Григорий Хайт
Приехали!

Григорий Хайт

Смотрины

Вообще-то слово "смотрины", конечно, неправильное. На невесту смотрят до свадьбы, а не потом. Но так уж получилось, что Мишка привёз невесту из России, тайно на ней здесь женился и теперь собирался нам её представить, познакомить, ввести, так сказать, в свой круг.

"Тайно" – опять-таки плохое слово, потому что тайны-то особой не было. Он просто никому не сообщил, когда собирается зарегистрировать брак в Сити-Холле и никого соответственно не позвал. А потом он неожиданно объявился, обзвонил всех и пригласил домой к себе всех "наших" знакомиться. Ну пока мы тут собирались, перезванивались, договаривались, кто какой подарок несёт, кто-то ляпнул "смотрины", ну так слово это и приклеилось к сегодняшнему событию.

Я тут всё говорю "мы" да "наши". Чтобы понятно было, я вам расскажу о нас.

Мы все друзья "не разлей вода" из Москвы. Не совсем из одного двора, но почти. Кто-то был знаком по школе, кто-то по институту. Потом пошли девушки, невесты, жёны, и в результате получился круг из четырёх семей и двоих одиночек, сбитых вместе общими интересами и воспоминаниями едва ли не с самого детства. А потом уже, в 90-х, мы все один за другим перебрались в Америку. Не забывали, тянули друг друга, делились чем могли, и в результате все оказались в одном месте, в "golden state" – в Калифорнии, в силиконовой долине. Я этим ужасно горжусь, и все мы гордимся, что мы вместе, что пронесли нашу дружбу через не один десяток лет. Только вот в нашем сплочённом коллективе неожиданно появилась трещинка. С полгода назад мы узнали, что Мишка развёлся, и теперь такая прекрасная, весёлая семья – Мишка, Ольга, дочка и собака – выпала из нашего коллектива. Теперь уже Мишку не пригласишь, вроде Ольгу жалко. А Ольгу звать – так без Мишки она нам и вовсе ни при чём.

Ольга во всём винит паршивую Америку и эту хай-тек компанию, в которой Мишка работает. Оно, конечно, "и да и нет". Но, наверное, она в чём-то права. Но давайте-ка я всё расскажу по порядку.

Мишка работает в здоровенной, известной во всём мире компании "World Informatik". Наверняка слышали о такой. Жена работает… Чёрт побери, не помню, где жена работает. Точно, все мы порядочные эгоисты. О каждом из наших парней всё знаю, а о жёнах практически ничего. Потому что когда мы собираемся, то только и слышишь – "я да я". А жёны вроде так, сбоку припёку, обуза, тратящая деньги на причёску да маникюр. Впрочем, где работает Ольга, действительно не важно, потому что речь как раз о Мишке.

Работает Мишка в "World Informatik" в QA департаменте уж давненько. QA расшифровывается как «кволити ашуранс». Проверяет на ошибки выпускаемую продукцию, в данном случае программное обеспечение для компьютеров. Привык к своему месту, к коллективу, кофейной машинке. И вдруг в один прекрасный день разнеслись неприятные слухи, что в компании грядут сокращения. То есть выгонят процентов 5 наиболее ненужных работников. Хотя Мишка считал себя очень нужным и незаменимым работником, по крайней мере, он нас в этом уверял, тем не менее он напрягся. На работу стал приходить вовремя, с обеда больше не опаздывал, а после работы стал даже задерживаться на час-полтора. Возил по экрану компьютера окна, изображая большую занятость. Действительно слухи оказались правдой. Время от времени он встречал в коридорах каких-то людей с понурыми лицами и большими жёлтыми конвертами в руках – верный признак увольнения. Потом, через недельку, число таких людей поубавилось – видимо, кампания увольнений успешно прошла. Мишка было вздохнул с облегчением, как в понедельник с утра, открыв электронную почту, он увидел письмо из персонального департамента, помеченное красным цветом, что означало необыкновенную важность послания. Душа у Мишки ушла в пятки. Дрожащей рукой он "кликнул" на письмо и начал читать, ожидая самого худшего. Но никаких благодарностей за ударный труд и сожалений по поводу невозможности и дальше держать Мишку в компании там не было. Было лишь сухое сообщение, что Мишке следует завтра к 10 утра явиться на митинг, на котором будут присутствовать несколько человек, включая вице-президента компании. Первая волна испуга у Мишки прошла. Но тут же нахлынула вторая. Неизвестность пугала даже больше, чем плохонькая правда. Особенно непонятно было присутствие на этом митинге вице-президента компании. Выгнать? Тогда зачем здесь вице-президент. Тут прекрасно обходятся прямым менеджером, человеком из отдела кадров, на худой конец, секьюрити-персоналом из охраны, для наиболее крикливых и строптивых неудачников. Повысить в должности, поднять зарплату? Опять же – при чём тут вице-президент. Всё прекрасно решается на нижнем уровне. А может, он, Мишка, случайно выдал какую-то важную тайну компании? Мишка буквально похолодел от ужаса. Сколько раз на наших посиделках он кричал, что без его резолюции компания не имеет права выпустить свою продукцию. Швырялся именами всяких там заслуженных-перезаслуженных, известнейших людей и всяческих миллиардеров. Нет, опять же не то. Не в ЦРУ же он работает, а фамилии этих людей и так всем известны. Ну тогда что же? Выручил его менеджер, хороший мужик. Проходя мимо Мишкиного кубикла, увидев Мишкино серое лицо и открытое письмо – email, менеджер остановился, потрепал Мишку по плечу и сказал: "Не волнуйся, Майкл. На этом митинге будут обсуждаться только позитивные новости."

– А что там будет? – Мишка попытался выудить какую-нибудь информацию.

Но менеджер лишь бросил:

– Майкл, я и так сказал тебе больше, чем имею право. Завтра всё узнаешь.

Мишка повеселел. Съездил пообедать в китайский ресторан, опоздав по старой привычке с обеда на полчаса. Ничего умного по поводу завтрашнего митинга в голову не шло, и поэтому он наконец сконцентрировался на работе. Ушёл домой уже вовремя, в шесть, чтобы успеть обо всём переговорить с женой и выбрать одежду для предстоящего митинга. Ольга также ничего умного не предположила, лишь резонно посоветовала не ходить на митинг в старых драных джинсах, а надеть брюки и нейтральную рубашку, но без галстука, дабы вице-президент не подумал, что Мишка лебезит и боится его.

На следующий день в 10 утра Мишка в компании менеджера и представителя отдела кадров сидел в конференц-зале – комнате для митингов, – дожидаясь вице-президента. Вице-президент опоздал минут на 10. Не здороваясь, он прошёл к своему месту во главе стола, потом бросил на Мишку оценивающий взгляд. Судя по всему, Мишкиным внешним видом он остался доволен, после чего сказал, обращаясь только к Мишке: "Привет".

"Привет" он сказал по-русски. Мишка прямо подскочил от удивления.

– Здравствуйте, – заговорил он тоже по-русски, – а я и не знал, что вы знаете русский язык.

Вице-президент не перебивал, дождался, когда Мишка остановится, и с улыбкой продолжил уже на английском.

– Извини, Майкл, но я совершенно не понял, что ты сказал, потому что «привет» – это единственное русское слово, которое я знаю. Но начал я говорить по-русски не случайно. Как ты, как мы все знаем, дела в нашей компании идут замечательно, но тем не менее инвесторы желают, чтобы дела шли ещё лучше. Перед нами стоит задача уменьшить затраты и ещё больше увеличить производительность.

Все сидящие в комнате согласно кивали, хотя подобные откровения слышали постоянно на каждом общем компанейском митинге.

– Так вот, – продолжал вице-президент, – мы стали думать над тем, кто же может нам помочь в этом деле, и решили, что Майкл – это тот человек, на которого мы должны положиться.

Мишка согласно кивал вице-президенту, хотя никак не мог взять в толк, каким же образом он может помочь этой корпорации в деле повышения производительности труда.

– Нам пришлось пойти на необычайные лишения, – продолжал вице-президент, – и расстаться с большим числом нужных и преданных работников.

Мишка всё так же согласно кивал вице-президенту, внутренне поражаясь лицемерию этих американских бизнесменов.

– Мы сумели освободить значительные средства, – гордо подчеркнул вице-президент, – и деньги эти будут вложены в открытие офисов и бизнеса в России.

«Так вот оно что, – наконец-то сообразил Мишка и мгновенно повеселел, – как же я, идиот, сразу не догадался, о чём этот сыр-бор с митингом и вице-президентом. Вероятно, надо будет осуществлять связь с этими русскими отделениями. Класс! Тут уж точно никакой китаец или индиец не составит конкуренции».

Поймав искру ликования в глазах Мишки, вице-президент утвердительно хмыкнул и сказал:

– О вас, Майкл, здесь ходят самые лестные отзывы, включая характеристику вашего менеджера. В вашем резюме написано, что вы руководили большим коллективом в России.

Здесь Мишка нагло наврал в своём резюме. Указал этот невинный факт биографии для солидности. Никаким начальником ни в Советском Союзе, ни в России он не был. Последние два года перед отъездом в Америку, в 90-х, чтобы выжить и прокормить семью, он торговал свитерами на рынке. А в вычислительном центре числился для проформы.

– Так вот, мы открываем офис в Москве и предлагаем вам, Майкл, отправиться туда, – закончил фразу вице-президент.

Блеск ликования в Мишкиных глазах мгновенно потух. Мишке нравилось в Америке, и возвращаться в Россию, даже в качестве американского представителя, ему очень не хотелось. Этот исчезнувший блеск и выражение лица не укрылись от вице-президента, и потому он немедленно подсластил пилюлю.

– Вы понимаете, Майкл, что расходы мы сокращаем только лишь на иностранных работниках. К своим же специалистам мы продолжаем относиться по высшей категории. Вы продвинетесь в должности, ваша зарплата также значительно увеличится. Кроме того, вы получите компенсацию за все неудобства. Все это объяснит вам представитель персонал департамента. Так что, Майкл, советую вам хорошо подумать и в течение нескольких дней, а лучше 24-х часов, дать нам ответ.

После чего вице-президент поднялся, пожелал всем "гуд лак" и так же быстро ушёл, как и появился.

«Итого, – подвёл черту Мишка, уже сидя за своим столом. – Как бы командировка на 2 года. Зарплата выше в полтора раза, должность начальника – директор – такая же, как у моего менеджера. Двухкомнатная квартира в центре Москвы. Каждый год дозволено дважды бесплатно летать в Америку, не считая просто рабочих поездок. Совсем даже неплохо. И это ж не завербоваться на Север или на БАМ на пять лет и жить там в нечеловеческих условиях. Так что, пожалуй, надо соглашаться. А может, ну его к черту, – мелькнула мыслишка. – Денег, что ли, не хватает. Приятно всё-таки здесь, в красивом офисе, не сильно напрягаясь по поводу работы».

Мишкины размышления прервал его менеджер. Остановившись возле Мишки, он просто, без обиняков сказал: "Надеюсь, ты понял, Майкл, что это не предложение, от которого можно отказаться. Так что я советую тебе долго не думать. Ну, а когда созреешь, приходи ко мне, приноси своё ответное письмо. Поправим всю твою грамматику. К вице-президенту должны приходить письма без твоих обычных ляпов: "which" и "witch".

Мишкина жена также встретила эту вице-президентскую новость со смешанным чувством. С одной стороны, хотелось "утереть нос" друзьям и знакомым, в том числе из нашего сбитого коллектива. С другой стороны, потеря мужа, подмоги на целых 2 года. Ещё и нехорошее предчувствие зудело под ложечкой. Впрочем, Москва не Антарктида, тем более что там живут мама с папой. В отпуск летом и так летаем в Москву. Так что пришлось все свои беспокойства спрятать подальше и заняться сборами мужа в совсем не страшную дорогу, взяв с него обещание заходить к маме каждое воскресенье на обед.

По приезде Мишка тут же влился в работу. Работы действительно было "выше крыши". Переезд в новый офис. Добывать, устанавливать оборудование. Обучать работников системам от World Informatik. Избавиться от идиотов и бездельников. Рассортировать людей по группам. Поставить в руководство серьёзных работников, а не блатников и папиных сыночков. Заставить людей серьёзно относиться к запросам из американского центра, а не шаляй-валяй, как принято в России. Короче, Мишка работал и вечерами, и в субботу, и в воскресенье, изредка выкраивая несколько часов, чтобы съездить, как обещал жене, к тёще на обед. Мишка действительно оказался великолепным руководителем, в противоположность когда-то едким замечаниям супруги: "Куда уж тебе людьми руководить, если даже свитера продать не в состоянии». Продолжалась эта нервотрёпка с полгода. А потом всё заработало, всё пошло как по маслу. Оставалось лишь проводить еженедельные митинги, слушать доклады подчинённых и распекать кого-нибудь по мелочи, больше для проформы, для поддержки трудовой дисциплины. И тогда Мишке уже удалось поднять глаза, и он наконец обратил внимание на одну очень симпатичную девушку. Когда она проходила или задерживалась возле его стеклянного кабинета, Мишка подолгу пялился на неё и тоже иногда ловил её быстрые взгляды.

И вот однажды вечером, когда уже все разошлись, он увидел эту девушку, сидящую возле своего компьютера с заплаканным лицом. Мишка подошёл к девушке, поинтересовался.

– Мне поручено это сделать до завтра, а я не успеваю и не понимаю, – ответила она.

Мишка посмотрел на задание. В принципе, конечно, это задание было "плёвое", и, конечно, кому другому Мишка врезал бы по полной. Но сейчас Мишка лишь улыбнулся и начал легко, с азов пояснять проблему.

– Спасибо, Михаил Аркадьевич, огромное спасибо, – радостно лепетала девушка, – вы меня спасли, а то начальник нашей группы очень строгий. Я тут посижу, закончу, – сообщила она.

– Да не стоит, – Мишка вдруг обрадовался подвернувшемуся случаю. – Я завтра скажу Алексею чтобы он дал вам еще несколько дней. Это не к спеху. Кстати, как вас зовут? – поинтересовался Мишка.

– Лена.

– Лена, – повторил Мишка, – какое замечательное, нежное имя. А давайте, Лена, я вас подвезу домой.

– Ну, может, не стоит, – слегка запротестовала Лена, – я ведь далеко живу.

– Ничего страшного, мы ж на машине. А пробок уже нет.

Мишка домчал Лену домой за полчаса, сэкономив ей час времени от общественного транспорта.

– Ну как я вам благодарна, Михаил Аркадьевич, – щебетала Лена, – как вы меня сегодня выручили.

– Зовите меня просто Майкл, – произнёс Мишка, желая слегка прихвастнуть своими американскими корнями. – Знаете ли, в Америке даже президента фирмы называют по имени.

– Хорошо, – согласилась Лена и игриво добавила, – я буду называть вас Майкл Аркадьевич, но только когда мы будем наедине.

Это последнее замечание приятно кольнуло Мишку. Но он лишь галантно пожал Лене руку и пожелал спокойной ночи.

Дальше сердечные события стали развиваться как снежный ком. Через несколько дней Лена, дабы отблагодарить Мишку, пригласила его на поэтический вечер. Дабы отблагодарить Лену, Мишка пригласил её в Большой театр, едва ли не на самые дорогие места. Чтобы отблагодарить Мишку, Лена пригласила его ещё куда-то. В качестве ответной благодарности Мишка пригласил её в субботу вечером в ресторан. Ну и дальше пошло-поехало. Встречались они уже часто, по субботам и воскресеньям. Мишка уже поднимался в её квартирку на кофе, где он уже пытался обнять, поцеловать и чего-то расстегнуть. Лена не очень сопротивлялась, но придерживала Мишкину руку и словно напевала своим нежным голоском.

– Майкл Аркадьевич, вам порааа… домой.

Ну а потом, подрассчитав, когда клиент созреет окончательно, Лена пригласила его к себе домой на ужин со свечами, который уже гармонично закончился в спальне.

Ну вы, наверное, поняли, что эти "сердечные приключения" я придумал. Меня не было ни в их спальне, ни в Мишкином офисе. И поэтому всё могло произойти куда проще: на каком-то корпоративе Мишка упился до чёртиков, и некая Леночка "сволонтирила" отвезти Мишку домой, где, собственно, и задержалась. Это, так сказать, второй вариант. Две совершенно противоположные, полярные последовательности событий. Скорее всего, всё было ни так и ни эдак, где-то посередине, потому что на полюсах никто не живёт, а все интересные события происходят ближе к экватору.

Так что, повторяю. Историю эту сердечную я не знаю, но не думаю, что Лена была какой-то сильно расчётливой. Да и много тут в делах сердечных не рассчитаешь. Просто любви никакой особой у Мишки к жене не было. Просто в своё время Ольга, тогда ещё Мишкина девушка, "ломалась" меньше других и потому забеременела. Ну а Мишке, как настоящему советскому джентльмену, пришлось из-за этого быстро на ней жениться.

Ну, а события развивались дальше. Мишка посещать тёщу бросил, стал звонить жене всё реже. Разговаривал коротко и сухо, больше осведомляясь о собаке, чем о жене и дочке. На звонки почти не отвечал, всё время ссылаясь на занятость и тому подобное. Жена, естественно, заподозрила что-то неладное и решила как-нибудь невзначай попытаться всё выяснить. Но не желая раскрывать маме свои подозрения, просто позвонила ей и сообщила, что, мол, Миша мой так занят, так занят. Жалуется, что не может выбраться на обед к маме, покушать его любимого борща. Естественно, ничего не подозревающая старушка-мама в воскресенье утром отправилась через пол-Москвы к Мишке. Мишка тогда открыл дверь своей замечательной, двухкомнатной квартиры. Совершенно обалдевший, ничего не понимая, выслушал монолог о борще. Тёщу в квартиру не пустил, сославшись на беспорядок. Кастрюльку борща всё-таки взял, пообещав вернуть её в ближайший выходной, и потом, разгневанный, звонил жене, ругаясь, что она подсылает к нему шпионов. А ещё через полгода явился в Америку к жене, умоляя её дать развод. Не знаю, что такого мог наобещать Мишка, тем более, что никаких богатств у него не было. Просто пожалела Ольга, наверное, Мишку, как когда-то давно в студенческие времена, и снова отдала ему то, что он просил…

И теперь, ещё спустя полгода, мы собирались к Мишке то ли на смотрины, то ли "обмыть" Мишкино новое приобретение.

Собрались мы все почти что вовремя, без обычных опозданий на полтора часа, потому что всё ж таки было любопытно взглянуть на то, что Мишка привёз.

Когда я вошёл в его апартамент, почти все уже собрались. И я тогда увидел слегка суетящуюся на кухне девушку. Девушка действительно была "загляденье". Слегка выше среднего роста. На каблуках она была, пожалуй, повыше Мишки. Красивое личико. Тёмные каштановые волосы и очень приятный звонкий голосок. Я немножко даже порадовался за Мишку, потому что боялся, что его "охомутает" какая-нибудь блондинка с сиплым пропитым голосом. У меня почему-то идиосинкразия на блондинок. Вероятно, тлетворное влияние американских шуток.

Эту же девушку можно было спокойно выпускать на конкурс "мисс Россия".

"Мальчики" – как называют нас наши женщины – вертелись на кухне, возле Мишкиной новой жены, словно прицениваясь и заодно подумывая на тему, не последовать ли, в конце концов, Мишкиному примеру. Жёны же, напротив, держались в отдалении, словно не принимая похитительницу, выражая солидарность с ушедшей в небытие Ольгой.

Вскоре явился Игорь с женой. Потом ворвался запыхавшийся Женька вместе со своим вечным компьютерным чемоданчиком. Можно было садиться за стол. Мишка не стал испытывать кулинарные способности жены и просто закупил все блюда в китайском ресторане. Так что всё было почти, как всегда. Водка – "Абсолют" – шведская, еда – китайская, вино для дам – калифорнийское. Упились все достаточно быстро. Каждый хотел произнести тост, вручить подарок. Женщины тосты, естественно, не произносили из солидарности к Ольге. Но и они, в конце концов, раскраснелись, разговорились и, пожалуй, уже более тепло относились к Лене. Лена корректно помалкивала. Так что Мишке впору было праздновать победу – Лену приняли в коллектив.

После еды, но в перерыве перед "сладким", Мишка решил показать фотографии свадеб. Да, свадеб было две. Одна в России, другая – скорее, просто регистрация – здесь, в Америке. Мы сгрудились возле компьютера. Мишка сидел в кресле, листая фотографии. Рядом стояла Леночка, радостно давая пояснения к очередной фотографии.

Вот он, Мишка, в тройке с бабочкой. Вот она, невеста, в белоснежном платье. А вот – её гордость. Лена прямо захлёбывалась от восторга. Леночка и Мишка, счастливые, улыбающиеся, стоят рядышком. Возле неё – православный священник в своей золочёной ризе. А рядышком с Мишкой, по правую руку – раввин. Тоже всё, как положено: в чёрной шляпе с пэйсами, с талмудом под мышкой. Над ними всеми возвышаются расписные воротца со всякими жар-птицами и тройками, гармонично переходящими в еврейские письмена. Мишка гордо сообщил, что всё это организовывала Леночка, и радостно подивился её изобретательности. Конечно, по мне – всё это выглядело слегка weird, очень по-голливудски. Но всё же весьма оригинально.

Потом ещё полистали московские фотографии и перешли к американскому циклу. Завидев Сити-Холл со знакомыми лестницами, кто-то задал вопрос:

– Зачем второй раз регистрироваться? Вы что – не женаты?

– Да нет, – сообщил Мишка, – Лена приехала сюда по визе невесты.

– Почему? Женька, объясни! Ты понимаешь что-нибудь?

Женька – это как бы наш адвокат – лойер. В Союзе он закончил юридический. Работал там, правда, непонятно где, особенно в годы разрухи. Но по приезде сюда занялся своей адвокатской карьерой. Без особых успехов, к сожалению. Что-то закончил, но всё никак не может сдать какой-то борд и поэтому работает «лигал-ассистент» – это что-то вроде секретаря у какого-то лойера. Делает работу адвоката, а получает гроши – как постоянно жалуется Женька.

– Всё правильно сделали! – авторитетно заявил Женька.

Он был уже хорошо поддат, но ещё кое-как соображал и был страшно горд, что наконец-то обратились к его лойерскому опыту.

– Американскую визу для невесты – Кэй ван – оформить – раз плюнуть, – сообщил он. – А то пока там будешь разбираться со всякими справками, загсами и прочим. Эту ж клоунаду к делу не пришьёшь! " – выпалил он, имея в виду фотографию со священником и раввином.

Его последнее замечание неприятно резануло слух, особенно на фоне той гордости, с какой Леночка описывала свою свадьбу Лена даже немного осеклась, но потом, пересилив себя, вернулась к своему рассказу. Мишка уже демонстрировал фотографии из местного Стит-Холла. Мишка был в костюме попроще. Лена всё в том же свадебном платье. По общему виду фотографии сходили за папу и дочку перед свадебной церемонией. Собственно, по возрасту это было почти правдой. Мишка был старше своей невесты лет на двадцать. Впрочем, ни Мишку, ни Лену это абсолютно не смущало. Мишка перелистнул ещё фотографию, и мы увидели наших молодожёнов в компании какой-то странной пары. Я бы назвал их weirdo. Растатуированная с головы до ног, парочка была одета в открытую одежду, специально демонстрируя все детали татуировок. В мочки ушей жениха были вставлены здоровенные чёрные кольца, как у воинов африканских племен. Девушка же удовлетворилась небольшой подковкой в носу.

– Неправда ли, очень мило, – щебетала Леночка, – у нас свидетелей не было, и мы попросили сфотографироваться с нами вот эту вот пару.

– Да-да. Леночка у меня такая выдумщица, – гордо произнёс Мишка, с восхищением глядя на свою жену. Фотографии кончились. Мы вернулись за стол, всё ещё обсуждая оригинальности русской и американской свадеб.

И тут нежданно-негаданно влез Женька. Он уже практически "не вязал лыка". Но лойерская его сущность никак не хотела засыпать.

– А пренапчуал агримэнт вы оформили? – обратился он то ли к Мишке с Леной, то ли ко всем собравшимся.

– А что это такое? – спросил Мишка.

Женька лишь презрительно махнул рукой, показывая своё лойерское превосходство.

– А это чтоб тебя как липку не обобрали! – победно прокричал Женька. – А то вот столько таких вот случаев было! Дайте я пару историй расскажу из нашей практики.

– Заткнись, Женька, пошёл нахрен! – закричал кто-то из-за нашего стола. – Сейчас по рылу схлопочешь.

Но Женька уже вошёл в раж. Отбиваясь от рук, пытающихся вытащить его из-за стола, Женька продолжал то ли выкрикивать, то ли повествовать свои жизненные истории.

На Лену было жалко смотреть. Она сидела молча, кусала губы, уставившись в тарелку. Наконец-то Женьку выставили из-за стола и отправили в ванную умыться и протрезветь. Однако мир и спокойствие за нашим столом продлились недолго. Через минуту Женька выбрался из ванной и на подгибающихся ногах опять устремился к молодожёнам. Вероятно, сейчас Женька видел в них своих клиентов и боялся упустить. Он добрался до стола. Шлепнул перед Мишкой свою визитную карточку и заорал:

– Когда будете разводиться, прямо к нам. Оформим всё в лучшем виде.

Лена выскочила из-за стола и бросилась к входной двери. Потом, сообразив, что бежать-то всё равно некуда, рыдая, метнулась в спальню. Наши женщины тоже, как по команде, выскочили из-за стола. Если в начале нашей вечеринки им хотелось слегка наказать самозванку, то теперь женская солидарность оказалась выше семейных неурядиц. Женьке надавали оплеух и выкинули за дверь. Туда же полетели его курточка и бесценный компьютерный чемоданчик. Потом все женщины устремились в спальню. Из-за закрытых дверей лишь доносились сдавленные рыдания и обрывки фраз. "Люблю, люблю, и почему вы мне все не верите!"

Потихоньку рыдания стихли. Наши женщины, словно мамы-наседки, отвели Леночку в ванную, смыли растёкшуюся тушь, привели в порядок и усадили на место. Разговор уже не клеился, но просто подняться и уйти, после того что случилось, было бы неудобно и некрасиво. Да к тому же мы ещё не попробовали сладкое. Леночкину шарлотку, яблочный пирог, который так расписывал Мишка.

Все сидели, перебрасываясь случайными фразами, пока кто-то не заговорил насчёт машины. И опять все тогда загалдели, обсуждая оптимальные варианты покупки автомобиля для Леночки. Вариант покупки подержанной машины, "которую не жалко", Мишка сразу отверг.

– Моя жена не будет ездить на старой машине, – отрезал он.

Вариант покупки дешёвенькой и надёжной Тойоты Короллы тоже не вызывал большого восторга.

Обсуждались и другие варианты. Леночка уже совсем успокоилась. Глаза высохли. Она молчала и, навострив ушки, внимательно слушала. Всё происходящее напоминало ситуацию, когда ребёнка только что отшлепали и теперь "провинившиеся" родители решают, какой же новой игрушкой наградить своё чадо.

Наконец, взял слово Лёнечка. Лёнечка в нашей компании самый "продвинутый", самый успешный. Он вице-президент в одной, как он уверяет, международной корпорации. На самом деле, Лёнечка просто любит "пофарсить". Это у него с детства. Вице-президент он только на своей визитной карточке, на которой его имя и должность вице-президента напечатаны большими буквами. Название компании – мелкими. И правильно, потому что в переводе на нормальный язык эта компания есть не что иное как "Рога и копыта". Но для Лёнечки это не важно, как не важно и то, что в подчинённых у него нет ни одного человека. Главное – это внешний лоск.

– Так вот, – сообщил Лёнечка, – любая уважающая себя семья должна иметь две машины. Первая – семейная – Мерседес-внедорожник, на котором не стыдно и по городу поездить, и чисто утилитарно поехать в горы на лыжах покататься. Другая – должна быть хорошая спортивная машина.

По сути, Лёнечка сейчас описывал автопарк своей семьи.

– Спортивных машин есть много, разных и неплохих. Но лучше других, конечно же, машина Ауди ТТ!

Лёнечка совсем недавно приобрёл эту машину и теперь желал ею прихвастнуть.

– Красивая, надёжная, удобная, мощная. А каков звук двигателя! Над этим немецкие инженеры особо поработали. Подъезжаешь куда угодно, и люди тут же на тебя завистливо оглядываются.

Насчёт этой машины я имею абсолютно противоположное мнение. Машина – дрянь. Катался я на ней, когда Лёнечка меня куда-то подвозил. Сидишь низко, задница словно на дороге. И вообще непонятно, ты сидишь или лежишь. Две двери. Влезать, вылезать неудобно.

Но я, естественно, сидел и молчал. Во-первых, у меня никто не спрашивал, а хвалиться своей старенькой Хондой было явно не к месту.

– Машина у меня здесь, внизу, – гордо сообщил Лёнечка. – Можно посидеть, посмотреть, сделать тест-драйв.

– Какой ещё тест-драйв! – закричала Лиза, Лёнечкина жена. – Ты ж бутылку водки уже выпил. Как домой поедем. Ты что – не мог взять сюда Мэре? Я твою машину со стыком водить не умею!

– Ладно, – отмахнулся Лёнечка. – Доедем как-нибудь. Сейчас просто посмотрим, посидим в машине.

Несколько человек, включая Леночку, вышли из-за стола и выскользнули за дверь. Ещё через несколько минут мы услышали невозможный ни с чем перепутать рёв удаляющейся спортивной машины.

– Уехал-таки, дурак! – с беспокойством сказала Лиза.

Входная дверь открылась, и на пороге показалась группка наших ребят.

– Маленький тест-драйв, – виновато сообщил Игорь.

Мы посидели ещё минут десять. Мишка начал слегка беспокоиться, прислушиваясь к звукам снаружи.

– Где же их носит! – то ли спросил, то ли объявил он. В ту же секунду раздался телефонный звонок. Мишка взял трубку и растянуто произнёс: "Аа-а-лёоо". Потом его лицо побледнело. Он оторвал трубку с телефоном от уха и лишь прошептал:

– Они попали в аварию.

– Что, где? – наперебой зашумели ребята.

Но Мишка уже ничего не соображал. Он впал в ступор, стоял неподвижно, всё так же держа телефон в полуметре от уха. Первым очнулся Игорь. Он подскочил к Мишке, вырвал у него телефон и закричал в трубку:

– Слушаю, что случилось.

Что произошло, мы не понимали, потому что Игорь лишь отрывисто произносил:

– Хорошо, хорошо, понял, понял… Сейчас выезжаю! – громко сказал он, заканчивая разговор. Потом похлопал себя по карманам и обратился к жене: – Надя, дай ключи.

– Не дам! – закричала Надя. – Ты же пьян, бутылку водки выпил. Куда поедешь?

– Дай ключи! – заорал Игорь. – Спасать надо, срочно!

– Не дам! – отрезала Надя. – Ещё одного трупа не хватает!

Начавший приходить в себя, Мишка завыл дурным голосом:

– Что случилось? Только правду скажите!

– Заткнись, дура! – уже вне себя орал Игорь. – Что ты несёшь! Какие трупы! Все живы! Дай ключи.

Я выскочил из-за стола.

– Поехали. Только дорогу показывай. Я здесь плохо ориентируюсь.

Мы скатились по лестнице, влетели в мою машину и быстро покатили по тёмным улицам. Игорь вкратце пересказывал только что произошедшую историю. Лёнечка с Леной погоняли по улицам, по хайвэю. Потом уже собрались домой, и Лёнечка тут предложил самой Лене повести машину, оценить, так сказать, все её прелести. Лена начала разворачиваться. Перепутала заднюю скорость с передней и случайно нажала на газ. Машина рванула и впилилась в зад какому-то ржавому минивэну, стоящему перед гаражной дверью какого-то дома. Они не побились, были пристёгнуты, да и скорость-то было никакая. Но достаточная, чтобы переломать передок и вывернуть переднее колесо. Переднее колесо стояло едва ли не под 90 градусов к движению. Лёнечка попытался сбежать с места происшествия. Машина-то спортивная, заднеприводная, задние колёса крутятся. Но переднее колесо не давало ехать. Так что юзом они проехали метров сто, завернули за угол и теперь где-то там прячутся, ожидая, что сейчас явится полиция. Лёнечкины проделки тянули на большие проблемы. Пьяная авария, попытка сбежать обеспечивали Лёнечке ночку в полицейском участке. Да и Леночке было б тоже несдобровать. Полиция не будет долго разбираться. Руки за спину, наручники и приятное завершение медового месяца в камере с уголовниками и просто пьяной публикой, прихваченной за Ди-Ю-Ай.

Мы свернули на нужную улицу. Она была пустынной – несколько машин, припаркованных на обочине. А вот и Лёнечкина гордость – спортивная машина с четырьмя колечками, разбитым носом и вывернутым наружу колесом.

Мы остановились рядом. Где же они? В ту же секунду из тени стоящего рядышком дома отделились две тени и устремились к нам. Туфля на высоком каблуке слетела с Леночкиной ноги. Лена попыталась её подобрать, но Лёнечка схватил её за руку и едва ли не волоком потащил к машине. Перепуганные до смерти, они влетели в машину, уже на ходу захлопывая дверь.

– Быстрее, быстрее! – истерически орал Лёнечка.

– Ну да, – возразил я, – ты хочешь, чтобы нас остановили за спидинг и заодно поинтересовались, кто машину там бросил?

Лёнечка осёкся. Мы медленно, останавливаясь на всех стопах, ехали домой. Лёнечка лишь тихо бубнил, что нечего садиться за руль, коли водить не умеешь. Леночка молчала и лишь потирала руку.

Вот, наконец, уже знакомый нам апартамент-комплекс. Мы въехали внутрь двора.

– Надеюсь, ты хоть сейчас сумел оценить все прелести моей машины, хоты бы в деле эвакуации пострадавших? – попытался сострить я. – Как бы вы запрыгивали в твою машину с двумя дверьми?

– А туфлю можно было подобрать, – в тон мне заметил Игорь, – всё ж таки вещественное доказательство.

Леночка наш юмор уже не оценила. Мы поднялись на второй этаж и вошли в Мишкин апартамент. Мишка бросился к Леночке с криком: "Как я переживал", – и попытался обнять её. Леночка лишь холодно отстранилась, прошла в ванную и заперлась там. По всей видимости, наш "весёлый" вечер, или как мы там его обозвали – "смотрины", был закончен. Это уже понимали все. Гурьбой мы повалили к выходу. Леночкину гордость – сладкую шарлотку – мы так и не попробовали.

– В другой раз, – пообещал Мишка, выпроваживая народ.

Здесь можно было бы остановиться и поставить жирную точку или добавить заключительную фразу из русских народных сказок, типа «и стали они жить-поживать и добра наживать" или что-нибудь другое – «и прожили они, душа в душу, 100 лет и 100 дней и умерли в один день и один час." Но дело в том, что 100 лет с той поры ещё не прошло. Все слава богу живы-здоровы, да и в Америке тебе никто не позволит просто так вот "жить-поживать". Ну и ещё, может, заинтригованный читатель возьмёт да спросит: "Ну а дальше-то что было?"

Так что, давайте-ка продолжим…

Часть 2. Расплата

Со времени той самой, не очень удачной вечеринки прошло года полтора. Как-то вечером сидел я у себя в апартаменте, щёлкая каналами телевизора, как кто-то позвонил в дверь.

"Кого ещё могло принести?" – удивился я и пошёл открывать.

На пороге стоял Мишка. Выглядел он прекрасно. Намечавшийся ещё несколько лет назад животик полностью исчез. Из-под футболки выглядывала мускулатура. Сказались ежедневные полуторачасовые тренировки в спортзале. Его компания World Informatik имела в своём здании джим, в котором в любое время могли заниматься сотрудники. Мишкины волосы были качественно покрашены в чёрный цвет. Не отличишь от натуральных. Так что Мишка мог сойти уже не за Леночкиного папу, а за старшего брата. В крайнем случае, за слегка пожилого бойфренда.

– Выпить есть? – без обиняков начал Мишка.

– Пива?

– Чего-нибудь покрепче. Можно без закуски.

Я налил Мишке рюмку коньяка. Он залпом проглотил его.

– Случилось что-нибудь?

– Случилось, – сообщил Мишка. – Это я, дурак, во всём виноват! – всхлипывая, продолжил он и начал рассказывать.

Тут я не буду размазывать Мишкины сопли по бумаге и в двух словах опишу, что случилось за последние полтора года.

Леночка с Мишей стали жить нормальной эмигрантской жизнью. Леночка сдала на права. Ей купили нормальную машину, всё-таки Тойоту Короллу. Начала посещать курсы английского языка. Английский пошёл у неё здорово. Всё-таки в 25 лет всё учится гораздо легче, чем в 40 или в 50. Занялась хозяйством и стряпнёй. В смысле – научилась разогревать замороженные обеды, а также ездить за покупками по магазинам, чтобы на следующий день возвращать их обратно. По вечерам она ждала мужа, чтобы поужинать, обсудить текущие дела и поговорить о планах на будущее. По выходным они гуляли по ближайшим паркам. Катались на велосипедах. Вечером по субботам, у них давно это было заведено, ужинали вдвоём при свечах. Продолжалась эта идиллия где-то с год, а потом Лена заметно заскучала. Ужины при свечах, а также прогулки под луной ей осточертели. Мишка попытался разнообразить быт путём каких-то дополнительных развлечений – ввести культурную струю в их идиллию. Ничего хорошего здесь, правда, не получилось. Лена была не в восторге от русских концертов, где средний возраст зрителей лет 60, да и тематика этих русских заезжих юмористов типа Жванецкого сильно напрягала. Попытались влиться в американскую культурную жизнь. Опять же без результата. Сходили на концерт Кристины Агилеры. Но Мишке это самому не понравилось. Кругом молодёжь. Орут, веселятся, танцуют. Леночка тоже сбежала в проход танцевать. А Мишке-то что делать? Танцевать вместе со всеми? Глупо. Всё равно, что синьор ситизен на танцплощадку выполз. Ему б лучше сидеть среди своих, аплодировать плоским шуткам Жванецкого. Так что вопрос стал ребром, прямо по Чернышевскому: "Что делать?"

Тут собственно две вещи – либо заводить детей, либо начинать Леночке трудовую деятельность. Детей заводить Мишка категорически не хотел. Так что выбора, собственно, и не было. Английский язык у Леночки уже вроде "ничего". Компьютер вроде как знает. Всё ж таки не зря у Мишки в Москве в офисе работала. То есть могла отослать Мишке e-mail с концовкой "Love you" и «приаттачить» свою фотографию в неглиже. Так что Мишка сработал Лене приличное резюме и начал его по компаниям рассылать. И действительно, телефон в их квартире начал временами позванивать. Тут я перейду на Мишкину прямую речь, поскольку тут он хорошо описал, что произошло.

– Назначено ей, значит, интервью на завтра. Я ей говорю: "Сиди, готовься. Если что непонятно, звони мне, объясню». Приезжаю вечером и вижу. Вместо того чтобы сидеть с книжками, она съездила в Мэйсис, накупила кучу одежды, мерит всё, вертится перед зеркалом. Я ей говорю: «Ну ты бы посидела хоть чуть-чуть, к завтрашнему интервью бы подготовилась».

А она смеётся и говорит: "Так вот я и готовлюсь».

Я ей опять: "Ну возьми почитай хоть что-нибудь попроще, ну хотя бы QA для идиотов».

Она как разозлилась на меня, повернулась и говорит: "Если в этом доме и есть идиот, так это ты! "

Ну я не выдержал, кричу: "На что это ты намекаешь?"

Ну и выдал ей на всю катушку. Ну она мне тоже наговорила. Короче, хлопнул я дверью и ушёл. А теперь не знаю, что делать.

– А я-то тут при чём? – я спросил Мишку. – Ты ссорился, ты мирись.

– Да не могу я, – чуть не плача прохрипел Мишка, – я звоню, а она трубку тут же бросает. Ну будь другом, позвони, объясни, – начал упрашивать Мишка. – Она тебя уважает, можно сказать, любит с тех пор, как вы с Игорем её на той вот вечеринке спасли.

– Ну, хорошо, – согласился я. – Давай телефон, позвоню.

Мишка услужливо набрал номер и передал мне трубку

– Леночка, это вы? – вежливо и почти официально начал я. – Можно с вами поговорить?

– Конечно, можно, – кокетливо сообщила Леночка. – Я всегда вам ужасно рада. Почему вы к нам не заходите?

– Да знаете ли, – смутился я, – дел всегда всяких полно. Работа и прочее.

– Понимаю, понимаю, – по-актёрски сообщила Леночка. – Миша у вас? Это он вас просил позвонить?

– Да не в том дело, – продолжил я. – Просто ссора у вас вышла из-за ерунды. Он ничего плохого не имел в виду. Просто есть такая серия книжек в Америке, жёлто-чёрного цвета, где всё просто и понятно объясняется. И называются они всегда одинаково: что-нибудь для идиотов. Ну и книжка по вашей специальности тоже – «QA для идиотов».

Я замолчал, ожидая ответную реакцию Леночки.

– А… – протянула Леночка, – тогда понятно. Ну хорошо. Тогда скажите Мишутке, что я на него больше не сержусь.

– А это вы ему уж сами скажете, – ответил я и протянул Мишке трубку.

Мишка стоял рядом, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, словно в очереди в туалет в пивнушке. Он выхватил у меня трубку.

– Да, да. Дурак я набитый, – доносились обрывки фраз. – Ласточка ты моя, солнышко ты моё. Бегу! Лечу!

Он рванулся к выходу. На пороге уже обернулся и бросил мне:

– Спасибо друг. Я знал, что ты меня выручишь! – Потом замолк и то ли в шутку, то ли всерьёз сообщил: – Женить тебя надо. У моей Лены в Москве такие подруги есть. Красавицы. Пальчики оближешь. Короче, займёмся тобой обязательно!

– Непременно! – подтвердил я. – Ты только вот позвони завтра, сообщи, чем интервью кончилось.

– Обязательно! – прокричал Мишка и исчез за дверью.

Он не позвонил ни завтра, ни послезавтра. Но позвонил через две недели и, захлебываясь от восторга, закричал:

– Я не забыл тогда. Просто решил дождаться результатов. И, представляешь, невероятно. Три интервью – три предложения на работу!

– Да, невероятно, – подтвердил я. – У тебя жена, оказывается, не только красавица, но и умница, и большой специалист.

– Точно! – подтвердил Мишка, так и не поняв иронии. – Счастливый билет, можно сказать, вытянул. Ну ладно. Бывай, заходи, не теряйся.

С той нашей встречи прошёл, наверное, ещё годик. И снова вечером раздался входной звонок.

"Опять Мишка», – подумал я и пошёл открывать дверь.

На пороге стоял радостный и поддатый Женька.

– Всё, сдал! – с порога заорал он. – Борд сдал. Теперь я настоящий лойер!

Он оттолкнул меня и ворвался в комнату.

– Выпить надо, отметить это дело! – продолжил он и без спросу полез в шкаф.

Он вытащил бутылку коньяка, не найдя рюмок, плеснул коньяк в кофейные чашки. Мы хлебнули коньяку.

– Всё, завтра же пойду к шефу и плюну в его поганую рожу Хватит издеваться! – радостно продолжал он.

– Ты сначала найди другую работу, а потом плюйся, – попытался вразумить я его.

– Теперь уж найду точно, – сообщил Женька и снова заорал. – Давай пойдём к кому-нибудь, хоть как-то отметим. Ну, хоть к Мишке, например. Он тут недалеко живёт.

– Можно, – согласился я, решив, что в компании будет веселее. – Позвонить только надо.

– Не надо! – отрезал Женька – А то он начнёт отнекиваться. Возьмём и придём, не выгонит же.

Определённый резон в словах его был. Я быстренько оделся, и мы выскочили на улицу.

Открыл нам Мишка. Не совсем приветливо выслушал Женькину новость, но всё же провёл нас на кухню. Бутылка коньяка у нас была с собой. Бутылку водки достал Мишка и поставил разогреваться замороженные обеды.

Мы сидели, по обыкновению трепались, строили Женькины планы на будущее. Мишка уже тоже перестал хмуриться, развеселился.

– Лена-то где? – спросил я.

– В офисе задерживается. Говорит, работы много, – сообщил Мишка.

Мы допили коньяк. Начали бутылку водки. Время уже приближалось к одиннадцати. По-вежливому, можно было б валить по домам. Но Мишка не гнал, Лены всё равно не было, сидеть было приятно.

Наконец послышался звук ключа открывающей дверь, и на пороге появилась цветущая Леночка. Мишка поднялся и тут же бросился к ней.

– Ты где была? – сходу выпалил он.

– Не на Луне, на работе! – попыталась отшутиться Леночка.

– А я, между прочим, звонил, – продолжал Мишка, переходя уже на более высокие тона. – Почему не брала трубку?

– А я что – на месте сижу, дожидаюсь, когда мой муженёк позвонит? – в тон ему ответила Лена.

– А мобильный телефон?

– А мобильный телефон у меня разрядился, – тут же нашлась Леночка.

Мишка на секунду задумался, словно не зная, чем крыть. И вдруг, принюхавшись, закричал:

– А вином от тебя почему пахнет?

– А от тебя водкой несёт! – отрезала Лена.

– Так мы с друзьями Женькин борд отмечаем.

– А мы отмечали окончание проекта! – нашлась Лена.

– Какого ещё проекта! – заревел Мишка. – Ты же неделю назад говорила, что вы отмечали начало проекта!

– Только не устраивай мне сцены ревности. Друзей бы своих постеснялся! – визгливо прокричала Леночка и юркнула к себе в спальню.

Мишка бросился за ней.

– Отпусти руку, дурак, мне больно. Синяки оставишь! – лишь услышали мы крики Леночки, переходящие в глухие рыдания.

Потом ещё через несколько мгновений послышался виноватый Мишкин сбивчивый говор.

– Прости меня, солнышко. Прости меня, ласточка. Это всё ж от любви к тебе…

Мишкин монолог всё так же прерывался Леночкиными глухими рыданиями и обрывками фраз.

– Всё кончено. Надоело. Завтра же уезжаю к маме.

Мы похватали наши вещички и выскочили на улицу. Возле машины мы остановились покурить и обсудить только что увиденную сцену.

– Ты знаешь, – сказал я, – я тут анекдот вспомнил, по-моему, очень подходящий.

– Давай, рассказывай, – заинтересовался Женька.

– Ну, спорят трое мужиков, у кого жена больше зарабатывает, – начал я. – Один говорит: «У меня жена – профессор», – другой говорит: «У меня жена – академик». А третий говорит: «А у меня жена на секретном заводе работает. Их там специально водкой поят, чтобы ничего не помнили. Вот она и приходит каждый день пьяная, ничего не помнит. Но деньги хорошие приносит».

Женька начал так ржать, что окна в комплексе пооткрывались, и оттуда начали высовываться головы, привлечённые Женькиными воплями.

– Классный анекдот! – сообщил Женька. – Сейчас пойду Мишке расскажу.

Я ухватил его за ворот.

– Не вздумай! – заорал я. – Ты однажды тут скандал устроил. Лучше я тебя домой отвезу. За машиной завтра ко мне на автобусе приедешь.

– Ну, ладно, – согласился идиот Женька, устраиваясь на переднем сиденье моей Хонды. – Мишке не буду рассказывать. Но всем нашим ребятам точно расскажу.

Прошло ещё годика три. Мишка совсем отбился от коллектива. Да и мы тоже встречались всё реже. Дела, у семейных дети почти взрослые. Новые проблемы. И вот однажды, проходя мимо детской площадки, я увидел Мишку.

Я вошёл в воротца и приблизился к нему. Мишка поздоровался со мной, хотя и без особого энтузиазма. Выглядел Мишка неважно. За три года он сильно пополнел и обрюзг. Набрал не меньше 30 фунтов. Живот теперь явно вываливался из-за пояса. Усталое лицо, мешки под глазами. Краситься Мишка перестал, и теперь уже сильно поредевшие волосы приобрели серовато-пепельный оттенок.

– Работаешь? – спросил я, не зная, о чём говорить.

– Работаю, всё там же, – безучастно произнёс Мишка. – Проект наш русский прикрыли. Всё переводят в Индию. Посмотришь вокруг на работников – всё черным-черно. Меня пока ещё держат, но не знаю надолго ли.

– А Лена как? – начал я.

Мишка лишь отмахнулся, давая понять, что говорить на эту тему не желает. Мы ещё немного помолчали.

– Ну дочку хоть покажи, – попросил я.

Мне говорили наши, что у Мишки пару лет назад родилась девочка. И Мишка вдруг неожиданно оживился.

– А вот она… Лизонька! – позвал он. – Или Лайзочка, по-американски, – пояснил Мишка. – Мы её в честь моей мамы назвали.

Я посмотрел на Мишкину дочку. Дивная девочка, красавица. Слегка раскосые глазки на смуглом точёном личике. Мишка мой пристальный взгляд расценил по-своему.

– У Лены в родне татарские корни, – пояснил Мишка. – Она мне об этом говорила.

Потом он немного помолчал и вдруг выпалил.

– Я знаю, о чём вы все там говорите! Мол, поделом. Так знайте. Мне всё равно, от кого моя дочка. Потому что она моя, и никто мне больше не нужен!

И словно в подтверждение его слов к Мишке подбежала его Лизонька-Лайзочка, протянула ему свои ручонки и закричала:

– Папа, папа!

Мишка подхватил дочку на руки и начал гладить её с какой-то совершенно не свойственной Мишке нежностью.

И тут я понял, что было нужно Мишке, что он искал все годы. Ему лишь хотелось, чтобы его кто-то любил. Ни за что-то, а просто так. Просто за то, что он есть.

Забастовка

Не знаю, как это происходило в других местах, но после приезда в Америку наши эмигранты некоторое время пребывали в состоянии эйфории. Длительность этого, как бы по-научному сказать, эйфорического синдрома разнилась очень сильно. Одним эйфории хватало на два дня, другим – на две недели. Кое-кто задерживался в этом состоянии два месяца. Некоторые продолжали пребывать в эйфории два года. Ну, а самые непреклонные оставались в эйфорическом синдроме следующие 20 лет. О крайностях, в виде двух дней и двадцати лет, мне писать не хочется, поскольку это больше похоже на "клинику" с сопутствующими прочими медицинскими показаниями. Всё же прочее можно отнести к норме. Просто такое вот радостное состояние продолжается до тех пор, пока тебя жизнь по башке не стукнет.

Но так уж случилось, что моя жена Ирина задержалась в таком радужном эйфорическом состоянии на целый год. До тех пор, пока её не выгнали с работы, на которой, как говорится, "только жить да радоваться". Работа была чистая, удобная, приятная. Коллектив был тоже что надо – дружный, сплочённый. И выгнали её оттуда, что называется, ни за что. "Ни за что" – это абсолютно в прямом смысле, потому что за что бы она там ни бралась, у неё ничегошеньки не получалось. Ну, а что вы хотите? Работать компьютерщиком совсем не легко, учитывая то, что в Советском Союзе такое вот "чудище" как компьютер она в глаза не видывала.

Так что пришлось ей слегка охладить свой пыл и начать думать о том, что она, собственно, как бы умеет делать. Делать она тоже ничего особенного не умела, но тем не менее был в загашнике совсем недавно полученный в Союзе диплом зубного врача и умение учиться на пятёрки.

Так что вполне логично было начинать свою американскую карьеру где-то в зубной области. Так что, сдав какие-то простенькие экзамены про зубы, она получила диплом ассистента дантиста и начала подыскивать соответствующую работу. Работа нашлась относительно быстро в одной здоровенной, по американским меркам, зубной поликлинике.

Тут, наверное, какие-то продвинутые знатоки американской жизни попытаются подловить меня на вранье и скажут, что поликлиник в Америке не бывает, а бывают лишь дантисты-одиночки, оказывающие зубные услуги в своих частных кабинетах. На это я вам могу лишь ответить то, что в Америке всё бывает, а также, что в Америке и не такое бывает.

Просто жил да был на свете зубной доктор по фамилии Беркович. Пилил, сверлил зубы, мастерил коронки. А потом ему пришла в голову нормальная капиталистическая идея. Пусть, мол, зубы пилит кто-нибудь другой, а он будет этот процесс пиления организовывать. Но это вот легко сказать, но трудно сделать. Нужно, чтобы не получилось, как у Остапа Бендера в его Черноморской конторе "Рога и копыта", когда накладные расходы съели всё. Здесь нужны новые идеи. И вот идеи пришли.

Во-первых, по своему опыту доктор Беркович знал, что есть у дантиста масса работ, которые лишь отнимают время и с которыми может легко справиться ассистент. И вот появилась на свет такая вот организация производства. Один врач-дантист работает на два кресла, а ассистенты доделывают то, что не успел доделать доктор. Ну, а такие вот мелочи – типа сопли, слюни, слёзы утирать и сладким голосом уговаривать потерпеть – это для продвинутого ассистента и вовсе дело простецкое.

Вторая блестящая идея доктора Берковича состояла в том, чтобы платить докторам и ассистентам по минимуму. Ну, а третья идея – это поставить над работниками парочку надзирателей, чтобы следили за тем, чтоб все работали споро, весело, с огоньком. Чтоб доктора бегали между креслами точно спринтеры, ну и ассистенты работали им под стать.

Ну вот, собственно, это и были три слона, на спинах которых держалась зубная клиника доктора Берковича. Надзирателем над врачами, так сказать, "правой рукой" был доктор по фамилии Кастанза, что, впрочем, Ирины никак не касалось. А вот "левая рука" доктора Берковича, молодая женщина по имени Сюзан, имела к Ирине самое прямое отношение.

Впрочем, не только к ней одной. Она была поставлена начальником вспомогательного персонала с задачей держать этот разношёрстный народ в узде. Вот она и держала в соответствии со своими понятиями. Ирину она ежедневно доводила до слёз своими придирками и нотациями. Впрочем, очевидно не её одну. Просто мужчины-ассистенты не плакали, а другие девочки-ассистентки к придиркам Сюзан уже привыкли. Ирина же привыкнуть к такому хамскому обращению никак не могла, и потому всё, что она могла сделать, это лишь утирать слёзы и мечтать, точно какой-нибудь маленький мальчик, которого постоянно обижает главный хулиган его подъезда: "Вот вырасту, стану сильным, встречу этого хулигана, ухвачу за шиворот и…" Но дальше в голову ничего не шло, потому что Ирина уже давно выросла, и кроме того в Америке начальников бить не полагается.

Ну, вот такие вот непростые отношения с начальством. С коллегами же, наоборот, всё было распрекрасно. Коллектив ассистентов подобрался интернациональный, на редкость живой, доброжелательный, интересный и необычный. Из интересных – это ещё парочка русских. Девушка Марина и мальчик Вадим. Впрочем, где только в Сан-Франциско русских не встретишь. А из необычных – это бывшие доктора и дантисты, занесённые странным ветром в клинику доктора Берковича. Работал там в качестве ассистента бывший патологоанатом, лишённый своего диплома-лицензии. Чем и как мог провиниться врач, вскрывающий трупы, остаётся загадкой. Работали там ассистентами муж и жена из Индонезии. Тоже бывшие дантисты и христиане по религиозной принадлежности. Их офис – зубной кабинет – сожгли во время очередного мусульманского бунта. Живыми хоть слава богу оставили. Не понравилось, видите ли, правоверным мусульманам, что женщина командует – рот открыть, рот закрыть. Ещё там были дантисты из Англии и Южной Америки, решившие перебраться в Соединённые Штаты и потому начинающие всё с чистого листа. Ну и, естественно, обитали там обыкновенные девушки без претензий, получившие в местном колледже диплом ассистента дантиста и работающие просто по специальности. Ну, собственно, такой вот коллектив, в котором работать бы было весело и приятно, если бы не две вещи – паршивка Сюзан и зарплата, которая едва-едва превышала абсолютный минимум – 5 долларов в час, – установленный законодательством Калифорнии.

Но ничего не поделаешь. Что есть, то есть. Пользуйтесь. Так что всё потихоньку превратилось в привычную рутину. Утром на работу, вечером с работы.

Раз в две недели – чек, зарплата. И продолжалась эта вот идиллия примерно с полгода, пока однажды не подошла к Ирине одна коллега-ассистентка и не шепнула на ушко, что сегодня после работы состоится профсоюзное собрание.

То, что сегодня состоится профсоюзное собрание, Ирину абсолютно не удивило. Мы, граждане, прибывшие из Советского Союза, к этому абсолютно привычны. Себе она так представляла, что после работы поставят где-нибудь стол, покрытый зелёным сукном. В президиум выберут доктора Берковича. Рядом с ним, по правую руку сядет доктор Кастанза, по левую руку усядется Сюзан. Ну, а потом будут распределять профсоюзные путёвки на отдых в Мексику, ну и, видимо, корить тех, кто в профсоюз до сих пор не вступил или уклоняется от членских взносов.

Потом смена кончилась. Народ повалил к выходу. Ирина последовала за всеми, после чего всё та же коллега-ассистентка шепнула ей на ухо, что следует идти в дальний конец паркинга. Ирина слегка подивилась тому, что профсоюзные собрания проводятся на свежем воздухе, но отнесла это на счёт каких-то дурных американских традиций.

Нестройная толпа работников-ассистентов приблизилась к указанному углу, где их уже поджидал какой-то дядечка со значком местного отделения профсоюза. Дальше после краткого знакомства и обмена комплиментами он перешёл к делу. Во-первых, он посетовал на капитализм вообще и доктора Берковича в частности. После чего он привёл статистику, заключающуюся в том, что в офисе доктора Берковича ассистенты получают исключительно маленькую зарплату. По цифрам выходило, что зарплата ассистентов, то есть людей, на ком, по сути, держится весь бизнес доктора Берковича, в полтора раза меньше, чем в среднем по Америке. Слова эти, естественно, были встречены гулом возмущения. После этого ободрённый профсоюзный лидер предложил бороться за свои права. Слова эти, естественно, были поддержаны одобрительным гулом толпы. Ну, а как бороться? Единственный проверенный способ – забастовка. Strike – по-американски, что в переводе означает «удар». Тут, правда, профсоюзный лидер умерил пыл толпы, сообщив, что настоящую забастовку-удар проводить мы не имеем права, поскольку у медицинских работников по закону всё несколько сложнее, чем просто так уйти с рабочего места. Но какой-нибудь небольшой удар-strike, эдакую увесистую пощёчину доктору Берковичу мы нанести просто обязаны. Увесистая пощёчина, как уверял профсоюзный товарищ, очень действенна и всегда приводит к положительным результатам в виде повышения зарплаты на 20 %. Народ, естественно, тут же воодушевился и попросил рассказать о такой вот мягкой забастовке поподробнее. Профсоюзный товарищ, не скупясь на краски, рассказал, что они делают это довольно часто. В определённый день все работники какого-нибудь офиса надевают значки, на которых написано: "Мистер Такой-То, повысь нам зарплату!" Мистеру Такому-То становится очень стыдно, и на следующий день все получают так называемый "Рэйз" – повышение.

План выглядел изумительно и очень привлекательно, особенно учитывая то, что профсоюзный товарищ пообещал взять производство значков на себя и через недельку раздать их прямо перед работой.

Сразу же после собрания трое русских остались обсуждать будущую забастовку. По поводу идеи со значками Вадим сказал: «Наверное. Как все», – но очень неуверенным тоном. Мудрая девушка Марина сразу же сообщила, что она в эти игры не играет, что у неё очень строгий муж, и случись что, он её непременно убьёт. А также, что они недавно купили дом. Всё мужнее жалованье уходит на выплаты, а жить им с двумя детьми приходится на её, пусть нищенскую, но зарплату.

Дома мне Ирина, задыхаясь от волнения, рассказала всю эту вот профсоюзную историю. Я был в неких смешанных чувствах. С одной стороны, очень хотелось увидеть 20-ти процентный "рэйз". С той же хорошей стороны, я был осведомлён об успешных забастовках. Кроме того, перед глазами стояла какая-то старая советская кинокартина про коммуниста. А именно эпизод, когда ему на шею накидывают петлю, а он кричит: "Всех не перевешаете! " Так что я был уверен, что всех не уволят.

С другой же, неприятной, стороны, по картине, того коммуниста таки повесили, и счастье жить в дружной семье советских народов досталось другим. Так что я больше склонялся к тому, чтобы послушать мудрую девушку Марину и в эти игры не играть. На что я получил гневную отповедь и обвинения в трусости. Так что осталось лишь плыть по течению, дожидаться того самого дня и думать "будь, что будет".

Профсоюзный лидер не подвёл. В назначенный день ровно за 15 минут до начала работы он стоял с россыпью значков недалеко от входа. Проходящие мимо ассистенты бойко разбирали значки и прикалывали их на самые видные места. Мудрая девушка Марина значок не взяла и прошла в офис. Русский мальчик Вадим значок взял, но положил его в карман. Потом, поколебавшись, увидев, как боевые товарищи цепляют значки, тоже пришпилил себе значок. Ирина же, ни на секунду не сомневаясь, приколола значок на грудь, про себя отметив, что её лучшая подруга оказалась попросту "штрэйкбрехершей", а друг и товарищ Вадим – колеблющимся оппортунистом.

Поначалу никто на значки внимания не обратил. Мало ли что кто носит. Потом больные, которым всё равно положено сидеть с открытым ртом и безнадёжно пялиться на пышные или не очень груди ассистенток, значки эти начали замечать. После чего начали издавать одобрительное мычание и показывать одобрительные жесты в виде кулака с поднятым большим пальцем. Тут, наконец, и Сюзан обратила внимание на необычную обстановку в клинике. Обычно стоит тут нормальная рабочая атмосфера, выражающаяся в охах, стонах и криках на фоне жужжащих бормашин. А тут эдакое, если не сказать веселье, то, по крайней мере, ненормальное оживление. Дальше она, наконец, заметила источник неприятностей в виде значков и попыталась решить этот вопрос самостоятельно. Сюзан подскакивала к очередному ассистенту и шипела: "Снять значок, немедленно!" Ассистенты делали вид, что очень заняты и её не слышат. Сообразив, что так ничего не добьёшься, Сюзан побежала докладывать о неприятностях доктору Берковичу. После пятнадцатиминутного совещания план, видимо, созрел. Довольная Сюзан вальяжно подходила к очередному зубоврачебному креслу, вручала больному салфетку. Сам, мол, подотрёшься, не маленький. Дальше Сюзан брала ассистента под локоток и вела в офис доктора Берковича. Ещё через несколько минут оттуда выходил очередной товарищ уже без значка, уставившись в пол, чтобы не смотреть в глаза окружающих, и возвращался к своему креслу Наконец, дошла очередь и до моей жены. Сюзан, уже привычно, проводила Ирину в офис доктора Берковича. Детали разговора не очень важны, поскольку было сказано следующее: или-или – снимай значок и отправляйся к "станку", либо вали с работы. Снимать значок Ирина отказалась, помня наставления профсоюзного лидера – "один за всех, все за одного". Поэтому через минуту она поняла, что здесь не блефуют. Сюзан всё так же "под локоток" отвела её к шкафчику, дала на сборы 15 секунд, после чего выставила за дверь поликлиники. Ну что делать? Ирина отошла от двери и стала ждать, что же произойдёт дальше. Дальше из дверей появились ещё две девушки-ассистентки. И всё. И это из персонала в 24 человека. Лозунг "один за всех, все за одного" тут явно не работал. Так и остались они стоять у дверей офиса, понимая, что переиграть обратно уже нельзя.

Ну вы, читатель, наверняка догадались, кто они, эти смелые несгибаемые девушки. На всякий случай, я вам поясню.

Вьетнамка по имени Лин. Дело в том, что когда вьетнамцы сбегают со своей социалистической родины на хлипких лодочках джонках, то вьетнамские пограничники обычно палят по ним из автоматов. Так сказать, прощальный салют.

Вторая смелая девушка – мексиканка по имени Бланка. Мексиканцам тоже тяжко приходится. Переходят нелегально границу, потом пересекают пустыню в сопровождении проводников, именуемых "койотами". Койоты – это такие вот мерзкие животные из семейства шакалов. Так что, кто эти проводники и каково приходится мексиканцам, вы можете представить. Доведёт ли шакал до цивилизованного места, бросит ли в пустыне… Или того хуже – ограбит и изнасилует. Так что разборки с доктором Берковичем – это мелочи по сравнению с тем, что этим девушкам пришлось пережить.

Ну, а моя жена… Смелость у неё в крови. Мы же русские. Герои по определению. У нас Сталинград за плечами.

Ну, так постояла группа смельчаков у порога и отправилась восвояси. Дома у нас был скандал. Но не очень большой. Убивать жену я не стал, потому как я не такой "крутой", как муж мудрой девушки Марины. И ещё как раз в это время приехали родители жены из Советского Союза, проживали у нас и находились в состоянии эйфории. А из эйфории, как известно, выводить быстро нельзя, потому что можно также быстро залететь в депрессию, из которой выбраться будет очень трудно. Тем не менее я приказал "выкручиваться, как можешь". Впрочем, и без моих приказов это было ясно.

Так что на следующий день с утра Ирина поехала "выкручиваться" в отделение профсоюза, подбившее их на столь неудачную забастовку.

Профсоюз нашла по адресу визитной карточки. Толкнула дверь, вошла внутрь. Обстановка Ирине сразу понравилась. Деловая и боевая. Народ бегает, суетится. Рисуют транспаранты, выносят флаги. А на столах разбросаны знакомые ей значки, только с другой фамилией. Видно, что готовится очередная акция протеста.

Нашла Ирина того самого профсоюзника. Встретил он её радушно и тут же по американской привычке спросил:

– Чем могу помочь?

– Неприятности у меня! – сообщает Ирина трагическим голосом. – С работы выгнали.

Профсоюзник же, услышав это, наоборот обрадовался. Всплеснул руками и говорит:

– Вот и отлично. Теперь мы их будем судить!

Ирина, увидев такую реакцию, тоже оживилась и спросила:

– А когда судить-то будете и когда следует ждать результатов?

Профсоюзник тут слегка погрустнел и отвечает:

– Ну, дело это не скорое, пока дело до суда дойдёт, да пока решение примут… Ну, может, год, ну, может, два. А может быть, и пять.

Ирина, как услышала это, сразу в слёзы.

– Как же так. Я из-за вас пострадала. Вы обязаны же мне чем-то помочь.

Профсоюзник удивился и говорит:

– Почему это из-за нас? Вы же сами решали, бастовать или нет. И вообще, у нас в Америке каждый сам за себя. Вы что – этого не знали?

Ирина естественно отвечает:

– Раньше вот не знала, а теперь знаю!

Но тут профсоюзник всё-таки сжалился, может, чуть-чуть проняло, и говорит:

– Хорошо, попытаюсь помочь вам. Есть у меня два адресочка с телефончиками. Там как раз ищут ассистента дантиста. Ребята там работают из наших бывших. Звоните. Скажете, что от меня. Помогут.

Уже кое-что. Пришла Ирина домой. Тут же позвонила. Назначила интервью. Одно на завтра, одно на послезавтра. Что-нибудь да клюнет.

Первое место перспективной работы оказалось, правда, в Окланде. Для тех, кто в географии и прочем Америки не силён, я могу пояснить, что Окланд – это такой городишко, расположенный рядышком с нашим городом, прямо через пролив и соединённый с Сан-Франциско мостом "Bay Bridge". 20 минут езды на метро. Впрочем, это единственная приятная вещь. Всё остальное – вещи неприятные, и заключаются они в том, что этот небольшой городишко постоянно оказывается в тройке призёров по Америке по числу убийств. Впрочем, на семейном совете этот невинный факт все постарались скрасить надеждой, что и в городе Окланде есть очень хорошие места, где проживают миллионеры. Так что на следующее утро Ирина отправилась в Окланд на интервью.

Место, правда, оказалось не очень хорошим. А если уж говорить всю правду, то очень нехорошим. По сторонам улицы громоздились проджекты [субсидированное жильё для малоимущих]. На ступеньках домиков сидели наши чёрные братья. Афроамериканцы, как корректно называет их пресса. Некоторые из них были в майках, демонстрируя свою мускулатуру и татуировки. Иные были одеты в толстые надутые куртки. Такая вот "униформа" была в моде среди чёрных юнцов. Вроде как тихо-спокойно, но почему-то боязно.

Нашла офис. Поговорила с дантистом. Ну, работа как работа. Привычная, даже попроще, чем у доктора Берковича. Но вот окружение… Нэйборхуд – добрососедство в переводе – слегка озадачило. На всякий случай, Ирина спросила насчёт безопасности.

– Да вроде ничего, – пояснил доктор. – Я тут уже десять лет работаю. Эти ребята своих не трогают. Ну, а пока они тебя за своего не признают, можно вызывать секьюрити [охрану], чтобы тебя проводили до машины или автобусной остановки.

Ирина поблагодарила, попрощалась, сказала, что будет думать. Хотя думать тут особенно было нечего, тем более, что зарплата так же, как и район-нэйборхуд, оказалась явно не миллионерской.

Ну ладно, маленький промах. Тем более, что было ещё одно интервью на завтра поблизости в очень хорошем месте. Место это известное в нашем городе, да и за пределами и называется оно район Кастро. Опять же для тех, кто в американской географии не силён, я поясню, что район Кастро – это место, очень хорошо известное по всей Америке. Известность его заключается в том, что живут и обитают там граждане весьма нестандартной сексуальной ориентации. Так что район этот – как бы вроде очень большого клуба для секс-меньшинств на открытом воздухе.

Я лично против этих товарищей ничего не имею. Хотя бы потому, что они же не виноваты, что такими вот родились, с такими вот предпочтениями. Тем более, что это ребята весёлые. Не зря их геями [gay – весельчак] называют. Район чистый, аккуратный, безопасный. Ну, гуляют там юноши или дедушки в коротких штанишках. За ручки держатся. Даже умилительно. Прямо как в детском саду.

Ну вот в такую вот приятную, чистенькую клинику, в приятном безопасном районе приехала Ирина. Правда, переступив порог клиники, она сразу же заподозрила что-то неладное. В приёмной всё чисто, стерильно, пусто. Ни одного журнальчика, ни одного мягкого кресла. Мебель – пластик, стекло, металл. Ладно, это всё можно отнести на метаморфозы современного дизайна. Но то, что она увидела через стеклянную дверь, весьма озадачило. Врачи и ассистенты точно в палате хирургии. Одеты – штаны, плотные халаты. На головах шапочки, на лицах – маски, очки. Ни одной открытой части тела. Короче, на обстановку в любом нормальном кабинете дантиста очень не похоже.

Потом вышел доктор. Очки, маску, резиновые перчатки снял. Поздоровался и перешёл к интервью-беседе. Томить я вас не буду и сразу перейду к концу и поясню, в чём там дело.

А дело в том, что в этом самом районе Кастро бывает не только весело, но иногда очень и очень грустно. Среди весельчаков с нестандартной сексуальной ориентацией свирепствует неизлечимая и часто смертельная болезнь – Синдром Приобретённого Иммунного Дефицита. Кратко называемый СПИД, или ВИЧ. И распространён он среди геев в сто раз чаще, чем среди обыкновенного невесёлого люда. Природа, оказывается, не подозревая о существовании весёлых сексуальных отношений, не выставила в том самом весёлом месте натуральные защитные барьеры. В результате чего вирус быстро и без преград передаётся от одного весельчака к другому. Зубы же у всех болят одинаково. Лечить надо всех. Ну, а сама эта клиника, в которую по недоразумению попала моя жена, как раз и специализировалась на лечении товарищей, заражённых ВИЧ. Униформа персонала как раз этому и соответствовала. Так что вы понимаете, что после этого визита Ирина бросилась в ванну, где долго и тщательно оттирала руки и прочие открытые части тела.

Ну вот, такие вот невесёлые дела. Из клиники доктора Берковича выгнали. Две наводки-интервью провалились. Что делать дальше – неясно. И вот пока мы там дома вечерком грустили да читали газеты с объявлениями, раздаётся звонок. На телефоне Марина – та самая мудрая девушка – и сообщает моей жене, что, между прочим, те вот девушки – Бланка и Лин, которых выгнали вместе с Ириной, – уже работают. Уже на своих рабочих местах у доктора Берковича.

– Так что – звони, просись обратно.

Ну вот, на следующее утро Ирина звонит в клинику доктора Берковича. Секретарша как ни в чём не бывало говорит:

– Конечно, конечно. Нет проблем. Приезжай.

Ирина вскакивает в наш ржавый голубой Шевролет и, настёгивая все 80 древних лошадиных сил, мчится в клинику доктора Берковича. Секретарша встречает её радостно и только говорит:

– Подпишите тут бумажку и добро пожаловать обратно.

Ну, бумажка та приблизительно такого содержания – мол, получилось некоторое недоразумение. Но мы всё это осознали. Зла друг на друга не держим и судить друг друга не будем.

Оказывается, доктор Беркович и сам хорошо струхнул. Ведь, дойди дело до суда, ещё неизвестно, как и чем это обернулось бы. Покуситься в Америке на самое святое – на первую поправку конституции о свободе слова – это вещь серьёзная. Вовек не отмоешься. Впрочем, Ирину все эти детали американской жизни не очень интересовали. Подмахнула бумажку и вперёд к "станку", за привычную работу: сопли, слюни вытирать да больных успокаивать.

Ну, а в конце недели – вы можете себе такое представить – вдруг в кои веки доктор Беркович проводит эдакое дружеское рабочее собрание, где всех благодарит за ударный труд, повествует, что «все мы одна семья и здоровье больных – наш главный приоритет». Ну и самое интересное то, что вдруг заговорил он об Ирине. Отметил её необычайные успехи в зубном деле и пообещал, что в дальнейшем будет её лично обучать премудростям зубной науки. А после собрания, когда все расходились, подозвала Ирину к себе секретарша и сообщила, что ей, Ирине, почасовую зарплату подняли на целый доллар. Получилось, что почти что на 20 процентов, как и обещал профсоюзный босс.

Ну вот тем и кончилась история с забастовкой. Можно было бы здесь закончить, но хочу я вас, читатель, ещё чуть-чуть задержать. Маленькое послесловие.

Ирина зубным врачом не стала. Выяснилось, что у неё тяжёлая физиологическая болезнь – обе руки левые. С такой болезнью в Советском Союзе можно было работать, а здесь, в Америке, к сожалению, нельзя. Поэтому двинула она по иной стезе. Пошла в университет на мастер-программу по психиатрии. Потом устроилась в большой госпиталь и начала там потихоньку трудиться – вправлять мозги всяческим озабоченным товарищам. А потом прошло ещё много-много лет, и вот однажды, не поверите… Входит к ней на приём та самая Сюзан из клиники доктора Берковича. Смотреть на неё было жалко. Располнела. Стрижка короткая, гадкая, словно под мальчика. Проблем с головой – ворох и ещё чуть-чуть. Жену мою она, конечно, не узнала. Где уж тут узнать какую-то ассистентку, у которой она пила кровь десять лет назад. Тем более, что этот вот обслуживающий персонал – ассистенты-недочеловеки – пронеслись перед её глазами как товарный поезд.

И вспомнилось Ирине, как когда-то, давным-давно, так уж хотелось отомстить своей начальнице. Хотелось отомстить тогда, но не сейчас. Сердце оттаяло. Ну, помогла Ирина ей, чем могла, в каком-то смысле даже по знакомству. Пусть выздоравливает.

Доброе всё же сердце у моей жены.

Кто Ленского убил?

История, такая вот интересная, произошла в одном приятном приморском городе Хайфа.

Жил да был там один алкаш и наркоман (что бывает не очень часто) по фамилии Ленский (что случается ещё реже). И вот как-то раз полиция, патрулирующая какой-то скверик, находит там хладный труп господина Ленского. Что там случилось с ним – перепился ли он или перекурился – мы не знаем. Но полиции почему-то всегда хочется это узнать. Причём всегда они подозревают самое худшее. А вдруг это какая-то "нечестная игра" – мокруха в переводе. Посматривают, кто там возле этого самого наркомана Ленского в последнее время крутился. И прихватывают одного паренька, который, кстати говоря, знал этого самого Ленского лишь по имени, да по подзаборной кличке. Приводят его в полицейский участок. Просто на беседу. Садят напротив следователя. Следователь достаёт листок бумаги, ручку и начинает такой неспешный допрос, заходя издалека.

– Ты вот, парень, Ленского знаешь?

Паренёк слегка подивился любознательности следователя, но вздохнул с облегчением. Вроде не про его последние "гастроли".

– Конечно, знаю! – отчеканил парнишка.

– А что с ним случилось? – продолжает следователь. – Не знаешь?

– Так убили ж его! – отвечает парнишка.

У следователя в груди начинает бурлить гордость. Класс! Значит, интуиция его не подвела. Но, сдержав эмоции, он невзначай задаёт следующий вопрос, впрочем, уверенный в том, что ответа он не получит.

– А может, ты знаешь, кто его убил?

– Конечно, знаю, – отвечает паренёк, всё ещё никак не понимая, куда же этот следователь клонит и зачем ему понадобилась русская классическая литература.

«Если русский книжный магазин грабанули, – думает парнишка, – то я тут ни при чём. Буду говорить, что знаю».

Следователь же, получив ответ, сообразив, что парень что-то знает, тут же резко, с напором, как учили его, чтоб не успел передумать, кричит на парня:

– Кто? Говори!

– Как кто? – пугается парень. – Онегин убил его.

– Так, значит, Онегин, – говорит следователь и записывает фамилию на бумажку. Поскольку с гласными в иврите плохо, а информация крайне важная, он даже дублирует фамилию на английском. Далее, уже смягчившись, чтоб не спугнуть, задаёт следующий вопрос таким мягким отеческим тоном.

– А откуда ты знаешь, что Онегин его убил?

– Так это ж все знают! – отвечает парень.

– Ну что значит "все"? – говорит следователь. – Вот тебе конкретно кто сказал?

– Мне? – удивляется парень.

– Тебе, тебе! – указывает следователь.

– Пушкин!

– Пушкин, – повторяет следователь и записывает имя уже на иврите, потому что фамилия лёгкая.

В груди у следователя уже начинает учащённо биться сердце. Начальство непременно отметит благодарностью. Преступление раскрыто.

– Хорошо, – говорит следователь и решает далее зайти издалека.

– Ну, а Пушкин где? Не случилось ли с ним чего?

– Пушкин? – удивляется парень. – Так убили ж его.

– Убили! – охнул следователь, понимая, что у него в руках ниточка от этого преступного клубка.

– А кто убил? Знаешь?

– Знаю! – отвечает парень. – Дантес убил!

– Дантес! – удивляется следователь. – Имя какое-то странное.

– Не имя, а фамилия! – поправляет парень. – Нормальная французская фамилия.

– Так он, значит, француз? – удивляется следователь.

– Француз, – подтверждает парень.

– И где же убили, этого Пучкина? В Париже?

– Не Пучкина, а Пушкина, – обижается парень. – И убили его в России.

Тут следователь, наконец, понимает, что это вот всё даже не преступный клубок, а настоящая международная преступная группировка. И он имеет все шансы эту группировку раскрыть. Он прямо-таки плечами чувствует тяжесть новеньких звёздочек на погонах.

– А где же убили этого Пушкина? В Москве?

– Нет, в Санкт-Петербурге, – отвечает парень, решив больше не удивляться этому странному допросу.

– А точнее можешь сказать?

– По-моему, где-то на Чёрной речке. Я могу уточнить, – сообщает парень.

– Потом! Потом! – радостно откликается следователь и начинает со всей возможной скоростью строчить на листике, пытаясь не упустить ни одного слова.

«Зря я магнитофон не включил, – думает следователь. – Не ожидал такой информации. Но теперь уж поздно. Колоть надо парня, пока он не передумал».

– Так! – наконец-то сказал следователь, вперив глаза в преступника. – А когда ж произошло это убийство?

– М-м-м, – задумался парень. – Так число вспомнить трудно.

– Ну хоть примерно, – просит следователь.

– Примерно, – соглашается парень. – Ну так лет 150 назад.

– Чего? – слегка удивляется следователь. Но решив, что этот эмигрант слегка путает слова иврита, уточняет: -150 часов назад?

– Да вы что? – удивляется парень. -150 лет назад, или 160!

– Ты о ком мне сейчас говоришь? – со злостью спрашивает следователь, видя, как дело разваливается на глазах.

– О Пушкине, поэте, классике мировой литературы, – отвечает парень.

– А Ленский кто?

– Ленский – это персонаж его поэмы.

– А другого Ленского ты не знаешь?

– Какого ещё другого? – удивляется парень.

– Ладно, иди, – сообщает следователь.

– Это всё? – удивляется парень.

– Всё!

– Ну тогда я пошёл.

В дверях он лишь обернулся и опять же удивлённо сообщил:

– Если хотите, могу принести Пушкина. Почитаете на досуге.

– Не нужно, – со вздохом откликнулся следователь, комкая листок с "признанием", – найду в библиотеке.

Извращенец

В детстве я очень любил читать. Собственно, иных культурных способов проведения досуга и не было. В ту пору никто особенно не рассуждал, как отвлечь внимание ребёнка от телевизора. На телевидении было всего две программы. Причём трансляция утренних программ заканчивалась в 12. Затем следовал перерыв часиков до пяти. Затем трансляция возобновлялась по обыкновению новостями о достижениях животноводов. Изредка мультфильмы минут на десять. Ну, а потом с новой силой политические новости, плавка стали, удои молока, свинарники и коровники, птицефермы и свинофермы. Так что, хочешь не хочешь, а ищи, что хочешь, дабы занять свой досуг. Чтение книг, например. Ну, а книги у нас дома были. Полный шкаф. Даром, что я вырос в семье медицинских работников, где вопрос с алкоголизмом и прочим, ему сопутствующим, не стоял.

Книг в шкафу было много. И детских, и юношеских, и взрослых, и сугубо профессиональных. К сожалению, книг с картинками было мало. Детские, само собой, которые вскоре надоели. Была превосходная книга о вкусной и здоровой пище. Та самая, ещё сталинского издания. Выпущенная, даже не знаю, с какой целью, потому что рецепты там содержались совершенно удивительные. Например, рагу из рябчиков. Книга тоже в конце концов надоела. Я перебирал, искал и неожиданно совершил открытие в виде Большой Медицинской Энциклопедии, пылящейся на верхней полке книжного шкафа. Там я обнаружил огромное число разнообразных цветных и чёрно-белых картинок, выполненных на великолепной глянцевой бумаге. Потом я стал потихоньку почитывать подписи под картинками, а потом и целиком статьи, посвящённые этим картинкам.

Содержание этих статей откладывалось в голове, и потому к двенадцати годам я стал большим специалистом, накопив огромные знания по медицине. Я знал о существовании массы инфекционных болезней, лихорадок и симптомы, их сопровождающие. Оспа, чума, малярия особенно нравились и привлекали своей таинственностью. Да и во всех прочих болезнях я был, безусловно, силён. Приведи ко мне любого пациента, и я, пожалуй, просто глядя на него, мог бы со 100 % вероятностью поставить правильный диагноз.

Родители к моему странному пристрастию относились с удивлением, но в общем-то не препятствовали, вероятно, полагая, что я в конце концов стану светилом советской медицины. Ну, а светиле, видимо, лучше всего начинать в детском возрасте со штудирования Большой Медицинской Энциклопедии (БМЭ).

Впрочем, искал я в энциклопедии не только болезни. Как известно, в возрасте 12–13 лет у мальчиков начинает проявляться интерес к противоположному полу. А также ко всему прочему, с этим связанному. Никакой информации в этой области, естественно, не существовало. Процесс появления детей на свет в литературе был описан весьма схематично. Причём главным действующим лицом в этом процессе был аист.

Половое воспитание школьников заканчивалось в 6-ом классе на уроках ботаники, на примере цветочков, пестиков, тычинок и пчёлок. В 7-ом классе к процессу размножения кратко возвращались, используя в качестве примера гидр, размножающихся почкованием, а также птичек, высиживающих неизвестно откуда взявшиеся яйца. Далее следовал пробел в образовании. А точнее, большая чёрная дыра, заполнить которую было абсолютно нечем.

А мальчики тем временем влюблялись в девочек. Однако, не зная, каким же образом привлечь внимание предмета своего обожания, действовали абсолютно варварскими методами. Безнадёжно влюблённый мальчик имел привычку дёргать девочку за косички или, того хуже, подкладывал дохлую крысу девочке в портфель. За что и получал этим самым портфелем по голове, испытывая при этом своё самое первое удовлетворение.

И ещё время от времени мальчики делились своими познаниями, полученными во дворе или через занавеску в родительскую спальню. Знаний было здесь тоже немного. Потом в наш класс из детской колонии вернулся наш главный школьный хулиган, обладающий значительно более развёрнутыми знаниями, чем шпионы через занавеску. На переменах или после уроков он просвещал всех любопытных, попутно награждая тумаками всех тех, кто сомневался или переспрашивал. К сожалению, эти внеклассные занятия проводились на не совсем понятном языке – "фене" – и многочисленный сленг затруднял понимание. На всякий случай, я попытался найти эти слова в Большой Медицинской Энциклопедии. Безрезультатно, что в общем-то и не удивило. Потом нашего главного хулигана в очередной раз посадили. На этот раз за групповое изнасилование, и тонкий источник наших знаний иссяк окончательно.

Правда, через некоторое время кто-то из наших мальчиков узнал, что то самое, о котором много раз говорил наш главный хулиган, на самом деле называется секс, или половой акт. В тот же вечер я пошёл искать эти два слова в энциклопедии. К сожалению, и здесь меня ждала неудача. Ни секса, ни полового акта в энциклопедии и, следовательно, в Советском Союзе не существовало. А что же было? Были многочисленные открытки в киосках с аистами, распластавшими крылья, или просто на ногах, держащими в клюве колыбель с младенцем.

От всех этих неудач я даже начал сомневаться в прежних убеждениях и стал подумывать, что советские учёные изобрели какой-то новый способ наращивания народонаселения с помощью аистов.

А потом всё как-то разрешилось само собой. В тот вечер я, по своему обыкновению, листал Большую Медицинскую Энциклопедию. И вдруг между статьями о волосатом языке и жёлтой лихорадке я обнаружил статью, отмеченную жирным словом Coitus. Я прочёл несколько первых строк и тут же сообразил, что это оно и есть. Тот самый секс, или половой акт, скрытый от простого народа латинским написанием. Оглядевшись по сторонам, я тут же начал поглощать эту статью.

Начало статьи, очевидно, писали специалисты-медики, и потому само начало было абсолютно медицинским. Там сообщалось, что так называемый "коитус" начинается с того, что кровь заполняет некие пещеристые тела, какие-то мышцы, названные по латыни, сжимаются, затрудняя отток крови, в результате чего этот самый пенис приобретает затвердевшее состояние. Факт затвердевания пениса мне был уже знаком, но я порадовался новым знаниям.

Кроме того, медики пояснили, что в это же время какие-то две железы выделяют некую вязкую жидкость – секрецию, что смазывает затвердевший пенис, таким способом облегчая введение его в какое-то латинское слово. Ритмичные движения пениса заканчиваются выбросом семенной жидкости, которая определёнными путями попадает в определённое место, где уже и происходит процесс оплодотворения. Далее следовала ссылка на то, куда смотреть, если кого-нибудь заинтересует, что случится потом.

На этом месте медики закончили, и слово взяли другие учёные. Прежде всего, нам сообщили, что в соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма тот самый коитус осуществляется между супругами, состоящими в законном браке, хотя и бывают досадные исключения. Вкратце поговорив об исключениях, учёные остановились на длительности полового акта, установив для него норматив в 2–3 минуты. Продолжительность коитуса от одной до пяти минут считалась неким отклонением, но, тем не менее, где-то в норме. Раннее семяизвержение, а также невозможность закончить половой акт в течение 5 минут считались болезненным отклонением с рекомендацией обращаться к врачу. При этом особо подчёркивалось, что так называемый "пролонгированный коитус", при котором продолжительность полового акта сознательно продлевается партнерами, относится к категории сексуальных извращений, о которых пойдёт речь в конце статьи.

Положение партнёров при проведении коитуса определялось единственно правильным, когда мужчина находится сверху, а женщина снизу. Партнёрам предписывалось занять удобные позиции, которые не препятствовали бы ритмичным движениям, по-медицински – фрикциям. Нерожавшим женщинам предлагалось расставлять ноги как можно шире. Рожавшим же женщинам позволялось держать ноги на ширине плеч.

Дальше шла речь о существовании и иной сексуальной позиции (в простонародье – по-собачьи), которую гуманно было разрешено использовать, однако исключительно по медицинским показаниям. Как-то: в случае, когда партнёры страдают ожирением, в результате чего пенис не может дотянуться до того самого латинского слова. Исключение также могло быть сделано для миниатюрных женщин, когда хрупкое создание, находящееся внизу, могло быть раздавлено слишком тяжёлым партнером. Этот момент именовался в БМЭ превентивным коитусом. Там же статья предупреждала, что эта сугубо медицинская позиция несёт в себе определённые опасности, часть из которых даже покрывается Уголовным Кодексом СССР, и было, в частности, предложено решать этот вопрос обучением и медицинскими консультациями.

Далее по поводу позиций были упомянуты различные развивающиеся страны. Прежде всего, Индия, в которой по сей день практикуют половые отношения в многочисленных непонятных позах. Здесь авторы статьи позволили себе даже недолгую полемику с невидимым индийским противником, наголову разбив его и пояснив, что неудобные позиции увеличивают длительность полового акта и, кроме того, часто приводят к серьёзным травмам, разрывам и растяжениям мышц, вывихам конечностей и прочим неприятным последствиям.

По поводу ласк перед сексом авторы статьи опять же имели своё авторитетное мнение. Естественно, поцелуй до и поцелуй после полового акта поощрялся и невидимо значился в моральном кодексе строителя коммунизма. Тем не менее, здесь опять были упомянуты некие европейские страны – Франция и Италия, в которых до сих пор практикуются длительные сексуальные игры. После недолгой и незлой полемики с незримым итальянским противником, все итальянские доводы были разбиты, и выводы советских учёных были абсолютно однозначны. Длительные предсексуальные игры могут привести к ослаблению определённых групп мышц, отливу крови из пещеристых тел, делая тем самым половой акт невозможным. Тем не менее, французов с итальянцами ругали не очень сильно, отнеся их сексуальные игрушки к чудачествам и предрассудкам.

Насчёт частоты проведения полового акта, советские учёные и здесь имели своё прогрессивное мнение. Нормой считался один половой акт в 3–5 дней. Иное расписание было отнесено к болезненным расстройствам. Ну а коитус, проведённый несколько раз за ночь, покоился в категории сексуальных извращений.

На этом описание обычного коитуса закончилось, и пальму первенства окончательно перехватили учёные-общественники. Речь шла о сексуальных извращениях, и наши учёные абсолютно справедливо отметили, что вся эта гадость абсолютно не свойственна советскому человеку и процветает на западе. Прежде всего, в США. Далее кратко перечислялись эти извращения.

Прежде всего – это педофилия, при которой половой акт осуществляется с партнёрами младшего возраста. Затем шла геронтофилия, при которой предпочтение отдавалось людям старшего возраста. Затем шла отвратительная некрофилия, в которой суррогат полового акта осуществлялся с трупом. Завершал весь этот кошмар садомазохизм, заключающийся в причинении страданий и боли себе или партнёру. Об иных сексуальных извращениях было сказано то, что существует их множество, но ознакомиться с ними могут лишь узкие специалисты в этой области.

Итак, всё стало на свои места. Никаких журавлей и аистов. Никаких тычинок и пестиков. Никаких басен и побасёнок. Всё ясно как божий день.

Статью эту из БМЭ я проштудировал от корки до корки. В дальнейшем время от времени я возвращался к этой статье, с целью освежить знания, но для себя решил, что коитус – это дело нелегкое и, судя по тяжёлой судьбе нашего главного школьного хулигана, даже весьма опасное.

Потом время прошло. Я закончил школу. В медицинский институт я не пошёл. Уехал из нашего маленького украинского городка в большой русский город. Поступил в университет на физический факультет. Имена великих физиков – Эйнштейн, Ландау, Нильс Бор – привлекали меня больше, чем светила медицинских наук.

Место в студенческом общежитии мне не досталось, поскольку хорошо известный советский дефицит ощущался абсолютно везде. Общежитие давали лишь остро нуждающимся студентам. Я же не очень нуждался в комнате студенческого общежития с четырьмя кроватями. Проживал у своей тёти в гораздо более комфортабельных условиях, хотя и под неусыпным надзором.

Мои сокурсники, обитающие в общежитии, наслаждались жизнью в полной мере. Праздновали и отмечали всё, что только можно было праздновать и отмечать. Знакомились с девушками. Вступали в беспорядочные половые связи, посещали кожно-венерологический диспансер, пропускали занятия, заваливали сессии, вылетали из университета. Восстанавливались и вылетали опять. Мне же приходилось лишь вовремя сдавать зачёты и учиться на пятёрки.

При таком поведении и хроническом отсутствии на физическом факультете симпатичных лиц слабого пола, мне приходилось лишь кусать губы и завидовать моим продвинутым товарищам из общаги. Впрочем, всё это продолжалось не до бесконечности. Телефон в уютной квартире моей тёти начал изредка позванивать, а тётя, слыша в трубке голоса каких-то девушек, начала потихоньку беспокоиться. Ей очень не хотелось, чтобы меня "окрутила" какая-нибудь шалава. Поэтому время от времени тётя начинала знакомить меня с хорошими девочками из приличных семей. Я не возражал. Ну кому не хотелось бы познакомиться, а там, гляди, и жениться на симпатичной девушке. Тем более, что приличность семьи гарантировалась. К сожалению, как физик-математик, я очень скоро вывел эмпирический закон. Симпатичность девушки всегда была обратно-пропорциональна приличности семьи. Ну, а после знакомства с одной «очень хорошей девушкой из очень приличной семьи», родители которой обещали подарить на свадьбу Волгу, от дальнейших знакомств я начал отказываться.

Так что после всех коллизий со знакомствами я приобрёл небольшой житейский опыт. Как говорят в Америке, да и, впрочем, по всему миру, – «бесплатных завтраков не бывает". Так что, перефразируя эту пословицу на случай коитуса, описанного в БМЭ, следует сказать, что за удовольствие надо либо платить, либо расплачиваться.

Ну вот, собственно, такая вот, не самая ужасная, но ситуация. Так что я потихоньку смирился с мыслью, что никаких связей, никакого коитуса на горизонте не предвидится.

И текло себе время потихоньку дальше и дальше до одного, по жизни незначительного момента, когда у меня заболел зуб. Событие, как вы понимаете, неприятное. Так что пришлось, пропустив утренние занятия, выстаивать очередь в зубной поликлинике за талончиком, глотать анальгин и сразу же после занятий отправляться на процедуру зубного врачевания.

С детства я боялся двух имён. Первое имя – Варвара, перед которым я особенно трепетал. Из детских книг я помнил некую уродливую и страшную Варвару, грозу детей, стоящую с ухватом возле печи. Второе страшное имя было Степан. Несмотря на доброго милиционера дядю Стёпу, помогающего всем и вся, вид высоченного милиционера вызывал у меня почти животный ужас. И так уж получилось, что зубной доктор, к которому я был прикреплён, носил сразу два этих имени. Моим зубным врачом оказалась высокая, мощная, грудастая тётка средних лет с именем-отчеством Варвара Степановна.

Вначале приняла она меня не очень приветливо, грубо приказав сесть и открыть рот. Потом долго охала и негодовала по поводу того, что я не соблюдаю гигиену рта и довёл себя чёрт знает до чего. Мой зуб был приговорён, и единственным способом избавить меня от мучений было удаление. Сначала Варвара Степановна попыталась удалить зуб просто так. Но потом, увидев мои мучения, сжалилась и вколола дефицитный новокаин, заметив при этом, что поступает не по инструкции, а исключительно по доброте сердца. Потом уже, пока я сидел с окровавленными ватками во рту, она выписала талончик на лечение очередного зуба и предупредила, что лечить кариес следует непременно, если я не хочу расстаться с десятком прочих зубов. Ходил я к Варваре Степановне долго, едва ли не целый семестр. Принимала она меня хорошо, точно старого знакомого, что так, собственно, и было. Пыталась лечить меня нежно, без боли, что, впрочем, было практически невозможно. Иногда, заметив, как я трепыхаюсь в кресле и не даю ей аккуратно выпилить бормашиной очередное отверстие, Варвара Степановна наваливалась на меня своим мощным бюстом, вдавливая в кресло. Чувствуя важность момента, я тихонько затихал, давая Варваре Степановне качественно закончить работу. Потихоньку зубы мои излечивались, обрастая пломбами. Я же таскал Варваре Степановне конфеты, не зная, каким иным способом выразить благодарность.

Наконец, работа была закончена. Точнее, почти закончена. Варвара Степановна объявила мне, что всё практически сделано, но осталась самая малость, которую она доделать не успела. К тому же она уезжает в отпуск, но может всё доделать сегодня же у себя дома. Меня же она грозно предупредила, что закончить надо обязательно, иначе вся работа пойдёт насмарку.

Так что тем же вечером я направился по адресу, выданному мне Варварой Степановной. В голове время от времени появлялась мыслишка "а вдруг", сопровождающаяся всяческими видениями. Впрочем, эти видения я гнал от себя, логически полагая, что столь доброе и сердечное отношение ко мне, безусловно, связано с коробками конфет, которыми я снабжал свою спасительницу.

Варвара Степановна, открывшая дверь своей однокомнатной квартиры, предстала передо мной в ярком китайском халате с драконами. На кухне, как я заметил, был накрыт стол, стояла бутылка «Столичной». Я подумал, что Варвара Степановна кого-то ждёт.

"Скорее всего, это домашнее лечение закончится в течение получаса», – решил я.

Однако Варвара Степановна выдала мне домашние тапочки и предложила пройти на кухню перекусить. В этот момент видение вернулось. В том, что произойдёт дальше, я больше не сомневался.

Пока я ещё сидел на краешке стула, стесняясь новой обстановки. Но Варвара Степановна налила по рюмке, сообщив при этом, что водка – это лучший наркоз и лучшее средство, чтобы освоиться в непривычной обстановке.

Здесь, по всем правилам эротического жанра, следует затянуть возбуждающую песнь на тему "Соски её бархатных грудей набухли как почки на деревьях. Он ощутил свою твердеющую плоть. Они бросились в объятья друг к другу. Их уста слились в бесконечном поцелуе. Подхватив на руки, он понес её…" Так вот, эту лабуду я писать не намерен.

Во-первых, на Прозе. ру наберётся видимо-невидимо эротических произведений, писанных сексуально озабоченными пенсионерами и юными психопатками, ожидающими прибытия красавца-принца на крыльях любви.

Во-вторых, всё это было уже давно, и, кроме того, детали ужина и прочего стёрлись 40-градусным наркозом.

Ну, а в-третьих, подхватить роскошное стокилограммовое тело Варвары Степановны на руки, учитывая то, что она была на полголовы выше меня, физически не представляло никакой возможности.

Единственное, что я помню, это охватившее меня волнение. За неимением практического опыта я судорожно перелистывал в голове страницы Большой Медицинской Энциклопедии, пытаясь вспомнить нахождение того самого латинского места, а также пытаясь вычислить, нужно ли Варваре Степановне максимально расставлять ноги, либо же в соответствии с рекомендациями БМЭ следует держать их на ширине плеч. Впрочем, на моё счастье, все технические детали наших постельных приключений более опытная Варвара Степановна взяла на себя. Я лишь исполнял приказы моего знающего командира.

Через какое-то время, уже за полночь, вновь перелистав в голове статейку из БМЭ, я вдруг с ужасом понял, что мы нарушили абсолютно все заповеди этой статьи, оказавшись при этом последними извращенцами. Даже если отвлечься от Морального Кодекса Строителя Коммунизма, наши действия обязаны были быть проштампованы клеймом "извращенцы". Тут вам и сознательно продолженный и многократный коитус, и развратные игры в непонятных позициях. Явная педофилия ко мне со стороны Варвары Степановны, и геронтофилия с моей стороны к ней. Не знаю насчёт некрофилии, но, судя по всему, она тоже присутствовала в наших отношениях. Одно то, что Варвара Степановна громко и истошно орала: "Ой, Иосик, помираю…" – должно было перевесить весы советского правосудия в сторону обвинительного приговора.

На следующий день в шесть тридцать утра Варвара Степановна подняла меня с постели. Наскоро напоив меня на кухне чаем со вчерашними бутербродами, она пояснила, что вообще-то она "не такая…" и всё, что случилось, следует забыть.

"Нет у нас с тобой будущего, Иосик», – пояснила Варвара Степановна, сказав по секрету, что, наверное, она скоро выйдет замуж, поскольку есть тут один хороший человек с достатком, который уже давно обхаживает её. Ну а то, что было вчера, то это вроде как её последний "девишник". Я кивал, молча соглашаясь с доводами Варвары Степановны. Уже возле входной двери как-то враз растерявшая свою привлекательность Варвара Степановна смахнула навернувшуюся слезу и словно выдохнула: "Люблю я тебя, Иосик. С первого дня, что тебя увидала. Будь я помоложе…" После чего вытолкнула меня за дверь.

Вскоре я сидел в аудитории на очередной лекции по теоретической физике. Сосредоточиться на квантах и уравнении Шредингера я был не в состоянии. В голове прокручивался вчерашний день, точнее, ночь. Профессор стучал по доске мелом, с жаром выписывая какие-то уравнения. Мысли же мои витали где-то в другом месте. И вдруг я испугался. По голове словно грохнула мысль. А вдруг всё это записывалось и прослушивалось! Они же всегда говорят: "У нас везде уши! " А вдруг всё это серьёзно. Зачем-то же указана в Большой Медицинской Энциклопедии эта статья уголовного кодекса. Не зря же здесь сажают – неизвестно кого, неизвестно за что.

Однако испуг через секунду растворился. На смену пришло смешное видение. Я представил себе милицейского следователя. Непременно женщину, габаритами с Варвару Степановну, проводящую со мной в постели следственный эксперимент.

Я не выдержал и рассмеялся вслух. Достаточно громко, чтобы сидящие рядом со мной студенты, оторвавшись от конспектов, с удивлением посмотрели в мою сторону. Я сделал вид, что просто закашлялся. Кашлянул пару раз. Ребята вернулись к своим конспектам. Я ещё раз взглянул на доску. Профессор уже закончил вывод и доказательство уравнения Шредингера.

"Чепуха это всё, – лишь подумал я, – скучно, неинтересно, бессмысленно, бездоказательно. И вообще, в этой жизни надо что-то менять…"

По закону жанра, в конце рассказа следует сказать, что все персонажи вымышлены. Так что не подумайте чего… Ну и я тоже скажу. Все персонажи почти что вымышлены, кроме одного и самого главного – Большой Медицинской Энциклопедии.

Контрабандист

Знаете что, читатель, начну-ка я моё произведение с маленькой исторической справки. Ибо произведение моё является не только юмористическим, но также и мемуарно-историко-политическим, и посему, товарищ, желательно вам историю нашу хоть чуть-чуть подучить или, по крайней мере, вспомнить.

Как вы знаете, после Великой Октябрьской революции 17-го года частную собственность отменили. То есть в соответствии с декретами Ильича ненадолго дали землю крестьянам, фабрики рабочим, мир народам. Но на следующий день всё отобрали. Собственность, как таковая, должна была быть изжита как буржуазный предрассудок. По понятиям тогдашних коммунистических вождей, все богатства должны были распределяться просто.

Стоят в углу сапоги – надевай, носи и не спрашивай – чьи?

Идёт женщина по улице – бери, пользуйся и не спрашивай – чья?

Потому как слова такого мелкобуржуазного – "чьё" – более не существует. Потом вожди слегка опомнились и пошли на попятную. Временно, конечно, до полной победы коммунизма. И сделали некий компромисс. Собственность поделили на частную и личную. Частную так и оставили под запретом с соответствующими статьями в уголовном кодексе, а личную вроде как разрешили. Что-то типа – всё, что ты себе в квартиру приволок, по советским понятиям честно заработав, то вроде это твоё, и никто на собственность твою покушаться не должен.

Ну, вроде всё стало на свои места. Появилась некая логика в накоплении и распределении богатств. Кто-то накапливал побольше. Другой поменьше. Кто-то мог похвастаться чешской стенкой с хрусталём. А кто другой обходился бабушкиным сундуком с «люмяневыми» кружками. Но всё равно всё вроде логично и честно. Идиллия эта продолжалась долго – до эпохи массовой эмиграции, до тех пор, пока отъезжающие не стали исчисляться тысячами. И тогда коммунистические правители вспомнили, что чегой-то в понимании собственности не доработали. Спросить было вроде уж некого. В Коммунистическом Манифесте про это ни слова. Поэтому пришлось самим додумывать, дополнять новыми идеями Карло-Марксовский манифест. И вот появилось такое понятие, как народная собственность. То есть всё личное за одним объявлялось народным с прилагаемым к нему длинным списком того, что Народ к вывозу разрешил, а чего велел оставить. Следить же за неукоснительным соблюдением новых законов было предложено таможенной службе. Товарищи же отъезжающие, плохо ознакомившиеся со сводом законов таможенной службы, обычно подвергались штрафам с конфискацией. Ну, а особенно одарённые товарищи, решившие серьёзно нарушить таможенные правила, отправлялись в места удалённые, где на свежем воздухе они могли глубоко и внимательно продолжить изучение свода таможенных законов.

Список товаров, запрещённых к вывозу постоянно обновлялся и дополнялся новыми наименованиями представляющих, по мыслям советских вождей, необычайную ценность и попадающих в категорию народного достояния. Термометры, горчичники, наручные часы, болгарские сигареты были признаны народной собственностью. В этот бесконечный список также вошли англо-русские словари на 50 тысяч и более слов. Очевидно, что советская власть посчитала литературный английский язык также незыблемым достоянием советского народа. Ну, а о таких вещицах, как золотые колечки, цепочки, серёжки, и говорить не приходится. Ибо, как в своё время писал Булгаков в своём бессмертном произведении Мастер и Маргарита, "… вы тут упорно отказываетесь сдать оставшееся у вас золотишко, в то время как страна нуждается в нём. Вам же оно совершенно ни к чему, а вы всё-таки упорствуете…"

Ну ладно. Введение слегка затянулось, хотя и не оказалось абсолютно бесполезным, ибо, как мне кажется, создало тот незабываемый дух советской эпохи – границы на замке и неподкупные работники таможенной службы. Ну а теперь перейдём конкретненько к одному бывше-советскому товарищу, моему хорошему знакомому, который и рассказал мне эту историю.

Жил да был на свете один маленький мальчик, обыкновенный московский школьник, увлекшийся коллекционированием монет. Говоря по-научному – юный нумизмат. По воскресным дням он получал от родителей рубль и торопился во взрослый клуб нумизматов, где его взрослые дяденьки обманывали, втюхивая за рубль какие-то не имеющие ценности монетки. Потом мальчик подрос, поумнел. Но своё увлечение не бросил, а продолжал всё также ходить в клуб нумизматов. Ходил, менял, покупал, обманывался, обманывал сам. Что поделаешь. С волками жить – по-волчьи выть. Но в результате к своим 30-и годам он скопил неплохую коллекцию монет. Ну а потом подули иные западные ветра. Он также, как и многие другие, засобирался за границу. Начал собирать чемоданы с бельишком, одеждой, да и прочими товарами на первое время заграничной жизни. И неожиданно для себя он выяснил, что его коллекция, на самом деле, вовсе не его, а народная. И посему – либо-либо: либо предстоит расстаться со своими драгоценными монетками, либо… Страшно сказать. Совершить преступление против народа и попытаться вывезти коллекцию противозаконным путём.

"Так повёз он свою коллекцию, или нет?" – вы, читатель, сразу захотите задать вопрос.

Не торопитесь. Считайте, что читаете вы детектив и всё интересное узнаете потом. Ну а пока, собрав и упаковав чемоданы, мой товарищ отправился на пограничную станцию города-героя Брест, дабы занять, согласно купленным билетам, свои места в поезде Москва-Вена. Вы, читатель, наверняка опять удивились. Почему это в поезд Москва-Вена необходимо садиться в Бресте, ибо вам кажется, что все нормальные люди садятся в поезд в пункте отправления, в данном случае в Москве. А вот кабы не так. Находчивая советская таможня изобрела и установила единственно верный и доселе никому неизвестный способ покидания Советского Союза. Едешь ты за границу как бы сразу двумя поездами. На первый поезд – Москва-Вена – ты просто покупаешь билет. И отходит он из своего пункта отправления без тебя. Ты же сам добираешься до города-героя Брест на другом поезде, дабы прибыть туда за 24 часа до прихода первого поезда с тем, чтобы за эти самые 24 часа не торопясь пройти таможню. Вынести там всевозможные издевательства, заплатить штрафы за непонятно какие нарушения, типа чемодан недостаточно плоский, а баул недостаточно круглый. Дабы к моменту прихода первого поезда, наконец перешагнуть жёлтую полоску, отделяющую Советский Союз от всего прочего цивилизованного мира.

Таможенникам хорошо и удобно. Можно шмонать и не торопиться. Ну а если ты на свой поезд опоздаешь, так это и есть твоё собачье дело, а не их – таможенских. Ну вот, собственно, такие вот простенькие правила, которым необходимо подчиняться.

Поэтому за 24 часа мой товарищ прибывает на пограничную станцию города-героя Брест. Платит грузчику за дефицитную тележку, грузит на неё свои чемоданы и направляется в хвост очереди на "растаможивание".

Ну далее, как всегда. Очередь движется медленно, не торопясь. Товарищ мой с семьёй уж успел отужинать, вздремнуть на чемоданах, умыться, побриться, позавтракать заранее заготовленной курицей с крутыми яйцами. То есть – всё хорошо, всё нормально, никаких неприятных сюрпризов. Наконец, достигают они таможенную точку, где и начинается эдакий неспешный, ленивый шмон. Намётанным глазом таможенник сразу оценил, что большого навара с этих нищебродов не будет. Поэтому он так, для острастки раскидал содержимое парочки чемоданов, сообщил, что за недостаточную округлость баулов следует заплатить штраф, и хотел было их отпустить подобру-поздорову. Но напоследок, чисто из любопытства, решил проверить карманы моего товарища, дабы посмотреть, что же везут убирающиеся из Союза нищеброды. Полез в карман пальто. Достал какие-то завалявшиеся старые трамвайные билеты, какую-то мелочь и тут – хлоп – и видит он среди советских гривенников, пятачков и двушек затесалась какая-то блеклая старинная монетка. Он, естественно, выудил её и так, как его учили на таможенных курсах, "понёс" на моего товарища страшным голосом.

– Это ещё что такое! Народное богатство, ценность необычайную вывезти хотите недозволенным способом. Я щас вам устрою!

Товарищ же мой больше удивился, чем испугался, потому как монетка эта никакой ценности не представляла и в кармане оказалась она совершенно случайно. Соответственно он говорит, что, мол, никакая это не ценность, а какая-то дрянь – николаевская копейка, и ценности у неё никакой. На рубль можно 5 штук купить. Таможенник продолжает лениво спорить в надежде выколотить ещё 5 долларов штрафа. И тут ни с того ни с сего влезает в спор жена моего приятеля.

Вы помните древнее такое выражение – "Бойся данайцев, дары приносящих». Я перефразировал бы это выражение в иное – "Бойся жены, рот открывающей».

Так вот, желая защитить своего мужа от недостойных нападок дилетанта и возможного штрафа, она обращается к таможеннику:

– Вы, товарищ, в этом деле не разбираетесь и потому с моим мужем не спорьте, поскольку он является всеми признанным нумизматом номер 1 всей Москвы и Московской области.

Конечно же, мой товарищ не был лучшим нумизматом Москвы. И коллекция монет у него была самая что ни на есть средненькая. И жена его лишь имела в виду, что он является лучшим нумизматом лишь в теоретической части. Но таможенник этот момент уточнять не стал. Он лишь удивлённо посмотрел на неё и произнёс:

– Да-а?! – потом добавил, – подождите здесь минуточку.

После чего удалился по направлению к какому-то чёрному телефону.

Куда он звонит, было неизвестно, но глядя на то, как таможенник радостно подпрыгивает и машет руками, становилось ясным, что ничего хорошего не предвидится. Судя по всему, он докладывал наверх, что за границу отправляется очень важная птица. По достоверным данным – лучший нумизмат Москвы и Московской области, и посему требуется уделить этой "птице" особое внимание. Потом он вернулся. Злорадно сообщил: "Подождите", – и отошел в сторону. Ещё через несколько минут мой товарищ увидел, как в их сторону направляется человек в выглаженной, новенькой форме таможенника. Видимо, это был начальник таможни. За ним семенили ещё трое. Видимо, это был состав лучших потрошителей, снятых начальником с других "объектов".

– Ну шо? – покровительственно обратился начальник. – Нэ знайшов ничога?

– Так вещей у них сколько, – пожаловался таможенник.

– Ничога, – отозвался главный, – знойдём.

Дальше он дал отмашку своим подчинённым:

«Приступайте».

Троица потрошителей приступила. Прежде всего они стащили все чемоданы в одно место и просто высыпали содержимое в одну огромную кучу. После чего они приступили к, если так можно выразиться, «сортировке и проверке вещей». Главный таможенник сидел рядышком на стуле, с удовольствием наблюдая за спорой работой своих подчинённых. Подчинённые же потрошители профессионально мяли вещи, прощупывая швы, простукивали чемоданы, пытаясь вычислить двойное дно. Разбирали матрёшки на части, раскручивали электрические приборы, нисколько не заботясь о том, чтобы собрать их обратно. То есть шёл нормальный лагерный шмон. Товарищ мой уже молчал и лишь тихо уталкивал отброшенные в сторону "растаможенные" вещи в такие же "растаможенные" чемоданы.

Гора вещей, подлежащих проверке, тихонько таяла. Начальник же таможни уже начал нервно ёрзать на стуле. Он всё ещё надеялся услышать радостный вопль своего лучшего сотрудника: "Нашёл!" Но слышался лишь рабочий стук, шелест вещей и матюги таможенников. Наконец, последний шов на одежде был прощупан, последний чемодан простукан и последняя детская игрушка проткнута спицей.

"Ничего!" – как бы сказала троица таможенников, картинно разведя руки. Начальник грустно посмотрел на них и вдруг лицо его засияло.

– Знаю, где прячешь! – радостно закричал начальник таможни, похлопав себя при этом по своей жирной заднице. – Пройдёмте, гражданин. Тут недалеко.

– Куда! Прав не имеете! – попытался прокричать мой товарищ.

Начальник же таможни в ответ на это начал лишь безудержно хохотать. Видимо, замечание моего товарища насчёт прав показалось ему очень смешным.

– Тут рядышком. Недолго! – сообщил начальник, вволю нахохотавшись.

Действительно, начальник не соврал. Вся процедура заняла не больше 5 минут. Что ни говорить – профессионалы! Но известие "ничего нет" подействовало на начальника таможни не просто удручающе, а трагически. Ещё минуту назад он безудержно хохотал, вальяжно расхаживал, бросаясь белорусскими и украинскими словечками, то теперь он перешёл на почти что литературный русский язык. Вальяжные шаги превратились в мелкие шажки, а глаза начали блестеть от навернувшихся слёз. Было ясно, что профессиональная честь таможенника была серьёзно задета.

Он продолжал семенить рядышком с тележкой, которую толкал мой товарищ, безнадёжно выговаривая:

– Знаю, что везёшь, знаю! Поймать только не могу! Он так и проводил моего товарища до дверей таможни, до той самой жёлтой полосочки, отделяющей Советский Союз от всего остального мира. И когда тележка пересекла эту линию, начальник таможни закричал срывающимся голосом:

– Ну ты уже там. Не мучай. Скажи, как вывез!

Товарищ же мой лишь сложил из пальцев правой руки большую фигу и показал своему провожатому.

Ну а теперь вам, читатель, вопрос на засыпку. Ну что, вывез товарищ свою коллекцию монет?

"Нет! – по-видимому скажете вы. – Проскочить через видавших виды таможенников-потрошителей было невозможно!"

Так вот, открою я вам один секрет. Провёз-таки товарищ мой свою бесценную коллекцию. И ещё, так уж и быть, расскажу я вам, как это он сделал. Воспользовался он тем самым таможенным правилом, предназначенным именно для того, чтоб никто не ускользнул и ничто не проскользнуло. А именно тем, что за границу следовало ехать двумя поездами. В тот самый поезд "Москва-Вена", на котором предстояло после таможенной проверки следовать моему товарищу с семьёй, садится в пункте отправления, в Москве, его товарищ, который и едет до… Всё равно до куда, ибо места эти до пограничной станции Брест всё равно будут пустовать. Далее на верхнюю багажную полку (знаете, есть в вагоне такая над входной дверью) закидывает он альбом с монетками, прикрыв его обыкновенным вагонным одеялом. Но это ещё не всё. Далее самый главный момент. Возле столика под лавкой он оставляет открытую сумку с бутылкой водки и колбасой, якобы забытую впопыхах пассажиром. После этого товарищ сходит и теряется в толпе. Дальше всё происходит в соответствии с таможенной инструкцией. По вагону идут два пограничника с собакой овчаркой. Они должны проверить вагон на контрабанду. По замыслу советской таможни, пограничники обладают зорким глазом, острым умом, а приданная им в подчинение собака отличным нюхом. И вот в собачьем нюхе-то как раз всё и дело. Заходит пограничный наряд в то самое купе, и тут пёс вырывает поводок из рук и бросается под лавку к открытой сумке.

«Как такое может быть! – вы скажете. – Немецкая овчарка – собака дисциплинированная, обученная строго исполнять команды».

Якобы можно оставить немецкую овчарку один на один с колбасой, приказать «сидеть», и пёс даже не шелохнётся. Быть может, скрупулёзные немцы в состоянии так вот воспитать собаку. У наших же немецких овчарок только название немецкое. Воспитание же у них наше, русское. К тому же собака – существо необыкновенно социальное. Обучается делать то, что делают её старшие товарищи. Так вот, если старшие товарищи воруют предписанное ей мясное довольствие и кормят её хлебом с костями, то и собака ведёт себя так же, как учат, – в соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма. Поэтому первое, что сделал пёс, – рванулся к сумке, одурел от счастья, увидев палку колбасы, и впился в неё зубами, желая, пока не поздно, откусить кусок побольше. Солдаты-пограничники тоже бросились к сумке. Тоже одурели от счастья, обнаружив там бутылку водки. Потом вспомнили о закуске, которую, урча от удовольствия, поедал пёс. Дальше произошла короткая потасовка, сопровождающаяся командами: "Рекс! Фу! Отдай сволочь!" – а также ненормативной лексикой. Слегка обслюнявленную Рексом закуску они отстояли. И самое главное, что мысли у них были уже в другом месте. Солдатики покинули купе. Шаляй-валяй доделали досмотр всего остального, тем более, что обиженный Рекс отказался работать. Потом они быстренько покинули поезд. Ну а дальше вы уже, по-видимому, поняли, что произошло. После того, когда мой товарищ показал кукиш начальнику таможни, он погрузил свои раскуроченные чемоданы в поезд и далее, отыскав на верхней полке альбом с монетами, попросту добавил это к своему несметному багажу.

Ну вот, пожалуй, и всё. Разве что маленькое послесловие. Хотите знать, пригодилась ли ему эта коллекция монет? Сразу скажу, что нет. Собирать монеты он бросил. То ли воспоминания о досмотре с пристрастием отбили у него всякую охоту заниматься монетками, то ли нашлись дела поинтересней. Даже продать свою коллекцию он не сумел. Редкие американские нумизматы совершенно не разбирались в русских монетах. А ту мизерную сумму, за которую предлагали они купить эту коллекцию, товарищ мой зарабатывал за один день. И вообще оказалось, что все эти трагедии с отъездом и вывозом "ценностей", было не что иное, как буря в стакане воды. Никому не нужны были эти советские вещицы и вещи, так скрупулёзно собираемые перед отъездом. Пиджак фирмы "Большевичка" и ботинки фирмы "Скороход" могли понадобиться лишь во время праздника Хэллоуин (Halloween). Да и насчёт прочих, казалось бы, нужных вещей…

Как-то раз задал мой товарищ мне вопрос:

– Как ты думаешь, когда у меня был самый счастливый день в Америке?

– Ну, наверное, когда ты нашёл свою первую работу, – попытался отгадать я.

– Нет, – ответил мой товарищ.

– Может быть, когда ты купил дом?

– Нет, – отрезал мой товарищ.

– Ну, может быть, когда ты получил американское гражданство?

– Нет, нет и нет! – ответил мой товарищ. – Самым счастливым днём моей жизни в Америке был день, когда наконец кончилась советская зубная паста "Жемчуг".

Шутка? Быть может. Но в каждой шутке есть доля истины.

Рождественская история

Он был очень голоден. Последний раз он ел почти сутки назад. А потом так уж получилось. Храбрился, немножко даже похвалялся перед мамой, своими братьями и сестричкой. Глядите, мол, каков я. Настоящий солдат. Всё вынесу: и холод, и голод. Всегда приду вам на помощь. Но в результате получилось-то не очень хорошо. Как-то безвыходно и глупо. В кармане лежат 20 долларов, а купить ничего нельзя. Рождество! Единственный день в Нью-Йорке, когда вся жизнь замирает и время точно останавливается. Вместо шума и снующего повсюду народа – редкие прохожие. Вместо грохота повозок и гудков автомобилей – пустые улицы. Вместо приветливо открытых дверей магазинов – железные сетки и ставни на окнах.

Он знал, что ещё через несколько часов, чуть ближе к вечеру мир приобретёт свой обычный деловой ежедневный окрас. Но этих нескольких часов у него не было. Ровно в 3 часа дня, и не секундой позже, он должен был оказаться в казарме. Доложить, что рядовой Рик Смирнов из увольнительной прибыл, а потом просто ждать своего часа, когда подадут военные грузовики и их будут пересчитывать, делить на группы, загонять в закрытые брезентом кузова автомобилей.

На всякий случай Рик свернул в проулок и подошёл к еврейской лавке. Ну пусть будет еврейский кошерный бутерброд. Но и эта лавка была закрыта. Евреи не верили в Христа, но верили в бизнес. Хозяева же наверняка знали, что бизнеса сегодня не будет. Рик опять выбрался на центральную улицу и бодро зашагал, нагоняя потраченные минуты.

«Всё-таки как удивительно и странно получилось», – подумал он.

* * *

Ещё две недели назад всё было совершенно по-другому. И жизнь его перевернулась в одно мгновенье. Тогда, две недели назад, Рик решил попытать счастье с работой в районе побогаче. Оделся получше. Хотя, как он мог одеться получше в свои единственные штаны, рубашку и куртку. Попросту почистил одежёнку. Обрезал ножницами свисающие лохмотья штанов. Даже причесал волосы и попросту пошёл куда глаза глядят, в сторону сверкающих магазинов и ухоженных домов.

Удачи никакой не было. Кто-то сразу гнал его, даже не выслушав, даже не пуская на порог. Какие-то хозяева магазинов выслушивали, но тут же разводили руками. Мест нет, в помощи не нуждаются. Наиболее сердобольные говорили, что мест сейчас нет, но, может быть, через месяц какая-то работа появится. Рик считал это за удачу и уходя пытался запомнить место и название бизнеса. Так он потратил полдня. В конец замёрз, уже ходил по улице в надежде найти какое-нибудь место, чтобы просто согреться. И тут неожиданно в глаза бросился огромный плакат, на котором был изображён американский пехотинец с ружьём наперевес, и рядом с плакатом – тяжёлая дверь с табличкой US Army.

Рик из любопытства подошёл к плакату. Долго завороженно пялился на пехотинца. Потом, всё ещё побаиваясь, приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Глазам открылся огромный, словно в церкви, пустой зал и несколько столов вдоль стены, за которыми сидели люди в военной форме. Понимая, что он не должен держать открытой дверь, Рик, набравшись смелости, скользнул внутрь. Он так и остался стоять подле двери, надеясь, что его не заметят и ему удастся постоять с полчаса и согреться. Впрочем, появление Рика не укрылось от военного, сидящего за ближайшим столом. Оторвавшись от каких-то бумаг, он взглянул в сторону Рика и пригласительно махнул рукой. Рик оглянулся по сторонам, полагая, что пригласительный жест предназначен кому-то другому. Но вокруг никого не было. На всякий случай, Рик ткнул себя пальцем в грудь, как бы спрашивая: "Меня?"

«Тебя, тебя», – закивал военный и вновь пригласительно махнул рукой. Рик несмело подошёл к столу и испуганно заговорил.

– Я просто мимо шёл. Плакат увидел. Решил заглянуть…

– Ну и отлично, – перебил Рика военный, – присаживайся, поговорим.

– Садись, садись, не стесняйся, – бросил военный, указав на стоящий тут же стул.

Рик, подчинившись, присел на краешек стула.

– Смелей, смелей, – рассмеялся военный, – не съедят тебя тут. Ну что, холодно? Замёрз?

– Немножко, – подал голос Рик.

– Ну, значит, посидишь, согреешься. А мы с тобой поболтаем о том о сём. Согласен?

– Угу, – согласно промычал Рик.

Военный немножко поговорил о погоде. А потом, словно забыв что-то, хлопнул себя по лбу и спросил:

– Кофе будешь пить?

– У меня денег нет, – испуганно проговорил Рик.

Военный захохотал. Последнее замечание Рика показалось ему очень смешным.

– Парень, здесь тебе не кофейня, – отсмеявшись, поучительно произнёс военный. – Это армия Соединённых Штатов. Пока ты здесь, всё бесплатно.

Потом он поднялся и быстрым шагом удалился в какой-то закуток. Ещё через минуту он появился оттуда, неся в руках две грубые чашки, заполненные доверху дымящимся чёрным напитком. Рик с благодарностью принял чашку, всё ещё никак не понимая, чем он всё это заслужил. Военный же сел за своё место и, громко отхлебнув кофе, завёл, казалось бы, ни о чём, пустой разговор. Поначалу Рик слушал его рассказ в пол-уха, тем не менее поддакивая и изображая интерес, а потом потихоньку всерьёз заинтересовался. Военный рассказывал о таких удивительных и интересных вещах и эпизодах своей жизни, о путешествиях по разным странам. О битвах, в которых он участвовал, в которых наши войска всегда побеждали неприятеля. Рику оставалось лишь сидеть с открытым ртом и слушать все эти невероятные рассказы. Потом потихоньку военный перевёл разговор на Рика. С жалостью и сожалением он обвёл глазами Рика, его старую потрёпанную одежду и заговорил.

– Я вижу, парень, ты из бедной семьи. И останешься ты таким же неудачником и бедолагой на всю жизнь. Менять надо всё. Резко и круто. Понравился ты мне парень, и хочу я тебе помочь. Как раз сейчас идёт запись в армию. И прямо сейчас ты можешь записаться, стать солдатом, героем. Ну что ты на это скажешь?

Рик замешкался. Всё, что он слышал от военного, казалось интересным и привлекательным, но вечно сидящий в нём испуг и неверие в себя не позволяли Рику принять какое-либо решение.

– Ну, я не знаю, – неуверенно заговорил Рик. – Мне с мамой надо поговорить. Что она скажет…

– С мамой! – возмущённо выдохнул военный. – И ты не знаешь, что она скажет? Сиди дома и нос на улицу не высовывай! Так?

Рик смущённо кивнул.

– Зовут тебя как? – ещё раз спросил военный. – Извини, имя твоё запамятовал.

– Риком кличут, – всё так же неуверенно выговорил Рик.

– Рик, Ричард! – громко, властно, с уважением произнёс военный. – Ричард Львиное Сердце. Вот оно – настоящее имя! А ты струсил… Эх… – разочарованно выдохнул военный. – Ну ладно, иди к мамочке.

Рик неуверенно поднялся.

– Я приду, я обязательно вернусь, – сбивчиво заговорил Рик. – Мне только с мамой поговорить.

– Вернёшься, да только поздно будет, – безразлично сказал военный, опять уткнувшись в свои бумаги, – места займут. Не знаешь, что ли, сколько кругом желающих.

Рик замешкался. Сколько раз случалось, что работу, предназначенную ему, буквально из-под носа уводили более бойкие и резвые ребята.

Почувствовав секундное замешательство, военный опять заговорил.

– У тебя, небось, и девушки-то никакой нет. Ну подумай, такой, как ты сейчас, кому же ты нужен?

Рик кивнул, стыдливо опустив глаза. Хочешь слышать или нет, но военный говорил сейчас чистую правду.

– А пойдёшь в армию, вернёшься героем с медалями. Да любая девушка за счастье посчитает просто пройтись с тобой. И ещё. Заслужишь – пойдёшь в школу офицеров. Представляешь – офицер. С саблей, револьвером, на белом коне! Впрочем, ладно. Не тебе всё это. Отправляйся домой, к маме, – уже презрительно закончил военный.

– Нет, нет, – вдруг выпалил Рик. Последнее упоминание о девушках и офицерской школе окончательно сломило его. – Я записываюсь! Можно? Прямо сейчас!

– Молодец, Рик! – немедленно отозвался военный. – Я сразу понял, что ты настоящий парень. Садись, устраивайся поудобнее. Начнём!

Как по волшебству, перед военным появился большой лист жёлтой бумаги – государственный бланк.

– Имя и фамилия, – начал военный.

– Рик. То есть Ричард Смирнов.

Военный вписал имя и фамилию в какие-то графы листа, переврав при этом фамилию.

– Возраст на сегодняшний день? – последовал следующий вопрос. – Сколько тебе лет? – снова спросил военный, сообразив, что Рик вопроса не понял.

– Семнадцать, – отозвался Рик.

Военный тут же отложил перо в сторону и, будто бы не расслышав ответа, вдруг заговорил на посторонние темы – об армии, героях войн. При этом несколько раз возвращаясь и повторяя, что в армию по закону может быть взят молодой человек, которому на момент подписания договора исполнилось 18 лет.

– Никакие документы не требуются, – подчёркивал военный, – здесь привыкли верить на слово.

«Ага, помогает, – подумал Рик, с благодарностью глядя на своего спасителя. – Намекает, что нужно сказать».

Наконец, военный кончил. Вновь пододвинул к себе бланк договора и вновь официально спросил:

– Возраст на сегодняшний день?

– Восемнадцать лет, – выпалил Рик.

Военный едва заметно кивнул и продолжил:

– Месяц, день и год рождения.

– Четырнадцатого июля.

Тут Рик осёкся, лихорадочно высчитывая год своего нового рождения. Впрочем, военный уже сам проставил правильный год в бумаге.

– Вероисповедание, религия, – последовал следующий вопрос.

– Русский я, – ответил Рик.

– Это не имеет значения, – отозвался военный. – Религия?

Рик замялся, не зная, как ответить на этот вопрос. Слово «православный» он знал, но как переводится это слово на английский, он не подозревал.

– Право, право… – вертелось в голове. Наконец, само собой вырвалось: – Правильная религия.

Военный улыбнулся и по-отечески заметил:

– В Америке все религии правильные. Впрочем, если не хочешь, можешь не отвечать, – заметил он и поставил прочерк.

Вопросы следовали за вопросами. Смысл некоторых из них Рик не понимал. Тогда военный сам заполнял графы или ставил прочерк. Наконец, они добрались до конца бумаги. Военный что-то дописал от себя и протянул жёлтый лист Рику.

– Прочти вот это, – военный обвёл карандашом какой-то длинный абзац, выписанный мелкими буквами.

– Потом распишись вот здесь, – продолжил он.

Рик испуганно посмотрел на длинный текст. Потом, пододвинув к себе бумагу, водя пальцем по строчкам, начал медленно читать вслух, так и не понимая смысла написанного.

– Да ты, братец, и читать-то не умеешь, – ахнул военный.

– Почему это? – обиделся Рик. – Умею, только медленно.

– Ну ладно, – миролюбиво произнёс военный, – давай помогу!

Он отобрал у Рика бумагу и начал скороговоркой читать. Рик попытался было вслушаться. Но всё так же не понимал ни единого слова из скороговорки военного. Наконец, он кончил. Пододвинул бумагу Рику.

– Распишись вот здесь, – нервно сказал он.

Рик на секунду замешкался.

– Ну что, опять… – зло произнёс военный.

Словно испугавшись приказного тона, Рик чиркнул своё имя. Военный буквально выдернул лист из-под пера Рика и быстро спрятал его в стол. После этого он уже медленно и вальяжно поднялся. Протянул руку для рукопожатия и официально объявил:

– Поздравляю со вступлением в ряды Армии Соединённых Штатов Америки.

После чего он обернулся куда-то в сторону и громко крикнул:

– Сержант Грецки! Ко мне!

Из какой-то боковой комнатки выскочил здоровый, мускулистый парень и, подбежав к военному, вытянулся в струнку.

– Отведёшь в казарму, – приказал военный. – Сам знаешь. Всё, как обычно.

– Ес, сэр! – гаркнул сержант. После чего слегка хлопнул Рика по плечу – Пошли!

Рик поднялся со стула, всё ещё размышляя, брать с собой чашку кофе или нет. Потом решил, что, вероятно, не нужно, и пошёл в сторону двери, на которую указал сержант. Сержант открыл дверь. Длинный, ярко освещённый и какой-то страшный коридор предстал перед глазами Рика. И тут он испугался.

– Нет! – крикнул Рик и подался назад.

Но сержант уже цепко и больно держал Рика за локоть.

– Нет, мне к маме надо! – закричал Рик сквозь брызнувшие слёзы. – Она ничего не знает, она будет волноваться.

Сержант Грецки всё так же цепко держал трепыхающегося Рика за локоть. Но в ту же секунду к Рику подскочил всё тот же военный, держа в руках только что подписанную Риком бумагу.

– Ну что, братец, испугался? – мягко, словно по-отечески спросил военный и подал знак сержанту. Рик почувствовал, как железная хватка сержанта Грецки ослабла.

– Ну что с тобой? – ещё раз мягко произнёс военный.

– Мне к маме нужно. Всё рассказать, – жалобно заговорил Рик.

– Парень, да что с тобой? Ты что не слышал, что я читал? – участливо проговорил военный.

– Забыл, – тихонько сказал Рик.

– Да тут же всё написано! – слазал военный, ткнув пальцем в какую-то строчку.

– Мы всё сами сделаем. Сообщим сегодня же. Пошлём нарочного. Можешь даже письмо написать. Передадим.

– Мама по-английски читать не умеет, – пробормотал Рик.

– Так напиши по-русски.

– Не умею. Забыл, – виновато отозвался Рик. Военный лишь развёл руками.

– Значит, напишешь в другой раз. Успокойся. Не ты первый тут разревелся. А теперь, – военный сделал паузу, – повтори три раза: я теперь солдат!

– Я теперь солдат! – прошептал Рик.

– Не считается, – мягко сказал военный и потрепал Рика по плечу. – Громко повторяй. Ну…

– Я теперь солдат! – отозвался Рик.

– Молодец! – похвалил военный. – Ещё раз. Громче!

– Я теперь солдат! – громко и ясно выговорил Рик.

– Молодец! – отозвался военный. – А теперь изо всех сил!

– Я теперь солдат! – громко, как мог, выкрикнул Рик. И в ту же секунду он почувствовал, как глаза просохли. Страх испарился. Он уже спокойно смотрел вглубь освещённого коридора.

– Пошли, – вновь заговорил сержант, слегка подтолкнув Рика в сторону двери. Рик уже спокойно переступил порог и также спокойно пошёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.