Игорь Изборцев
Всего лишь пепел

Ученики же Его спросили у Него:

что бы значила притча сия?

(Лк. 8, 9)

Ветер сдувал пепел в озеро. Мельчайшие его частицы кружились над поверхностью, завивались в вихри, словно справляя древний обряд гадателей-туфрамантов, и медленно опускались в воду. Когда порывы ветра достигали особенной силы, зеркальная гладь озера мутнела, приобретая серый оттенок. Но вскоре очищалась, и озеро свободным от пепла зраком опять всматривалось в небо. А отяжелевший прах погружался в придонные глубины. Если ветер вдруг затихал, сидящий у пепелища человек вставал и начинал ворошить его лопатой, вздымая в воздух серые облака пепла. Но в безветрии они не улетали далее нескольких метров и лишь заставляли человека надсадно кашлять. И тогда он призывал ветер. Зов его был подобен парящему в бездне эху; он кричал так, будто дело касалось чего-то самого важного, и предмет его безпокойства являлся единственным в мире сокровищем, а не всего лишь пеплом, прахом под ногами…

* * *

Я мечтаю о вещах, которых никогда не было,

и я говорю: «Почему нет?»

Шоу Б. Д.

Свою новую должность Василий Петрович Пузынёв любил мучительной и, как казалось ему, неразделённой любовью. Продвижения по службе он ожидал несколько лет и уж перестал надеяться. Но наступил 1996 год, его наконец-то повысили в звании и назначили милицейским начальником. По справедливости сказать, не самым большим в городе, но всё же заметным. Это было время, когда люди уже научились жить ярче и интересней, чем в эпоху восьмидесятых. Недостижимое прежде становилось реальностью: и просторные дома, и иностранные машины, и отдых среди пальм на побережьях океанов. Доселе Василий Петрович о таком мог только мечтать, теперь же пришла пора его мечтам сбываться…

Не всё складывалось гладко, но, как говаривал дед Василия Петровича, Николай Дорофеевич Пузынёв, коли хочешь есть сладкое, учись терпеть горькое. Василий Петрович умел терпеть. И воля к победе у него имелась. Немаловажная деталь, ведь, как выражался всё тот же дед Коля, была бы твёрдая воля – и гора превратится в поле. Именно в это поле и прорывался Василий Петрович, не стесняя себя в средствах.

Супруга его, Ангелина Ивановна, женщина тихая, придавленная тяжёлой пятой мужнина характера, всё чаще плакала украдкой и бледнела лицом, заслышав шаги Василия Петровича. Они по-прежнему жили в старой трёхкомнатной хрущёвке, где всё, невзирая на скромность быта, было ей безконечно дорого. И подаренная на свадьбу фарфоровая пастушка в серванте, и притулившийся на шкафу хрустальный орёл, и даже портрет седобородого Николая Дорофеевича над обеденным столом. Василий Петрович же день ото дня укреплялся в ненависти к этим убогим, как думалось ему теперь, стенам.

Как-то за поздним ужином он в очередной раз делился с женой своими планами на будущее.

– Ничего, недолго осталось, – бурчал, отправляя в рот приготовленные Ангелиной Ивановной бараньи тефтельки, – скоро заживём. Завидовать нам будут.

– Вася, может быть, ну его? Разве нам тут плохо? – спросила Ангелина Ивановна, виновато пряча глаза. – Вон Гусевы вообще в двушке живут и детей у них двое, а у нас Юрочка один.

– Ты как пенсионерка рассуждаешь, – Василий Петрович взглянул на жену: та всё ещё сохраняла миловидность и, хотя полнота несколько скрадывала прежнюю миниатюрность фигуры, но отнюдь не портила, напротив – даже привлекала. И откуда, скажѝте, эта свойственная старости косность мысли?

– Да что Гусевы? – рассердился он. – Жлобы они. Петька Гусев как был майором, так и помрёт. А я, как ты помнишь, теперь подполковник. Начальник! И всё, хватит! – Василий Петрович отодвинул тарелку, резко встал… и оказался лицом к лицу с Николаем Дорофеевичем, железным своим естеством буквально выпирающим из висящего на стене фотографического портрета. Пузынёв старший непреклонным крестьянским взглядом гвоздил прямо в лоб и Василий Петрович, дрогнув, отступил.

– Всё равно будет по-моему, – обронил он, покидая кухню.

Истекающий в телевизоре красноречием вальяжный тележурналист Киселёв раздражал, и Василий Петрович вышел на балкон, служивший ему на протяжении многих лет местом отдохновения. Здесь он, бывало, блаженно жмурился, выкуривая последнюю перед сном сигарету, или просто вдыхал свежий воздух, любуясь окрестностями. Но не в этот раз. Испытывая сильное раздражение, Василий Петрович смотрел на засыпающий под его ногами город. Воздух казался пропитанным ядом и ложью. «Не притворяйся! Меня не обманешь! Хочешь, не хочешь – а я теперь тебе начальник!» – он едва сдержался, чтобы не крикнуть это вкраплённым в темноту огням, крадущимся в полумраке фигурам людей, ворчащим автомобильным моторам. Вслух же сказал негромко: «Ещё узнаете меня!»

В этот момент он показался себе таким большим, что сама надвигающаяся ночь едва достигала ему до пояса, а плывущие в небе звёзды как раз ложились на его плечи…

* * *

Что непонятно, то и чудо.

Чехов А. П.

В начале весны Василий Петрович стал владельцем замечательного земельного участка на берегу Окуневского озера рядом с крохотной деревенькой Большие Росы. Пятьдесят соток! А в нескольких метрах – кристально чистое зеркало воды, в котором отражаются и облака, и солнце, а ночью – месяц и звёзды. И он сам, если подойдёт к обрезу воды и глянет под ноги хозяйским взглядом.

Одно немного портило настроение: больно уж неказистая дорога тянулась к его участку от шоссе – сплошь из колдобин. Впрочем, эта «вторая русская беда» настолько основательно протянулась сквозь всякого российского человека, что и не особенно отягощает душу – привычка, как говорится, вторая натура.

Что же касается «первой беды», то Василий Петрович, как человек из «органов» в сопровождении двух рослых сержантов проверил документы у жителей деревни, коих осталось всего семь человек – исключительно старше шестидесяти лет – и ничего злокозненного не углядел. Впрочем, удивляться тут было нечему. Большие Росы давно пережили свои лучшие времена. Теперь, похоже, не то, что о жизни, о смерти хорошенько подумать здесь становилось некому – среди заросших бурьяном фундаментов, будто в испуге прижавшиеся к земле сараев, полуразрушенных зданий почты и магазина. Какие уж тут неожиданные открытия? Правда в пятом по счёту жилом доме вышла некоторая заминка…

На четырёх подворьях – избы как избы: косые от старости, почерневшие от сырости и грязи. А пятая избушка вырастала сказочным домиком, сложенным как будто из шоколадных пряников и марципана. Крыша у неё была голубенькая с жёлтой крапинкой, стены оранжевые, окошки беленькие. Так бы и съел. Сержанты даже принюхались: а ну и впрямь съедобный? Да нет, всё из ординарного дерева, спиленного не иначе как в четвёртую сталинскую пятилетку, но посмотришь, не налюбуешься: и аккуратно, и нарядно, и светло. Внутри – ласковые скамейки, укрытые самоткаными ковриками, дубовый стол под голубой скатёркой, повсюду вышитые салфетки; на стеночках – фотографии в аккуратных рамочках, в красном углу – святые образа. И печка русская – большая, белая, важная. Воздух был пропитан ароматом полевых трав, вызывающим в носу нежное свербение. Встретила же их посреди всего этого крестьянского благодушия и уюта не какая-нибудь злобная бабуся с палкой в руке и толстыми очками на носу, а вполне благообразная миниатюрная старушка с крохотным фарфоровым личиком – ну прямо Божий одуванчик. Она улыбнулась, кокетливо поправила платочек и неожиданно молодым звонким голосом спросила:

– Что, начальник, проверка паспортного режима?

– Обязательно так! – сурово ответил Василий Петрович.

Стараясь казаться проницательным, он взглянул старушке в глаза и со строгой пытливостью поинтересовался:

– Вы при ком сидели: при Сталине, Хрущёве? Уж больно, судя по речи, вы тёртый калач.

– Да не сидела я, родимый, детей, внуков растила, – всё также бойко ответила старушка, помахивая зажатым в руке паспортом, – вот бабка моя Нюша, та уж хлебнула горюшка – и при одном батюшке царе сидела, и при другом, и при Ленине, и при Сталине, и при Хруще.

– Вот уж врать! – возмутился Василий Петрович, забирая из рук женщины документ. – Что, и при Хрущёве сидела? – последнее особенно вывело его из себя. – Это сколько ваша бабка прожила? – вознегодовал он, вместе с тем внимательно рассматривая российский паспорт старухи. – Вот вам, Анфиса Сергеевна, восемьдесят один год. Значит, вы и при Сталине, и при Хрущёве, и при Брежневе могли срок тянуть. А бабка ваша не могла. Столько не живут!

– Да? – старушка Анфиса надула губы, подбоченилась и игриво повела плечами. – А вы, начальник, сами у ей спросите, вона она на печи лежит, поди уж и не спит?

– Шутки? – вскипел Василий Петрович. – Да я вас… – тут он осёкся, заметив как дернулась закрывающая печную лежанку шторка, украшенная озорными петухами, и в узкий просвет прямо в его сторону протянулась тоненькая, как хворостинка, ручка. И что-то там в ней было зажато – не то книжица, не то просто свернутая в несколько раз бумага.

Василий Петрович растерялся, не зная что и делать. Выручил один из сержантов. Он по строевому чётко и широко шагнул в сторону печи (вроде бы даже скомандовав себе: ать-два!), принял в свою руку документ и передал Василию Петровичу.

Всё-таки это была книжица синего цвета, размером примерно десять на пятнадцать сантиметров. На обложке – герб Российской Империи – двуглавый орёл. На первой странице – где указывалась цена документа, а именно пятнадцать копеек – значилось, что безсрочная паспортная книжка выдана Псковским управлением полиции 4 апреля 1902 г. за № 290. На второй странице Василий Петрович, чувствуя, как шевелятся на его голове волосы, прочитал: «Владелец книжки: Анна Васильевна Маркова; звание: мещанка города Пскова; время рождения: 17 сентября 1866 года» На остальных тридцати страницах книжки располагались дополнительные сведения о владельце, извлечения из положения о видах на жительство, места для отметки в уплате сборов за полугодия и для прописки полицией. Документ производил впечатление подлинного. Василий Петрович чувствовал это нюхом потомственной ищейки, проросшей в «органах» ещё отцовскими корнями. Испытывая в себе некоторое шатание, он собрал волю в кулак и громко, скорее даже чересчур громко, спросил:

– Это чьё? Из какого музея? – на последнем слове он сорвался на фальцет. Что б скрыть смущение, топнул ногой. – Ну-ка признаваться!

– Баба Нюша, ты ему покажи другой паспорт! – опять по-юношески живо воскликнула Анфиса Сергеевна

– Ась? Чево? Хруща что ли? – донеслось из-за шторки.

Голос, конечно, был не молодой, но на сто тридцать лет явно не тянул, что Василий Петрович и отметил с удовлетворением.

Хворостинка опять выпросталась наружу, уже с другим паспортом, темно-зелёного цвета с чёрным советским гербом на обложке. Василий Петрович взял его в руки, с нетерпением открыл… и увидел те же имя-фамилию-отчество, но уже над тусклой чёрно-белой фотографией, с которой смотрела на него изрядно похожая на Анфису Сергеевну старушка. В пятой графе значилось, что она иждивенка, а в шестой – невоеннообязанная. Во второй графе – «время и место рождения» – стояла почти что соответствующая первому документу дата: 17 сентября одна тысяча восемьсот… следующая цифра была размыта и поэтому походила на восьмерку или на девятку, зато последняя читалась четко – шесть.

– Тут у вас с датой нестыковочка, – указал пальцем Василий Петрович. – А фотография на вас похожа.

– Вот-вот! – радостно закивала Анфиса Сергеевна, – бабуля всё же, родимая кровь.

Василий Петрович почувствовал, что его губы тоже собираются растянуться в улыбке. Чтобы не допустить конфуза, он строго на себя прикрикнул:

– Ну-ка прекратить!

Сержанты вздрогнули и вытянулись по стойке «смирно», а Василий Петрович рыкнул теперь уж на бабку Анфису:

– Предъявите подлинный документ, российский! С печатью! – последнее он добавил неведомо зачем. Разве бывают паспорта без печати? Едва ли. Даже сержанты недоуменно переглянулись на высоте своего роста. Однако оказалось, что иногда с документами происходят самые неожиданные вещи…

– А зачем вам, начальник, ещё один пачпорт, – спросила разом поскучневшая Анфиса Сергеевна, но уколовшись об острый взгляд милицейского чина, покорно побрела к старому комоду. Она шуршала там несколько минут, и наконец, с явной неохотой подала Василию Петровичу привычную ему до оскомины бордовую книжицу.

– Так-с – протянул тот, раскрывая документ и рассматривая на фотографии опять же похожую на Анфису Сергеевну бабульку, – так-с, – повторил он и осёкся: в графе «дата рождения» было пустое место.

Проследив его взгляд, Анфиса Сергеевна виновато поёжилась:

– Пачпортистка, будь она неладна, не решилась поставить верную дату. Всё твердила, что, дескать, не может такого быть, что надо, дескать, разобраться. Вот и разбиралась, пока Бог её не прибрал.

– Это как понимать? – вздёрнул подбородок Василий Петрович.

– Ну, померла, значит, – вздохнула Анфиса Сергеевна, – да уж и немолодой чай была.

– Немолодой? – едва не рассмеялся Василий Петрович, вспомнив старорежимный паспорт старухи.

Он решил, было, изъять документы и доставить подозрительных бабусь в местный райотдел для проверки, но подумав немного, плюнул и махнул рукой: вот уж действительно кто не молоды, так это они…

Напоследок всё же спросил, указав взглядом на шторку с озорными петухами:

– За что сидела?

– Политическая! – с чувством глубокого достоинства ответила Анфиса Сергеевна.

Нет, с «дураками» в этой деревеньке оказалось всё в порядке. «Глупы и безвредны», – подвёл для себя черту Василий Петрович. Теперь можно было приступать к строительству дома…

* * *

Всякому безобразию своё приличие.

Салтыков-Щедрин М. Е.

Вопрос с проектом решился на удивление быстро: у одного известного архитектора по фамилии Избитнев при неожиданной проверке наряд ППС обнаружил в заднем кармане брюк два патрона от пулемёта «Максим». Дело пахло тюрьмой, и архитектор, чтобы облегчить свою участь, сам предложил Василию Петровичу безвозмездные услуги. Он даже подсказал, в каком коммерческом предприятии можно крайне дешёво приобрести строительные материалы. Владелец этой компании, справедливо предполагая, что и у него в барсетке может оказаться пакетик с героином, любезно предложил Василию Петровичу за приемлемую сумму в двести долларов всё необходимое для строительства дома: и калиброванное бревно, и доску, а также столярные изделия. Это предложение бизнесмена было любезно принято…

Через шесть месяцев над зеркалом Окунёвского озера, словно мановением волшебной палки колдуна, вырос ни на что не похожий, но обстоятельный и серьёзный деревянный дом в два с четвертью этажа, общей площадью в триста восемнадцать квадратных метров. Дом поражал небывалой самобытностью, причудливым сочетанием архитектурных стилей. Специалист углядел бы здесь линии и объёмы дворянской усадьбы, параллелепипеды и овалы модерна, монументализм сталинизма и минимализм хрущевизма. И всё это из простых калиброванных бревён. Вот на что способна прижатая к колючей проволоке двумя пулемётными патронами архитектурная мысль! С особой изощрённостью эта самая мысль потрудилась над крышей, изломав и искрутив её с буйной эклектичной сумасшедшинкой и одев после всего в красную черепицу. Сей шедевр призывал всякого прохожего изумлённо снимать перед собой шляпу. В остальном всё выглядело пристойно и даже банально. Участок опоясал высокий дощатый забор, в положенном месте встали глухие металлические ворота, а рядом с ними – два рослых сержанта. На закрытой территории ворожила над ландшафтным дизайном несколько воспрянувшая духом Ангелина Ивановна. Ей помогал архитектор Избитнев, отрабатывающий последние (как заверил его участковый инспектор по месту жительства) трудодни…

По вечерам из города приезжал сам Василий Петрович. Он неспешно прогуливался по мощёной камнем дорожке, спускался к озеру и минуты по полторы кряду глядел на воду. В этот момент он воображал себя героем документального фильма, на которого смотрят тысячи его земляков и с восхищением восклицают: «Какой у нас всё-таки замечательный мэр!»… Никакой путаницы тут не было: уже более месяца Василий Петрович целеустрёмленно мечтал о кресле мэра. «Раз сбылись мои прежние мечты, – по-милицейски уверенно думал он, – то сбудется и эта!»

Однако в деревне тоже что-то происходило. За делами и важными размышлениями Василий Петрович совсем упустил из виду свою «первую беду». В Больших Росах появились незнакомые люди, они передвигались с места на место, переносили из стороны в сторону какие-то предметы, выкладывали их штабелями, чем-то стучали и гремели. Поначалу Василий Петрович решил, что это школьники-тимуровцы оказывают шефскую помощь старикам. Но когда к Большим Росам устремились груженые стройматериалами КамАЗы, он забезпокоился и послал сразу обоих сержантов для выяснений. Ему вдруг примерещилось, что здешнюю земельку присмотрела какая-то важная персона, быть может, и из самой Москвы. «Чур, меня! – ущипнул он себя за ухо. – Сожрут ведь акулы демократии, сживут со света, тут уж и в баню не ходи». Ему как-то совсем нехорошо сдавило грудь… Но тут подошли сержанты и доложили, что в деревеньку прибыла церковная община и строит православный храм.

– Ах! – вздохнул Василий Петрович и опустился на землю под ноги Ангелины Ивановны, прибежавшей на его зов с кувшином клюквенного морса. Он осушил три стакана целебного напитка и, чувствуя, как освобождается от тяжести грудь, попросил сержантов ещё раз доложить про церковную общину.

«Ну и славно, – подвёл он черту под своими безпокойствами, – все эти общины глупы и безвредны. Глупы и безвредны!»

* * *

Ты взвешен на весах и найден очень лёгким.

(Дан.5:27)

В разгар лета 1997 года Василий Петрович сооружал у себя на участке баньку, как он сам это называл. Хотя по справедливости её следовало бы именовать баней, потому что размерами она превосходила все вместе взятые деревенские баньки раза в четыре. Работа близилась к завершению. Как-то в пятницу вечерком он приехал из города, уставший и благодушный. Солнце клонилось к закату, пряча от Василия Петровича свой сановитый взгляд в похожих на ворох денежных купюр облаках. Во всём этом чувствовалось некое пренебрежение, но Василий Петрович не обижался. Если бы он стал вдруг солнцем, то вообще бы ни разу ни на кого не взглянул. «Нет, жить хорошо!» – думал Василий Петрович, очередной раз обходя кругом строительный объект. Всю минувшую неделю дорожники подсыпали и утрамбовывали дорогу до шоссе. Асфальт, конечно, не положили – слишком накладно. Но и после такого ремонта «вторая беда», лишённая колдобин и ям, вовсе не выглядела бедой. Это добавляло оптимизма.

Напевая себе под нос «Белые розы», Василий Петрович с любовью тут и там скрёб ногтем янтарные от пропитки брёвна. У маленького окошка замешкался, предавшись своим с некоторых пор потяжелевшим мечтам. Ему давно уже и думать забылось о том, чтобы стать мэром: ну никак это дело не срасталось. Да и мелковато будет! Как прагматик и реалист он мечтал теперь о продолжении милицейской карьеры. Через пару лет, думал, стану городским начальником, через пяток – областным, а там – и в столицу в министерство. Местную недвижимость передам в управление сыну, а себе сварганю на Рублёвке, ну и в Лондоне, конечно… если досок хватит… Что? Он с трудом вырвал себя из потока мечтаний, и, ещё не видя к кому обращается, переспросил:

– Что?

– Да я говорю, если досок хватит, через неделю закончим, – стоящий перед ним бригадир строителей Муслим мял в руках тюбетейку и стрелял из стороны в сторону маленькими вороньими глазками, – но только не хватит досок, так что, хозяин, через неделю никак не закончим.

– Это почему не хватит? – вспылил, было, Василий Петрович, но тут вспомнил гнусновато-хитрое выражение лица поставщика пиломатериалов Лорика Дорецкого, когда тот мамой клялся, что полностью закрывает потребность банного строительства. Ничего, мол, больше не потребуется! Василий Петрович тогда сразу и поймал себя на мысли: врёт, паскудник. Так и вышло… «Это что же, мне теперь самому покупать? – закипая раздражением, подумал Василий Петрович. – Пусть рыжие покупают, не про Чубайса будет сказано».

Василий Петрович не знал, сколько стоят элементарные гвозди. Да и зачем ему, право слово, это знать? Пусть другие знают! Лорик Дорецкий, например, не столь давно уличённый в мелкой краже. В багажнике его чёрного гелендвагена нарядом ППС были обнаружены две коробки с похищенным накануне в одной из аптек аспирином. Доказательная база, конечно, хромала, и вполне имело смысл пободаться с законом, но Дорецкий решил, что себе дороже спорить, лучше уж купить пару-тройку машин стройматериалов для нужного человека. Однако, как выяснилось, и тут не изменил своей натуре…

«Ну, Лорик, ну гад! – ещё более распалялся Василий Петрович. – Не обманешь, не проживёшь? Так? Ну-ну! Я тебя прижучу!»

– Что будем делать, хозяин, ведь не хватит досок? – нудно тянул своё Муслим. – В деревне у соседей на стройке целый штабель нужного калибра лежит. Вы бы у них, что ли, купили?

– Заткнись! – заорал Василий Петрович. – С какого это рожна я буду покупать? Ты что не знаешь, кто я? Давно бы сползал ночью со сворой своих дармоедов, по-тихому загрузил бы машину и сюда. Всё учить тебя?

– Да пробовали мы своровать, – спокойно признался Муслим, – там бабки ночью, злые как шакалы, ходят вокруг своей стройки, мимо них суслик не проскочит.

– Да я тебя… – Василий Петрович ещё несколько минут, ничуть не сдерживая себя, кричал на Муслима, наконец, исчерпался и замолк.

Из-за озера на участок хищной амебой наползала ночь, накрывая сумрачной желеобразной массой кусты, скамейки, гипсовые фигурки людей с вёслами и снопами пшеницы в руках. Василий Петрович косорото зевнул и махнул на прощание рукой нахохлившемуся чёрной птицей Муслиму:

– Ладно, иди, утром я сам всё решу…

Назавтра была суббота, выходной. Василий Петрович основательно выспался, плотно позавтракал и приказал домработнице Фросе приготовить его парадный мундир. Пока та чистила щёткой китель и сдувала пыль с фуражки, Василий Петрович, потягивая китайский зелёный чай, ещё раз выслушал отчёт бригадира Муслима о глубине обороны на строительном объекте «деревня».

– Так-с, – приговаривал он после каждого третьего глотка, – понятно.

Наконец он отодвинул в сторону чашку и вышел из-за стола. Ему действительно всё казалось ясным и понятным, как, например, хищные намерения парящего сейчас в высоком небе ястреба. Василий Петрович, вскинув руку козырьком ко лбу, внимательно рассматривал птицу.

– Да я и мудрить не стану, – сказал он Муслиму, – просто схвачу их когтями за жабры.

– Эскорт будете брать? – спросил бригадир, бросив взгляд на маячивших в отдалении сержантов.

– Ни к чему, – усмехнулся Василий Петрович, – что нам, со стариками воевать?

Через тридцать минут он уже уверенно шёл по деревне. Если бы в этот момент его видел кто-то из сослуживцев, то непременно отметил бы, что и походкой, и повадкой коллега Пузынёв явно перешагнул за границы своего звания и должностных полномочий. С такой сановитой важностью, внушающей окружающим трепет и благоговение, ходят лишь трёхзвездочные генералы да заместители министров. Но примерно в таких чинах и мнил себя сейчас Василий Петрович, блуждая мыслью в лабиринтах своих грез. О, знал бы областной прокурор с каких высот взирал на него иной раз милицейский чин Пузынёв! Не миновать бы тому Пузынёву беды! Но не научились ещё прокуроры блюсти надзор за содержимым голов российских граждан. Не научились! И наверняка в этом нет никакой беды. Иначе бы написал ли свои гениальные строки Александр Сергеевич?

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

Неизвестно… А Василий Петрович как раз тоже подходил к храму. Этот, правда, находился ещё в стадии строительства. Десятиметровой высоты сруб окружали леса, на крыше, гремя листами оцинкованного металла, копошились рабочие. Внизу прямо на земле стояла золочёная луковица купола, увенчанная крестом. «Это как же её будут устанавливать?» – задумался Василий Петрович.

– Автокран заказали на следующий четверг. Операция несложная: и вес маленький, и высота пустяковая.

Василий Петрович обернулся на голос. Перед ним стоял священник в подряснике с крестом на груди, лет сорока, худощавый среднего роста с небольшой русой бородкой.

– А вы из дома у озера? – спросил он у Василия Петровича, непривычно, по-особому мягко, заглянув ему в глаза. – На исповедь? На беседу? Или пожертвование хотите сделать?

Подобным образом на Василия Петровича давно никто не смотрел. С испугом, недоверием, тайной или открытой ненавистью, с чувством презрения или превосходства, с равнодушием, наконец – это всегда –пожалуйста. А вот так, как будто в детстве, словно мать ожила, взяла за плечи, прижимает к себе с любовью, но и строгостью – что, мол, натворил? – такого не бывало уж много лет. Василию Петровичу показалось, что его, как мокрую половую тряпку, выкручивают, выжимают, и из него брызжет во все стороны грязная вода… Он испугался, и чтобы привести себя в норму, встряхнулся, как делает это искупавшийся в болоте пёс и выругался. Потом нарочито грубым тоном приказал:

– Так, документы предъявите, гражданин! Оружие, наркотики имеете при себе?

– Бог с вами, – перекрестился священник, – зовут меня отец Николай, я настоятель этого храма, кстати, тоже Никольского. Живу пока в доме Анфисы Сергеевны Воскресенской. Там и документы. Принести?

– Потом! – махнул рукой Василий Петрович, он уже во все глаза осматривал штабеля с досками.

– Это что? – спросил он. – Пиломатериалы? Надеюсь, не краденые? Документы на них имеются?

– Отчего же краденые? Бог с вами, – опять осенил себя крестом отец Николай. – Все бумаги в порядке. Только я этим не занимаюсь. У нас есть староста, Анфиса Сергеевна Воскресенская. Если необходимо, она вам всё расскажет.

От священника отделилось невидимое облачко ладанового фимиама и окутало Василия Петровича. Тот поморщился.

– Знаю я эту старуху из ряженой избушки, – он манерно поправил на голове фуражку, – и родственницу, которая себя за её бабку выдаёт, знаю. Аферистки они! Быть может, воровки на доверии. Пока не выяснил, но обязательно выясню! Так что вы мне зубы не заговаривайте, документы на пиломатериалы предъявите. Или я буду вынужден их конфисковать!

– Бюрократы корчатся, хмурят брови, надсаживают свои груди, принимают юпитеровские позы… – прозвучало где-то рядом звонко и задорно.

Василий Петрович резко повернулся и приготовился что-то гаркнуть, но голос пропал. Метрах в пяти от него прямо возле сверкающего купола стояли две воздушные старушки с фарфоровыми личиками. Солнце заливало их яркими лучами, и от того женщины казались радостными золотыми цветками. В одинаковых белых платочках, ситцевых юбках и светлых шерстяных кофтах, они выглядели как две сестрицы, старшая и младшенькая, и ни один здравомыслящий человек не допустил бы мысли, что дни их рождения отдалены один от другого без малого на полвека.

– Это не мои слова, прошу меня простить, – звонко прощебетала Анфиса Сергеевна, – а нашего гениального соотечественника Салтыкова-Щедрина. Анна Васильевна имела счастье встречаться с ним в Санкт-Петербурге в восемьдесят девятом году и добрейший Михаил Евграфович, светлая ему память, подписал ей на память брошюрку «Пошехонская старина». Так, бабуля Нюша?

– Да нет, Анфисушка, в 1889 году Михаил Евграфович преставились, – негромким, чуть надтреснутым голосом возразила Анна Васильевна, – а книгу они мне презентовали в Москве в 1886. Там как раз в это время открыли первую электростанцию в Георгиевском переулке. Михаил Евграфович сказали, что в электричество не верят и готовят по этому поводу фельетон. А в Чикаго бомбисты взорвали семь полицейских, но это не Михаил Евграфович мне рассказали, а одна бывшая курсистка Юлечка в Таганской тюрьме. Ты, наверное, не знаешь, Анфисушка, это в Москве на улице Малые Каменщики рядом с Новоспасским монастырём. Там тогда уже больше политических было, чем уголовных…

Василий Петрович некоторое время переваривал эту информацию, изложенную несвойственным деревенским бабкам языком, на городской, и даже, более того, интеллигентный манер, и вдруг догадался, что при прошлой встрече его откровенно водили за нос. Нет, не насчёт возраста, а по поводу уровня образования. Оказывается, не с двумя выжившими из ума сельскими старухами имел он дело, а со злокозненными коварными дамочками, с явно университетским образованием. «Так эти старые клюшки втирали мне очки?» – изумился он и стал набирать в грудь воздух… Ох, как не любил Василий Петрович, когда его дурачили!

– Разговорчики! – прикрикнул он. – Прекратите морочить мне голову вашим Пушкиным! Предъявите документы на треклятые доски, а также на личность гражданки Марковой. Или я вызываю ОМОН.

– Александра Сергеевича мы вам ещё не читали, – задорно воскликнула Анфиса Сергеевна и грациозно сделала книксен, – простите великодушно.

– Жил на свете рыцарь бедный, молчаливый и простой, – тут же начала чуть дребезжащим голоском декламировать Анна Васильевна, – с виду сумрачный и бледный, духом смелый и прямой…

– Молчать! – опять крикнул Василий Петрович.

– Да покажи ты ему мой паспорт, Анфисушка, – исполненный жалости голос Анны Васильевны повлажнел и прозвучал мягче, чем прежде, – ты погляди какой он маленький, хрупкий, ветерок подует, он и взовьётся горсткой пепла в небо.

Василий Петрович очередной раз задохнулся: да как это ему, крупному широкоплечему мужчине не мене ста килограммов весом говорят такой вздор? Издеваются? Провоцируют? Не иначе последнее… «Хотят, что бы я сорвался, наделал глупостей, а у них тут же куча свидетелей объявится, потом заявление прокурору накатают, адвокатов привлекут и прочую лабуду» Как же они всё ловко устроили! Приготовились, шельмецы! Василий Петрович почему-то упустил из виду, что пришёл сюда без предупреждения, и никто тут ждать его не мог. Он, лихорадочно соображая, что ему следует предпринять, огляделся вокруг. Поблизости никого не наблюдалось, рабочие спустились с крыши и, скорее всего, отправились на обед. Священник тоже незаметно удалился. На месте оставались лишь он и две безобидные с виду старушки. Василий Петрович перевёл дух.

Тут Анфиса Сергеевна со словами «извольте посмотреть» протянула ему паспорт своей так называемой бабуси. Василий Петрович принял и открыл на третьей странице.

– Так-с, посмотрим-с, – процедил он сквозь зубы и ткнул пальцем в графу «дата рождения».

А там аккуратными арабскими цифрами была пропечатана дата: «17.09.1886». Причем паспорт был в полной сохранности, без малейших признаков вмешательства в его целостность.

– Так не было же даты! – Василий Петрович задумчиво почесал лоб, не заметив, что сдвинул фуражку на самый затылок.

– Было – не было? Что теперь разбираться, уважаемый гражданин начальник. Главное, что нынче есть, – уверенно сказала Анфиса Сергеевна – Теперь нет к нам вопросов?

– Почему же? – Василий Петрович вернул фуражку на место. – Вопросы у меня есть. Раньше дата была другая? Значит нестыковка!

– Где другая дата, мил человек? – радостно разулыбалась Анфиса Сергеевна. – В царской, его императорского величества, паспортной книжке? Так она уж восемьдесят годков не имеет юридической силы. Вы, надеюсь, в курсе, что режим тогда насильственным образом поменялся? Ох, – с нарочитой грустью вздохнула старушка, – и не в лучшую, скажу вам, сторону!

– Но и как же вам удалось внести в документ изменения? – Василий Петрович опять ухватил фуражку за козырёк, снял её с головы и утёр вспотевший лоб тыльной стороной ладони. – Клянусь, не для протокола, просто любопытно!

– Что тут такого? – удивлённо пожала плечиками Анфиса Сергеевна. – Паспортистка, наконец, во всём разобралась, пришла и выполнила свою работу.

– Это не та ли, что однажды умерла от старости? – спросил Василий Петрович спокойным голосом. Он понял, что наскоком эту шатию-братию не возьмёшь и решил играть в хорошего полицейского. – Позвольте же узнать, как вы её вызвали? Не на спиритическом ли сеансе?

– Избавь Боже, – подала голос Анна Васильевна, – последний раз видела столоверчение в салоне у профессора Вагнера в Санкт-Петербурге в 1887 году. Но тогда же прочитала записки химика Менделеева и разочаровалась. С тех пор – ни-ни, Анфисушка, поверь мне!

– Успокойся, бабуля, – Анфиса Сергеевна нежно погладила Анну Васильевну по плечику, – я сейчас всё объясню нашему визави. Кстати, хорошо бы ему было, наконец, представиться.

После того, как Василий Петрович буркнул своё имя и отчество, старушка продолжала:

– Бабушка Нюша в молодости многое делала неправильно, боролась за права рабочих и крестьян, потом против сталинизма и хрущевизма. За убеждения сидела в тюрьмах и лагерях. Но потом осознала свои ошибка, ведь без Христа жила, не по Евангелию. Она много плакала, каялась и Господь простил. А в оккультизме, уважаемый Василий Петрович, мы никак не замешаны. У нас, православных, свои методы. Мы батюшку, отца Николая попросили: так, мол, и так, помолись, что б дело давнее завершить и точку на нём поставить. Батюшка помолился, был услышан и дело, слава Богу, завершилось. Правда, двадцать лет бабуле пришлось скостить, во избежание искушений. А то ходят всякие и не верят.

– Иными словами, – Василий Петрович криво усмехнулся, – вы утверждаете, что покойная паспортистка после чьей-то там молитвы явилась с того света и внесла в паспорт изменения, так?

– Так! – закивали обе старушки, а Анфиса Сергеевна добавила:

– Не чьей-то молитвы, а отца Николая, нашего батюшки.

– Это мы ещё разберёмся, какого такого отца Николая! – опять стал впадать в истерию Василий Петрович. – Мы поищем у него оружие и наркотики и, будьте уверены, найдём! И не у таких находили!

– Ничего ты не найдёшь, злюка, – застрекотала вдруг Анна Васильевна хрипловатым голоском старенькой девочки, – уходи к себе домой подобру-поздорову. А досок наших мы тебе не дадим, так и знай, сам покупай! – тут Анна Васильевна топнула ножкой и махнула на него рукой.

– Погодите, каких досок? – ошалело протянул Василий Петрович.

Ему вдруг показалось, что он стоит совсем голый и полностью прозрачный, так что обе старухи видят его насквозь.

– Кто вам про доски сказал, ведьмы? – едва ли не провыл он.

– А нечего на чужое зариться, гляди, как бы своё не потерять! – звонко пропела ему Анфиса Сергеевна.

Тут с Василием Петровичем случилась странная штука: его глаза повернулись на какой-то чудной манер и заглянули внутрь его головы. Там он увидел свою, широко развешенную милицейскую шинель с подполковничьими погонами, на которой неведомо кто написал белой краской всего два слова: «иди домой» и поставил в конце жирный восклицательный знак. Это предложение его заинтересовало, он перечитал его дважды и вынужден был согласиться.

– А пойду-ка я домой, – сказал он не своим, словно из другого мира звучащим голосом, – у Фроси, наверное, утюг ещё не остыл, надо бы шинель погладить…

Шинель ему, однако, погладить не пришлось, поскольку, сразу по возвращении на свой участок, он слёг, и целые сутки сильно хворал, жалуясь на боль в груди. В конце следующего дня ему стало лучше, и он попросил принести графин клюквенного морса. Утолив жажду, позвал к себе Муслима.

– Одурманили меня ведьмы деревенские, – посетовал он бригадиру, – опрыскали чем-то, не иначе наркотой. С ними я разберусь позже, но с досками надо решать сейчас.

– Уже решено, – лукаво сверкнул вороньим глазом Муслим, – завтра Лорик Дорецкий привезёт, я ему от вашего имени звонил, нагнал жути. Так что ждём.

– От моего имени, не спросив? – Василий Петрович зло прищурился. – Никогда больше так не делай, – он нервно ткнул пальцем в продубленную ветрами Кызылкума грудь бригадира, – накажу!

* * *

Безбожие поглощает государства и государей,

веру, право и нравы.

Суворов А. В.

Баню Василий Петрович достраивал под заунывную песнь, которую невидимый хор изо дня в день распевал у него в голове. И на работе и дома – всё было хорошо. Да не всё! Что-то неприятное, чужое мучило его и терзало. Иногда ветер доносил до него явственный запах ладана, и тогда ему вовсе становилось тошно. Горло словно подпирало изнутри чем-то колюче-шершавым, так что дышать становилось трудно, лоб покрывался испариной. «Не иначе мерзкие старухи нашептали, – с ужасом думал он, – а ну как до смерти?»

Между тем, первый банный парок, что называется, шибанул в глаза. Юрка сын юлой вился под веником, визжа от восторга, прокурорские, распаренные до изнеможения и напоенные до потери приличия пивом, оставили воз комплиментов. А на сердце было всё также тоскливо: что-то тянуло его снизу, от пяток, за тугие постромки, не оставляя и минутки для покоя. Особенно щемило сердце, когда слышал он доносящиеся из деревни стуки и грохоты продолжающейся стройки. «Хоть бы какое землетрясение или цунами, чтобы всё у них на куски разнесло! – мечтал он и представлял этакое буйство стихии, сметающее всё с лица земли. Почему-то при этом он и мысли не допускал, что в подобном катаклизме и его владения обратятся в прах. Впрочем, в голове его в ту пору вскипали такие водовороты, что о вдумчивости рассуждений говорить не приходилось. Благо, установившийся на службе штиль не требовал особенных мозговых усилий.

В один из сентябрьских субботних вечеров, расслабившись в мягком кресле на веранде, он пытался забыться за чтением статьи о московских коррупционерах.

– Вот ведь, сволочи, гребут. И как? Легко и грациозно! – с восхищением в голосе сказал он подавшей ему чай жене. – Мешками, миллионами долларов! Вот это, понимаю, размах! Хозяева жизни!

– О чём это ты? – спросила Ангелина Ивановна, разрезая яблочный пирог.

– Тут с хлеба на квас перебиваешься, а там… – Василий Петрович, в запальчивости пролив на рубашку горячий чай, взялся дуть себе на грудь и хлопать ладонью. – Воры! – восклицал он. – Всё себе? Себе? А другим?

– Воруют? – Ангелина Ивановна с философским спокойствием откусила малюсенький кусочек пирога, грациозно пригубила чай из синенькой фарфоровой чашечки и деликатно поинтересовалась: – А когда же у нас не воровали?

– Да не в том дело, что воруют, – Василий Петрович оставил в покое рубаху и отправил в рот основательный кусок пирога, – не в самом… факте… дело… – продолжал он, энергично работая челюстями, – дело в количестве. Скоро ведь всё украдут, что другим-то останется?

– А другие пусть честно живут. Можно, как мы, например, и на зарплату построить и дом, и баню, и даже беседку, – Ангелина Ивановна указала на остатки пирога, – сытный стол, наконец…

– Ан нет, поделом вам! – воскликнул вдруг Василий Петрович и с силой ткнул пальцами в столешницу. – Всем ворам дали срока, в совокупности двадцать четыре года! Вот это я понимаю! Учитесь там за колючкой культуре!

– Кстати о культуре, – Ангелина Ивановна аккуратно промокнула губы салфеткой. – У Юрика нашего в школе предлагают предмет экспериментальный ввести, «Основы православной культуры» называется, мнение родителей спрашивают. Мы что скажем?

– Культура – это нормально, – недорасслышав, махнул рукой Василий Петрович, не отрывая глаз от газеты, – пусть и наш балбес культуре поучится, но без фанатизма, нам мужик нужен, а не Макаренко.

– Значит, соглашаемся, – Ангелина Ивановна удовлетворённо кивнула, – я тоже так подумала: не убей, не укради, не прелюбодействуй – это каждому хорошо бы усвоить, а то столько в мире гадости расплодилось, ступить некуда.

– Что? Какое такое «не прелюбодействуй»? – Василий Петрович поднимался из-за стола, словно встающий на дыбы конь – грозно и неотвратимо. – Какое «не убий»? Поповское что ли?

– Почему поповское? – сникла Ангелина Ивановна. – Это просто культура, развитие представлений о том, что есть добро и зло, хорошее и плохое.

– Вот я вам враз устрою «хорошее и плохое»! – Василий Петрович с размаху грохнул кулаком по столу. – Что за мракобесие? Мы в двух шагах от двадцать первого века, а ты мне о религии. Они ж науку, передовую мысль на кострах жгли!

– Вася, это в средние века было, – Ангелина Ивановна примирительно погладила мужа по руке, – да и не в России. А у нас, ты же слышал, сколько духовенства уничтожили. А церквей сколько разрушили, закрыли? А ведь там только доброму учили.

– Хватит болтать! – Василий Петрович несколько раз резко взмахнул рукой, так что супруга в испуге отшатнулась. – Тысячу лет они дурили мозги народу! Учили-учили! И что? Европа строила дворцы, заводы, у них – Париж, Версаль, Рембрандт, Шекспир! А у нас? Дурдом на кривой версте? Пьяная слобода? Рабов из людей делали? Была б моя воля, я б их опять на Соловки!

– Что ж ты говоришь! – Ангелина Ивановна в ужасе прикрыла лицо руками. – Как это на Соловки? У нас что же, умных людей нет, писателей, поэтов? Чайковский, Достоевский, Чехов! А Патриарх? С ним же сам президент встречается, благословение берёт.

– Это политика, – Василий Петрович с силой ударил правым кулаком по левой ладони, – да и вообще, наш президент с кем угодно готов облобызаться, не то что с Патриархом. У нас, в конце концов, церковь отделена от государства. Пускай у себя там учат, – он указал в сторону Больших Рос, – а мы туда ни ногой! Мы ещё посмотрим, какие статьи у них на лбу написаны, – Василий Петрович погрозил в окно кулаком, – пойдут у меня по этапу! – он резко повернулся и вышел из комнаты. На ходу задел рукой лежащую на маленьком столике книгу «Русские полководцы». Та с шумом рухнула на пол, раскрывшись на страницах, с которых на Ангелину Ивановну взглянули два спасителя России – Суворов и Кутузов. Оба в расшитых золотом генеральских мундирах, с блистающими орденами, а у Александра Васильевича прямо посередине груди уместились целых три белого металла креста. Смотрели же оба – генералиссимус и фельдмаршал – строго и внимательно, так что Ангелина Ивановна, смутившись, поспешила поднять книгу и положить на место.

– Да что у этих есть? Что они могут? Чему за тысячу лет научились? – гремел в соседней комнате голос Василия Петровича. – «Аллилуйя» петь? То ли дело у них – Джордж Вашингтон, Кеннеди, Рузвельт! А Всемирный торговый центр? Тысячу лет такой простоит, его никакой динамит не возьмёт! А Рокфеллер-центр? Уолт Стрит? Диснейленд? А у этих? Валенки, самогон, да «шумел камыш…»

«Господи, о чём он говорит? – с сокрушением подумала Ангелина Ивановна, – один наш Пушкин перевесит весь Североамериканский континент, вместе с Англией и Западной Европой!»

Перед сном она попыталась вернуться к давешнему разговору, дескать, согласимся, ведь вреда никакого, а польза налицо. Но Василий Петрович накрылся с головой одеялом и оттуда, как филин, лишь единожды ухнул:

– Нет!

Знать сильно осерчал, поняла Ангелина Ивановна, тут уж проси не проси – безполезно! Она отнесла в школу их отказ. Этот голос оказался решающим не в пользу нового предмета. Так что затею отложили. Она сообщила об этом мужу между прочим, думая, что того это ничуть не взволнует. Однако Василий Петрович просто расцвел улыбкой. Более того, и в этот и на следующий день, он безпрерывно улыбался и шутил – такого за ним давно не водилось.

Он действительно решительно и безповоротно выздоровел. Изводящие его голоса замолкли, страхи улетучились, и голова сразу же распухла от новых мыслей и проектов. Напевая себе под нос «Гром победы раздавался», он гулял по участку и мечтал, как бы ему заполучить себе в друзья нового заместителя губернатора Клаунаса…

* * *

Послушай, ври, да знай же меру.

Грибоедов А. С.

В начале октября из Балтии недобрыми посланниками поползли циклоны с сильными ветрами и дождями. От стекающих со склонов долины вод озеро ходило ходуном, но чудом держалось в пределах берегов. Жуткого вида тучи, задевая чёрными брюшинами кромку леса, двигались крýгом против хода часов. Дождь колотил по крыше и сбивал листву с берёз и осин в примыкающей к участку рощице. Зябкая оторопь сковала дом. Пылающий в камине огонь, сколь не силился, не мог прогнать холод и вернуть жизнь в застывшие стены.

Ангелина Ивановна захандрила. Поглядывая на огонь, она вязала безконечный шарф, но глаза то и дело наполнялись слезами, и она откладывала рукоделье. Вечером, когда вернулся с работы муж, едва не кинулась ему в ноги:

– Не могу, сил нет терпеть эту тоску, отпусти нас с сыном в город. Да и ему, представь, по этим раскисшим дорогам утром уезжать и вечером возвращаться. Как тут будешь нормально учиться?

– Да что сын? – вскипел Василий Петрович. – Он что, пешком в город ходит? Его же возят, как барина. А ты что в городе забыла? Вот погоди, с силами соберусь, куплю нормальную квартиру, тогда и поедешь. А то кому сказать: жена подполковника Пузынёва живет в хрущёвке? Это же подрыв авторитета!

– Тоскливо здесь, Вася, – взмолилась Ангелина Ивановна, – всё какое-то чужое, стараюсь, обживаю, дышу на каждую стеночку, на каждое окошко – но всё равно чужое. А там наша молодость прошла, Юрочка родился, пелёнки на балконе сохли. Помнишь, как ты мне на день рождения шапку песцовую подарил и ещё пальмочку в кадке?

– Какую там пальмочку! – Василий Петрович нервными шагами разрезал комнату по диагонали. – В нищете мы жили. В нищете и позоре! Не должны так уважаемые люди жить.

– Но ведь и родители наши так жили. Да что так – проще, скромнее жили. И счастливы были. Да и мы… Мы ведь были счастливы, Вася?

– Какое там счастье в нищете? – Василий Петрович махнул рукой. – Отец мой капитаном вышел в отставку, за душой ни гроша. Как заболел – лекарства не на что было купить. Костюма нормального не было. Так в мундире капитанском и похоронили. И мать за ним ушла. Что после них осталось? Квартира наша семейная в три комнаты с совмещёнными удобствами? Портреты их да деда на стене?

– Да не то ты говоришь, – Ангелина Ивановна промокнула платочком слёзы. – Жили честно, по совести. Я же помню, отец твой, когда участковым работал, его же на руках люди носили. День и ночь на участке. Скольким людям помог, из грязи вытащил! А дед твой, фронтовик, председатель колхоза, ему же памятник даже хотели поставить на центральной усадьбе.

– Где этот колхоз и где эта усадьба? – криво усмехнулся Василий Петрович. – Лопнуло всё, как Пузырь. Нету ничего! А уважение… Меня, что ли, не уважают? Ты что же, не видишь? Все везут, везут, да с поклоном, мол, только возьми.

– Не уважение это, – тихо сказала Ангелина Ивановна, – страх. Тебя боятся. А отца твоего и деда любили и уважали – по-настоящему. И не их вина, что всё развалилось. Это тех, кто подарки тебе несёт. Ты посмотри на их лица? Словно из журнала «Крокодил». Помнишь, там писали про несунов и нечистых на руку крадунов?

– Да что ты понимаешь? Знаешь, чего мне всё это стоило? – Василий Петрович широко развёл руки в сторону и потряс ладонями, потом приблизился к жене, опустил голову и заглянул ей прямо в глаза: – Да я из кожи вон лезу, чтобы вас с Юркой всем обезпечить, чтобы не стыдно было перед людьми, чтобы ни вы, ни внуки наши нужды не знали…

– А мне стыдно перед людьми и Юре стыдно, – Ангелина Ивановна пыталась говорить спокойно, но голос её предательски дрожал. – Ты знаешь, что сыну нашему в школе говорят? Что отец его взятки берёт, невинных сажает, а преступников отпускает.

– Что? – задохнулся Василий Петрович. – Кто говорит? Фамилии?

– Ты что же и детей станешь сажать? – сквозь слёзы усмехнулась Ангелина Ивановна и вдруг в голос зарыдала: – Скажи, Вася, ведь это не так? Это не про тебя? Мы ведь честно живём? Ведь так?

Василий Петрович тяжёлым взглядом посмотрел на жену, и та словно уменьшилась, сжалась в точку.

– Так! – сказал он глухо, но твёрдо. – Как надо мы живём, правильно живём, и не следует вам никого бояться. Есть закон, я его представитель и каждый клеветник за свою клевету ответит! Я понятно объяснил?

– Да, – тихо вздохнула жена и ещё тише спросила: – Так можно нам уехать?

– Езжайте, – коротко бросил он, выходя из комнаты.

Ангелина Ивановна подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Дождь с той стороны стучал тысячью молоточков, стараясь достать, уколоть, сделать больно.

– Вдоль да по речке… Вдоль да по Казанке… Серый селезень плывёт… – запела она почти что беззвучно, едва шевеля губами.

За окном в пелене дождя кривлялись мутные тени, похожие на размахивающих нагайками всадников. В шуме падающей воды слышались чудные нечеловеческие голоса. Но ей всё это вовсе не мешало, она продолжала петь:

Доставались кудри,

Доставались русы

Молодой вдове чесать.

Как она ни чешет,

Как она ни гладит,

Только горьки слёзы льёт…

* * *

Боже, что за жизнь наша!

Вечный раздор мечты с существенностью!

Гоголь Н. В.

Вечером 13 октября в Больших Росах зазвонили колокола. Только что вернувшийся из города Василий Петрович не сразу осознал этот факт. Просто считал удары, оценивал их – словно взвешивал, пробовал на вкус… И вдруг схватился за голову: «Всё, началось!» Он вообразил себе, как тянутся в Большие Росы по отремонтированным дорогам делегации попов и монахов. Перед глазами завертелись какие-то пёстрые бабки с клюками, долгополые бородатые деды с нераспознаваемыми лицами. Все они с неимоверной быстротой мелко крестились, словно солили себя. «Не будет нам теперь жизни!», – он застыл на крыльце, глотая сухой, прохладный воздух.

Погода после дождей установилась ясная, солнечная. Лишняя влага быстро ушла, втянулась в озеро. Всё вокруг ожило, словно время опять двинуло к лету. Знать бы себе, отдыхать да радоваться! Если бы не эти колокола… Наваждение какое-то! Хоть бросай всё: и дом и землю.

– Ну, уж нет, – он погрозил кулаком в сторону деревни, – не дождётесь!

Хотя особо на что-то рассчитывать не приходилось. Позавчера он побывал в присутственных местах районного центра. Поговорил с руководящими чиновниками, прощупал, что называется, почву. Уяснил следующее: о том, чтобы в Больших Росах что-то пресечь, прекратить, и речи не шло. Всё уже прочно утвердилось, словно на камне, так что не одолеешь. Зам главы администрации довёл до сведения, что у церковной общины есть серьёзная поддержка в столице.

– А как бы вы думали, – рассказывал он, хлопая сонными совиными глазами, – где они деньги на строительство взяли? Тут же сотни тысяч долларов. Крупный международный фонд, между прочим, вложился. Им кто-то напророчил, что после апокалипсиса, когда всё под воду уйдёт, только та деревенька одна и уцелеет, поэтому именно там храм следует строить. Они и общину организовали, при поддержке местных сил, конечно. У них всё по закону. Они, между прочим, и в наш дорожный фонд немалые деньги внесли – на треть района хватит.

Да, «крыша» у церковников из Больших Рос оказалась серьёзной. Такую не перекроешь. Однако кое-какие бреши в обороне у них имелись. Со слов чиновников Василий Петрович понял, что хотя больших репрессий против общины никто не позволит, но в мелочах их вполне можно ущемлять и сдерживать.

– Пусть строятся, Богу молятся, – сказал всё тот же зам главы, – только бы на большее не замахивались, как бы им власти не захотелось. А то ведь район маленький, управлять им есть кому, ни единого лишнего властного лоскутка не имеется. Поэтому, хорошо бы им объяснить, чтобы не высовывались и знали свой шесток.

– Согласен. Я уж по-соседски объясню, – недобро улыбнулся Василий Петрович, – у меня не забалуют.

– Вот и славненько, – чиновник потёр сухие ладошки, – а вы бы, товарищ подполковник, с нами дружили, мы ж, какая ни есть, а власть. В гости бы пригласили на огонёк, испить, так сказать, чайку по-дружески, песни по старому обычаю попеть.

– Не премину, – пообещал Василий Петрович.

И вот колокольный звон… Значит закончили строиться, колокола повесили, звонят, и по какому, спрашивается, поводу? Василий Петрович пожалел, что по служебной надобности отправил в город обоих сержантов. «А проверить бы деревню следовало», – Василий Петрович решил попозже самолично прогуляться в сторону Больших Рос.

Однако, не иначе как от нервной перегрузки, его сморил сон. Заснул он прямо в кресле у холодного камина. Проснулся чуть свет и тут же вспомнил о своём давешнем намерении. «Ещё и лучше, – подумал, – все спят, вряд ли кто меня заметит, значит, спокойно осмотрюсь»

Утро 14 октября выдалось на удивление тёплым: никаких намёков на заморозки. Так что, одеваясь, Василий Петрович ограничился лишь накинутой на рубашку лёгкой ветровкой. Пошёл он по тропинке вдоль озера: пусть дорога и более дальняя, зато наверняка минуешь всякий догляд. Тропинке – кому по ней ходить? – уместно было бы выглядеть едва заметной, непримятой, но кто-то её отлично утоптал. Кто? Василий Петрович мысленно перебрал обитателей деревни. «А впрочем, – оборвал он сам себя, – тут теперь столько всякого народа!» Не порыбачишь нормально. О рыбалке, кстати, он больше думал, чем делал: собирался, кого-то приглашал, потом отменял – в итоге лишь дважды порыбачил, обновив по случаю приобретённую лодку «Казанку». А тут и не до рыбалки вовсе стало. И опять он мучил себя неприглядными картинами грядущих событий…

Раз собралась тут эта братия скрываться от конца света, значит, вряд ли ограничатся они строительством храма. Так? Им нужны будут дома, складские помещения, мастерские, гаражи и тому подобное. Деньги у них есть, возможности принятия решений тоже. И что же получается? А получается, что он, Василий Петрович, со своим хозяйством у них как бельмо на глазу. Выведут всю их фамилию под корень, как пить дать! И что делать? Бороться? Как?

Задумавшись, он чуть было не прозевал пристроившегося на спускающемся в озеро деревянном мостке человека с удочкой в руках. Тот стоял к нему спиной, но каким-то образом сумел увидеть его и даже распознать.

– Замечательные у вас тут места, Василий Петрович, – сказал незнакомец, – а рыбалка, просто счастье, у нас в Питере такую ни за какие деньги не купишь.

– Вы кто? – стараясь скрыть удивление, спросил Пузынёв, рассматривая высокую крепкую фигуру чужака. – И меня откуда знаете?

– А я ваш коллега, – рыбак подтянул рукой леску, поправил наживку на крючке, потом повернулся к Пузынёву, – и по иронии судьбы ваш тёзка, фамилии, правда, у нас разные. Я – Увин Василий Петрович, работаю опером в 57 райотделе Выборгского района. Сейчас в отпуске по ранению после второй командировки. Вот удостоверение.

Василий Петрович посмотрел на своего коллегу-тёзку и, отметив его твёрдый, решительный взгляд, понял, что документы проверять ни к чему – тот говорил сущую правду, уж в этом Василий Петрович, худо-бедно, разбирался.

– А я тоже был в боевой командировке, – отбросив формальности, признался он, – один раз всего и без ранений. В прошлом – тоже опер. Теперь на руководящей. И всё-таки, откуда меня знаешь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.