогом я сокращала расстояние, пока не поравнялась дыханием с Романовичем. Мне пришлось подняться на цыпочки, чтобы, не дожидаясь его ответа, скрепить молчание поцелуем. Привычно укусить за губу, схватить за горловину свитера и потянуть к себе.

Алек поддался, никакого сопротивления не оказал, и спустя пару минут я начала осторожно заталкивать его обратно в квартиру, но тут он меня огорошил:

– Прости, я не один.

Меня контузило сказанным будто обстрелом беспилотного бомбардировщика, но я собралась с силами и сделала вид, что меня подобные детали абсолютно не трогают, и при этом яро ощущала, как леденеет все внутри.

– Не один?

Я отпрянула, а Романович виновато тряхнул головой и скорчил мину.

– Сколько ты выпила? – расплылся он в полуулыбке, покусывая собственную губу.

– Достаточно, чтобы ни о чем не жалеть. Можешь сделать так, чтобы оно ушло?

– Оно? Ты даже не спросишь, он это ли она? – Романович принял мой вызов.

Я пожала плечами и, решив перестраховаться, заткнула Романовичу рот, чтобы тот не дай бог не обмолвился. Потому что, пока тебя не поставили перед фактом, в незнании, в иллюзиях ты свободен.

– Даю тебе десять минут!

Поднявшись на два пролета вверх, я обосновалась на массивном высоком подоконнике и закурила. Дым вырывался клубами, и достаточно быстро все обратилось сизой дымкой, создавая ощущение нереальности происходящего. В горле саднило от сигарет, пульсировало в висках – я жадно вдохнула ветер, налетавший порывами сквозь открытые ставни. Чтобы не распознать половую принадлежность гостя по походке, я вставила наушники и на полную громкость включила The Chemical Brothers. Смотрела, как ночь сползает на город и как лифт отражается в мутном, заляпанном краской стекле. Поехал куда-то вниз – наконец-то.

Романович подкрался со спины и положил подбородок мне на плечо. Он уткнулся мне носом в шею, его пальцы прокрались под майку, царапали ребра, просачивались к груди. Мы целовались так неистово, будто нам двадцать и мы пытаемся поставить мировой рекорд. Я обхватила его ногами, пытаясь вжать в себя, присвоить – наверное, это и есть безапелляционные аннексия и контрибуция. За моей спиной переливались электрическим светом башни бизнес-центра, эклектично дребезжали соседские стройки, взвывали разъяренные байкеры на железных конях и начинался ливень, своими шумом и пеленой застилавший нас одеялом от города грехов и соблазнов. Меня не пугало, что я скользила по подоконнику к пропасти, не чувствуя опоры за спиной – только руки Романовича. Изрядно осмелев после граппы, я откинулась назад – перекинулась сквозь оконный проем и ловила лицом слезы стихии. Москва истошно рыдала и хмурилась.

Романович засмеялся, притянул меня обратно и провел пальцами по мокрым щекам, убирая прилипшие к скулам пряди волос. Я запрыгнула к нему на руки, и, ни разу не оступившись, он отнес меня в квартиру.

Дальше прихожей мы не дошли. Попутно стряхивая с консоли всякий скарб, вроде обувной ложки, ключей и портмоне, он водрузил меня на нее и начал расстегивать джинсы. Рывком снимая худи, уронил лампу на пол. Я же, стягивая с него свитер, снесла копилку с мелочью – она разбилась, и монеты покатились врассыпную по коридору. В этом консонансе звуков громче всего было наше дыхание. Мне хотелось жадно выпить эту ночь до дна.

Откатившийся в угол светильник с абажуром набекрень подмигивал в такт нам. Разгромив полквартиры, обрастая занозами, мы перетекли на пол, так и не найдя в себе терпения дойти до кровати. Мы миксовали нежность с дерзостью, резкие движения с легкими прикосновениями, инь и ян, анима и анимус.

Когда все закончилось, Романович достал из холодильника бутылку воды и кинул мне. Он всегда давал мне пить первой и, лишь когда я ополовинивала бутылку, принимался сам. Минималистичные ходики, сделанные из допотопного дорожного знака, показывали три часа ночи.

– Сделать тебе яичницу? – Романович знал мою склонность к ночному обжорству и абсолютную неприспособленность к домашнему быту.

– Давай.

– А где Вл… – заикнулся Алек, разбивая яйца на сковородку, однако прикусил язык, видимо, передумал спрашивать и отправился к холодильнику, шуровать в поисках вина или пива.

За ту пару минут, что Алек шкварчал и шуршал на кухне, все вокруг размыло акварелью. От обилия выпитого включился режим сфумато: контуры предметов обмякли и растеклись. Да и сама я обмякла и растеклась нервной кляксой на диване Романовича. Почему-то только здесь я чувствовала себя как дома.

* * *

В квартире Романовича утро наступало скоропостижно и неистово. Сопротивляться ему было бесполезно: Романович так и не повесил шторы. Я совершила несколько провальных попыток отгородиться от солнца картинами и плакатами, но, кроме акта вандализма, это ни к чему путному не привело. Его раритетный постер с изображением Дэвида Боуи в эпоху Зигги Стардаста был порван по центру и восстановлению не подлежал.

Решив покаяться в содеянном, я нарыла свой телефон в сумке, чтобы позвонить отбывшему на съемки с рассветом Алеку, и обнаружила ответ от Алисы Величенко: «Отлично! Заказчик как раз вернулся в Москву и с радостью с вами встретится в среду, в 14:00, у себя в офисе по адресу: Смоленская площадь, д. 3. Вам удобно?».

Все было в этом ответе прекрасно, кроме среды.

Сотрудники информационных агентств чаще всего работают два через два. Плюс от недели к неделе меняются смены: есть ночные, за которые платят в два раза больше, утренние (с шести утра) с коэффициентом оплаты 1,5 и более-менее человеческие – с обеда до десяти вечера – безо всяких доплат и привилегий. На этой неделе я работала как белый человек, в самые низкооплачиваемые смены: во вторник, в среду и во все выходные в придачу.

Пытаться перенести встречу я сочла неоправданно рискованным, а потому решила прибегнуть к своему союзнику.

– Карин, ты не поверишь, они ответили! – радостно просопела я в телефонную трубку. – Назначили встречу в обед в Смоленском пассаже в среду! Это хорошая новость.

– Ну… – послышалось недовольное мычание басом, – я так понимаю, что без плохих новостей ни один наш разговор не обходится.

– Я работаю два через два и в среду заступаю на вахту ровно в обед. Шансов, что смогу отпроситься на час, минимум. У нас же декретная лихорадка. Ты сможешь меня подстраховать?

– Если сегодня не помру, то все смогу, – и она добавила: – Мне очень плохо после вчерашнего. Я только что в письме сотрудникам обозвала Мандельштама Иосифом, а Бродского – Осипом. Что-то еще объяснять нужно?

– Да. Почему ты пишешь сотрудникам письма о русских поэтах, когда занимаешься современной переводной литературой, например?

– У нас выездной корпоратив в Питере, в «Бродячей собаке», в середине октября. Я его организовываю. Хочешь – поехали!

– Хочу, конечно! – предложение было столь неожиданным, что я не могла не согласиться.

Карина всегда крайне ревностно относилась к своей жизни и не любила связывать и стыковать людей. У нее мухи и котлеты всегда были по разные стороны баррикад. Но, видимо, похмелье сбавило обороты ее бдительности.

– Билеты на «Сапсан» я тебе оплачу. Но командировочных не жди! – было слышно, как Карина активно стучит по клавиатуре.

– Пей, пожалуйста, почаще! Ты мне так нравишься в последние два дня!

– Не дождешься!

Повесив трубку, я блаженно улыбнулась. Романович и Карина снова присутствовали в моей жизни: и пускай с первым у нас очередное «непонятно что», а со второй мы играем в детективов, выслеживая покойника, все равно в моменте я была счастлива, как бы там ни было.

Решив сделать благое дело, я принялась убираться: набрала полный карман мелочи, убрала осколки, скотчем подпоясала светильник, выпрямив покосившийся абажур. Мне пришлось изрядно раскорячиться, чтобы достать из-под банкетки обувную ложку. И вместе с ней я обнаружила то, что заставило меня рассмеяться, а именно – блюдце с разводами высохшего молока.

Когда Алеку было лет на двенадцать меньше, если он вдруг не мог найти загранпаспорт или зачетку у себя в квартире, то шел на кухню, наливал в пиалу молока, клал рядом печенье. И оставлял домовому. Его так бабушка научила. Наутро все утерянное прекрасно находилось. Как вариант, потому что обычно терял он важные вещи на пьяную голову, а находил – на трезвую. И тот факт, что крошки от печенья и блюдце были под банкеткой, доказывал: Романович бо́льшую часть времени проводит один. И стало сразу неважно, кто накануне был у него дома, ведь пока этот дом был под охраной как минимум домового. А с ним я как-нибудь подружусь.

* * *

Еще где-то час я играла в сыщика: с чашкой кофе копалась в вещах Романовича, доставая с потаенных полок коробки – в одной из них наткнулась на CD-диски. Романович их не выбрасывал.

Нет, конечно, можно понять коллекционирование виниловых пластинок, даже если у тебя нет новомодного проигрывателя или на худой конец купленного на блошином рынке патефона. Как минимум это красиво. Ими можно украсить интерьер, а неугодные использовать для подачи сыра и закусок, если нагрянут гости.

Но зачем в эру iTunes и Apple music складировать CD-диски, когда даже у ноутбуков нет отверстия для их ввода, мне было непонятно. Спустя минут пять я это поняла и предалась отвратительной ностальгии.

Вспомнила конец девяностых. Заметенную снегом станцию метро «Багратионовская». Горбушку. С рядами, бесконечными, как восточный базар в Марракеше, рядами аудиовизуальных удовольствий.

Романович сохранил полную коллекцию сборников Café del Mar. Я перерыла все его ящики, пока не откопала плеер и даже спустилась за батарейками. Нежный гомогенный лаунж заполнил меня спокойствием и воспоминаниями, отодвинув все остальное на второй план.

На самом деле Café del Mar – не просто абстрактное кафе у любого моря. Это вполне конкретное питейное заведение на каменистом пляже в Испании, в местечке под названием Сан-Антонио-Абад (Sant Antoni de Portmany), открытое в 1980 году. Там красивые закаты, но грязная вода. Вкусная пинаколада, но неудобные белые деревянные стулья на веранде. Такой вот оксюморон, а не кафе у моря.

Мы были там с Алеком несколько лет назад. Правда, нам не повезло с погодой.

Но мы не расстроились, потому что никогда не относились к числу тех, кто ждет погоды у моря и благоденствия стихий…

* * *

Дома меня ждала удивительная приветственная картина в лице моих подруг. Настя жила у меня по случаю приезда из Дубая, но вот Карину я никак не ожидала увидеть, хотя она и обзавелась дубликатом моих ключей еще в далекой молодости на случай непредвиденных обстоятельств. И, видимо, они наконец случились.

Настя сидела на ковре в позе лотоса и медитировала под YouTube-канал йогина, а Карина систематически перерывала книжные полки и ящики стола.

– Искренне надеюсь, что это не то, что я думаю! – выпалила я с порога.

– И какие предположения, Ватсон? – поинтересовалась Карина, в то время как Настя, видимо, достигла дзена и вообще не заметила, что я вернулась.

– Вы решили, что меня угондошили. Ты перерываешь дом в поисках завещания, а Настя пытается выйти в астрал и узнать, куда я его спрятала. Ну логично же.

– Нет, я ищу экземпляр книги о Кире Макеевой. Он же у тебя остался? Я просто пять книжных объехала, нигде его нет, – тут она шмыгнула носом. – Почему от тебя воняет Романовичем? – как на допросе сыпала вопросами моя кровная сестра.

– Как ты догадалась, что от меня пахнет Романовичем?

– Потому что он последний человек на земле, который душится Aqua di Gio – этого не делают даже племена папуасов. Прошлый век. Интересно, у него дома запасы в чулане? Где он вообще их находит? Закупился перед школьным выпускным на всю оставшуюся жизнь?

– Я так понимаю, сказать, что я была в парфюмерном магазине и меня случайно оросили, не прокатит?

Карина не сдавалась и продолжала выгребать содержимое книжного шкафа на ковер.

– А зачем вы тогда расстались, если вам так хорошо вместе?

– Ты приехала мемуары искать – так ищи. Зачем они тебе, кстати, понадобились? – пыталась я включиться в происходящие события.

– Потому что, если я в среду поеду на встречу, то хочу хоть примерно понимать содержание. За фига тебе столько справочников фельдшера?

– Ну ты же знаешь, что я ипохондрик и люблю засыпать под медицинскую литературу! – Пока Карина увлеченно рыскала по шкафам, я наклонилась к плечу и принюхалась. Действительно пахнет Романовичем. Пометил. – А с Настей-то что? – я жестом показала в сторону гостиной.

– Йогой похмелье снимает, я ее выдернула с пьянки. Тебе, кстати, не кажется, что она стала пить с очень странными нерусскими людьми?

– Что за приступ национализма?

– Ну не, может, просто какие-то знакомые по работе – арабы, кто его знает. Тебе, кстати, консьерж передала какую-то почту – доставили курьером, когда дома никого не было.

Я лениво прокралась в прихожую, стараясь не потревожить Настю, и открыла черный матовый конверт без опознавательных знаков. Внутри было приглашение на выставку работ Киры Макеевой под названием «АRТЕФАКТЫ». Я остолбенела, но монотонно стучала ладошкой по стене, призывая Карину.

– Твою мать! Пошли! – Карина быстро сунула ноги в первые попавшиеся ей на глаза кроссовки и засеменила к лифту. Не дождавшись его прибытия, мы ринулись вниз пешком.

Оголтелой ватагой мы набросились на консьержа с вопросом, как конверт попал к ней в руки. Она служила в свое время в ВДВ, и глаз у нее был явно с алмазным напылением. Она мигом вспомнила, как накануне приходил мужчина. Дорого и хорошо одетый, он попросил положить письмо в почтовый ящик. Сказал, что в квартире никто не отвечает, а ему велели доставить.

Я достала телефон из кармана и начала листать сохраненные фотографии, на одной из них была фотография Марецкого со злосчастной кинки-вечеринки.

– Он?

– Он, – уверенно кивнула консьержка.

В этот момент последняя надежда на злую шутку судьбы и, как выразилась Карина, несуразное танго совпадений умирала. Макс Марецкий вопреки всем законам природы и логики жив. И, более того, он, как истина из X-Files, где-то рядом. Я посмотрела на Карину и расстегнула пуговицу у нее на рубашке.

– Так лучше! Двинули?

– Куда двинули? В дурку сдаваться, что нам призраки мерещатся? – открестилась она.

– Нет, в банк!

– Грабить? – судорожно полюбопытствовала Карина.

– Нет, изымать записи камеры видеонаблюдения.

Мне повезло, что соседняя от подъезда дверь – банк, снаружи увешанный камерами видеонаблюдения. Часто, когда я прогревала машину, видела, как охранники курят. Даже пару раз разболталась. Они все советовали мне, как и где чинить рулевую рейку.

Спустя тридцать минут околосветской беседы и бутылки дорогущего коньяка мы с Кариной увидели запись, на которой Марецкий подходит к дому.

– Живой, сволочь. Но, как ты правильно выразилась, заско…

– Заскорузлый! – изрекла я на выдохе.

– Именно такой, да, – согласилась она. – Слушай, а тебе не кажется странным, что он так оглядывается, как будто тут в первый раз. Вон! – почти закричала Карина. – Он по листку сверяется с адресом. Марецкий был у тебя сотни раз.

– И он знал код от домофона, – озвучила я еще одну догадку.

– Ну, код от домофона не так сложно забыть. Но вот то, как он двигается к подъезду. Неуверенно как-то, – не унималась она.

– Слушай, может, нам кажется уже, – перешептывались мы.

– Ага. Ты еще покрестись тут, чтобы больше казалось. Нет, странно это. Я, кстати, Насте пока ничего не рассказывала, – уведомила меня Карина. – Стойте! – выкрикнула она громогласно. – Можете увеличить вот этот кадр?

– Что ты там увидела? – я заметно побледнела на всякий случай.

– Да, вот тут, руку увеличивайте! Где он из машины выходит. Посмотри на брелоки! – Она достала ключи из кармана кардигана и начала тыкать мне в лицо. – «Месяц чистоты и душевного покоя», а у него «Год чистоты и душевного покоя». Это те брелоки, которые нам с Кирой выдавали в Группе анонимных наркоманов, куда нас направили после «Клиники Маршака». Их выдают за каждый месяц. Более того, у них разные цвета. Судя по цветам брелоков, он чист уже почти пять лет. Он лежал в клинике, понимаешь? Как и мы с Кирой, – в ужасе тараторила Карина.

– Да бред это все. Он бы лежал тогда с тобой. Да сколько я помню Макса, у него никогда не было таких брелоков. С чего ему вдруг начинать их носить? А это не могут быть Кирины брелоки? – пыталась я найти хоть какую-то ниточку, за которую зацепиться.

– Нет, Кира не могла быть чистой пять лет. Она умерла, когда и полугода не прошло. Даже если лежала до этого, все равно шесть лет назад у нее был срыв, и она никак пятилетнюю награду не получила бы, – рассуждала вслух Кар.

– Когда Кира только умерла, я же ездила под журналистским прикрытием в «Клинику Маршака». Ну, тебя пыталась понять, на чем ты сидела. Не верила я тогда в твою зависимость и рылась в картотеке. Там был только один файл на Киру Макееву.

– И что там было? – заметно понизила тональность разговора Карина.

– Ничего особенного: краткий анамнез, что употребляла. Про предыдущие ходки точно информации не находила, – я снова начала грызть шнурок от капюшона. – Погоди. А может быть такое, что она познакомилась с Максом в клинике, но намного раньше?

– И почему тогда той ходки нет в картотеке? – мы оказались в логическом тупике. Но тут Карину, как всегда, осенило: – Стой, ее муж бывший – Макеев же. Я помню, она говорила, что у нее своя фамилия была дурацкая, но она ее не поменяла, потому что лень было документы менять. А потом было что-то, связанное с картинами. И она чуть ли не перед разводом взяла фамилию мужа.

– Ладно, а как мы узнаем ее девичью фамилию? В Интернете про это есть?

– В Интернете нет, но там выложено много баз лохматого года, где по прописке можно найти. И если найдем в «торрентах» или даркнете старую базу БТИ, то дело в шляпе. Ты адрес помнишь Киры?

– Да, Староконюшенный, дом тридцать девять, квартира двадцать один.

– Мы гоняемся за призраками, – подытожила я разговор.

– Лучше пусть мы гоняемся за призраками, чем призраки гоняются за нами.

– Ты, конечно, можешь думать, что покончила с прошлым. Но далеко не факт, что прошлое покончило с тобой! – Карина нервной поступью вышла из банка и присела на резную ограду догорающей пышными амарантовыми соцветиями клумбы. – Сигареты есть?

Я протянула ей смятую пачку отсыревших сигарилл и опустилась на бордюр, не переставая теребить пуговицу на плаще, которая вскоре почти оторвалась и висела на растянутой крученой нитке.

– Докурим и домой, надо собирать вещи! – в моем голосе зазвучали трагические нотки. Я воспринимала грядущий переезд как пугающую неизбежность.

Перед тем как улететь во Франкфурт-на-Майне, Влад поставил мне условие: или я переезжаю в недра Садового кольца, тренирую по утрам кулинарные навыки и перенимаю его привычки, или исчезаю с горизонта и гордо ухожу в закат. Опции поторговаться и выиграть время в наличии не было.

Мы с Владом встречались уже два года – часто проводили выходные глубоко за городом в доме его родителей, где была дюжина комнат и по столько же ступенек в каждом пролете. Раз шесть мы играли в прятки, наперегонки бегали в баню, синхронно умилялись безвкусному фонтану во дворе каждое утро, трижды ходили за грибами, один раз нашли полпоганки и пять мухоморов. Такая летняя арифметика. Мы договорились, что осенью все будет иначе. У нас будут один дом и одно одеяло на двоих. Это казалось логичным, несмотря на то что диогеновское босячество было у меня в крови.

– Все-таки решилась? – придвинулась ко мне Карина и положила руку на плечо так, чтобы я могла затянуться.

– Вроде того, – я задрала голову и покосилась на дом, где прожила всю сознательную жизнь. Казалось, где-то возле окна спальни, выходящего на шумный проспект, пересеченный трамвайными рельсами, разорвался бризантный снаряд. Отступать было некуда.

– А как же Романович? Я просто всегда думала… Хотя ладно, наверное, сейчас это лишнее, – заикнулась Карина, но тут же решила соскочить с обсуждения, чтобы не сыпать соль на рану.

– Да уж договаривай, раз начала, – я решила, что поддержание душевного гомеостаза – не мой профиль.

– Ржать будешь, но мне всегда казалось, что вы будете вместе. Не, тип он жуликоватый, и я никогда ему не доверяла… Просто вы какие-то, – она сосредоточенно пыталась подобрать прилагательное, – одноволновые, что ли.

– А толку? Мы можем быть сколь угодно похожими, но Романович – это не про счастье. И не про нормальную жизнь.

– С каких пор в твоем лексиконе появилось слово «нормально»?

* * *

Слово «нормально» впервые замелькало в моей жизни на нашем первом свидании с Владом. После ночи, ставшей точкой бифуркации, где русло реки разделилось на два потока, мы проснулись. Каждый – отдельно. С желанием застрелиться – каждый по своим причинам. Я – как минимум от похмелья. И того факта, что я сама себя с той минуты считала нерукопожатным человеком. Температура на улице опустилась до минус тридцати, превратив город в промышленную морозильную камеру. Я попыталась открыть окно в режиме проветривания, чтобы покурить, но оно примерзло к раме. Мне пришлось по старинке забраться на разделочную поверхность кухонного гарнитура, захватив по дороге из холодильника бутылку нефильтрованного пива, сгорбатиться и выдыхать дым в бурчащую вытяжку. Это было впервые в жизни, когда я опохмелялась, подсознательно желая уйти на второй круг.

– Ты чего не спишь? – разобрала я в предрассветной глухоте сонный голос Влада.

– Сон алкоголика краток и тревожен, – я махнула головой в сторону холодильника. – Будешь?

– Угу, – промычал он, поднялся с дивана и нацепил на себя джинсы. Где-то с минуту Влад, прищурившись, осматривал содержимое холодильника, пока не вспомнил, зачем его открыл. Достал бутылку из мутного стекла, подошел ко мне и потянулся за зажигалкой, чтобы открыть, – пробка шумно отскочила в неизвестном направлении. Мы замерли, пытаясь понять, не разбудили ли мы Романовича.

– О чем думаешь? – пытался завести светскую беседу Влад, жадно глотая пиво.

– Ты знал, что муравьи никогда не спят? Крысы, если их пощекотать, смеются? А у страуса глаза больше по размеру, чем мозг?

– Какие факты из мира флоры и фауны. Рад, что не сломал сегодняшней ночью твою хрупкую женскую психику, – Влад взял стул и поставил его возле плиты, чтобы не кричать из другого конца комнаты, и достал из кармана электронную сигарету. – Пойдешь на свидание со мной?

– В смысле?

– Ну, в смысле нормально увидеться, поужинать там, по душам поговорить. Можем в кино сходить или в театр. Не знаю, что ты любишь.

– А не поздно как-то для первого свидания?

По сравнению с Романовичем Влад не отличался высоким ростом. Коренастый, приземистый, он ходил бесшумно и осторожно, его движения были плавными, легкими – никакой резкости и нервозности. Когда говорил, он часто морщил благородный лоб, очерченный теплыми волосами цвета тягучего гречишного меда. У него были родимое пятно в форме размытой кляксы на пояснице и дугообразный шрам от аппендицита.

А еще – взъерошенные лохматые брови и мутные, болотистые глаза разного цвета. С илом на дне. И, кажется, я в них нечаянно нырнула – как в лесной водоем посреди чащи, с ряской, кувшинками и вербейником.

– Поздно? Наоборот, в самый раз. Не надо манерничать, переживать, подгадывать момент. Все самое неловкое мы уже прошли, – Влад покрутил головой, чтобы размять шею. – Тебе так не кажется?

– А тебя не смущает тот факт, что мы с твоим вроде как другом… э-э-э… вроде как три дня назад расстались? – мне вдруг стало обидно за Романовича.

Я слабо могла себе представить, чтобы Настя или Линда позволили бы себе флирт с моим мужчиной. Другое дело, что и втянутыми в ля-мур-де-труа я тоже себе их нарисовать в воображении не смогла.

– По-моему, вы и вместе-то толком не были. Я бы на месте Романовича вчера вытолкал себя взашей, – путаный разговор приобретал драматичный окрас. – Бывшая – не бывшая, все равно бы не позволил. А этот как-то стерпел. И вон, спит младенческим сном, его даже угрызения совести не разбудили.

– А сам вчера зачем все это замутил, раз ты такой порядочный, с принципами? – лезла я на амбразуру.

– Все просто: ты мне понравилась. Вот я и решил спровоцировать Алека на хмельную голову. Если бы он уперся, набил бы мне морду, я бы сейчас сидел перед ним, каялся и извинялся, – мысли Влада звучали логично и отрезвляюще. – Тебе самой не обидно, что он за тебя не боролся?

– Да он, по ходу, вообще никогда за меня не боролся, – я склонила голову к коленям и констатировала прискорбный факт.

– Открою тебе тайну! Романович вообще по жизни никогда не боролся. Нет, он чего-то там воюет на работе, но в личном плане я ни разу не видел, чтобы он конкретно за кого-то впрягался. Хотя, может, тебе и нравится такое отношение, кто его знает, чего ты на самом деле хочешь.

– Я хочу на свидание с тобой. И вафельный стаканчик мороженого в ГУМе. Давай свалим, пока Алек не проснулся?

– Легко. Но можно последний вопрос? Ты точно уверена, что ты с ним рассталась?

– Теперь точно.

Купив в ближайшем супермаркете колу и жвачку, мы прыгнули в такси и отправились фотографировать пустынную Красную площадь. Редкие прохожие шастали по центру города короткими перебежками, почетный караул у Вечного огня стоял озябший и поникший, покрытый инеем. Мы забежали в магазин и купили теплые шапки, а после фотографировались на фоне храма Василия Блаженного. Никогда раньше я не видела свой город таким пустынным и брошенным. Никогда раньше я не ощущала себя нормальной.

Забурившись в уютное кафе, мы отогревались глинтвейном и рассказывали друг другу о детстве: дощатых домиках в садовых товариществах, дотошных учительницах русского и литературы, первой Fanta наперекор гастриту и мечтах стать кем-то большим и значимым, когда вырастем.

Влад родом из семьи потомственных дипломатов и до семи лет жил на Кубе, ближе к перестройке они вернулись – мама отправилась в МГИМО преподавать испанский, а отец стал советником министра.

Бо́льшую часть времени он проводил с бабушкой, Элеонорой Гавриловной, в подмосковной Немчиновке, прямо возле железнодорожной станции. Влад бегал встречать поезда, а точнее, маму, которая приезжала по средам и пятницам двухчасовым поездом. Автобусом добиралась от института до платформы Кунцево и прыгала в первую же электричку – привозила севрюгу горячего копчения, карбонад и жвачку. Шепотом просила Влада прятать упаковки от Элеоноры Гавриловны, чтобы не нагорело обоим: та была человеком скромным, экономным и жить на широкую ногу считала кощунственным по отношению к народу.

После Гаваны московские зимы казались Владу чем-то немыслимым и уникальным. Будучи метр с кепкой ростом, он часами разглядывал сосульки на крыше, первым бежал убирать снег с дорожки, с радостью орудовал дедовской лопатой, рисовал акварелью закаты и просил читать ему вслух «Остров сокровищ» Стивенсона.

Тогда Влад был уверен, что солнце живет за домом. Может, даже у соседей. Проныра Павлик, первый дружбан, не то что значки с изображением гербов и флагов (достались Владу по наследству от деда) тырил с улыбкой блаженного грешника, он и солнце вполне мог запихнуть в рюкзак и наперевес с днем ушагать прочь. Зимой Влад садился на жестяную скамейку, подложив под себя дедов растерзанный тулуп. В противном случае из кухонного окна, налитого сладко-маслянистой дымкой, появлялось суровое, но мягкое лицо бабушки и ее сжатый, испачканный мукой кулак. Она ужасалась советским реалиям и сетовала, что в местном магазине батоны не белые, а серые, поэтому, отмыв дочиста старую печь, взялась за исконно женское – печь хлеб и умиляться, как подрастает опара. От бабушкиных рук пахло сливочным маслом, изюмом и дрожжами. От волос – теплой древесиной. А если уткнуться в шею, вдруг доносился аромат духов «Ярославна». Теперь таких не сыскать.

Переминаясь на дедовском тулупе, Влад пытался понять, куда украдкой семенит солнце. И почему оно сбегает по своей дуге, а не просто скатывается вниз и пережидает ночь на дне моря или пожарного пруда в конце Бородинской улицы. Солнце никогда не зевало и морд не корчило, в отличие от луны, и, собираясь на боковую, всего лишь стыдливо краснело, распуская красноватый отблеск по всему небу и наливая им облака в темное – тучное, красочное, но такое сиюминутное.

Стоило Владу отвернуться и увидеть Павлика, гремящего какими-то жестяными склянками в сарае, как солнца уже и след простывал. Так – дымка на горизонте возле самого края земли и явно за пределами соседского участка. Влад рос в романтичном доперестроечном мире, а когда подул ветер перемен и развеял советские карточные домики, Влад уже слишком прочно верил в счастливый конец. Ну или в счастливую бесконечность. И это грело лучше пряного глинтвейна и оренбургского платка. Я правда поверила, что события роковой ночи мне просто померещились.

Происки ретроградного Меркурия, не более того.

* * *

Едва переступив порог, мы с Кариной обомлели: за час нашего отсутствия Настя так и не удосужилась сменить позу. Она согбенно восседала на ворсистом ковре грязно-малахитового цвета и издавала странное посвистывающее сопение. Подкравшись ближе, мы поняли, что она просто уснула сидя, ну или впала в анабиоз. Решили не будить. Потом, правда, сжалились и переложили ее на диван, накрыв пледом под мычание планшета «ом, нама, шивая».

В даркнет мы не просто вошли, а впрыгнули – сила нашего любопытства измерялась в килоньютонах. Мы жали на клавиши, будто пытались вдавить клавиатуру в стол.

– Вот, нашла – Кира Кобзева, – подвела я итоги наших поисков. – Дата рождения и место прописки совпадают.

– Да, согласна, фамилия – не комильфо. Я б тоже сменила, – Карина покосилась на гардеробную, взяла стремянку и сняла чемоданы с верхних полок. – Ну что, быстро пакуемся и в клинику?

– В плане? – испуганно направила я фокус внимания в ее сторону.

– В старый добрый рехаб, узнавать, не лежала ли там раньше наша любимая художница! – Карина снимала вещи с перекладины и прямо на вешалках торопливо укладывала в багаж.

Я даже не успела как-то мысленно проститься с домом. А вдруг это навсегда?

Неанонимные наркоманы

Карина сделала пару звонков и умудрилась договориться с главным врачом об интервью, а также предупредить знакомого медбрата, с которым они перебрасывались музыкой и поздравлениями с праздниками, о нашем внеплановом визите. За полчаса мы умудрились организовать целую спецоперацию по захвату данных, поскольку без официального предлога ни одна из нас не могла пересечь пунктирную линию на входе.

Когда мы поставили Гогу в известность, что едем в «Клинику Маршака», он грешным делом подумал, что мы решили сдаться с поличным, и умолял повременить, поскольку один он нас всех, рассортированных по больничным койкам, не вывезет. А услышав, что мы снова затеяли какое-то расследование, обещал оторвать головы обеим. Правда, при личной встрече, поскольку отправлять одних нас на сабантуй он не решился. Мы договорились встретиться там через два часа.

Взывая к неравнодушию мольбами, мне удалось раздобыть официальное письмо от одного подмосковного телеканала с просьбой оказать содействие по съемке сюжета о реабилитации наркозависимых. Мы распечатали скан на цветном принтере и были крайне горды собой. Карина в поте лица трудилась на ниве моих шкафов, в то время как я обзванивала знакомых телевизионных операторов для правдоподобности. Через час в прихожей выстроилась стройная колонна дорожных сумок, и мы с Кариной, кряхтя от тяжести моих пожитков, погрузили их в машину. Последней ходкой мы решили взять верхнюю одежду и посидеть на дорожку. Так делали мои родители перед важными или дальним поездками. С серьезными лицами молча сидели в гробовой тишине. С минуту.

– У тебя есть нал какой-нибудь? – не выдержала и тридцати секунд молчания Карина.

– Откуда? – развела я руками. – Все, что было в заначке, потратила на замену диагноза Линды.

– Может, у Насти есть? – затягивая покрепче шнурки, полюбопытствовала Карина.

– Так лень разуваться и будить, – мы встретились взглядами, которые устремились на Настину сумку.

– Слушай, посмотри у нее в кошельке, потом снимем – положим. Так лень сейчас кругаля наматывать, чтобы с карты снять! – предложила Карина.

– Я не люблю рыться в чужих сумках, – как могла открещивалась я, взяв в руки сумку и скорчив недовольную рожу.

– Дай сюда! – Карина вырвала ее из моих рук и остолбенела. Все, что она могла сделать, – просто продемонстрировать мне содержимое. – Это еще что за?.. – она вынула несколько увесистых пачек хрустящих долларов и бросила на козетку.

– Давай положим обратно и сделаем вид, что мы этого не видели, – начала я запихивать перетянутые канцелярской резинкой доллары обратно.

– Так, может, это она Линде положила деньги? – множила Карина вопросы. – Кстати, откуда у Насти бабло? Вроде их риелторские дела не то чтобы шибко круто шли.

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Честно! И давай с Настей разберемся чуть позже. По-моему, у нас есть более насущные задачи.

Карина еще долго бурчала себе под нос ругательства в наш адрес, возводя гневную хулу на весь род человеческий.

* * *

Спустя годы «Клиника Маршака» казалась советским пансионатом после неумелой реконструкции. Рехабы множились в области как грибы после дождя и предлагали своим постояльцам избавиться не только от наркотической и алкогольной зависимости, но и от игромании, агорафобии и простого бытового стресса. Отправиться на своего рода ретрит стало модой и местами нормой. Отключить телефон, детокситься, пить спирулину и выговариваться психологу, нагло и беспардонно присев ему на уши. С момента моего последнего приезда в клинику она изменилась: кирпичное здание обложили маркой светло-зеленой плиткой, территорию расширили и сделали пару беседок для занятия йогой. Мы остановились за оградой, достали распечатанное письмо и паспорта. Внутрь нас пустили с оговоркой, что мы не будем приближаться к пациентам. Если только заприметят, что мы навели фокус на кого-то, кроме главного врача, выставят восвояси.

Так, пока мы с Гогой делали никому не нужное интервью с врачами, даже не включив камеру, Карина уже набросилась с объятиями на знакомого медбрата – он сразу вспомнил, как тайком носил ей Red bull и загружал на плеер редкие инди-композиции, поймав ностальгический сплин.

– Ванька! Сто лет – сто зим. Как твое ничего? – улыбалась во все тридцать два зуба Карина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.