Ольга Замятина
Пожалуйста, не бегите по эскалатору

© Замятина О., текст, 2025

© Кучеренко А., ил., 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

Часть первая. Аркаша

Глава 1

Я ничего не чувствую.

И я не о боли от укола, не о жаре нагретого солнцем воздуха, не о вкусе пиццы, запахе французских духов или лёгком касании постиранного постельного белья. Я о другом. О любви, ненависти, страхе, горе. И о счастье. Его я тоже не чувствовал. Ни единого раза. За всю мою жизнь.

Меня называют зомби, бревном, роботом, иногда отморозком. Я не обижаюсь. Это чувство мне тоже неведомо. Я… фиксирую.

Люди спешат, ужасно торопятся куда-то. Глупые. Я всегда спокоен. Не вижу причин суетиться. Вслед за уехавшим поездом приедет следующий, девушка, пришедшая к вам на свидание, вас дождётся. Скорее всего. Или нет. Тогда найдёте новую. И вообще, надо уметь рассчитывать время, что может быть проще? На работу к десяти, выйти из дома в девять, проснуться в восемь. Невелика премудрость.

Мне комфортно на моей работе. Немного неприятен постоянный шум, впрочем, я привык и почти его не замечаю. Зато я как валун, лежащий на середине бурной реки. Я незыблем, постоянен, я то, что не подлежит сомнению. Меня не снести, меня не поднять, меня не утопить.

А они бегут, катят коляски, тащат чемоданы, обнимают друг друга за талию или крепко держат за руку. Они смотрят на меня скользящим поверхностным взглядом. Как на стены, ступени или ромбы каменного пола. На рекламы они взирают внимательнее, испытывая при этом какие-то чувства: может, раздражение, а может, и интерес. А я… я для них никто. Человек, про которого говорят: «А что он там вообще делает?», «Неужели с этим бы не справилась машина?» и «Всегда не понимал, кто идёт работать в такие места?»

А мне тут уютно. Я провожу рабочее время в моём маленьком стеклянном домике. Однокурсники, если проходят мимо, обычно меня не узнают. А если и узнают, то отводят глаза. Зато не лезут с расспросами, с бессмысленной болтовнёй. Я избегаю всего бессмысленного.

Знакомые обращаются ко мне только по делу, и это меня устраивает. Чаще всего просят конспекты, примеры, которые нам задают на дом на практических занятиях, иногда уточняют расписание лекций. И пусть таких людей нельзя назвать друзьями, зато наши отношения просты и понятны. К тому же я тоже могу обратиться к ним с подобной просьбой. Правда, я так никогда не делал. Потому что владею учебной информацией лучше всех на потоке. И так происходит все полтора года моей учёбы.

Один из одногруппников, Андрей, который знает о моей работе, как-то спросил меня: «Почему ты там? Потому что можно заниматься своими делами? Читать книжки? Смотреть фильмы? Ну или в твоём случае – делать домашние задания?» Но я никогда не делал на работе ничего такого. Я слишком ответственный для этого. Если я должен непрерывно следить за каким-то процессом, именно это и буду делать. Каким бы он ни был скучным. Кстати, скука – это тоже чувство. Не моя тема.

И потом всё это не мешает мне заниматься моим самым важным делом. Раньше я думал, что все люди на свете предпочитают его всем остальным. Но чем старше становлюсь, тем больше понимаю, что это не так. Удивительно, что некоторые и вовсе этим не увлекаются. Это кажется фантастикой, но это правда. О чём я говорю? Не догадались, что для меня делать важнее всего на свете? Ну конечно же, думать.

А ещё я имею на работе некоторую власть. Небольшую. Даже, пожалуй, мизерную. Но всё же. Мне искренне неприятны те, кто нарушают правила и порядки. А таких много. Некоторые делают это просто из чувства противоречия. «Раз есть такое правило, значит, я ему не подчинюсь, – должно быть, думают они, – и пусть хуже будет мне и окружающим. Смотрите, я выше ваших порядков, я крутой, я не такой, как вы». И откуда у них это желание вечно высовываться?

Я ставлю нахалов на место. И неважно, что мои слова останавливают немногих. Моя обязанность – сделать им замечание, и я её исполняю. Мой голос за день слышат тысячи людей. У радиоведущих аудитория немногим больше. Только они болтают какую-то ерунду: читают новости с листочка, объявляют названия песен, разыгрывают кру́жки и футболки.

Мои сообщения предельно понятны и полезны. Ничего лишнего. Каждое слово выверено. Громкость средняя, чтобы все расслышали, но не фонило в динамиках. Интонация идеально передаёт мысль всей фразы.

О, простите, работа. Вон наверху нарушитель. Я должен предупредить его. Хотя он делает это каждое утро около восьми сорока пяти. Постоянный клиент, так сказать. Он постоянен, я тоже. Нажимаю кнопку на серой панели передо мной, немного наклоняюсь и произношу, как всегда, чётко и уверенно мои коронные пять слов: «Пожалуйста, не бегите по эскалатору!»

Глава 2

Мама не понимает, зачем я пошёл работать. Деньги, которые получаю, я почти не трачу. Как-то не на что. Я пытался отдавать часть ей на хозяйство, но мама отказалась наотрез. Впрочем, я часто покупаю продукты и оплачиваю коммуналку. Поэтому считаю, что всё справедливо.

Мне неинтересно ходить в кафе, мне комфортно в старых джинсах и футболках. Фильмы я смотрю дома, книги скачиваю в интернете бесплатно. Хотя одна слабость у меня всё-таки есть. И это странная слабость. Даже для такого необычного человека, как я, это неожиданно. Итак, я коллекционирую черепашек. По непонятной причине я не могу удержаться, что-то тянет меня к ним. Каждый раз, когда мне на глаза попадаются статуэтки, я их покупаю. Все. Не глядя на цену. К счастью, бриллиантовые и платиновые мне пока не попадались. Зато у меня уже есть гипсовые, бронзовые и глиняные экспонаты, стеклянные, деревянные и каменные, сделанные из солёного теста, из фарфора и из серебра. Они живут на книжной полке. У каждой своё место. Дважды в неделю я вытираю с них пыль.

При покупке нового экспоната я вношу в тетрадку информацию. Например, про последнюю написал следующее: «№ 87. Материал: цветное стекло. Размер: 6 см. Цена: 230 рублей. Приобретена: 27 сентября 2020 года в магазине „Сувениры“». Почему я собираю эту коллекцию? Это, наверное, единственная нелогичность в моей жизни. Остальные покупки я делаю крайне взвешенно: еду, чтобы утолить голод; мыло, чтобы быть чистым; лампочки, чтобы было светло.

Но вернёмся к моей работе. Я отвлёкся и не объяснил, зачем я, не нуждаясь в деньгах, пошёл работать. Наверное, потому, что я мог это сделать. Мне хватает времени и сил зарабатывать деньги и учиться лучше всех на потоке. Мне хорошо жить вот так. Вот и всё. А мама… Она вздохнула и приняла моё решение как очередную странность. Не самую из ряда вон выходящую. Мама всё время говорит, что я странный. Правда, делает это с неизменной улыбкой.

А для меня странными выглядят все вокруг меня. Впрочем, по-моему, весьма глупо называть странной любую черту, которая не присуща лично вам. И я не называю странными эмоциональных людей. Ну разве что тех, кто не в состоянии разговаривать, не морща поминутно лоб, не взмахивая руками, как крыльями, и не обнимая до удушения каждого собеседника. Я вижу таких постоянно. Например, в универе только в моей группе имеется таких четыре человека. Этакие эмоциональные наркоманы.

Вообще, работа дежурным у эскалатора весьма любопытна. Я как будто смотрю сериал. Есть персонажи, которые появляются только в одной серии, есть другие – с ними я встречаюсь регулярно. Наблюдать за ними занятно. А если учесть, что у меня очень неплохая память, в голове моей хранится информация о тысячах пассажиров. Среди них есть те, про кого вы бы сказали «любимые». В смысле, те, которых я особенно тщательно рассматриваю при встрече.

Парень, который всё время танцует. Даже когда идёт, немного подпрыгивает, покачивает головой и приподнимает плечи. Окружающиеся смущаются, а ему всё равно. Он слушает в наушниках какую-то очень классную, с его точки зрения, музыку и кайфует. Было бы интересно её услышать. Про себя я зову его Танцором.

Ещё есть бабушка, которая всегда улыбается. Абсолютно всегда. Правда. Впервые, когда я её увидел, думал, у неё только что произошло что-то очень хорошее. Может, внук из армии вернулся. Или врач сообщил, что она внезапно выздоровела. А может, пенсию по ошибке перевели два раза. Но нет, с такой же улыбкой она прошла мимо меня на следующий день и через день. Вот это позитив. Её я прозвал Улыбахой.

Ещё здесь бывает дядька. Он сумасшедший. Разговаривает сам с собой. Громко. Каждое слово разобрать можно. Даже сквозь стекло будки. Вчера дядька рассказывал о личной встрече с президентом. Говорил, что тот принял его с распростёртыми объятиями. Там даже про красную ковровую дорожку было. Чудак. Так я его и зову.

Это, пожалуй, самые яркие герои моего сериала «На эскалаторе». Будь я недалёким сценаристом, наверно, предложил бы идею кинокомпании. Можно было бы в каждой серии рассказывать про одного из тех, кто регулярно проходит мимо странноватого парня – смотрителя эскалатора.

Хотя нет. Есть ещё одна девчонка. Она очень маленького роста. С лысой головой. С огромными кольцами в ушах. И одежда на ней невообразимых цветов. Ярко-розовая. Или кислотно-зелёная. Чума. Такую невозможно не заметить и не запомнить. Правда же? Никак не могу придумать, как мне её прозвать. Есть идеи? Крэйзи[1] вроде неплохо. Потому что нормальный человек так выглядеть не захочет.

Говорят, если выключить один из органов чувств, остальные начнут лучше работать. Это похоже на правду. Видели, как люди закрывают глаза, когда нюхают цветок или слушают музыку? Я, правда, никогда не видел, чтоб кто-то затыкал уши или зажимал нос, наслаждаясь картиной.

В общем, в моём случае природа решила взамен эмоций, которых я не ощущаю, наградить меня высокоразвитым мозгом. Вот такая альтернатива: переживать и радоваться я не способен, зато в решении дифференциальных и интегральных уравнений мне нет равных. Недавно нашёл ошибку в статье нашего профессора по алгебре. Он пожал мне руку и сказал, что это готовый дипломный проект.

Именно поэтому я преспокойно успеваю учиться и работать. Домашние задания я либо не делаю, либо делаю с ходу. Пока все пишут условия, я записываю ответы. Любой экзамен могу сдать прямо на лекции. Остаться после занятий и ответить всё, что спросят.

Недавно прочитал о знаменитых математических задачах, которые до сих пор не решены. Их было семь, но с одной из них справился российский математик. Кажется, лет десять жизни потратил. А потом от премии своей отказался. А ему светил, между прочим, миллион долларов. Я бы от такой премии не отказался. Во всём должен быть порядок: заработал – получи. К тому же мне надо доказать одному человеку, что я крутой. А то он к телефону не подходит. Папа мой. Я его никогда в жизни не видел. И пусть он сам ищет встречи со мной. После того как я стану всемирно известным учёным-миллионером.

В общем, я прочитал условия всех нерешённых задач и подумал, что как минимум одна из них мне по силам. Задача Мильтенса[2]. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что она об определении количества решений многочленов специального вида. Уже и так сложно, да? Это вы ещё не видели те многочлены.

В общем, теперь я обдумываю эту проблему. И не сомневайтесь, у меня всё получится. Я прославлюсь. И получу свой миллион. Кстати, миллион рублей я бы легко заработал и без задачи. В любом казино. Но, во-первых, сумма несерьёзная, во-вторых, избить могут, в-третьих, второй раз умных людей в такие заведения не пускают (я много читал об этом: один крупный выигрыш – и вы в чёрном списке у всех игорных заведений).

То ли дело решать хорошую сложную математическую задачу, сидя в стеклянной будке дежурного. Тихо, спокойно, и результат гарантирован. Кстати, есть некая математическая прелесть в уходящих ввысь рядах одинаковых фонарей, в бегущих вниз полотнах, похожих на графики экспоненты, в округлых скатах потолка, освещённых яркими лампами через одинаковые промежутки. Подумайте об этом, когда в следующий раз будете пробегать мимо такого, как я, работника метрополитена. Может, этот человек вовсе не так прост, как кажется? Может, он умеет не только нажимать на несколько кнопок?

Глава 3

«Ты мне не нужен. Не нужен. Не нужен», – эти слова звучат снова и снова то громче, то тише. Они идут откуда-то снаружи, а я внутри… чего-то тёмного, влажного, тесного. Они настигают меня с разных сторон. От них не спрятаться. Закрываю уши – не помогает. Наверное, эти слова уже проникли глубоко внутрь моего тела. Наверное, они дремали там до поры до времени, а сейчас проснулись и растут, растут, заполняя меня всего, до последней клеточки, они подчиняют меня себе.

Я открываю глаза, глубоко вдыхаю и выдыхаю пару раз. Этот сон преследует меня много лет. Любой другой бы, наверное, переживал. По крайней мере, моя мама очень расстраивалась, когда я в детстве ей про него рассказывал.

Началось всё с другого. Будучи малышом, я никак не мог заговорить. К году положено произносить восемь слов, а я молчал. И в полтора года молчал. Только в два вдруг заговорил. И сразу предложениями. Одно из них было: «Ты мне не нужен». Мама рассказывала, что часто видела, как я, сидя перед игрушками, вдруг начинал раскачиваться вперёд-назад и повторять: «Ты мне не нужен. Не нужен. Не нужен». И по новой. Мама всегда расстраивалась до слёз. И из-за этих слов, и из-за снов, которые пришли на смену раскачиваниям. Поэтому я уже давно ей ни о чём таком не рассказываю. А вот мой психолог, конечно, в курсе всего.

Психологов я регулярно вижу всю мою жизнь. Мама говорила, что сначала пыталась найти причину моих странностей с помощью невролога и психиатра, но потом, когда никаких болезней у меня не нашли, ограничилась назначением мне бесплатной психологической помощи. Специалисты периодически менялись. Сначала был детский, потом подростковый, теперь взрослый. Но к ним я хожу редко и только потому, что так положено. Главными являются мои визиты к Николаю Николаевичу, психологу, которого я платно посещаю всю жизнь. Он у нас как член семьи. Помогает ли он мне? И да, и нет. С одной стороны, состояние моё так и не изменилось, с другой – жить с этим он меня научил. Точнее вот как: я научился делать так, чтобы окружающие меньше замечали мою непохожесть. Для этого я прислушиваюсь к своему телу: слежу, не сбилось ли дыхание, не ускорилось ли сердцебиение, не пересохло ли во рту. А ещё бывают мурашки по коже, подступающая тошнота и ноющая боль в затылке. Вам, наверное, и в голову бы не пришло размышлять о том, что радость ощущается в груди, а страх – в районе горла. А я анализирую это всю свою жизнь. Чтоб понимать самому и выдавать когда надо – улыбку, когда надо – морщинку на лбу. Ещё в моём арсенале есть: вздохнуть, кашлянуть, расширить глаза, покачать головой и поджать губы. Это основное меню. По-моему, весьма обширное.

Первого моего специалиста я помню не очень хорошо, а всех последующих воспринимаю как фонарные столбики на эскалаторе: проеду эти – будут новые. А Николай Николаевич – хороший дядька: маленький, лысый и спокойный, почти как я. И если его тоже сравнивать с чем-то в метро, то это будут, конечно, перила. Потому что поддержка. И потому что всегда рядом. Движется по жизни рядом со мной.

Когда-то он пытался установить причину моих детских раскачиваний и более поздних снов, где повторяется та же фраза. Но я из раза в раз говорил то, что он и так знал: меня воспитывали мама, бабушка и дедушка, они на моей памяти ни разу не только не ударили меня, но и не повысили голос. И фразу «Ты мне не нужен» я из их уст не слышал.

Просыпаясь по утрам после этого сна, я, как всегда, спокоен, но знаю, что день будет немного не такой. Как бы вам объяснить… Просто я после него немного хуже соображаю. Конечно, универские задачи решаю без проблем, но вот наукой заниматься получается с трудом. А ещё я могу настолько глубоко задуматься, что не слышу, что мне говорят люди. Или даже пропустить бегущего по эскалатору пассажира. Впрочем, такое было лишь однажды. И на пару мгновений.

Мне некомфортно быть таким. Гораздо лучше, когда я полностью себя контролирую. Только я имею право решать, что мне делать и о чём думать.

А этот сон занимает мой мозг на протяжении всего дня совершенно без моего ведома. И этот голос. И ещё ощущение. Физическое, конечно. Где-то в районе лопаток. Какой-то холодок. Как от сквозняка. Это ощущение я распознать не могу, потому что не испытывал его больше ни от чего другого в жизни.

Мама, узнав про сон, уже ревела бы в три ручья. Будто это ей, а не мне приснилось. А слёзы – это такая странная для меня штука. Я понимаю, зачем нужны пот, кровь, моча, лимфа, желудочный сок. Слёзы тоже бывают осмысленными. Когда нужно защитить слизистую глаз. Когда режу лук, из меня извергаются целые потоки слёз. Это естественно. Иначе бы луковые испарения повредили зрачки. Но зачем нужны слёзы от расстройства? Кто-нибудь понимает? От чего они защищают глаза в этом случае? От испарений горя? Я читал про лимбические системы головного мозга, возбуждение, гормоны и всё такое. С пониманием теории у меня, конечно, проблем нет. Но осознать потребность в слезах на практике я не могу. Слёзы нужны, чтобы успокоиться, серьёзно? Надо тебе – успокойся. А лучше просто не расстраивайся. Произошло что-то нехорошее – подумай, почему это случилось и что делать дальше. Я всегда так поступаю.

Ну и раз уж я начал рассказывать про мою семью, напишу ещё немного. И закроем эту тему. Папа бросил маму, когда она была беременна мной. Поэтому от него мне досталось только отчество. И какое! Серафимович. Представляете? А вместе с моим именем Аркадий получается и вовсе необычно. Аркадий Серафимович. А теперь я повеселю вас. Фамилия у меня мамина, простая и незамысловатая: Попов. Вот так и живу: Аркадий Серафимович Попов.

Но оставим это на маминой совести. Да и в целом я не в обиде на неё. Имя как имя. Бывает и хуже. Что я чувствую в связи с тем, что не видел папу? А что я могу чувствовать? Ничего, конечно. Как и всегда.

Вот только… я довольно немало о нём знаю. Мама даже не догадывается. А мне в какой-то момент стало интересно найти человека, который подарил мне некоторое количество своих клеток. И я погуглил. Тоже мне проблема – найти мужчину по имени Серафим. Да их на весь наш город около семисот человек. А если задать возраст от 35 до 40, то всего семьдесят. Дальше совсем элементарно. Оказалось, что он учился вместе с моей мамой, у него в друзьях её бывшая одноклассница.

Если мама хотела от меня его скрыть, мне кажется, стоило выбрать мне другое, более распространённое отчество.

И да, я думал о том, что это отчество она мне придумала для прикрытия. Чтоб замести следы. Но это не так. Я аккуратно выведал у Натальи Зиминой – той самой, что училась с мамой. Серафим, которого я обнаружил в соцсети, действительно мой отец. Она даже мне его номер дала. И обещала ничего не говорить маме. Надеюсь, не обманет.

Зачем я его нашёл? Потому что хотел проверить, не он ли произнёс те слова, что так преследуют меня по ночам. Я несколько раз звонил папе, но он был вне зоны. Встречаться с ним я не намерен. Разумеется, чувств он у меня не вызывает. Серафим Колесников, 37 лет, женат, двое детей. Я имею в виду других, конечно. Разве про брошенных до рождения пишут в социальных сетях?

А вот о нынешней работе он написать не постеснялся написать. Готовы? У него чрезвычайно сложная и ответственная деятельность, требующая специального образования и опыта. Он работник блинной. Причём, как оказалось, в трёхстах метрах от моего факультета. Как иронично. Пока я грызу гранит науки, он совершенствуется в поджарке идеальных кругов теста.

Глава 4

Какой нормальный человек пойдёт работать в такое место? Целыми днями сидеть в стеклянной будке и смотреть на людей. А иногда талдычить своим противным голосом одну и ту же идиотскую фразу: «Пожалуйста, не бегите по эскалатору!»

Я бы и внимания на него не обратила, обычно эти слова произносит какая-то усталая тётка предпенсионного возраста. А тут… молодой парень. Нормальный вроде по виду. Хотя и немного странный, конечно: выражение лица такое, будто у него прямо в мозгу сериал проигрывается и он его внимательно смотрит.

Но если забыть про этот взгляд, то парень симпатичный. Правильное лицо, стройная фигура. Стрижка, конечно, скучная, в стиле «моей бабушке бы понравилось». Зато нос ничего, я бы в такой пару пирсингов забабахала.

На вид парню лет двадцать. Но, может, и меньше. Форма обычно взрослит. Вот я бы даже за миллион долларов не надела эти жуткие штаны и пиджак. Бе! Гадость! Быть как все. Как будто я не личность, а часть какого-то большого безмозглого организма. Ну уж нет, спасибо, мне в школе хватило. Дважды в неделю разговоры с завучем на тему внешнего вида. Ничего, не выгнали, доучилась как-то.

Когда я проходила мимо будки, остановилась на секунду. Парень неподвижно сидел на своём стуле – стало видно, что он высокий, спина прямая, взгляд устремлён вперёд, руки с аккуратными ногтями на допотопной приборной панели. Ха! Хозяин положения. Всё держит под контролем. В своём микроскопическом царстве-королевстве.

Дальше рассматривать его стало невозможно, толпа понесла меня вперёд, да и препод в училище ждать не будет. Но я всё думала: зачем, вот зачем он там сидит? Предположим, очень нужны деньги, это бывает, по себе знаю. Но можно же официантом или курьером – всё лучше. Разве что у него со здоровьем проблемы? И он ходить не может? Это многое объясняет: и застывший взгляд, и сидячую работу. Правда, ни коляски, ни костылей я не заметила, но бывают же ходячие, просто медленные. Правда, возьмут ли в метро человека, который не в состоянии быстро добраться до пострадавшего. Ну мало ли… говорят, штанину может затянуть под ленту.

Любопытство съедало меня весь день. И я, наконец, решила: завтра побегу по эскалатору, пусть сделает мне замечание, а лучше два, пусть разозлится, в конце концов. Может, тогда выйдет из будки и наорёт на меня. Или хотя бы кинет гневный взгляд в мою сторону.

Так я и сделала, и что вы думаете? Он дважды произнёс свою мантру, оба раза идеально спокойно. Не следила бы за ним, решила, что он запись включает. А когда я мимо него проходила, он даже головы не повернул.

Так же на следующий день. И на следующий. Не человек, а робот какой-то. Мне уже интересно стало. Прямо спортивный азарт проснулся. Ну должна же я его как-то вывести из себя. Чтоб заорал.

Ничего. Фраза «Пожалуйста, не бегите по эскалатору!» звучит по-прежнему нейтрально. И так уже неделю. Может, у него проблемы с памятью? И он меня забывает за день? А иначе как можно сохранять спокойствие?

Как червячки, завелись разные коварные мысли: разбить лампу, написать что-то на ступенях с помощью баллончика. Но это уже хулиганство, а мне в тюрьму нельзя: у меня бабка.

Сегодня народу было немного меньше, я смогла задержаться у его будки чуть дольше обычного и увидела, что, помимо кнопок на приборной доске, справа лежит блокнот, а в нём какие-то формулы. Математика? Физика? Химия? Что-то ужасно сложное.

Это что получается, что он умный, что ли? Но это же бред. Зачем умному парню в будке сидеть? Точно инвалид!

Глава 5

Она очень упряма, эта Крэйзи. И любит переходить границы дозволенного. Говорят, это вообще в крови у русских. Нарушать всё, что можно и нельзя. Люди начинают бросать фантики, даже если никогда раньше этого не делали, увидев табличку: «Не мусорить». Ну а метро вообще идеальное место для нарушения запретов. Правило «Не прислоняйтесь!» в вагонах не нарушил только ленивый. И ещё я.

Два месяца назад один умник решил, что черта, проведённая вдоль края платформы, там для красоты. Прогулялся по самой кромке. Видимо, закружилась голова. В общем, один неровный шаг – и он на рельсах. А дальше крик и слёзы двух девчонок, оказавшихся поблизости. Мы с дежурным по станции Толей прибежали одновременно. До поезда оставалось секунд тридцать. Я рассчитал время, прыгнул на рельсы, поднял горе-акробата на ноги. Потом мы быстро его вытолкали на перрон: я снизу помогал, Толя сверху тащил. Когда я поднялся следом, до поезда было ещё секунд пять. В общем, всё по плану. Но Толя почему-то обливался потом, а девочки смотрели на меня квадратными глазами. Не сразу, но я понял, что они ждут от меня какой-то эмоции, и тяжело вздохнул. Баланс эмоций был восстановлен. Планета продолжила своё вращение вокруг Солнца.

А Крэйзи эта решила, что будет бегать по эскалатору. Каждый день. Ну и ладно. Моё дело – просить её не бегать, а хватать за руки и ругать, к счастью, в мои обязанности не входит. Я и прошу. А она бежит. Может, очень торопится? Когда я её вижу, чувствую, что сердце начинает биться быстрее, кажется, я боюсь, что она упадёт.

Вчера был у Николая Николаевича. Он спрашивал меня о личной жизни. Хочу ли я, чтоб у меня появилась девушка, и как я себе представляю отношения с ней. Психолог спросил, нравится ли мне кто-нибудь.

Вы не думайте, что если я не испытываю эмоций, то девушки меня не интересуют. В вагоне метро, например, мне приятно смотреть на симпатичных, правда, им это не нравится. Они отводят глаза или даже пересаживаются подальше. Я знаю, что нельзя смотреть пристально и нужно больше улыбаться, но это сложно. Не верите? А вы попробуйте бросать беглые взгляды на интересную книжку или искусственно ей улыбаться. Почувствовали себя идиотами? Вот и я тоже. Для меня симпатичная девушка – это тоже просто приятная глазу картинка.

Я думал о том, чтоб познакомиться с девушкой. Она бы со мной жила, готовила мне щи, а потом ела их, сидя на соседнем стуле. Я бы спал с ней в одной постели и не только спал. Пусть я не испытываю эмоций, но физические удовольствия мне знакомы.

Николай Николаевич объяснил мне, что если сравнить отношения с девушкой с поеданием пирожного, то обычные люди наслаждаются его вкусом, красивым видом, ароматом, воздушностью крема и хрустом вафельки, а я – только вкусом. По-моему, не так плохо. Всё же вкус в еде – это самое важное.

А ещё он в очередной раз мне напомнил (как будто я мог забыть за неделю), что чувства я на самом деле испытываю, просто не знаю об этом. Но в любой момент могу начать их понимать. Мама тоже этого всё время ждёт. И старается оградить меня от любых стрессов: боится, что станет хуже. А потому проигнорировала год назад мою просьбу увидеться с папой и ужасно боится, что я начну встречаться с девушкой. Она пытается оградить меня от ситуаций, в которых я могу почувствовать себя ненужным. Я к ним, если честно, тоже не стремлюсь. Папу хочу увидеть просто потому, что есть что-то нелогичное в том, что мы живём в одном городе и незнакомы. В друзья я к нему не лезу. А девушку хочу найти по возможности похожую на меня. Чтоб логически рассуждала и не искала дурацкой романтики, потому что от неё одни проблемы. И травмы.

А в целом я ничего не имею против девушки. Но пока плохо понимаю, как мне кого-то найти. Девчонки из группы избегают даже смотреть на меня. Кто-то в открытую смеётся, кто-то боится. Вот интересно, как люди опасаются всего, что им хоть немного непонятно, что отличается от них. Ну и ладно. Я не тороплюсь. Жениться раньше тридцати я не собираюсь, так что время есть.

Перевёл взгляд на последнюю строчку в блокноте. В голове бродят разные идеи. Всемирно известная задача Мильтенса пытается обосноваться в моём мозгу, пуская корни во все стороны. Я ощущаю, как всё глубже и глубже проникаюсь её сложностью, красотой и гармонией – той, которую никогда не увидеть человеку, далёкому от науки.

Я редко что-то записываю. Не имею привычки заносить промежуточные выкладки на бумагу. Разве что одну формулу, над которой сейчас работаю. Не потому, что боюсь её забыть, а потому что вид формулы приятен взгляду, как симпатичная девушка. Моя работа над задачей Мильтенса, безусловно, продвинулась. Уже давно не сомневаюсь в том, что у меня с ней всё сложится, это лишь вопрос времени. Год? А может, месяц? Или неделя?

«Пожалуйста, не бегите по эскалатору», – я привычно объявил это по громкой связи, потому что увидел спускающуюся по ступеням фигуру Крэйзи. Сегодня она была одета немного иначе: юбка длинная и клетчатая, из-под расстёгнутой чёрной куртки выглядывает ярко-розовый свитер – настолько огромный, что в него можно затолкать трёх таких, как она. Остальное не разглядеть – далеко.

Люди расступались перед ней, выстраиваясь в аккуратную очередь. А она летела, легко касаясь ступеней подошвами. Юбка развевалась, перекинутая через плечо сумка подпрыгивала на каждом шаге. Точно Крэйзи.

Я уже хотел нажать кнопку громкоговорителя, чтоб ещё разок её предупредить, но внезапно остановился. «Хотя мы с ней максимально непохожи друг на друга, у неё есть одна общая черта со мной, – подумал я, – люди её сторонятся, вон как вжимаются в перила. Как будто боятся прикоснуться. Наверное, с их точки зрения, она отличается от них даже больше, чем я. Необычная внешность бросается в глаза сильнее, чем отсутствие эмоций».

«Пожалуйста, не бегите по эскалатору», – произнёс я, она улыбнулась. Похоже, мои замечания её веселят. Пусть.

Когда до конца эскалатора оставалось метров десять, произошло нечто странное. Шаги Крэйзи сбились, перестали рифмоваться с неумолимо ползущими ступенями, и она вдруг взлетела. По-настоящему. Нелепо вскинула руки и оказалась в странной позе с головой ниже ног. А под ней были жёсткие металлические ступени, колючие и тянущие её вниз.

Кто-то закричал, кто-то охнул. К ней протянулись руки, тщетно пытающиеся её поймать. Я нажал на кнопку остановки эскалатора. Кажется, быстро. Но от этого стало только хуже. И вот Крэйзи кубарем катилась по последним ступенькам, а потом оказалась неподвижно лежащей на полу.

«Медицинскую бригаду к эскалатору срочно», – проговорил я в трубку и быстро вышел из будки. С нижних ступенек к ней бежали люди. Кто-то уже сидел рядом, пытаясь развернуть её лицом вверх.

– Не трогать, – произнёс я громко и, разумеется, спокойно, – врачи будут здесь через пару минут.

Я увидел у неё на лбу кровь, глаза были закрыты, а руки неестественно вывернуты: одна вверх, над её головой, другая – под животом. Из-под длинной юбки виднелись совсем худые, как у ребёнка, ноги. На неуместно высоких каблуках.

Я вернулся в будку и объявил по громкой связи: «Уважаемые пассажиры. Просьба подождать. Эскалатор останется неподвижным в течение нескольких минут. Оставайтесь, пожалуйста, на местах».

Некоторые, разумеется, не послушались, как это всегда бывает, они торопливо спускались: то ли спешили, то ли им было любопытно увидеть пострадавшую. Я знал, что так будет.

Когда я снова подошёл к Крэйзи, около неё уже остановились два врача. Одного из них я знал: он на моих глазах приводил в себя того парня, упавшего на рельсы.

– Как? – спросил я его через пару минут.

– Дело серьёзное, боюсь, – ответил он, – сейчас скорую вызову. А ты… случайно не знаешь её?

Я помотал головой:

– Нет, – хотел добавить, что в первый раз вижу, но понял, что это было бы враньём, а я никогда не обманывал.

– Жалко девчонку, – проговорил он.

Хорошо, что мне неведомо чувство жалости. Поэтому я просто ответил:

– Она бежала по эскалатору. А ведь я её предупреждал…

Врач взглянул на меня удивлённо. Наверное, надо было просто кивнуть. Поджать губы. Или покачать головой. Иногда я не угадываю с ожидаемой реакцией.

Глава 6

Я ведь не сказал, что рад тому, что она упала. Или что желаю ей чего-то плохого. Так почему врач так на меня посмотрел? Нет, я определённо не понимаю реакции людей, которые называют себя нормальными.

Эскалатор, идущий вниз, не работал семь с половиной минут. За это время два врача погрузили Крэйзи на носилки и утащили её в сторону медпункта. Мне показалось, что она была в сознании, хотя и оглушена.

Я нашёл на полу её сумку, отброшенную в сторону к стенке, и уложил ей на носилки, под правую руку.

– Очень хорошо, – кивнул врач, – там, наверное, документы найдутся, в больнице будет проще идентифицировать личность. И позвонить родным, если надо.

– Удачи, – сказал я ему, когда он поднял носилки и двинулся по платформе, – вам и… Крэйзи…

Врач нахмурился:

– Кому? Крэйзи?

Я опустил голову. Не надо было это говорить, подумает теперь неизвестно что.

– Крэйзи, значит… она, – он иронично ухмыльнулся. – Ну-ну, – и зашагал прочь.

Я знал, что он хотел сказать: «Это она-то Крэйзи? А ты тогда кто?»

Переживания мне неведомы, но я часто думал о том, что с ней. Просто логически достраивал в голове увиденное. Наверное, она сильно пострадала, а вдруг вообще… скончалась от ударов. Это вряд ли, конечно, она же не с крыши упала. Хотя летела круто. А если виском? Или внутреннее кровоизлияние?

У меня даже промелькнула мысль: узнать у врача, в какой она больнице. Не навещать, конечно, мы же чужие друг другу, но позвонить, спросить о состоянии. Но я не стал. Ей это не поможет, а моя жизнь и без неё идёт своим чередом.

Народу, как и прежде, было много. Вот только бегающих стало поменьше, видимо, новость об упавшей на эскалаторе девушке разнеслась далеко, люди опасались повторить её судьбу. Но это, конечно, ненадолго, максимум через месяц всё будет как раньше.

Вчера сходил посмотреть, как работает мой папаша. Можно смело сказать, что я в свои двадцать его переплюнул в смысле карьеры: эскалатор, под которым я сижу, выглядит намного солиднее, чем три блинные сковородки. Даже если забыть на минуточку, что я, сидя в своей будке, решаю задачу, которая в ближайшее время принесёт мне миллион долларов.

И станция моя лучше: она покрыта серым камнем, люблю этот цвет. А его окружают бежевые стены… ни то, ни сё, ни яркости, ни характера. Серый – цвет асфальта: жёсткий, крепкий, устойчивый; бежевый – цвет песка: текучий, рассыпчатый, бесформенный. Прямо как мой родственник.

В блинную я просто зашёл по дороге. Мне надо было перекусить перед посещением книжного магазина. Там я покупаю специальную литературу. И это мероприятие довольно долгое. Я читаю постоянно кое-что из алгебры, матанализа, диффуров[3]. В общем, вам не понять, если вы не учились на математика, как я.

Чтоб решить задачу на миллион долларов, любую из них, нужно изрядно потрудиться. Даже мне. Выходные я провожу в библиотеке, хотя большую часть литературы можно найти в интернете. Это не то. Тут я понимаю старичков из доинтернетовской эпохи. В библиотеке хорошо думается, а бумажные книги подходят для обучения гораздо лучше, чем электронные. Почему?

Ну… я воспринимаю текст не только глазами, но и пальцами – если передо мной важная формула, дотрагиваюсь до неё, и она проникает внутрь меня, я её не просто вижу и понимаю, я… как бы сродняюсь с ней. И так же, когда пишу. Решение будто выплёскивается из меня. Там не может быть ошибки, ведь это только что находилось в моей голове, было частью меня.

Не очень понятно? Ну что поделать. Такой уж я человек. Странный. Теперь вы знаете ещё про одну мою удивительную особенность. Мне почему-то кажется, что эта моя черта поможет с решением задачи Мильтенса. Хочешь одолеть сложную проблему – почувствуй её изнутри, стань частью её.

Обычным людям в этом мешают эмоции. Они испытывают злость, если не получается, нетерпение, если безрезультатно попробовали уже сотню раз. Раздражение оттого, что у кого-то другого получилось лучше. Они жалеют себя. А ещё любят… множество разных вещей в жизни, которые непременно отвлекают их от работы. Я хорошо это знаю: вокруг меня много учёных-неудачников.

Я выше этого. Поэтому шансов у меня намного больше. Ну и ещё я очень умный. Думаете, нескромно так говорить? Ну я такой: говорю, что думаю.

Через неделю, после того как Крэйзи упала с эскалатора, она снова появилась передо мной. Я не мог заставить себя отвести от неё взгляд. Она не бежала, спокойно стояла, крепко держась за перила. Не заметить её было сложно, хотя в этот день она выглядела скромнее, чем когда-либо. На голове отрос короткий ёжик, поэтому затылок не сверкал, как обычно, в свете ярких высоких ламп. Судя по совсем уж маленькому росту, обувь на ней была без каблуков. Пальто спокойного серого цвета. Широкие синие штаны. Как будто она обычная девчонка, а не Крэйзи. Чудеса.

Она была всё ближе. Я рассмотрел, что она без макияжа. Серьги всё те же – огромные блестящие кольца. И сумка та же, которую я положил ей на носилки.

Я изучал её и понимал, что она так же пристально изучала меня. Надо же, обычно девушки смущались под моим взглядом. Но не она. Взгляд Крэйзи был, казалось, таким же, как у меня: бесстрастным. Только на мгновение она отвела глаза, когда шагала с нижней, ставшей плоской ступеньки, на неподвижный пол. Правильная предосторожность.

Когда Крэйзи снова посмотрела на меня, я был от неё всего в двух метрах. На её голове справа виднелся большой квадратный пластырь, левая рука была загипсована до локтя – её было хорошо видно под расстёгнутым пальто. Ну что ж, довольно легко отделалась.

Она спокойно подошла к будке, приоткрыла дверь, улыбнулась, наклонила немного голову набок:

– Твой урок усвоен, Крэйзи, – сказала она, – не стоит бегать по эскалатору.

Я очень внимательно на неё посмотрел и вдруг ощутил жжение в груди.

– Ты сказала: «Крэйзи»? – спросил я.

– А… – она хмыкнула, – я так тебя прозвала. Крэйзи… ну, это значит…

Я кивнул:

– Я знаю. Я прозвал тебя так же. Смешно.

Я понял, что самое время улыбнуться. И старательно растянул губы как можно шире. Когда нужно, я умею быть почти милым.

Глава 7

Все люди как люди. А со мной всё время случается какая-то ерунда! Сколько народу ежедневно бегает по эскалаторам? Тысячи? Миллионы? А сколько из них с него падают кувырком? Лично я за долгие годы поездок в метро видела только одного: он был пьяный в сосиску и аккуратно проехал пару метров на пятой точке.

Меня приложило по полной программе. Впрочем, врачи в больнице сказали, что я ещё легко отделалась: перелом руки, гематома размером с ладонь на животе и пять швов на голове. Но это только звучит страшно, врачи говорят почему-то пять швов – на самом деле шов один, стежков пять.

А вот сотряс у меня не нашли, как ни искали. Может, нечего было сотрясать? Я порой сомневаюсь, есть ли в моей голове мозг. По-моему, только ягодный компот. Иначе я бы придумала, как жить нормально. Не работала бы официанткой, не жила с больной бабкой. И не бегала по эскалатору, чтоб позлить придурка в стеклянной будке.

И ладно бы ещё я на него запала, так ведь нет – просто скучно было. Каждый день двенадцать минут до метро, три минуты на эскалаторе вниз, семь остановок в третьем вагоне, выход через вторую дверь, две минуты на эскалаторе вверх, шесть минут до кафе, семь минут на переодевание. И наконец: «Добрый вечер. Меня зовут Камилла. Я ваш официант. Обращайтесь, пожалуйста, по любым вопросам».

В больнице я провела в итоге полтора дня, меня боялись выпускать раньше, наблюдали, а я и не возражала. Обошлись в кафе без меня, а бабку мою соседка лишний раз навестила: накормила, тряпочкой протёрла, спать уложила – норм. У нас с ней в любом случае договорённость: пока я учусь и работаю, она забегает её проведать, ну и выполняет какие-то капризы: подать утку, поджарить тост, подогреть чай до сорока пяти градусов.

В больницу мне, конечно, никто не звонил. Да я и не ожидала. Родителям я не сообщала, перебьются, нужна мне их притворная забота. «А ты как? Ой-ой-ой! Ты там точно справишься? Одна? А бабушка?» Ненавижу это. Зачем спрашивать, если всё равно ничего делать не планируешь? Или что, они из Америки приедут меня навестить в больничке? Да ни фига!

Даже когда бабка в прошлом году бедро сломала, родители не зашевелились. «Мы посчитали, во сколько нам обойдутся срочные билеты, – верещала мама, – это немыслимая сумма. Камилл, давай мы лучше сиделку классную ей наймём на эти деньги!»

Много она понимает! Как будто чужая сиделка будет ухаживать за больной старухой как за родной. Знаю я, насмотрелась тогда в больнице! Целыми днями они в телефоне, а старикам даже воды лишний раз не предложат.

Ничего, я справилась. Даже академический отпуск брать не пришлось. Деньги нам тогда ещё родители посылали, я не работала до восемнадцати лет. Те полгода они нам побольше переводили – не обеднели, надо думать.

Но как только бабка поправилась, я вернулась к учёбе, а через месяц на работу устроилась и деньги у них брать перестала. Нам чужого не надо.

«Камилла, зачем тебе работа? Учись спокойно, – периодически заводит свою песню мама, – мы вам вышлем сколько надо!» Знаем-знаем, проходили. Через две недели она предложит мне перевестись на заочное какого-то калифорнийского колледжа: «Я уже всё узнала, тебе нужно только связаться с ними и выслать сканы документов». А ещё через две недели поинтересуется, не надумала ли я их навестить: «Есть билеты, с двумя пересадками, очень удобными. А ещё наш красавчик-сосед Джон уже мечтает тебя увидеть!»

Но я этого не сделаю. Они решили уехать и бросить бабку. А я в этом участвовать отказалась. Все немногие друзья, что у меня тогда были, стали смотреть на меня как на умалишённую. Отказалась от Штатов, осталась с пенсионеркой. До сих пор помню слова приятельницы Юли, одноклассницы: «Ты такая невозможно правильная. А может, ты… святая?» Дружбы у нас с ней после этого не сложилось.

А я ни разу не святая. И бабка меня порой бесит так, что хочется ей по лбу дать. Вот правда хочется. Даже стыдно потом, когда я успокаиваюсь. Но знаете, что меня каждый раз останавливает? Воспоминание о маме, бабкиной единственной дочери, улетевшей за океан. Мне сразу бабку так жалко становится, даже в носу щипать начинает. И я прихожу в себя. И иду остужать ей чай до сорока пяти градусов. Или разыскивать её любимую наволочку в сиреневый цветочек.

Но что-то я отвлеклась. Родители мне не звонили, потому что ничего не знали, а бабка… она вообще… уже мало что понимает. Узнаёт меня через раз. Это обидно порой. Особенно когда она меня именем мамы называет, своей дочери. Всё-таки та её бросила, а я нет. Ну заслуживаю ведь я за это, чтоб моё имя помнили? В общем, неважно это. Я и сама прекрасно провела время в больнице.

А вот когда я оказалась дома… Выяснилось, в гипсе очень неудобно мыть пол и вообще невозможно менять постельное бельё. И вот тут до меня дошло, что с работы в кафе меня попросят. Ну не будут они ждать, пока у меня кости срастутся, а носить поднос одной рукой нереально. Формально меня, конечно, уволить не могут, но хозяина нашего кафе мало волнуют формальности – он придумает, как меня выставить за дверь без копейки.

С этими мыслями я и ехала на разговор на работу. На том же эскалаторе вниз. Только теперь уже крепко держась. Та ещё задачка – правой рукой ухватить перила слева. Вообще меня жутко злил мой гипс, пришлось надеть старые кеды, которые налезают с завязанными шнурками, штаны на резинке и пальто, которое принесла сердобольная соседка.

А главное, я не рискнула брить голову левой рукой. И рисовать стрелки на глазах. Кикимора какая-то, одним словом. Хоть вообще на улицу не выходи, пока гипс не снимут. И это я молчу о любимом плавании, которое теперь надолго не для меня.

Примерно на середине эскалатора я заметила пристальный взгляд парня из стеклянной будки. Надо же, какой тяжёлый. Он смотрел на меня, сомнений быть не могло. Я спускалась всё ниже и ниже – так же, как и его взгляд.

«Не отвернусь, – подумала я про себя, – даже не мечтай. Я тоже упрямая». Хотя это было тяжело. Он сверлил меня насквозь. Ни одной эмоции на лице. Ни тени улыбки, ни хитринки в глазах, ни изогнутой брови. Ничего. Только глаза, широко открытые и замороженные. Странный парень. У меня заколотилось сердце. Кажется, я его боюсь.

Голоса его я сегодня не услышала. Я была не в состоянии бегать, а других смельчаков не нашлось.

Я остановилась у его будки, собралась с духом и заглянула к нему. Сказала, что усвоила урок: бегать по эскалатору не стоит.

– Знаешь, – я решила немного его уколоть, – то, что случилось, это, если вдуматься, по твоей вине.

Он молча на меня смотрел. Ничего не изменилось в его лице. Ни удивления, ни раздражения. Я сглотнула комок в горле.

– Конечно, – продолжила я, – если бы ты тогда был немного убедительнее…

Он серьёзно кивнул:

– Эта точка зрения имеет право быть. Хоть ты взрослый человек и должна думать сама. Но я… готов компенсировать свою вину.

Я стояла и хлопала глазами. Неожиданно. Вот так пошутила.

– Ну и компенсируй, – я решила играть дальше, – тем более что я из-за падения работу потеряла. Точнее, сейчас потеряю, – и я посмотрела на часы, злобный пока ещё начальник ждал меня у себя через двадцать шесть минут, значит, я уже опаздывала.

Он опустил глаза, вырвал листок из-под обложки блокнота и начал что-то быстро писать.

– Держи, – протянул мне бумажку, – мой номер. Звони. Обсудим. Ты же… торопишься сейчас. Я вижу.

– Неожиданно, – я взяла записку, единственная целая рука дрожала, – обычно номер просят у меня, не то чтобы часто…

Он внимательно осмотрел моё лицо:

– Боятся, вот и не просят. Ты не такая, как они. Одним словом, Крэйзи.

Я убрала его номер в карман штанов – всё это было чертовски странно – и кивнула. От Крэйзи слышу.

Глава 8

А что? Крэйзи могла бы быть моей девушкой. Говорят, что между мужчиной и женщиной должна быть любовь. Я, конечно, на это не способен. С другой стороны, мне кажется: это не главное. Нам может быть интересно вместе, я готов приносить деньги и делиться ими с ней. Сейчас я немного зарабатываю, но это потому что мне хватает, а в будущем выиграю миллион… Мне кажется: этих денег вполне хватит и мне, и ей.

Я наверняка не буду изменять. Потому что не считаю это целесообразным. Зачем встречаться с кем-то ещё? Полная глупость. Я, кстати, и сыном всегда был хорошим. Просто ненавижу смотреть на нервных и разозлённых людей. Поэтому если мама меня о чём-то просила, делал. Чтоб она оставалась спокойной. Не как я, конечно: такого спокойствия я не видел больше ни у кого.

Мама говорит, что со мной легко жить. Я ей верю. Моей девушке тоже будет со мной комфортно. А что ещё надо?

Я читал много книг, там было и о любви. К чему приводит это нелогичное чувство? К тому, что люди начинают делать полную ерунду. Одни ревнуют как психопаты, другие мучатся оттого, что их любят не так сильно, как они сами. А эти бессмысленные геройства? Всю жизнь кому-то что-то доказывать, идиотизм.

Если вас интересует, могу ли я испытывать сексуальное влечение, то да. Естественно, могу. Я полностью здоров. И в этом плане тоже. И, кстати, Крэйзи вызывает у меня все те реакции, которые должна вызывать симпатичная девушка. Но такую реакцию у меня девушки часто вызывают. А Крэйзи… Что, если я, не понимая того, к ней что-то чувствую? Я ведь не знаю. А со стороны по мне не видно.

Я даже снова вспомнил о своей идее когда-нибудь иметь детей. Они бывают очень милые. Иногда. Например, наш сосед с пятого этажа Костик – классный. Плачет редко, обнимает свой грузовичок. Почему бы и не жить с таким в одной квартире? Бывают, конечно, совершенно несносные дети, они орут и капризничают без перерыва. Но знаете что, я уверен, что они становятся такими у нервных родителей, значит, в моём доме им ничего не грозит. Я спокоен как слон, а моя девушка… Я выберу её себе под стать, насколько это возможно. К тому же из-за чего нервничать девушке, у которой всё есть? Мужчина, который о ней заботится, хранит ей верность, с которым ей интересно и легко.

Как видите, я всё просчитал. У дежурного по эскалатору вообще масса времени на раздумья о жизни.

Крэйзи позвонила мне буквально через час после нашей встречи. Это хорошо. Не выпендривалась, выжидая неделю. Знаю, что есть там какие-то странные правила флирта. Но она не такая. Значит, честная и делает то, что действительно хочет. Всё-таки умение плевать на общественное мнение – классная штука. Мне пришлось узнать об этом всё.

– Меня только что уволили, – сообщила она, – как компенсировать будешь?

Я задумался на секунду:

– Заканчиваю в три. Потом пойду за продуктами. Присоединяйся. Купишь то, что тебе надо.

Она усмехнулась:

– Вот это предложение! Ну… ладно. Только закупаемся у моего дома. И ты меня провожаешь. Мне одной рукой много не донести. Мне нужны овощи, они тяжёлые. А бабка любит.

Так я узнал немного о составе её семьи.

Мы встретились возле небольшого продуктового магазина. Обычного, с шумными холодильниками в молочном отделе и пиликающими весами в отделе развесных овощей. Крэйзи выглядела грустной и, кажется, немного смущалась. Тем не менее, она уверенно брала всё, что ей было нужно, но и не старалась накупить за мой счёт деликатесов. Хотя я бы всё оплатил. Лишнюю корзину еды я могу себе позволить.

– Ты, значит, с бабушкой живёшь? – спросил я. – Вдвоём?

Она кивнула:

– Так вышло. Надо же кому-то.

Я посмотрел на её гипс:

– Как же ты… теперь?

Она пожала плечами:

– И не такое бывало.

Я начал выкладывать продукты из корзины на кассовую ленту:

– Познакомишь нас? Обычно я нравлюсь пожилым людям.

Она усмехнулась:

– А ты скромный. Только моей бабке сложно понравиться. Она та ещё ворчунья.

Я покачал головой:

– Я не хвастаюсь. Просто старикам правда обычно нравлюсь. Почти всегда. Но это не значит, что я нравлюсь всем. Например, с твоими родителями могут быть проблемы.

Крэйзи хмыкнула:

– Вот это вряд ли. Они живут далеко. В Америке.

Я кивнул:

– Это хорошо. Для меня. Для тебя, наверное, не очень.

Она скривила губы:

– Для меня тоже так лучше. Поверь.

Ещё одна деталька о Крэйзи. Родители в другой стране, и она с ними конфликтует.

Дома у неё было чисто и уютно. Две комнаты: одна – её, другая – бабушкина. Вещей минимум. На подоконниках – цветы в горшках. Никогда не понимал, как можно ухаживать за бессловесными созданиями. Мне что цветы, что домашние животные… не моё. Разве что черепашки… но пусть лучше будут каменными. Или стеклянными. Чтоб я был уверен, что найду их на том же месте и в той же позе, что и оставил.

К счастью, домашних животных в доме не было. Крэйзи скинула пальто и кеды и блаженно нырнула в плюшевые тапочки. Довольно неожиданно для девушки с её внешностью. С другой стороны, чего я ждал? Ботинок с черепами?

Пакеты я занёс на кухню. Она была очень похожа на нашу с мамой. Квадратный стол возле окна, круглые табуретки. Но тут было множество ярких деталей: часы с геометрическим узором, кухонный таймер цвета неспелого яблока. И ещё неправильной формы цветочная ваза без цветов. Розовая.

Я отправился знакомиться с хозяйкой дома. Бабушка Крэйзи лежала в постели возле включённого телевизора и рассматривала поднятую вверх руку. Она явно ею любовалась. Поворачивала то так, то этак, шевелила пальцами. Поблёскивала простыми серебряными колечками. Я сразу понял, что бабушка была необычная. С характером.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

От английского crazy – сумасшедший.

Вернуться

2

Это выдуманная автором математическая проблема. Впрочем, есть реально существующие задачи, за решение которых можно получить по одному миллиону долларов от Математического института Клэя (США). Их условия легко найти в интернете.

Вернуться

3

Матанализ – сокращённо от математического анализа. Диффуры – сокращённо от дифференциальных уравнений. Разделы высшей математики.

Вернуться