Марина Мурсалова
Один из семидесяти

Часть I
Благословенны чистые духом

Цель познания

Мир – это познание воли.

Артур Шопенгауэр

В храме горел огонь. Он горел здесь всегда, оберегая священные стены от посягательств злых духов на это хранилище веры и бодрого духа членов общины. А в этот вечер, несмотря на безлюдие, он горел особенно ярко, по-праздничному, разбрызгивая по темным стенам кроваво-красные блики. У подножия алтаря лежали вниз лицом двое мужчин, распластавшись в каких-то неестественных позах.

По залу пронесся холодок, и один из лежащих на земле, рыжеволосый, почувствовал, как над ним кто-то склонился и даже ощутил горячее дыхание на затылке.

– Ничтожный, скоро встретимся с тобой, – глухой шепот чуть не довел несчастного до обморока. Хотя примерно в таком состоянии он пребывал все время с начала магического действа. Несмотря на страх, человеческое любопытство взыграло в нем, и он приоткрыл один глаз.

Пламя дернулось, и по стене к выходу скользнули две тени. Их отбытие сопровождалось не звуком шагов, а резким дуновением ветра, которое почувствовали лежащие на полу.

Первым выпрямился мужчина повыше ростом и постарше годами, тот, кто проводил ритуал – жрец. Он расправил полы белого судре[1], со вздохом облокотился о стену и вытянул занемевшие ноги.

– Именем благого Мазды, да исполнится сие праведное дело во имя спасения веры…

– О? мой повелитель, – бросился к его ногам его слуга. – В магии нет тебе равных! Славься, ахура[2]…

– Глупый человек, – слабо улыбнулся священнослужитель, – разве ты способен понять и оценить произошедшее? Это не магия, это веление Всевышнего.

– Но я все видел своими глазами…

Слуга с ужасом вспомнил все подробности ритуала. Как после принятия хаомы[3] жрец впал в особое состояние, буквально преобразившись внешне. С момента, как он приступил к заклинанию, воздух внутри храма словно сгустился, начал сдавливать со всех сторон, и в какой-то момент слуге показалось, что сейчас их просто разнесет на части. Стало душно до одури, и он запаниковал, но в следующее мгновение откуда-то из середины зала вырвался воздушный вихрь и отбросил их к алтарю. А затем послышались голоса…

– Человек видит и слышит то, что жаждет воспринять его разум, – вещал между тем жрец. – Я лишь освободил твой разум от сомнений и заблуждений – я приблизил тебя к Всевышнему, а далее ты сам волен видеть и делать то, что считаешь нужным: постигать, творить чудо, лечить и излечиваться или даже наказывать во имя веры…да, как священнослужитель, я могу порой подсказать, но ты сам делаешь выбор…

Маг говорил, зная, что эти слова вряд ли найдут понимание у его слуги. Он не сомневался и в том, что ни при каких обстоятельствах и даже под пыткой этот человек не выдаст своего хозяина и не расскажет ни о колдовском ритуале, ни тем более о том, для кого он предназначался.

– Разве я смог бы вот так запросто вызвать злобных фравашей[4] и наслать их на…? – пожал плечами слуга.

– Замолчи! – грозно прервал его жрец. – Не забывай, что предводитель злобных фравашей – Ахриман[5]. Да будет попран и отвержен презренный! Я правоверный зороастриец и не имею дела с нечистью!

Слуга приблизился к нему и зашептал, кося глазами на дверь:

– Тогда кто эти двое, что вышли отсюда?

– Это ашаваны, – твердым голосом произнес жрец, – защитники веры, создания Света и Правды! И они вершат благое дело!

Благословенная Газака[6]

…Караван, как обычно, подошел к городу на закате. Четверо путников, не дожидаясь окончания путешествия, сошли на землю еще когда один из погонщиков, приподнявшись в седле и указывая на гору, впервые радостно вскричал: «Газака!». Прилично проплутав по извилистому подъему и горным тропам, путники еще раз ощутили на себе иллюзорное воздействие гор – их величие, издали кажущееся довольно скромным и с легкостью преодолимым…

Все четверо были родом из славного города Иерусалима, уютно расположившегося на живописных склонах трех отрогов иудейских гор: Акра, Сион и Мориа, у ручья Кедрон. К старшему из этой дружной компании – Егише – обращались с повышенным почтением. Его сопровождали три довольно юных и резвых спутника: чуть постарше остальных статный красавец Давид; курчавый и смешливый егоза Рефаим и задумчивый философ Ванея.

Они сблизились и подружились задолго до совместного путешествия. И забрели сюда, за тридевять земель от своей родины, не случайно, и явились не для праздного отдыха и не по торговым делам, а с определенной миссией. И эти на первый взгляд безмятежно прекрасные места на самом деле таили для них смертельную опасность…

Арка из белого, аккуратно сложенного известняка свидетельствовала о том, что караван достиг конечной цели и прибыл в благословенную Газаку – столицу Атропатены.

Природа одарила окрестности большого города богатым разнообразием растительности. Стояла ранняя осень, но зелень уже набрала заметной зрелости – стала темной, словно уставшей. В воздухе витали ароматы, настраивающие на новый, более спокойный лад. Чувства и желания уже не рвались наружу, как еще недавно, а мирно покоились внутри, в душе, подвигая ее обладателя скорее к безмятежному самосозерцанию, нежели подвигу или стремлению познать нечто новое.

В преддверие зимнего забвения, словно напоследок, природа не скупилась на краски. Золото всех оттенков, ржа и пурпур задавали тон в этом буйстве осеннего разноцветья.

Наша компания прошлась по улицам города, над которым быстро сгущались сумерки. На радость новоприбывшим арамейскую речь, столь распространенную на Востоке, в этих местах понимали многие. Случайно повстречавшийся местный житель довольно подробно объяснил, как добраться до постоялого двора. Однако, немало проплутав по узким улочкам, пришельцы все же заблудились. Праздник Паити-шахам был в самом разгаре, жители в это время дня уже сидели за праздничными столами, с родственниками. Даже детей нигде не было видно – шатание без дела по улицам даже в праздничные дни не принято было у мидян[7]. Почти впотьмах на краю города они набрели на довольно глубокую, вместительную яму, в которой и решили заночевать.

– Я же говорил, не надо было оставлять караван, дошли бы с ним до постоялого двора, – все же не удержался от восклицания Рефаим.

После долгих странствий он мечтал лишь об одном – о месте для сна, даже, возможно, о чистой постели, ведь он уже был наслышан о том, что зороастрийцы славились особым отношением к чистоте.

– Ну, невозможно было терпеть, так ноги затекли! – возразил его товарищ Давид, по настоянию которого пришельцы и покинули караван прежде времени. – Кто знал, что город такой большой, что заблудимся?

Мужчины заглянули в яму. Дно поросло свежезеленой мягкой травой, а рядом виднелись следы от кострища. Возможно, этим убежищем время от времени пользовались пастухи.

Взглянув на красное угасающее пятно в западной части небосклона, Егише опустился на колени. Ученики последовали его примеру.

Егише негромко прочитал молитву.

– Раз мы сотворили вечернюю молитву, это означает, что ляжем спать голодными? – с горечью в голосе спросил изрядно проголодавшийся и окончательно расстроенный Рефаим после того, как все поднялись с колен. По законам Церкви есть после последней, вечерней молитвы запрещалось.

– И будет день, и будет пища… – Егише по-отечески обнял самого молодого из своих учеников – Рефаима, всего шестнадцати лет от роду.

Лишения вынужденные делают человека сильным, лишения, осознанно творимые, мудрым, считал Егише.

– Это место отмечено самим Господом Богом! – в восхищении произнес он, указывая на природные красоты, которые медленно поглощала ночная мгла. Но вот на небе постепенно просияли звезды, взошла полная луна и горы озарились новым таинственным голубым сиянием.

– И все же на постоялом дворе было бы теплее и чище, – ворчал Рефаим. – И уж точно безопаснее.

Из леса доносились глухое рычание неизвестного зверя и отрывистый лай шакала.

– Трусишка! – подразнил Рефаима Давид.

– О, господин, возьми мою шкуру, – едва сдерживая смех, церемонно предложил Ванея, – она хоть и грязная, но все же белая, достойная твоей белой плоти!

Давид с Ванеей засмеялись. Рефаим выскользнул из-под руки учителя, и между тремя товарищами завязалась шутливая борьба. Егише с улыбкой понаблюдав, как резвятся юноши, отошел к краю горы.

Предводитель сей малочисленной компании Егише обладал внушительной фигурой, а обильная седина в волосах, неторопливая походка и рассудительный тон свидетельствовали о том, что находится он скорее во второй половине своего жизненного пути и наделен соответствующей почтенному возрасту не только житейской, но и благоприобретенной духовной мудростью.

– Ну вот мы и на месте, – словно отчитавшись, вполголоса произнес Егише. – Да будет так, как предписано свыше!

Где-то у подножия горы блестела гладь озера. С высоты водоем, залитый лунным серебром, походил на скудный пустынный колодец, обрамленный силуэтами причудливых деревьев. Одно, самое высокое, с пышной кроной невольно напомнило Егише заветную смоковницу из далекого детства… Нравы, царящие в приюте, где с младенчества он жил и воспитывался, были аскетическими. Проявление слабости духа считалось недопустимым у послушников[8] и строго наказывалось. Раскидистая смоковница была тайным местом, где совсем еще юный Егише позволял себе иногда быть слабым: плакать вволю и стенать.

Человек остается слабым, и в том его сила, так как именно в такие минуты слабости он лучше всего познает Бога…

… заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…

Егише шумно вздохнул: чистый горный воздух ворвался в его легкие.

– Посмотрите! – указал он ученикам на небо. – Безграничен мир и бесконечно пространство, созданное Всемогущим Создателем!

Его ученики, стараясь не слушать возмущенное урчание голодных желудков, приготовились к отходу ко сну – расстелили овечьи шкуры, которые предусмотрительно взяли с собой в дальнюю дорогу. После того как Егише первым опустился на шкуры, ученики просто попадали на них от усталости. Уже через короткое время все четверо были погружены в глубокий сон.

Ты в сердце моем

Жизнь каждого предназначена для радости и земных удовольствий, а если их нет, и есть страх и ложь, то она хуже смерти.

Авеста[9]

– Ой, ой, посмотри, чужестранцы! – услышал Давид у самого уха. Повернувшись на бок, он хотел было открыть глаза, но неожиданно наткнулся на ветку.

– Бежим отсюда!

Давид почувствовал, как поврежденный глаз наполнился слезой. С трудом открыв второй, он увидел то, чего ему никогда не приходилось видеть так близко: над ямой склонилась дева и с испугом, перемешанным с любопытством, глядела на него. Ее подружки, побросав прутья, в это время резво взбирались по каменной ограде.

– Махлиатена! – позвали подружки замешкавшуюся девушку. Та, словно окаменев, не отрывала глаз от лица чужестранца.

Давиду показалось, что у него остановилось сердце. В следующий миг он уже был и вовсе над ним не властен: парня охватила трепетная дрожь, словно он встретился с ангелом, свидание с которым не раз себе представлял.

Голубизна ее глаз сливалась с яркими красками утреннего неба, шелковая светлая накидка, расшитая золотой нитью, соскользнула с головы и волосы цвета спелого колоса рассыпались по плечам крупными легкими волнами. Давид услышал, как ветер вдруг на все лады зашептал в высокой траве:

«Махлиатена… Махлиатена…»

Наконец Махлиатена, словно очнувшись, резко развернулась и побежала к ограде. Давид не удержался, в два счета выбрался из ямы и кинулся вслед за ней. Девушка оглянулась дважды, и дважды Давид ловил ее взгляд, как жаждущий ловит капли внезапно пролившегося благодатного дождя: еще, молю, еще!..

Вот она, придерживая полы распахнувшегося курди[10], ловко вскарабкалась по камням и скрылась из виду. Давид приблизился к ограде. Оглянувшись по сторонам, осторожно выглянул в проем. Махлиатена с подружками, весело смеясь, скрылись в тени виноградной беседки.

За оградой был разбит большой сад. С дорожками, выложенными крупным булыжником, аккуратными канавами для воды и рассаженными в ряд пышными кустами жасмина. Вдалеке в кроне деревьев можно было разглядеть часть крыши. По всему было видно, что и дом, и сад принадлежали богатому горожанину.

– Махлиатена! – прошептал сраженный видением Давид. – Мы еще встретимся с тобой!

Двоюродные сестры, шкодливые девчонки, проснулись пораньше и, оказавшись без присмотра взрослых, позволили себе вольную вылазку за пределы двора. Узнай о том их родители, подобное озорство могло закончиться наказанием. Однако разве не в таком юном, безрассудном возрасте совершаются самые опрометчивые поступки?

Шел третий день осеннего праздника Паити-шахам. К этому дню обычно спеет пшеница и собирается урожай. В Авесте говорится, что именно в этот день была сотворена земля.

Имейте веру

Проклят, кто превратно судит пришельца, сироту и вдову!

Ветхий Завет. Второзаконие

Известно, что каждое из великих государств было создано сплочением многих родов и племен. Неведомая сила время от времени перемешивает человеческие судьбы, сгоняет людей с насиженных мест, то ввергая в войны, то насылая на них мор и неурожай, то возвышая, то отсылая в забвение иное достойное племя… словно семена развеивает по миру ветер перемен. В конце концов, смешавшись, но удивительным образом сохранив преданность собственным корням, люди начали объединяться под знаменем единой веры.

То же можно было сказать и про Атропатену[11], куда прибыли наши герои.

Некогда Атропатена была частью Мидии, ее так и называли – Малая Мидия. Позже Мидия-Атропатена благодаря царю Атропату[12] обрела полную независисмость от остальной части страны и даже воевала с римлянами, персами и парфянами за неприкосновенность своей территории.

Земли Атропатены издревле заселяли касситы и марды, каспии и тибарены, талыши[13], маги и кутии, киртии и кадусии… в разное время сюда переселялись и иные племена в поисках лучшей жизни или спасаясь от войн и голода. Мощь и процветание Атропатены были заслугой многих родов и племен, объединившихся под знаменем маздаяснийской (зороастрийской) веры.

Зороастрийцы почитали четыре стихии: Огонь, Землю, Воду и Ветер, которые обожествляли. Во главе сонма божеств стоял Верховный Бог – Ахура-Мазда.

Арид, хозяин постоялого двора, дал приезжим хорошую комнату и недорого.

– Гости не должны увозить от нас плохие воспоминания, – приветливо улыбаясь, хозяин самолично проводил чужестранцев в отведенные покои. – Тем более, не торговые.

Он с любопытством оглядел длинные темные одежды гостей.

– Каким богам служите? – поинтересовался Арид.

– Иисусу Христу[14].

– Слышал давно от торговых людей о творимых им чудесах, только ведь то человеческих рук деяния. Разве человек может быть богом? Как же зоветесь вы?

– Так и зовемся – христиане[15], по имени Христа.

– Понятно. А мы зовемся маздаяснийцами – по имени Благого Мазды, мы поборники Светлой Веры Мазда-Ясны[16]. И привычно поклоняемся пророку нашему Заратуштре, который передал нам Благую Веру, полученную от наших богов. И зовемся мы также по имени пророка нашего Заратуштры, Зороастра – зороастрийцами. Наши боги хорошо заботятся о нас, – с некоторым вызовом заключил свою речь хозяин, – и мы их почитаем не меньше.

Ничего больше не прибавив к своим словам, Арид вышел из комнаты.

Хлеб насущный

Тот, кто ленив, – самый бесчестный из людей, так как творец Ахура-Мазда не создал ни зернышка для того, кто ленив.

Авеста

– Братья мои, – обратился днем Егише к своим ученикам. – Теперь эта земля стала для нас хотя и временным, но прибежищем, и мы должны исполнить свой долг на ней. Мы должны изучить здешний народ и подружиться с ним, чаще вступать в беседы и помогать тем, кто отчаялся – такова наша миссия. Каждый из вас пускай решает сам, как он претворит задуманное в жизнь.

Егише говорил это, между делом расчесывая большим гребнем длинную бороду. Тора и Талмуд явственно дают понять: у мужчины-иудея должна быть борода. С приходом новой христианской веры все громче звучали призывы сбривать бороды, дабы разница между старообрядцами и поклонниками нового вероучения была разительной. Но для Егише как новообращенца, взращенного все же на старых символах, избавление от длинной бороды можно было приравнять разве что к прилюдному оголению живота. То же самое можно было сказать о талите[17], с которым он не расставался, хоть носили его ветхозаветные евреи, творящие молитву. Умом Егише понимал причины перемен и тягу новообращенцев к новым отличительным знакам, но пока не мог смириться с некоторыми из них.

Молодым легче было приноравливаться к новым порядкам. Вон его ученики – с какой тщательностью скоблят по утрам свои лица. Прямо как египетские фараоны, для которых безбородье прежде всего – признак молодости.

– Я видел здесь неподалеку обувную лавку, – сообщил Давид. – Может, меня возьмут в работники? В приюте я научился тачать обувку.

– Сходи, сын мой, – согласно кивнул головой Егише. – На все воля божья, а рвение к труду не может не вознаградиться.

– Я тоже хочу найти работу, – сказал Ванея.

Рефаим присоединился к товарищам.

День выдался на редкость приятным. Солнце давно встало и успело нагреть уличный булыжник. Ноги, слегка подмерзшие в прохладной комнате, согревала через тонкую деревянную подошву сандалий теплая осенняя земля.

Вскоре юноши подошли к лавке, где продавалась обувь. Давид перещупал каждую пару, с удовлетворением отметив про себя, что сандалии его собственного изготовления сшиты более добротно и аккуратно. Хотя, что касалось женской обуви, в ней он был не мастак.

Изящные, расшитые голубыми, белыми бусинами и крошечными раковинами каури, маленькие сандалии с чуть загнутыми носами для удобства при ходьбе по горным возвышенностям свидетельствовали о высоком мастерстве местного изготовителя женской обуви.

– Что-то хотели купить?

Из лавки вышел крупный мужчина со светлыми вьющимися волосами до плеч и окладистой кудрявой бородой. Неглубокая легкая войлочная шапочка слегка приподнималась на густых волосах. На мужчине поверх длинной рубахи был повязан кожаный фартук.

– Хозяин, – вежливо обратился к нему Давид на арамейском, – тебе работники не нужны?

– Идите своей дорогой, чужестранцы, – также по-арамейски ответствовал тот сердито. – У меня уже есть помощники, мои сыновья.

Давид увидел в глубине мастерской, за столом две склонившиеся светлые головы. Подростки лет десяти и тринадцати ловко орудовали скребками, разминая жесткие телячьи шкуры.

– Они выделывают кожу, а шью я сам. Так что черную работу есть кому делать.

Пастухи в этих краях в холодное время года обходились простым обертыванием ног грубой кожей животного. Горожане, особенно состоятельные, предпочитали носить более удобную и красивую обувь, причем, для каждого времени года свою. Все это продавалось в лавке Ашана.

– А такую обувку, какую делает мой товарищ, ты продаешь? – поспешил на помощь Давиду смекалистый Рефаим.

Он выставил ногу в светлой сандалии, подаренной ему перед путешествием Давидом. Хозяин наклонился и внимательно осмотрел сандалию, постучал по жесткой подошве, пощупал ремешки.

– Хорошо, кожа мягкая, – удовлетворенно произнес он после осмотра и уже с большим интересом взглянул на Давида. – Твоя работа, чужестранец? Знаешь какие-то секреты кожевенного дела?

– Моя, – не без гордости ответил Давид. – И знаю, как добиться такой мягкости. Обучался этому ремеслу.

– Я тоже обучался, – с надеждой произнес Ванея.

Хозяин на мгновение задумался. Он был неглупым и предприимчивым, поэтому сразу понял, какую пользу может принести новый работник.

– Хорошо, – сказал он, – завтра приходи. Сделаешь пару, а там посмотрим.

– А сколько заплатите? – поинтересовался Рефаим. Мужчина недовольно взглянул на него.

– Своим я плачу ассарий за пару. – Рефаим, изобразив на лице недовольство, покачал головой. – Больше не могу. Согласен? – строго спросил хозяин Давида.

Рефаим и Ванея хотели еще немного поторговаться, но товарищ их опередил.

– Согласен! – радостно воскликнул Давид.

Рвение к труду вознаграждается

Прежде сотворения мира было слово, которое заключало в себе зерно истины и праведности.

Авеста

На следующее утро Рефаим и Ванея опять пришли вместе с Давидом. Им не посчастливилось так же скоро, как Давиду, найти себе занятие.

У дверей лавки стояли два черных низкорослых жеребца. Бока их покрывала длинная попона из плохо выделанной шкуры теленка. Вид спутанных грязных грив и характерный запах вспотевшего животного невольно вызвали у всех троих неприятные воспоминания о переходе через горячие пески Сирии. Тогда им довелось повстречаться с отрядом разбойников, чуть было не ободравшим караван до нитки, на таких же вонючих, черных как ночь, лошадях. Хорошо, что вовремя подоспели отряды местного правителя, взимающего дань с проходивших караванов, а потому ответственного за их безопасность. Отряд охранников, видимо, шел по следу разбойников. Ванея вспомнил, как один из бандитов напоследок вцепился в мешок с церковным инвентарем. Вероятно, подумал, что в мешке если не сокровища, то наверняка – богатые припасы продовольствия, так рьяно рвал на себя поклажу Ванея. На прощание разбойник в сердцах, раскрутив плеть, обрушил ее на непокорного, но Ванея успел отпрянуть, и тяжелый костяной наконечник продырявил самое главное сокровище – свернутый свиток с текстами молитвы.

– Это тебя Господь спас, – сказал на это позже Егише.

Из лавки вышли двое мужчин. На них были широкие темные одежды, а запах источали они похлеще, чем жеребцы, ожидавшие их на привязи. Мужчины вообще были чем-то похожи на своих питомцев: такие же коренастые, мускулистые, низкорослые, с густыми, черными как грива коня, длинными нечесаными волосами. Гортанно переговариваясь между собой, они с недовольным видом принялись отвязывать коней.

– Марды, пастухи, – заметив в глазах чужестранцев любопытство, пояснил обувщик. – Всегда недовольны, сколько ни заплати. Им кажется, что вырастить на раздолье скотину, зарезать и освежевать гораздо труднее, чем затем выделать эти вонючие шкуры, сделать из них пару чарыхов[18] и суметь продать.

Мастер вдруг обнял Давида за плечи как старого друга и повел в мастерскую. От его вчерашней неприветливости не осталось и следа.

Угол мастерской почти доверху был завален одеревеневшими шкурами телят, быков, ослов, верблюдов…

– Вот шкуры, вот нож, все что нужно, а этим будешь скреплять чарых.

– Как мне обращаться к тебе, уважаемый? – с поклоном осведомился Давид.

– Зови меня Ашан. А это мои сыновья, – с гордостью указал он на мальчишек, которые отложили на время свои орудия труда и теперь весело толкались. На плечах детей лежали нелегкие обязанности. Они таскали тяжелые чаны с водой, не менее тяжелую мокрую кожу, отмывали, разминали… Поэтому им редко удавалось предаваться праздности и, тем более, играм. – Эй, дармоеды, за дело! – головы мальчишек вновь скрылись за высоким каменным столом. Затем Ашан обратился к Давиду:

– Ну, приступай к делу, посмотрим, на что ты горазд.

– Спасибо тебе, Ашан, – опять поклонился Давид, прежде чем усесться на указанное место, – а меня зови Давидом.

Давид помахал рукой своим товарищам, и те, больше ничего не спрашивая, ушли со двора.

Гончарных дел мастер

Любовь может изменить человека до неузнаваемости.

Публий Теренций Афр

Спустя некоторое время и Рефаиму удалось найти работу – в гончарной мастерской Митридата. Нельзя сказать, что Рефаим был очень искусным в этом деле. Просто хозяин, в отличие от остальных, вдруг согласился взять его в работники. Дело мастера разрасталось, а сыновей-помощников не было.

В достаточно вместительном, хорошо обустроенном доме жила семья из четырех человек: глава семьи – Митридат, его жена Аглы и две взрослые дочери – Севар и Мариам.

Те при появлении во дворе молодого мужчины скрылись в доме, как предписывалось местными правилами поведения. Но любопытство разбирало юных девушек настолько, что их не остановило сие строгое предписание и они, приоткрыв дверь, стали наблюдать за юношей.

До появления черноволосого красавца девушки сидели за привычной работой – за ткацким станком. Приближались холода, и нужно было доделать ковер. На этот раз им пришлось обойтись без сноровистых рук матери – бедняжку свалил недуг.

Девушкам нравилось мудрить над своим изделием. По краям ковра они старательно выткали рисунки солнца и бараньих рогов, что символизировало тепло и изобилие в доме. В центре ковра на этот раз решили изобразить плод граната, его изображение означало пожелание плодородия и семейного счастья девушкам в будущем замужестве. Всего несколько дней работы, и на нем заиграют яркие солнечные символы, вытканные из шерсти, обработанной желтым шафраном, охрой и хной.

Рефаим услышал возбужденный шепот, прерываемый сдавленным смехом. Вскоре из-за двери высунулись головы двух девушек. Отец перехватил взгляд старшей дочери Севар – она слишком откровенно, с заметным интересом рассматривала нового работника, который, судя по всему, был ненамного старше нее.

– Севар! Мариам! – с негодованием прикрикнул на бесстыдниц отец. – Хворост принесли? Скоро очаг совсем остынет! Вы что, ждете в гости Ахримана?

Огонь в очаге, по поверью в этих краях, не должен был гаснуть ни днем, ни ночью. Иначе это могло повлечь за собой появление в доме дайвов – слуг беспощадного злого духа Ахримана.

Девушки спрятались за дверью.

– Принесли! – запоздало послышалось оттуда. Митридат с чужестранцем зашли в мастерскую.

– Как он хорош, этот новый работник отца! – сползла по стене на пол старшая из сестер, круглощекая Севар. – Ты видела, какие у него глаза! Как два солнца! Он мой бог! – мечтательно произнесла она.

– Он похож на дайва! Страшный и черный! – хихикнув, неосторожно пошутила младшая сестра.

– Сама ты похожа на дайва!

Севар, несмотря на пышные формы, легко вскочила на ноги. Приблизившись к сестре, схватила ее за косу и рванула на себя.

– Скажи: он самый лучший! – потребовала она.

– Пусти, мне больно! Он самый лучший! – чуть не плача воскликнула Мариам.

Она давно привыкла во всем подчиняться вспыльчивой командирше Севар, несмотря на то, что они последовали одна за другой у матери с разницей всего в один Новруз[19].

– Он самый лучший, – повторила удовлетворенная ее ответом Севар и выпустила из рук косу. – Он самый, самый…и он будет мой!

– Ты с ума сошла! – в страхе прошептала Мариам, младшая, но не настолько глупая, чтобы не понимать, чем чревато осуществление подобного желания.

Она выглянула во двор – не долетели ли слова сумасбродной сестры до ушей строгого родителя.

– Ты хочешь наслать на дом гнев наших богов? – зашептала она возмущенно громким шепотом. – Он же иноверец! Неверный! Нечистый!

Мариам не на шутку испугалась за свою сестру.

– Мое сердце твоих слов не понимает!

Севар еще раз дернула сестру за косу и закружилась по комнате, заливаясь счастливым смехом.

Прощайте – и вам простится

«Господь! Дай мне силы утешать, а не быть утешаемым. Понимать, а не быть понятым. Любить, а не быть любимым. Ибо, когда отдаем, получаем мы. И, прощая, обретаем себе прощение…»

Мать Тереза

Ванея возвращался на постоялый двор.

В отличие от товарищей, занятия для себя он так и не нашел. Во всех лавках и мастерских работали целыми семьями, стараясь привлечь каждого из членов.

…Неисповедимы пути Господни…

У входа в гостиный двор, на камне сидел мужчина средних лет и то ли стонал, то ли всхлипывал. Ванея невольно задержал шаг, проходя мимо, взглянул на того через плечо.

– Сынок, – тут же обратился к нему на арамейском мужичок, словно только и ждал этого момента, – ты меня помнишь? Я тоже пришел с караваном третьего дня.

– Беньямин?! У тебя случилось горе? – Ванея присел рядом и участливо посмотрел на страдальца. – Чем я могу помочь?

– Чем ты можешь мне помочь, чужестранец? Разве что выслушать. – Беньямин осушил краем рукава мокрые глаза и тяжело вздохнул. – Знай же, юный муж, нет предательства страшнее, чем от близкого человека.

– Так предают только близкие. Посторонним нет до тебя дела, – пожал плечами Ванея.

Беньямин с интересом посмотрел на мудрого юношу, от которого, судя по всему, можно было дождаться дельного совета.

– Кто предал тебя, Беньямин?

– Единокровный брат! – устало провел рукой по лицу несчастный.

– Что он сделал?

– Намеренно уничтожил мой виноградник и оставил меня без урожая, а значит, и без дохода. Чем мне теперь кормить своих детей, если он лишил меня всего?! – мужчина, не в силах больше сдерживаться, заплакал навзрыд.

Ванея похлопал его по спине.

– Разве брат мог так поступить с братом? – искренне удивился он. – И зачем ему было так вредить тебе?

– У него самого дела идут плохо…

Беньямин вытер глаза и, заикаясь, начал рассказывать.

– Прошлым летом был плохой урожай ячменя, так его зернотерка всю осень и зиму простояла без дела. Но разве его сиры[20] пустовали? Мало я выручал его зерном, да и деньгами? Помогал, чем мог своим племянникам. Так его зависть заела, что жаркое солнце пошло на пользу моему винограду и мне удалось немного заработать…

– Он сам тебе сказал об этом?

– Кто же признается в преступлении? – Беньямин вздохнул. – Но кто, если не близкий человек, способен на подобную подлость? Я сам только вернулся, ездил в Оссику и Шемахию[21] – искал покупателя поближе. А тут такое! – он горестно всплеснул руками. – И потом, его видел за этим злодеянием мой сосед Хатис.

– А этот Хатис сам-то чем занимается? – осторожно поинтересовался Ванея.

Он вспомнил случай в приюте, когда один из послушников, самый нерадивый и ленивый, часто лжесвидетельствовал против других с единственной целью – опорочив, завоевать тем самым доверие и привилегии у начальника приюта. В конце концов, оклеветанные воспитанники, несмотря на усердное изучение законов божиих, все же не удержались и подвергли своему суду новоявленного Иуду, избив того до полусмерти.

– Я чту свою веру, никогда не пропускал часа молитвы, молился всегда усердно, как положено, по пять раз на дню… не скупился на пожертвования, бедным помогал, вдовам и сиротам, вскапывал их сады и огороды, на благословенный праздник Новруз делал подарки… Почему же никто из моих богов не спас мой виноградник в мое отсутствие?!

Поохав и посетовав еще немного на свою горькую судьбу, он взглянул на терпеливо ожидавшего конца стенаний чужестранца.

– Чем зарабатывает себе на жизнь этот Хатис? – переспросил Беньямин. – Да, честно говоря, он хороший лентяй, к тому же слишком часто прикладывается к вину. Всем миром его семье помогаем, у нас так положено. Хорошо, жена у него работящая, скотину держит, да дети помогают, – он пожал плечами. – А какая разница, чем он живет?

– Все имеет значение… ну да бог всех рассудит.

– Какой бог? Спазга[22]? – с надеждой произнес Беньямин.

– Бог един…А Иисус Христос замолвит словечко перед ним за каждого просящего…и все образумится…

«Какой такой Иисус Христос?» – подумал Беньямин. А вслух спросил:

– Как образумится?! Новая лоза начнет плодоносить не ранее чем после третьего Новруза…

Немного подумав, взволнованно сказал:

– Хорошо, я согласен! Что нужно сделать, чтобы твой бог помог мне в моей беде? Я готов принести в жертву даже свою стельную корову!

– Не горячись, – положил ему руку на плечо чужестранец. – Наберись терпения и молись. Иисус не даст пропасть трудолюбивому человеку, равно как и его детям. Он обязательно попросит за тебя Всевышнего.

– Ну, если твой бог не всесилен, тогда я, пожалуй, лучше обращусь к священнослужителю, – разочарованно сказал Беньямин. – По крайней мере, дождусь правосудия. – Не удержавшись, он опять дал волю слезам. – Ты знаешь, какой виноградник был у меня?! Сколько навоза я перетаскал, сколько ведер воды! Вся семья трудилась в поте лица. Моя лоза давала по метрету[23] вина!

– А свидетельствовать против брата единородного все же грех, – не унимался Ванея. – Мы должны быть милосердными как Господь наш. И уметь прощать как Он…

…Не судите и не будете судимы; не осуждайте и не будете осуждены; прощайте и прощены будете… ибо какою мерою мерите, такою же отмерится и вам…

– Что-то я тебя никак не пойму. И слова твои мудреные. Бог един… но если не умилостивить всех остальных богов: всесильную Мах[24], благостную Ардви[25], грозного Атара[26]… – всех, мы не можем рассчитывать на дождь, урожай и даже сочную траву в долине!

Беньямин оглядел чужестранца с головы до ног недовольным взглядом.

– Постарайся унять свой гнев, – сказал Ванея. – Господь наш сказал, что… если ты принесешь дар свой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь дар свой перед жертвенником, и пойди прежде помирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой. – Пойди, поговори с братом. Возможно, ты в чем-то заблуждаешься. А я буду молиться за вас…

Махнув в сердцах рукой, Беньямин с унылым видом побрел вниз по узкой улочке. Перед тем, как скрыться за поворотом, он несколько раз задумчиво оглянулся на парня в чудных длинных одеждах.

Митра – страж порядка и закона

Человек, у которого есть слабые родственники (то есть бедные, немощные), и он не проявляет к ним красивый нрав, расходует милостыню не на них, то Аллах не примет милостыню этого человека и даже не посмотрит в День Суда (лишит милости).

Коран

Ахура-Мазда окружил себя богами-помощниками, и каждый занимался делами, вверенными ему Всевышним. Самых приближенных было шесть амешаспентов, за ними шли не менее почитаемые боги-язаты, одним из которых был Митра.

Его, как и Ахура-Мазду, всегда представляли в короне из золотых лучей, обрамляющих голову[27]. Солнечная корона Митры, распускающая на все стороны света всепроникающие лучи благодати, – напоминание о его всевидящем оке, оберегающем справедливость и свободу человека.

Даже в языческом Риме с недавних пор стали больше почитать Митру – в надежде, что он окажет им содействие в борьбе с заклятыми врагами – последователями учения Иисуса Христа. Ведь именно Митра был призван хранить раз и навсегда установленный миропорядок.

Праздник Митры начинался глубокой ночью и продолжался до восхода солнца. Тьма, как известно, есть время выбора – сознательного принятия или отречения от зла и заблуждений.

Каждый год в день праздника Митры все зардушти[28], начиная с мобедов[29], прилюдно клялись до самой смерти защищать Бессмертный Огонь и Чистую Веру Ахура-Мазды.

Праздник начинался неизменно в храме – святилище огня. На алтаре в медной чаше горел священный огонь. Здесь же стояла лорка[30]. В праздник Ахура-Митры она была заполнена дарами из семи составляющих: миндаля, фисташек, грецкого ореха, хурмы, инжира, винограда и граната. В вазах, расставленных по всему храму, стояли букеты душистых полевых цветов, в кувшины налита прохладная родниковая вода, а на подносах лежал горячий хлеб.

В храме в этот день готовили специальную для этого праздника хаому[31]. Каждый правоверный приносил с собой некоторое количество вина, в общий котел добавляли также приготовленную в храме заготовку хаомы, корицу и шафран и на треть разбавляли родниковой водой. Пропитавшись общей радостью и молитвами, хаома считалась полезной, особенно для стариков и тех, кто испытывал недомогание.

Дома в этот праздник мужчины и женщины подтверждали клятвой свое стремление быть верными друг другу в семейных узах и воспитании детей. Произнося клятву, становились на одно колено (мужчина на левое, женщина на правое), лицом на восток. Затем скрепляли договор действием: откусывали небольшой кусок от свежего хлеба и запивали глотком вина, и только тогда поднимались с колен.

А с восходом солнца натрудившиеся накануне правоверные, сморенные хаомой и ночным весельем, с легким сердцем возвращались в дома, прямиком на свои мягкие лежанки. Назавтра следовало продолжение праздника, а это для многих означало, что можно будет хорошенько выспаться.

В домах в честь Митры горело ровно пять светильников. В эти дни предписывалось употреблять больше сладкого, а вот мясо было под запретом. Тяжелая пища замедляет работу мысли, а дни праздника Митры – это время, когда стоило хорошенько пораскинуть мозгами.

С самого утра на открытых пространствах жгли высокие костры, но прыгать через них как в Новруз запрещалось.

Опытные сладкоголосые женщины соревновались в умении петь, молодые – петь и танцевать. Нередко к ним присоединялись мужчины. И тогда выстраивался большой праздничный веселый хор или хоровод. После домашних застолий и длительных возлияний, ограничивающихся легкой закуской, некоторые старики, как правило, чувствовали себя излишне самоуверенно и начинали всячески подтрунивать над молодежью, вызывая парней на рукопашный бой, а то и немедля сразиться в любимую игру човган[32].

Човган – мерило достоинства и чести

Чтобы выигрывать, прежде всего нужно играть.

Альберт Эйнштейн

Это была командная игра, и суть ее заключалась в том, чтобы, сидя в седле, отнять у противника плотный шар – тряпичный или сваленный из шерсти, скатанный из камыша или ивовых прутьев, – а затем загнать его в большие деревянные ворота противника. Шар наездники гоняли при помощи длинной загнутой внизу палки.

Хотя поначалу човган был всего лишь упражнением для развития ловкости у военных, очень скоро игра стала захватывающим развлечением для всех без исключения мужчин, включая царских отпрысков и приближенных. Играли от мала до велика, богатые и неимущие. Безлошадные бедняки устраивали пешие турниры – с палками в руках гонялись за шаром по траве.

Говорят, човган завезли торговцы, побывавшие в Индии, но если и так, то произошло это достаточно давно. Целые поколения местных мужчин выросли на этой игре. Човган был так же неразделим с их жизнью, как конь и горы.

Для богатых родителей она была не чем иным, как мерой силы, ловкости и смекалки подросших наследников. В борьбе юнцам представлялась возможность проявить как свои достоинства, так и недостатки характера, что учитывалось при выборе кандидата на придворную или военную должность.

Особо отличившиеся игроки нередко наделялись разными прозвищами: Ловкач, Смельчак, Хитрец, а то и Лентяй, Косолапый или того хуже – Трус. Даже по прошествии лет, когда заговаривали о ком-то из своих соплеменников, в памяти прежде всплывало его прозвище.

Човган мог опозорить целый род или возвысить даже самого безвестного юношу, если тот смог проявить в игре чудеса смекалки и храбрости. В этой игре не имело значения, из какой семьи был игрок, здесь все были равны.

Однажды в игре между богатыми юнцами и их слугами хозяин, возмущенный исходом игры не в свою пользу, не удержался и огрел палкой противника, своего слугу. Да так, что тот скатился с коня.

Зрители освистали его поведение, а на следующий день впавший в ярость игрок получил предписание от правителя покинуть Газаку – его отправили служить в самый глухой угол государства, и больше никто о нем не слышал.

Чужие обычаи

Не спрашивай у того, кто много ходил, спрашивай у того, кто много видел.

Восточная пословица

Как-то за работой Давид и Ашан разговорились.

– В Атропатене много племен, и каждый народ говорит по-своему, – рассказывал хозяин о своей стране. – Но есть языки, которые объединяют людей.

Давид согласно покачал головой.

– Не знал бы ты, к примеру, арамейского, я бы тебе работу не дал. А вообще я кутий и с женой разговариваю только на языке своего племени.

– Твоя жена не говорит по-арамейски?

– А зачем? Разнородцы между собой договариваются на арамейском, мидийцы в Атропатене говорят на языке койнэ, а в домах каждый на своем. Жена редко выходит из дома, воспитывает моих сыновей, а они не должны забывать родного языка.

– Мудро.

А вот если бы ты знал и мой язык, я платил бы тебе целых два ассария вместо одного, – улыбнулся Ашан.

– У меня будет время научиться! – весело ответил Давид. – И я сделаю это с удовольствием, из уважения к твоему народу!

– Приятно слышать, – улыбнулся Ашан, продолжая работать. – Но со мной и моими сыновьями говори по-арамейски. Он им еще пригодится, когда они отправятся по торговым делам куда-нибудь на Восток. Когда у меня родится дочь, если это, конечно, угодно богам, – вознес он руки к небу, – она будет говорить только на родном языке. Чтобы затем учить своих детей, моих внуков. Сохранять язык и обычаи рода – женское дело.

Ашан был добрым человеком. Правда, не настолько богобоязненным, как того хотелось местным священнослужителям.

Совсем еще юный возраст, когда закладываются самые крепкие основы веры, пришелся на странствия, и Ашану часто было не до молитвы. По молодости, как и многие его сверстники, мечтал о богатстве, которое бедному человеку всегда грезится где-то в дальних краях.

Ашан бывал в разных странах, в некоторых подолгу работал. Но со временем понял одно – прекраснее места, где родился, не сыскать. Лучше быть небогатым, но жить среди своих единомышленников, единоверцев, которые тебя понимают лучше других.

– Мой род из южной Экбатаны[33], но мы давно облюбовали здешние места, – рассказывал он за работой. – Здесь более спокойно, тепло, да и земля плодородней. Парфия далеко, Рим еще дальше. У меня своя лавка, дом, хорошие соседи. У нас говорят: добрый сосед ближе, чем жестокосердный брат, и это так. В Атропатене не особо чинятся различия между родами, от того разноплеменники живут без ненависти друг к другу. Кстати, наш царь тоже из племени кутиев.

– Царь приходится тебе родней?! – присвистнул Давид.

– Наверное! Если хорошенько покопаться! – засмеялся Ашан. – Только царь наш из рода Аршакидов, который ведет свое начало от легендарного патриарха Аррана. Это тоже наша дальняя родня! – подмигнул он Давиду. – Для нас Киоксар – царь царей, хотя римлянам и парфянам, наверное, не нравится, как мы называем Киоксара. С ним мы не знаем особой нужды, ведь он правоверный маздаясниец и любит свой народ. Он не развязывает войн, но держит сильную армию и вовремя пресекает нападение. Он позволяет нам жить в мире, поэтому для нас он царь царей!

Правда, бывают времена, когда у кочевников – номадов или тех же гаргаров, тапиров, кадусиев, скажем, плохой год: скотина пала, приплода недостаточно, болезнь какая… но детей-то все равно кормить надо… вот они и устраивают набеги, – заметив тревогу в глазах нового напарника, решил его успокоить. – Но это, слава богам, бывает все реже. И Газаку обычно эта беда обходит. Бандиты знают, что у нашего правителя только конных воинов – целых два мириада[34], поэтому в город нос не суют. Да и что им здесь делать. Им нужен лишь скот, а скот на пастбищах. Если и орудуют, то где-нибудь на дорогах, на дальних яйлагах[35]. Ты же видел, стены города не такие высокие, да и особо не укреплены, как в тех же римских метрополиях.

– Откуда ты знаешь про римские метрополии? – удивился Давид.

– Бывал… – задумчиво ответил Ашан.

Давид уже успел отметить про себя недюжинный ум Ашана и его способность рассуждать как заправский государственник.

– Я бывал в восточных землях… вся твердь римлянами поделена на метрополии и провинции.

– Ты там жил? – не унимался Давид.

Обувщик заметно погрустнел. Со вздохом он отложил работу и начал свой рассказ.

Слава тем, кто ее достоин

Уважать всякого человека, как самого себя, и поступать с ним, как мы желаем, чтобы с нами поступали, – выше этого нет ничего.

Конфуций

– Вначале мы не желали принимать власть римского императора. Его несметное войско заставило нас сделать это. Сейчас нас пытаются, как прежде, опекать парфяне, от которых мы зависим все в меньшей мере. Для парфян и римлян наш край – лакомый кусок, который они так и норовят вырвать друг у друга из пасти, – Ашан слабо улыбнулся. – Я вот думаю: простому человеку ведь не так уж и много надо. Он счастлив тем, что его семья не голодает, а над головой не дырявая крыша. Война не нужна простому человеку, ее затевает тот, кого прельщает вкус власти. Хотя, в конце концов, кто-то ведь должен держать бразды правления в руках. Люди – разве не те же стадные животные? – усмехнулся Ашан. – Кто-то должен уметь сбивать их в единое стадо и вести за собой! У овец – это умный тур, у людей – умный царь. А иначе ни те, ни другие просто не выживут поодиночке: овец растащат волки, а люди, думаю, просто уничтожат друг друга из одной только зависти. Люди сильны только в сообществе и единомыслии. И еще – благодаря богобоязненности.

Но почему-то мир устроен так, что тот, кто вкусил хмель власти, никогда от нее не откажется и не остановится, подобно зверю, вкусившему теплой человеческой крови! Ради власти над остальными иной завоеватель готов класть чужие головы мириадами, только бы насладиться ею еще и еще раз. У зороастрийцев это называют болезнью духа. Она случается, когда пороки берут верх над человеком. Такой правитель болен неизлечимо, а грехи тяжелым бременем ложатся на весь род его, – махнул рукой Ашан. – Слава богам, наш правитель Киаксар – человек справедливый и в меру воинственный. Он мудро правит, а не упивается властью!

Живой интерес со стороны учтивого собеседника пробудил в Ашане обстоятельного рассказчика.

– И еще я скажу: человек не зря придумал деньги. Любую войну можно предотвратить, если правители договорятся о достаточном для всех количестве золота. Зная это, наш царь никогда не скупился на отступные: ни Риму, ни Парфии – во имя благополучия и спокойствия своего народа. Как правило, избегает кровопролития не сильнейший, а мудрейший. Нельзя договориться лишь с дикими племенами, которые не знают, как обращаться с деньгами, например, с дикими кочевниками, которых интересует только скот и сочная трава на ближайшем пастбище.

Давид удивился его логике. У Ашана между тем от долгого говорения пересохло в горле. Он подошел к столу, омыл руки над глубокой умывальной чашей, затем плеснул из узкогорлого кувшина молодого вина в чашу для питья. Хотел было уже поднести ко рту, затем вспомнил о Давиде.

– Хочешь? – предложил вина хозяин своему новому работнику.

– Ага, жарко! – Давид запарился в своей хламиде. Он с удовольствием осушил чашу прохладного густого виноградного сока, чуть тронутого брожением. – Хороший напиток, – поблагодарил он хозяина, возвращая сосуд.

– Ты не омываешь рук перед тем, как принять пищу или выпить благодатного вина из чистого винограда? – Ашан сказал это без злобы.

Давид на миг задумался. Затем вспомнил слова Егише.

– Господь наш Иисус сказал:

«Ничто извне входящее в человека, не может осквернить его. Потому что не в сердце его входит, а в чрево, и выходит вон, чем очищается всякая пища.

Увидев, что мастер не прерывает его, как это нередко случалось в беседе с другими людьми, Давид добавил:

Исходящее из человека оскверняет его. Ибо изнутри, из сердца человеческого, и исходят злые помыслы: прелюбодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, – все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека».

Ашан ненадолго задумался над сказанным Давидом.

– Наша религия не позволяет пить и разделять трапезу с иноверцем, – неожиданно произнес он. Давид с удивлением и некоторой опаской посмотрел на хозяина. – Но так может рассуждать лишь тот, кто не знал никаких лишений, – сказал Ашан. – Кого не спасали от верной гибели люди другой веры, даже другого цвета кожи.

Все же немного поколебавшись, хозяин налил себе вина в ту же чашу, из которой пил Давид, и торопливо поднес к губам. Давид бросил взгляд на детей Ашана и увидел, что в их глазах застыл настоящий ужас.

– Прости мою настойчивость, – Давид поспешил сменить тему, – но как же ты все-таки оказался среди римлян?

– Я бежал из плена, – угрюмо ответил Ашан, ставя пустую чашу на стол, – но успел побывать в шкуре раба.

– Сочувствую, – покачал головой Давид. – А что, в твоей стране не держат рабов?

– Здесь нет такого понятия, какой вкладывают в это слово римляне. У нас в некоторых семьях живут некогда плененные воины и женщины. Но с ними не обращаются так жестоко – их не заставляют работать до изнеможения, подгоняя плетью. У нас таких работников принято кормить и давать им отдых. Да, они бывшие враги, но они все же люди! Истинный верующий не станет обращаться с человеком как со скотом. Римляне – настоящие безбожники!

Давид вздохнул и углубился в работу, а Ашан – в свои тягостные воспоминания.

– Я тогда был чуть постарше Шенера, – указал через плечо мастер на старшего сына спустя какое-то время.

Затем Ашан тоже вернулся к своему занятию. Но то ли от хмеля, ударившего в голову, то ли при воспоминании о тягостном периоде своей жизни, выражение его лица стало злым, и он вдруг зашвырнул недошитую пару за гору шкур.

– Меня спас отважный муж, кстати, тоже иноверец. Он годился мне в отцы и помог бежать из плена. Как я добрался до дома, до сих пор не могу понять… – в его голосе зазвучала тоска. – Наверняка тот человек поплатился своей жизнью за мой побег… Слава ему! Слава всем, кто этого достоин!

Ашан вышел из-за стола и присел на пороге мастерской. Сыновья заметили перемену в настроении отца и ниже склонили головы над работой, стараясь ничем не привлекать внимания строгого родителя.

Все есть для счастья

Кто, покинув Отчизну, сможет убежать от себя?

Гораций

Егише сидел у дверей постоялого двора. Осеннее солнце входило в зенит. На узких прожаренных улочках оставалось достаточно тенистых уголков, где можно было спрятаться от его по-южному любвеобильных, палящих лучей. Из дверей вышел хозяин постоялого двора Арид. Он подошел к ограде, где понуро склонив головы, стояли лошади и ослы постояльцев.

– Загадили весь двор, – заметив Егише, недовольно проворчал Арид. – Надо с их хозяев брать дополнительную плату. А то из-за этой вони скоро мой двор будут обходить стороной.

– Плата за проживание и так не мала, – заметил Егише.

– Я беру не больше чем другие, – отрезал Арид. – Просто во всем должен быть порядок. Это же не яйлаг[36] какой-нибудь, а город!

– В римских городах тоже не всегда встретишь чистоту.

– Прости, чужестранец, но мне нет дела до того, что творится в чужих землях, – не очень зло отозвался Арид.

– Много ли городов в Атропатене? – не обращая внимания на его недовольство, все с той же дружеской улыбкой задал вопрос Егише.

– Немало. Фрааспа, Агназана, Шиз, Нуксуана[37]… не считая мелких селений. Но Газака – самое большое и важное, ведь здесь почти постоянно живут правитель, самые именитые его приближенные и главный священнослужитель Атропатены. На удивление быстро разрастается наша Газака, – с готовностью и заметной гордостью заключил Арид.

– Давно ли здесь город?

Арид с повышенным интересом осмотрел фигуру незнакомца.

– А ты, часом, не лазутчик?

Этот вопрос развеселил Егише:

– А в чем, по-твоему, моя корысть? Я как чужестранец интересуюсь, а тем, кому надо, давно все про вас знают. В Риме у цезаря есть подробный отчет о вашей стране и вашем житие-бытие.

Арид постоял еще немного в отдалении, затем поразмыслив, подошел и присел на каменную скамью рядом с Егише.

– Еще недавно здесь не было ни садов, ни постоялых дворов, ни каменных, ни даже глиняных построек, ни тем более оград, – начал с заметным удовольствием рассказывать Арид. – Один большой яйлаг. Мой отец был скотоводом и жил в крошечном глиняном доме без окон и дверей, вросшем по самую крышу в землю. Окно, а точнее, дыра была проделана вверху, в середине строения, чтобы дым и копоть выходили наружу. На глиняном полу – шкуры, вместо дверей – шкуры, вместо постели – шкуры. Мы, его сыновья, выгоняли скот на дальние пастбища и месяцами жили в дальних камышовых шалашах и землянках. А теперь даже бедняки не хотят жить иначе как в жилище из самана[38], кто побогаче – в доме из белого известняка. Даже шкуры уже не постилают, а ткут шерстяные паласы. Что ж, человек всегда стремится к сытости, теплу… и красоте. Слава всем богам, есть на что равняться – красота везде!

Арид выглянул из тени на солнце и зажмурился. Егише слушал, не перебивая.

– Скоро опять скот начнут перегонять на зимние пастбища, – Арид глубоко вздохнул, положив руку на грудь. – Давно я не был на дальних лугах, на вольном воздухе. В городе трудно дышать, и чувствуешь себя настоящим стариком. А в горах!.. Несешься, бывало, на лихом скакуне по краю пропасти, аж дух захватывает, счастлив словно мальчишка! – он задумчиво улыбнулся при этих словах. – Бесконечный простор кругом, коршуны парят над головой, а под ногами – густые облака…

Егише внутренне порадовался такому искреннему проявлению у взрослого мужчины любви к родной земле.

Важная птица

Врата выбирают входящего. Не человек.

Х. Л. Борхес

В конце улицы появился зашторенный паланкин[39]. Его несли шестеро рослых мужчин, одетых в белые одежды, с кривыми кинжалами на поясах. Занавески из синего шелка, расшитые причудливыми птицами, были задернуты. Поравнявшись с беседующими Егише и Аридом, носилки внезапно остановились.

Из-за занавесок выглянул мужчина в светлой войлочной шапочке, с рыжей аккуратно остриженной бородкой. Арид встал и склонился в почтительном поклоне.

– Ты пришелец из Иерусалима? – не обращая на него внимания, без обычных приветственных слов обратился незнакомец к Егише.

– Приветствую тебя, – поднялся вслед за Аридом с места Егише.

В белом шелковом одеянии, подпоясанный зеленым кушаком, опираясь на руку слуги, мужчина важно поднялся с подушек и сошел на землю. На пальцах его было множество колец, запястья охватывали широкие и узкие золотые и бронзовые браслеты. На шее, на длинной золотой нити висел красивый белый полупрозрачный камень, удерживаемый спиралью из золотой проволоки. Это был Демрел, начальник охраны царя царей Кеоксара.

– Ты прибыл из Рима? – строго обратился он к Егише, выставив мизинец с массивным перстнем.

– Я израильтянин[40], если тебе будет угодно, и прибыл из земли иудейской, – спокойно ответствовал на его высокомерный тон Егише. Как истинный израильтянин Егише не признавал римской власти над своей родиной.

– Понятно! – не смог сдержать раздражения в голосе незнакомец. – Наш досточтимый правитель, царь царей Киаксар приказывает тебе прибыть к нему.

Егише склонил голову в легком поклоне.

– Завтра в полдень царь ждет тебя.

С тем же надменным видом начальник охраны Демрел скрылся за завесой, не удосужившись попрощаться. По команде охранника паланкин поднялся и, раскачиваясь в такт шагам носильщиков, вскоре скрылся за поворотом.

Приказ, переданный лично через начальника царской охраны, больше походил на приглашение. «Что это? – подумал Еише. – Местная традиция уважить врага, чтобы затем обойтись с ним особенно жестоко? Не так ли поступил с Варфоломеем правитель, дочь которого апостол спас от смерти. Вначале ему были оказаны почести, а затем самим же правителем апостол был отдан в руки палачей».

Егише подумал о том, что, возможно, это будет его первая и последняя встреча с царем, после чего всех четверых предадут мученической смерти. Прав был патриарх Иаков, который предостерегал Егише от опрометчивого решения остановиться в большом городе, где сосредоточена власть, в том числе жреческая.

Римский правитель Нерон, жестоко преследовавший последователей Церкви Иисуса Христа, вполне мог разослать во все провинции огромной империи и за ее пределы свою волю поступать так с ними повсеместно. Но даже когда Егише обдумывал свое осложнившееся положение, мысль о побеге не посетила его. Да это было бы бессмысленно.

– На все воля божья, – как всегда уверенно произнес вслух Егише.

Арид, все слышал и по-своему истолковал проявившуюся улыбку на лице иноверца.

– А ты, видать, важная птица, раз сам правитель, царь царей, правоверный Киаксар приглашает иноверца в свой дом для разговора.

Сладость первого поцелуя

Своеволие следует гасить скорее, чем пожар.

Гераклит

Давид орудовал скребком. Лоб взмок от усердия и крупные капли пота то и дело срывались со лба на кусок кожи, над которым он корпел полдня. Жена Ашана Аян с утра отправилась к матери – варить ручал[41] из осенних фруктов.

В старом дворе у родителей собрались все замужние сестры Аян. Сообща женщинам было легче и веселей обрабатывать горы фруктов.

Обычно яблоки, мякоть дыни, груши нарезали ломтиками, алычу, сливу, инжир, мелкую хурму, ежевику, чернослив, терн бросали целиком.

Варили ручал в больших котлах на костре, пока фрукты не станут прозрачными и нежными, а сок не загустеет и не превратится в сладкую патоку. Затем вкусная заготовка заполняла многочисленные глиняные кувшины. Их поровну делили между семьями и хранили до самой зимы.

Отдельно варили бекмез[42]. Его также сливали в кувшины и использовали как добавку к напиткам – для подслащения. В холодное зимнее время ручал и бекмез были самым желанным лакомством для детей и взрослых.

Еще одной разновидностью варенья был тутовый душаб[43]. Он считался очень полезным, им старались запастись впрок, и зимой нередко принимали в качестве лекарства – для укрепления сил, лечения болезней горла и очищения легких.

Весь нежаркий месяц тир[44] взрослые следили за тем, чтобы дети после первой утренней молитвы отправлялись на дерево и натощак ели как можно больше тутовых плодов.

В любое время года главным блюдом детей с утра был вкуснейший хашил[45], приправленный маслом и сладким душабом или более сытный фирни[46] с бекмезом и душабом. Горбушка горячего хлеба с хрустящей корочкой – только-только из тендира[47] – со свежим взбитым маслом и душабом – это лакомство присутствовало по утрам на столе и у царя царей.

В отсутствие жены Ашан собрался на рынок – сделать кое-какие покупки. Он никогда не упускал возможности лишний раз поторговаться, и если ему удавалось что-либо выгодно приобрести, всегда возвращался домой в хорошем настроении, словно победитель. Ведь, как известно, лишних денег в семье трудяги не бывает.

Вскоре Ашан, подхватив корзину, ушел. Шенер и Явуз давно ждали этого момента. Они тут же побросали свои инструменты и принялись носиться по двору. Сыновья Ашана напоминали двух выпущенных из клетки зверьков, соскучившихся по свободе. Скопившаяся за постоянным сидением энергия заставляла их совершать самые немыслимые поступки.

– Эй, Явуз, не смей этого делать! – прикрикнул Давид на мальчишку, когда тот решил перепрыгнуть с крыши дома на строение, служившее помещением для мусора. Но замечание, казалось, только раззадорило сорванца. Он приготовился к разбегу.

– Шенер, – тогда обратился Давид к старшему, который следом за младшим братом карабкался по лестнице, – если с ним что случится, ты будешь отвечать перед отцом!

– Не случится с ним ничего, и отец не узнает! – Шенер, стоя на крыше, вслед за братом собирался повторить его выходку.

– Бог накажет того, кто обманывает родителя… – Давид не успел договорить.

Явуз, разбежавшись, сделал широкий шаг, однако недостаточный для того, чтобы преодолеть такое нешуточное расстояние. Видя, что подросток через мгновение окажется на земле, Давид вытянул руки и метнулся в его сторону. Явуз упал на Давида, который, не удержавшись, рухнул на землю. При этом спаситель ударился головой о стену того самого строения, на котором собирался оказаться безрассудный мальчишка. Давид лишился чувств. Явуз как ни в чем не бывало вскочил на ноги, на нем не было ни царапины.

Волеизъявление Создателя

Там, где поклоняются женщине, живут боги.

Восточная пословица

– Он мертв?! – Явуз испуганно посмотрел на брата. Шенер спустился с крыши и тоже склонился над помощником отца. – Неужто так стукнулся, что и впрямь помер? Он дышит?

– Откуда мне знать? – Шенер тоже растерялся. Подойти и проверить, жив или мертв спаситель брата, он не решался. Если жив – вскоре очухается, а если мертв, то это уже забота других людей – насассаларов[48]. К мертвецу правоверным прикасаться категорически запрещалось. – Что скажем отцу?

– Скажем, что напился отцовского вина, – быстро нашелся Явуз, – помнишь, как пьяный Хатис расшибся, упав с дерева.

Шенер с осуждением посмотрел на брата.

– От него не пахнет вином, как от Хатиса. Значит, он спас тебя, а ты за это будешь чернить его имя?

Лицо старшего скривилось в презрительной гримасе.

– Ты слышал, что сказал этот чужестранец? Бог накажет того, кто обманывает родителей.

– Но бог наказал не меня, а его, – заметил не по годам ушлый младший брат.

Заслышав тихий стон, вместе братья оттащили несчастного за ноги вглубь двора, в тень. Шенер принес в ковше воды и, опустившись на колени рядом с Давидом, уже смело осмотрел его голову. На затылке волосы были перепачканы кровью и землей. Полив прежде себе на руки, Шенер плеснул раненому в лицо. Давид застонал при этом уже громче, но глаз по-прежнему не открыл.

– Что тут происходит?! – услышали дети за спиной знакомый голос. – Где ваш отец?

Сорванцы повскакали на ноги и застыли, потупив глаза, словно женщине было известно о том, что здесь случилось.

На женщине была нарядная кофта, широкая цветастая юбка поверх простых холщовых шаровар, множество украшений на груди, кистях и лодыжках. Она с беспокойством смотрела на лежащего без памяти красивого молодого парня.

– Кто это? – строго спросила у детей.

– Новый работник отца, – пожал плечами Шенер.

– Его Давидом зовут, он иноверец… – словно оправдываясь, прибавил Явуз и тут же был одернут братом.

Немного поразмыслив, женщина решительно отбросила концы накидки назад и присела рядом с Давидом.

– Слава богам, как он хорош, – прошептала она тихо, для себя. Затем, состроив недовольное лицо, оглянулась на детей и приказала. – Принесите побольше воды и тряпку какую-нибудь, только чистую!

Дети быстро все исполнили. Омыв руки и прочитав при этом наскоро молитву, женщина осторожно приподняла голову Давида, промыла рану и бережно перевязала голову. Рана, к счастью, оказалась неглубокой. Женщина все это проделала, не отрывая глаз от побелевшего прекрасного лица юноши. Ее суровую маску в какой-то миг осветила проскользнувшая улыбка – в момент, когда беспокойно задрожали ресницы раненого и губы силились что-то прошептать.

– Надо приподнять ему голову. Принесите еще тряпок!

Дети опять спешно скрылись в доме. Женщина между тем огляделась по сторонам и вдруг, склонившись над Давидом, коснулась губами его губ. В следующее мгновение, позабыв об осторожности, она прильнула в самом страстном поцелуе.

Давид вздрогнул и открыл глаза, которые тут же расширились до неимоверных размеров. Он замычал. Женщина, ахнув, оттолкнула его и стыдливо прикрыла лицо уголком цветастой накидки.

– Кто ты?! – Давид приподнялся на локтях, жадно разглядывая лицо незнакомки.

Голова была тяжелой и слегка кружилась, но сладость нежданного поцелуя, который он впервые ощутил на своих губах, заставила на время позабыть обо всем на свете, даже о боли.

Лицо незнакомки было наполовину скрыто накидкой, но пока она пряталась, Давид успел заметить, что женщина очень красива, хотя и явно старше него. В ее ярко-зеленых насмешливых глазах плясали разгоревшиеся искорки страсти, а довольно пышная грудь продолжала высоко вздыматься. Давид подумал о том, что его сердце в этот момент напоминало колокол, оповещающий о празднике. Так радостно и громко оно забилось.

Поцелуй, словно камень, брошенный в воду, – странное ощущение расходилось по телу такими же кругами. Проникнув в сердце, заставило его сбиться с обычного ритма, «захлебнуться от счастья». Затем чувственная волна быстро добралась до живота и прокатилась сладострастным трепетом ниже, по всем остальным членам, с каждым мгновением усиливая желание. И все это происходило так быстро и самопроизвольно, что разум не поспевал за чувствами… Щеки Давида, вопреки желанию, зарделись румянцем словно у девицы.

Он вспомнил свои изнуряющие многодневные ночные бдения с чтением молитвы, якобы необходимые для укрощения плоти. Сейчас проявилась вся их тщета и бессмысленность жестокого самоистязания. Плоть непобедима, она сильнее разума!

«За что?! – отчаянно завопил внутренний голос. – Господи, прости, ибо я грешен… Сначала Махлиатена, теперь она…»

Из дома выбежали дети.

– Мы принесли…

Шенер с любопытством оглядел улыбающуюся женщину и окончательно пришедшего в себя Давида.

– Не понадобится, – подросток толкнул плечом своего брата.

Женщина, не отрывая глаз от прекрасного в обрамлении черных кудрей лица незнакомца, поднялась с колен, и, ничего не сказав, поспешно покинула двор.

…Прости!!! …И избави меня от лукавого…

Как только она скрылась из виду, Давида опять покинули силы. Он попытался подняться, но ноги его подкашивались. Дети помогли добраться до скамьи, на которую он прилег.

– Ты ведь не расскажешь отцу, как все было? – спросил Шенер, ехидно улыбаясь.

– Это похвально, что ты так печешься о родном брате. Успокойся, отец ничего не узнает, – не очень твердым голосом пообещал Давид. Явуз стыдливо прятался за спину своего заступника.

– Кто эта женщина? – в свою очередь поинтересовался Давид, приподняв голову.

– Она живет в доме местного рекса[49], его сестра, – с готовностью ответил тот. – Воспитывает дочь рекса.

– Зачем она искала твоего отца?

– Она часто приходит со своей племянницей покупать чарыхы. Отец говорит, она балует девчонку, почти каждый ахрмазд[50] покупает пару расшитых чарыхов, самых лучших. Значит, ты обещаешь, что будешь молчать?

– Обещаю, обещаю, – отмахнулся от него Давид и опять улегся на скамью.

Его мысли сейчас были далеки от двора Ашана.

«Как же прекрасны женщины, рожденные на этой земле!» – только и успел подумать одурманенный последними впечатлениями Давид. Образ юной Махлиатены, которым он грезил с момента их встречи, вдруг совершенно померк. Казалось, мозг его просто в одночасье воспалился и отказывался повиноваться своему хозяину. Его мысли, чувства, желания, перемешанные с восторгом, отчаянием и страхом, неслись вслед сладкогубой незнакомке.

Благовестие

…(Иисус Христос), созвав двенадцать (апостолов), дал им силу и власть над всеми бесами и врачевать от болезней, и послал их проповедовать Царствие Божие и исцелять больных…

Евангелие от Луки

Святой апостол Варфоломей был одним из двенадцати преданных учеников Иисуса Христа. Он получил завет от Учителя своего распространять Слово Божие в Малой Азии, Индии и затем пришел черед Атропатены и Кавказской Албании[51].

Он знал, что будет нести то слово до самой смерти, и ему придется идти, не останавливаясь, «не ища приюта и не свив гнезда», пробиваться сквозь непонимание, презрение и опасности, как его о том предупреждали. Но ему во что бы то ни стало нужно было донести Слово Божие – это была его осознанная земная миссия, его предназначение.

И он шел, не разбирая дороги, – будь то оскверненное болезнью место или благополучное мироустройство. Дорога странствий вела апостола Варфоломея в Газаку – известный город, пристанище царей и жрецов.

Варфоломей безоговорочно верил в то, что говорил. И потому речь его всегда была внушительна и затрагивала сердца. Иные, послушав и увидев содеянное им чудо, даже бросали свои хозяйства и семьи и шли за ним.

Вафоломею Иисусом была дана сила врачевания. Он излечивал, давал надежду и творил чудеса, поэтому слава о его деяниях летела быстрым соколом впереди него. Однако в Газаке, куда он намеревался прибыть, его уже ждали местные священнослужители. Жрецы не могли допустить разброда в вере и распространения власти иноземца над зороастрийцами.

Варфоломей и сопровождавшие его ученики, предупрежденные о том, что их ожидает расправа, вынуждены были удалиться в языческую Кавказскую Албанию. Но и там они подверглись преследованию в лице двоюродного брата правителя Атропатены и родного брата албанского басилевса[52], ярого зороастрийца Астиага.

Ненависти у Астиага в отношении Варфоломея прибавилось после того, как он узнал, что его брат, албанский басилевс, объявленный жрецами безнадежно больным, благодаря иноверцу вдруг выздоровел и приступил к своим царским обязанностям. И начал проверку с состояния государственной казны…

Даже несмотря на то, что прилюдно Варфоломеем была исцелена еще и дочь басилевса, апостол был схвачен Астиагом. У счастливого выздоровевшего басилевса волосы встали дыбом, когда Астиаг в подробностях изложил ему план действий жрецов в отношении иноверца: с Варфоломея, еще живого, решили прилюдно снять кожу и подвесить вниз головой до тех пор, пока он в страшных муках не истечет кровью до последней капли…

Зороастрийцы – народ мирный, и все их помыслы направлены на мирный труд и мирное сосуществование. Но что касается защиты веры, тут прибегать к крайней жестокости не возбранялось. О чем еще говорил железный Астиаг с совершенно растерявшим самообладание в тяжелой болезни албанским басилевсом, не слышал никто. Только басилевс отрекся от новой веры с той же легкостью, с какой в порыве благодарности и нахлынувшей радости принимал крещение от иноверца Варфоломея.

О самом страшном грехе басилевса – о его предательстве зороастрийской веры знали только самые близкие – вскоре они по разным причинам покинули этот мир. Вышибить душу из простодушного мирянина зороастрийский маг способен был одним щелчком пальцев даже на расстоянии.

Для показательной расправы иноверца Варфоломея привезли в поселение Барук[53], где у подножия зороастрийского храма – на ступенях капища Арты[54] апостол был распят вниз головой…

И умолкли благочестивые уста апостола…

Один из семидесяти

…После сего избрал Господь и других семьдесят учеников и послал их по два пред лицом Своим на всякий город и место…

Евангелие от Луки

Поистине не оскудеет земля смельчаками и истинно уверовавшими. Ученик и последователь Святого Варфоломея – Фаддей – «один из семидесяти», избранных Иисусом Христом, прошел несколько лет спустя по следам Учителя своего. Как и Варфоломей, успел просветить множество умов и излечить несчетное число язычников и зороастрийцев, и точно также был предан мученической смерти на глазах у своих учеников. Это случилось в области Артаз, Фаддей принял там мученическую кончину от албанского рекса Санатрука.

Елисей, сопровождавший апостола Фаддея, чудом остался в живых, после чего вынужден был вернуться в Иерусалим.

В Иерусалиме Елисей был крещен именем Егише и рукоположен во епископы первым патриархом Иерусалима, братом Господним Иаковом. От него же Егише получил в удел те самые восточные земли, где погибли Варфоломей, Фаддей и он уже раз испытал свою судьбу, едва оставшись жив. Но ему было предписано свыше продолжать проповедовать учение Христа по примеру своих предшественников. Поэтому, оправившись от ран, Егише через короткое время отправился в уже известном направлении…

Егише на свой счет, также как и его учителя-предшественники, не питал напрасных надежд. Он почти не сомневался в том, что в далеких землях, где слишком крепки устои зороастризма и правят бдительные маги-жрецы, его, скорее всего, постигнет участь святых Варфоломея и Фаддея…

Но он не горевал по этому поводу. Напротив, Егише считал смерть во имя веры, во имя бога – благом, которого удостаивается не каждый. Несмотря ни на что, он считал себя особенно счастливым при мысли, что живет в такое прекрасное время – в эпоху Христа. Когда разрушится, наконец, стена отчуждения между людьми, ведь после того, как все люди наполнятся верой и благочестием («отойдут от греха») закончатся войны и исчезнут болезни. Люди должны понять, что краткосрочная земная жизнь – это всего лишь хорошая возможность заслужить расположение Господа и безмятежную жизнь вечную…

…Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Знаешь заповеди: почитай единого Бога, не сотвори себе кумира, не употребляй имени Господа всуе, помни день субботний, чти мать и отца своего, не убей, не прелюбодействуй, не укради, не лжесвидетельствуй, не пожелай жены и ничего ближнего твоего[55]…

Этот мир создан Всевышним для человека, для счастья и любви. Полнись любовью – люби и будь любим, – а значит, не обременен грехом, спокоен, здоров, свободен и счастлив…

Счастливый человек – человек богоугодный.

Мидийская женщина

На свете все найдешь, кроме отца и матери.

Народная мудрость

Махлиатена лежала на постели поверх синего покрывала и смотрела в потолок. Глаза ее давно просохли, и на смену отчаянию пришла полнейшая покорность судьбе. Значит, так угодно богам. Отец в свободное от походов время любил вести с дочерью беседы о благодеяниях Ахура-Мазды и его божественном окружении. Надо принимать с достоинством все, что посылают боги, и смерть не исключение, говорил он. Даже если по какой-то причине она настигает человека в самом цветущем возрасте.

Это было ужасно – заставить себя смириться с подобной мыслью. Как же все преходяще в этом мире. Еще вчера, полная жизни, радостная и счастливая, Махлиатена беззаботно и весело проводила время с сестрами. За ночь, пока она спала, боги решили ее судьбу, и девушка проснулась со страшной болью в животе, истекающая кровью. Что ж, как учил ее отец, невозможно воспрепятствовать тому, что предписано свыше…

Рекс Демрел был двоюродным братом правителя благословенной Газаки и всей Атропатены, царя царей Киаксара. Махлиатена была любимой дочерью рекса Демрела.

Он был с ее матерью недолго. Всего два благословенных Новруза посчастливилось им пережить вместе. Боги призвали Мию внезапно, словно спохватившись, что в мире мертвых не хватает ровно одной чистой души – совсем еще юной красавицы Мии. Златокудрая Мия, казалось, навсегда пленила сердце смелого воина Демрела, честно заслужившего свое высокое звание «непобедимый» в боях с римлянами и парфянами.

Махлиатена положила рядом на подушку любимую глиняную куклу Гурджу и приготовилась умереть еще до того, как кто-нибудь войдет в эту дверь. Скорее всего, первой спохватится старая служанка Хума. Она постоянно ходит за Махлиатеной, ворчит и при каждом удобном случае старается сунуть ей в рот что-нибудь съестное. Хуме кажется, что для дочери уважаемого человека Газаки Махлиатена недостаточно пышнотела, и это умаляет ее достоинства в глазах окружающих, а главное, в глазах возможных претендентов на руку.

На крик Хумы (когда она увидит бездыханное тело своей госпожи) прибежит тетка, сестра отца Эдае. Вдвоем они начнут голосить и причитать, да так, что сбежится весь дом. Последним об ужасном известии узнает отец. Махлиатена представила омраченное лицо любимого родителя, и в уголках прикрытых глаз появились слезы. Первая слезинка прочертила блестящую дорожку на виске, и вскоре по ее руслу заструились ручейки горьких прозрачных вод…

– Махлиатена! – голос прозвучал внезапно у самого уха. Девушка вздрогнула. – Красавица моя, что с тобой?! – Эдае, надушенная розовым маслом и наряженная, погладила племянницу по щеке.

– Тебя кто-то посмел обидеть? Тебя?! В доме твоего могущественного отца?! Скажи кто, и ты увидишь, как он будет расплачиваться жизнью за это!

Эдае с тревогой заглянула в глаза племяннице.

– Я умираю, Эдае… – прошептала та, устремляя на тетку затуманенный взгляд.

– Умираешь?! – изумилась Эдае. Она заметила, что щеки племянницы были, и правда, бледнее обычного. – Почему?!

Махлиатена тяжело вздохнула и перекатилась на бок. На покрывале Эдае заметила кровавое пятно. Она некоторое время рассматривала его, затем ужас на ее лице сменило лукавое выражение. А далее она просто рассмеялась.

– Доченька моя, – в минуты нежности она нередко так называла племянницу, – тебе не придется умирать. Это просто знак того, что ты стала женщиной. – Эдае поцеловала ее.

– Но что означает сия кровь? – недоверчиво переспросила Махлиатена. – Раньше со мной такого не приключалось.

– А ты забудь про то, что было раньше, – погладила ее по голове тетка. – Раньше ты была ребенком, а сегодня стала настоящей женщиной. – Эдае вздохнула, невольно проникнувшись сочувствием к ребенку, для которого с этого дня беззаботное существование и впрямь, скорее всего, закончилось. – Скоро отец выдаст тебя замуж, и тебе придется испытать все тяготы, которые посылает женщине великая Мах.

Эдае заметила, как глаза племянницы округлились при последних словах. Эдае знала, что напугала ее подобной речью. Наверняка Мия, покойная мать Махлиатены, преподнесла бы все, что должно знать дочери, по-другому. Но Эдае не была ее матерью. Мало того, она никогда не сможет стать матерью сама. И не потому, что неспособна. И ей до сих пор всесильная Мах посылала точно такие же знаки, свидетельства ее женской силы. Но Эдае была уверена, что это благодатное жнивье никогда не будет оплодотворено…

Чувство материнской любви

Доброта отца – как гора высока,

любовь матери – как море глубока.

Японская пословица

Эдае вспомнила свое такое же, как у племянницы, вольное житье в доме отца. Тогда еще они жили в высокогорном яйлаге, рядом с родственниками. У всех были большие семьи, помногу детей. В яйлаге жилось вольготно. Дети пасли коз, гурьбой резвились в высокой траве, среди медоносных цветов…

Эдае была чуть постарше Махлиатены, когда на яйлаге появился отряд парфян. Обычно перед лицом войны все племена, населяющие Атропатену, объединялись, чтобы отразить нападение общими силами. Но в тот раз небольшой отряд появился внезапно, проскользнув незаметно мимо пастухов, расположившихся на склоне, с которого просматривалось ущелье и подступы к яйлагу. Весь скот был угнан, да и пастухи, проглядевшие врага, убиты. Многие из родственников были также истреблены, в том числе старики и дети.

Местных женщин обычно подобная участь миновала – слишком высоко ценилась их редкая природная красота.

У Эдае до сих пор время от времени перед глазами всплывала картина несущихся всадников с перекинутыми поперек седла женщинами. Длинные золотые волосы касаются ног быстрых как ветер нисейских лошадей[56]…

Так она стала женой одного из парфянских военачальников. Он обращался со своей юной возлюбленной хорошо, но Эдае с первого дня возненавидела его.

Ведь он взял ее силой, не испросив на то соизволения ее богов, родственников, которых как скот перерезали его свирепые воины. Муж воплощал в себе все мужские черты и повадки, ненавистные Эдае, и потому ее душа, разум и сердце отторгали его. Это чувство перекинулось на невинного ребенка, которого она понесла от парфянина.

Перед родами она решила, что не уподобится неверной Друдж[57], которая оплодотворяется грешниками и порождает свои бесчисленные исчадия ада в ненависти во славу повелителя злых духов Ахримана.

Кем, если не врагом ее рода, станет их общий сын, когда подрастет? И на кого поднимет свое оружие, если придется воевать?

Этот несчастный ребенок так и остался для нее чужим, сыном врага ее рода. Ребенка, зачатого в ненависти – его ребенка – она умертвила собственноручно, едва успев родить, благо рожала, как положено, без посторонней помощи.

Кожа мальчика была белоснежной, а глаза – цвета весеннего неба над родным яйлагом. Ни одной чертой он не напоминал своего родного отца – темноволосого кареглазого парфянина. Но она все же задушила его собственной пуповиной, так как не желала плодить врагу своего племени новых воинов, и поклялась, что будет поступать так с каждым ребенком, если ей случится выносить еще.

Но когда ее мужу сообщили о мертворожденном сыне, он потерял к ней всякий интерес и после того случая ни разу больше не прикоснулся. Вскоре Эдае перевели в разряд служанок, и она наравне с другими, старыми и неспособными рожать женщинами, стала заниматься исключительно хозяйственными делами.

Однажды ее в числе прочих женщин-рабынь взяли в военный поход для того, чтобы она готовила мужчинам на привале еду, а при надобности и удовлетворяла их похоть. Когда отряд оказался неподалеку от родных мест, Эдае решилась на побег – ей удалось ночью выбраться незаметно из охраняемой палатки. Несколько дней Эдае плутала по лесу, пока на нее, обессиленную и изголодавшуюся, не наткнулся отряд царя Киаксара. С тех пор она жила в доме своего брата, военачальника Демрела, присматривала за работой домашних слуг и как могла воспитывала его дочь, оставшуюся без матери.

О своих детях она больше не помышляла, так как, побывав в стане врага, по обычаю, считалась оскверненной. Ее тогда, в лесу и в живых-то оставили лишь потому, что успела выкрикнуть имя своего старшего брата, который был бесстрашным воином, влиятельным и уважаемым человеком. Даже несмотря на необычайную красоту Эдае, никто из мужчин не имел права, да и желания взять ее в жены. Эдае хозяйничала в доме и без особого рвения занималась воспитанием племянницы, которую по-своему любила, но была ей, скорее, подругой, нежели любящей матерью.

Некогда вынашивая ребенка, которому заранее готовила ужасную участь, она, как ей казалось, вконец усмирила чувство, которым природа наделяет каждую женщину как самым высшим даром – чувство материнской любви. Излишняя строгость, которую она часто проявляла к племяннице, впрочем, пошла на пользу своенравному избалованному ребенку. Во всяком случае, отец Махлиатены был вполне доволен манерами и поведением своей подрастающей дочери, в которой он души не чаял.

В доме брата Эдае слыла очень скандальной, требовательной и заносчивой госпожой. За малейшую провинность она устраивала настоящий разнос слугам, могла жестоко наказать. Звук пощечины, сопровождаемый резким недовольным голосом Эдае, то и дело разносился в разных частях большого дома.

Дочь своего отца

Сразу после бога идет отец.

Вольфганг Моцарт

– Махлиатена, радость и счастье отца своего, – взглянув на испуганное лицо племянницы, Эдае решила слегка подбодрить новоявленную маленькую женщину, – ты должна быть счастлива от того, что произошло. Значит, ты готова стать женой и матерью – а это самое главное предназначение женщины!

– Мне кажется, что мой живот сейчас разорвется на кусочки! – хныкала Махлиатена. – Я не хочу быть женщиной!

– А иметь здоровых детей, – лукаво улыбнулась Эдае, – и доброго мужа?

– Я знаю, что все женщины должны исполнить свой долг, – нехотя согласилась Махлиатена. – Мне Хума не раз говорила об этом. Но ты ведь живешь без детей и мужа. Разве тебе плохо в доме моего отца? Ты вольна распоряжаться собой как тебе угодно и еще умудряешься помыкать другими. А мужа ведь надобно слушаться во всем. Что, если мне попадется злой и жестокий?!

– Девочка моя, – улыбка сползла с лица тетки, – пускай боги не допустят, чтобы ты оказалась в моей шкуре. Никогда! А злого и жестокого не допустит к тебе твой отец. Он слишком сильно любит тебя, чтобы отдать кому-то на растерзание! – она поцеловала племянницу в лоб. – Несколько дней, пока ты вновь не станешь чистой, не выходи из своих покоев. В специальную комнату не ходи, там слишком холодно и сыро. – Эдае пожалела изнеженное дитя. – Не выходи, так предписывает обычай. А отцу твоему я сама сообщу эту радостную весть.

Новоявленная женщина еще немного похныкала, заключив в объятия свою любимую куклу. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь из взрослых пожалел ее сейчас. Она подумала о старой доброй Хуме, которая ее искренне любила, Эдае на роль утешительницы никогда не годилась. Наткнувшись на взгляд тетки, которую уже начинало раздражать поведение племянницы, Махлиатена быстро вытерла глаза, но все же попыталась вызвать у родственницы хоть немного сочувствия к себе.

– Обнимешь меня? – Эдае, поколебавшись, заключила в объятия племянницу. Махлиатена теснее прижалась к тетке, положила голову ей на грудь, а Эдае, задумавшись, тихо запела.

Эту колыбельную знали все местные женщины, нежный мотив и слова действовали на расшалившихся непосед магическим образом, успокаивая тех перед сном.

Махлиатена вздохнула, и лицо ее, несмотря на ноющую боль, приняло умиротворенное выражение. Она любила эти редкие минуты, когда Эдае была в особом расположении духа – обнимала, а то и целовала ее. Бедное дитя, несмотря на безмятежное существование, слишком остро ощущало недостаток материнской ласки.

Махлиатена замерла в теткиных объятиях, мысленно моля богов, чтобы этот миг продлился как можно дольше. Но внезапно мотив оборвался, и Эдае, как обычно, резко отстранилась от племянницы. Когда она отворачивалась, Махлиатена успела заметить в ее глазах слезы.

Это были слезы тоски. Они появлялись всякий раз, когда Эдае прикасалась к племяннице. Махлиатена и бедный умерщвленный сын Эдае были ровесниками. Как Эдае ни пыталась, образ чудесного голубоглазого младенца не изгладился из ее памяти. С годами к жалости присоединилось чувство вины, и чтобы не бередить старые раны, она старалась избегать ощущений, которые напоминали бы о потерянном ребенке.

– Я позову Хуму, она поможет тебе.

Эдае поцеловала племянницу и направилась к двери.

На пороге она остановилась.

– А когда все закончится, мы сходим в обувную лавку и купим тебе самые красивые чарыхы. Там появился новый мастер, наверняка, у него искусные руки.

Эдае, загадочно улыбаясь, покинула покои племянницы.

Добрая вера почитателей Мазды

Любовь – это Бог.

Авеста

Пророк Заратуштра[58], сын Поурушаспы, из рода Спитама, известен прежде всего по гатам[59] из Авесты – семнадцати великим гимнам, которые он передал людям.

Обучение священству у Заратуштры началось рано, как и было положено в роду священнослужителей – в возрасте около семи лет. Маленькому Заратуштре приходилось уповать лишь на свой ум и завидную память, ибо не было еще в его время письма.

В пятнадцать лет он обладал уже достаточно зрелым, пытливым умом, а по обычаям рода считался вполне взрослым мужем. От остальных юношей Заратуштру отличала необычайная любознательность, горячее желание познать суть и предначертанность жизни. Немало пришлось поскитаться ему по свету, ибо не знает покоя и мятежен духом землянин, свободный мыслями и неравнодушный, не познавший, но настойчиво стремящийся познать истину.

Заратуштра увидел жизнь во всей ее красе и неприглядности. Его возмущали бесконечные войны, разграбления, жестокость, рабство и бесправность простых людей. И еще он понял: человек, обращенный к Всевышнему, человеколюбив и не способен на низость. Он считал, что человек трудолюбивый не должен знать нищеты и достоин поощрения и лучшей доли. В его окружении было много сильных и смелых мужей, разделявших его мнение, готовых постоять за справедливость, но они были разрозненны и им нужен был предводитель, сильный духом и честный, который поведет их светлым путем справедливости. Их предводителем стал Заратуштра. В зрелом тридцатилетнем возрасте Заратуштра получил откровение свыше. Это произошло во время праздника весеннего равноденствия, когда он отправился к чистому горному ручью за водой для приготовления хаомы.

Перед ним вдруг возникло видение – сияющее Божество Воху-Мана. Воху-Мана привел Заратуштру к пяти другим излучающим свет божествам. Это были амешаспенты – шесть духовных первотворений Ахура-Мазды: Воху-Мана («Благой помысел»), Аша-Вахишта («Лучшая праведность»), Спэнта-Армайти («Святое Благочестие»), Хшатра-Вайрья («Желанная власть»), Хаурватат (Целостность») и Амеретат («Бессмертие). Этот сонм из семи богов, включая самого Ахура-Мазду – «Бессмертные Святые» являлись владыками мира.

Хшатра-Вайрья был владыкой Небес, Спэнта-Армайти – Земли. Вода была во владении Хаурватат, а растения опекал бесстрашный Амеретат. Boxy-Мана покровительствовал всему животному миру, в том числе и домашнему скоту, а Аша-Вахишта (Азар) отвечал за Огонь, пронзающий всю Вселенную и дающий ей жизнь. Но самое трудное дело взял на себя Сам благостный и справедливый Ахура-Мазда – Ему принадлежала власть над человеческой жизнью. Ибо только Его терпения и милосердия могло хватить на человека, как Ему поначалу казалось – лучшего создания из всех земных творений. Действительно, сложно управлять человеком с его постоянно ускользающим постоянством, изобретательным и мнительным разумом и непрекращающимся выбором между добром и злом…

Затем Заратуштра увидел самого Ахура-Мазду[60], от которого и получил откровение.

Вокруг головы Ахура-Мазды сиял лучезарный нимб. От него во все стороны исходили лучи света, пронзающие пространство. Это были лучи благодати, которую излучал Всевышний, ибо главное Его предназначение – дарить Жизнь, Любовь, Свет и Покой.

И все благие намерения должны стремиться к одной цели (у человека – сознательно, у прочих – по природному влечению). Все должны стремиться к миру и созиданию, ведь сотворены были Всевышним для окончательной победы над злом и торжества Божественной Благости. Сам пророк Заратуштра до конца своих дней не жалел сил для утверждения Истины в мире людей. Он погиб в борьбе с дайвами в возрасте 77 лет.

Да будут благословенны его фраваши…

Примерно об этом велась беззаветная, благопристойная беседа в доме Киаксара, и витийствовал об обретении святости пророком Заратуштрой один из мобедов[61]. Его приятный голос и монотонно льющаяся речь незаметно вогнали в сон сразу нескольких священнослужителей и даже одного военачальника, славившегося своей стойкостью.

– Иноверец прибыл! – громко возвестил слуга, и красивый голос мобеда вслед за объявлением умолк.

Царь царей – правитель Киаксар

Когда государство управляется согласно с разумом, постыдны бедность и нужда; когда государство не управляется согласно с разумом, то постыдны богатство и почести.

Конфуций

Егише и Ванею проводили внутрь дома Киаксара. Он выделялся среди остальных домов местных жителей своими внушительными размерами и располагался на самом высоком склоне города.

Толстые стены изнутри были оглажены и сплошь завешены шелковыми коврами. Полы покрывал толстый шерстяной ковер грубой работы. В углу был устроен большой очаг с едва теплившимся огнем. Очаг был обложен обожженным кирпичом и щедро украшен чеканными медными пластинами с голубыми бусинами и разноцветными камнями. У противоположной стены на небольшом возвышении, на длинных шелковых подушках полулежал сам царь царей – Киаксар. Он был одет в традиционные белые одежды и подпоясан золотым чеканным ремнем.

От остальных мужчин – своих приближенных, сидевших вдоль стен на ковре, он отличался обилием золотых украшений. Сопровождавшие Егише люди охраны царя вошли с поклоном, а приблизившись к правителю, пали перед ним на колени. По кивку правителя охранники так же, не поднимая глаз, встали с колен и бесшумно удалились.

– Приветствую тебя, правитель благословенной Газаки и Атропатены. Да продлятся дни твоего правления на этой благословенной земле, – произнес, склонив голову, Егише на ломаном языке койнэ, зная, что местная знать предпочитает говорить на этом языке.

Придворные переглянулись и посмотрели на царя.

– Приветствую тебя, – не сразу ответил тот, перейдя на арамейский. Он продолжал изучать иноверца, о котором был немало наслышан. – Гость в доме – радость для хозяина. Однако если помыслы его чисты…

– Мое сердце открыто для тебя, ибо моими устами глаголет сам бог.

– Не слишком ли ты самонадеян? И почему на тебе черные одежды? Разве тебя не радует встреча с нами? – надменно поинтересовался правитель.

– У слуги Господа нашего каждый день, дарованный им, праздник. А одежда моя пускай тебя не обижает. Так мы выражаем свою смиренность перед Господом нашим.

Ванея услышал, как за спиной зашептались мужчины. Присутствующие, все без исключения, были облачены в светлые одежды.

– Ты пришел в нашу страну по приказу или собственному соизволению? – опять задал вопрос Киаксар.

– Мое сердце не знает никаких приказов, кроме веления Божия.

– А я вот принимаю тебя по своему разумению, так как хотел убедиться, не тот ли ты одержимый пришелец, что наведывался уже однажды, чтобы смущать умы людей наших? – Киаксар улыбнулся, но улыбка его таила больше угрозы, чем дружелюбия. За спиной Ванеи при этом пронесся возмущенный гул. Егише промолчал в ответ.

– Значит, ты готов сложить здесь свою голову, и пример твоих предшественников для тебя не наука? – возвысив голос, рявкнул царь. Егише продолжал молчать. – Я хотел лично встретиться с тобой, чтобы узнать о твоих намерениях. Признаюсь, твоя настойчивость граничит с наглостью или… глупостью. Кто ты есть?!

– Я служитель Церкви Иисуса Христа…

– Прежде всего ты – преемник Варфоломея и Фаддея, – с заметной долей лукавства произнес мужчина, сидевший по правую руку от царя, судя по всему, священнослужитель, – И так же, как они, наверное, считаешь, что все мы здесь безбожники, и только и ждали того, кто откроет нам глаза на истинную веру?

В зале воцарилась тишина, а затем присутствующие начали возмущенно переговариваться. Егише оглядел собрание, затем сказал как можно дружелюбнее. Но при первых же словах его гул в зале усилился.

– Бог един, а Церковь наша никогда и никого не вовлекала в свои ряды против воли…

– Для нас отступление от веры – самый тяжкий грех, – не меняя интонации, опять произнес мужчина, который являлся главным жрецом. Имя его было Эштар. – Ты хочешь ввергнуть наших верующих в грех?! – грозно произнес жрец. – Ты, как и твои предшественники, хочешь посеять раздор между братьями – приверженцами единой маздаяснийской веры?!

Егише молчал и больше не собирался отвечать на вопросы, в которых все ответы были предопределены. Ибо знал, что излишнее оправдание только укрепляет собеседника в его недоверии и подозрениях. Скорее всего, главный жрец решил устроить что-то вроде показательного суда, догадался и Ванея, чувствуя внутри себя нарастающее волнение.

– Каково твое слово, главный жрец? – сдвинув брови, обратился к жрецу Киаксар, правитель Атропатены.

– Я предлагаю предать его казни немедленно, – не меняя позы, ответил Эштар.

В лице Егише ничего не переменилось, глаза по-прежнему излучали спокойную уверенность, что ничего плохого с ним произойти не может, во всяком случае, сейчас. Ванея, взглянув на учителя своего, только сильнее стиснул зубы.

Часть II
Верх счастья на вершине доброты

Одержимый пришелец

Если в тебе недостаток веры, то и бытие не верит в тебя.

Лао Цзы

– Но мы не можем проявить подобное негостеприимство, – неожиданно смилостивился Киаксар. – Римский император подумает, что мы поступаем так из-за своей дикости. Великий император Август[62] всячески благоволит к нам, не будем же мы пренебрегать его расположением и без подробного разбора казнить его людей.

Егише с облегчением подумал, что, судя по всему, местный правитель не вполне осведомлен о том, с какой ненавистью император Август относится к тем, кто связан именем Христа.

– Присядь, – неожиданно предложил царь царей иноверцу, указав на место перед собой. Правитель, как правильно догадался Егише, был более осведомлен в делах большой политики, нежели в религиозных пристрастиях сильных мира сего.

По лицу жреца Эштара можно было понять, насколько его возмутила неожиданная перемена в повелителе. Хотя оно оставалось непроницаемым, в глазах заметались молнии. Только что Киаксар продемонстрировал перед всеми, насколько мнение главного жреца ему безразлично, и что правитель волен единоличным решением вершить общее дело, не считаясь даже с главным духовным саном. Последние слова правителя вызвали глухой ропот в зале. Егише между тем поклонился и опустился на ковер на почтительном расстоянии от царя.

– Мой народ очень гостеприимен, даже слишком, – продолжал властитель, – тому пример, что твои люди нашли себе занятие на моей земле. Атропатена – великая страна и дает приют многим. Но торговые люди, мастера и умельцы, тем более, ученые мужи приносят нашему государству только пользу. Какую пользу могут принести нам твои намерения? – он приподнял руку, и слуга, взбив шелковую подушку, подложил ее под локоть своего хозяина.

– Люди должны чтить свою веру, это главная заповедь зороастрийца, – все же вмешался жрец, явно недовольный тем, что правитель перешел с иноверцем на доверительный тон. – Наши люди в отличие от других не подвержены разврату и праздности, слишком крепка их вера, и мы прилагаем к тому все силы, – не преминул Эштар напомнить царю о своих заслугах. Затем обратился к чужестранцу, и интонация его опять стала угрожающей.

– Наша вера не допускает смешения с другой религией, а грех вероотступничества – самый тяжкий грех для зороастрийца. Что тебе здесь делать? Лишь из своего почтения перед Римом мы не разделались с тобой еще при въезде в наш город. Уходи в свою страну. Завтра же. Иначе тебя постигнет участь Варфоломея.

Егише, казалось, нисколько не испугался угроз.

– Смерть не страшит меня, – спокойно отвечал он, – ибо за нею следует жизнь вечная.

– Недаром царь Киаксар упомянул о твоей наглости! Значит, ты по-прежнему отказываешься подчиниться приказу властителя покинуть Газаку?! – решил подлить масла в огонь Эштар, дабы царь поскорее принял предложенное им решение. Егише на этот раз даже не удостоил главного жреца взглядом. – Ну что ж…

В это время двери распахнулись и в зал вбежал запыхавшийся юнец. В глазах его стояли слезы. Увидев заплаканное лицо сына, Киаксар встревожено поднял голову.

– Отец, – мальчик бросился к ногам правителя, – наша мать умирает! Сделай же что-нибудь!

Киаксар с недоумением посмотрел на своего восьмилетнего отпрыска.

– Что случилось?! – вместо него задал вопрос Эштар. – Разве Иотапа не разрешилась благополучно от родов еще в благословенный харватат?[63]

– Да, да, – мальчик от волнения путал слова и заикался, – брат мой, слава богам, жив и здоров. Но мама… когда я подошел к ней, она не узнала меня, она мечется и произносит какие-то странные слова.

– Он приближался к матери в такое время?! – негромко возмутился один из присутствующих мужчин.

– Этот ребенок привык своевольничать, – заметил кто-то еще тише.

– Отец!.. – мальчик понял, что выдал себя. Смущенно пряча красные от слез глаза, так же скоро он покинул зал.

Киаксар растерянно посмотрел ему вслед. Затем с тем же недоумением взглянул на главного жреца, ответственного за благополучие, духовное и физическое, в его семье.

– Все во власти богов… – уничтожающий взгляд царя заставил запнуться Эштара на полуслове, но, выдержав его, жрец все же продолжил. – Необходимо принести богам в жертву белую верблюдицу, пока вездесущие дайвы не завладели окончательно телом и душой прекрасной Иотапы.

– Сейчас же приступай! Не медля! – тихо, но грозно повелел Киаксар. Главный жрец поднялся со своего места и стремительной походкой вышел из зала. Вслед за ним поспешили несколько священнослужителей и люди из его охраны. Все присутствующие в зале также встали и склонили головы в почтительном поклоне перед вторым человеком власти. После того, как за Эштаром закрылись двери, царь сделал знак слуге:

– Пускай все оставят меня одного…

Искусный мастер

Горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы.

Ветхий Завет. Екклесиаст

По прошествии положенных дней домашнего заточения Махлиатены, Эдае потащила племянницу в обувную лавку.

Стоял полдень. Яркое светило застыло высоко в небе без единого облака. Правда, солнце уже охладило свой пыл. Удалившись от лета, но еще не совсем приблизившись к зиме, оно дарило природе свое нежное всепроникающее тепло, ровно столько, чтобы люди, в своих молитвах восхваляя всесильное светило за его щедрость, были более благодарны, откровенны и лишены всяческого лицемерия.

Эдае сразу заметила пару необычных чарыхов. По форме и тому, как они были украшены, она догадалась, чьих рук была работа.

– Эти чарыхы очень красивы, – указала на них Эдае, – таких в твоей лавке раньше я не видела.

Довольный Ашан прищурился.

– Это работа моего нового работника.

– Тебе нравятся? – Эдае сдвинула брови и толкнула плечом племянницу.

Махлиатена, мечтавшая поскорее вернуться в ювелирную лавку, мимо которой они почему-то сегодня проскочили, стояла с безразличным видом, кусая губы. Ей не хотелось никаких чарыхов, она мечтала лишь о новом браслете с круглыми бирюзинками, как у двоюродной сестры. Но попадут ли они сегодня к ювелиру – это во многом зависело от настроения ее своенравной тетки. Поэтому Махлиатена, стерев с лица недовольство, с готовностью ответила.

– Нравятся! – Она вытянула руку и указала на пару издалека. – Только впереди можно пришить еще по две ракушки, было бы красивей…

– Можно и пришить, – с готовностью ответил мастер. Махлиатена приблизилась еще на шаг.

– А вот здесь, в середине – золотую бусинку!

Сейчас Махлиатена подражала своей тетке: та всегда была чем-нибудь недовольна и старалась в любом деле что-то добавить от себя. Так должна поступать каждая взрослая женщина, считала племянница.

– Умница, дочка! – с восхищением произнесла ее тетка Эдае. – Слышишь, что говорит госпожа?! Добавь, – капризно потребовала она от хозяина. – Сейчас же! Мы подождем.

– Зачем ждать? – пожал плечами удивленный странным поведением женщины Ашан. – Мастер все исполнит и вечером один из моих сыновей принесет чарыхы прямо к вам домой.

– Ладно, – с тем же важным видом сразу же согласилась Махлиатена, повернулась спиной к Ашану и перешла к следующей лавке, где торговали тканями.

Эдае с угасающей надеждой смотрела вслед племяннице. Неужели ей не удастся и сегодня увидеть красавчика, вкус губ которого сделал невыносимо душной не одну бессонную ночь.

– Нет! – непроизвольно вырвалось у Эдае. – Ты… ты можешь все напутать. Позови того, кто шил эти чарыхы! – потребовала она.

Ашан в который раз с удивлением взглянул на заартачившуюся вдруг постоянную покупательницу и скрылся в мастерской. Эдае внутренне ликовала. Она так долго мечтала об этом мгновении, что если бы юноши сегодня не оказалось на месте, ее сердце от тоски, наверное, просто раскололось бы на части.

Давид вышел из мастерской. Его прекрасные блестящие, словно сочные черешни в разгар лета, глаза были округлены от удивления или, скорее, счастья вновь увидеть женщину, одарившую его сладким поцелуем. Давид, по примеру Эдае, изо всех сил стараясь ничем не выдать своей радости, учтиво склонил голову.

Бодрствуй и жди

Дух добьется всего, что сам себе прикажет.

Сенека

– Я хочу купить эти чарыхы, – с трудом сдерживая улыбку, обратилась к нему Эдае.

Обычно местные женщины так запросто не заговаривали с чужими мужчинами. Но, во-первых, она была госпожой, а значит, вольна вести себя с простым людом как ей заблагорассудится. А во-вторых, этот парень был намного младше нее, поэтому ее замечание звучало вполне естественно и не вызывало подозрений.

– Однако тебе следует кое-что добавить. Подойди ближе.

Она указала пальцем, и Давид, взяв чарых в руки, поднес его заказчице.

– Вот здесь и здесь добавь по бирюзе, здесь – две ракушки каури, а здесь…

Неожиданно она коснулась пальцем ладони Давида. Ашан стоял за спиной своего работника и не мог видеть их рук. А тем более глаз своего работника, еще более расширившихся, словно при укусе змеи. Сама млея от прикосновения, хитроумная Эдае начала нежно водить пальцем по дрожащей ладони чернокудрого красавчика. Лицо ее при этом не изменило строгого выражения, и она продолжала отдавать указания все тем же капризным тоном.

– Здесь, смотри, чтобы было все очень ровно… большие золотые бусины…

Разволновавшись, Давид почувствовал, как мгновенно взмокли его ладони, лоб также покрылся испариной. Он испытал все те же почти забытые ощущения, что и при первой их встрече. Но в следующий миг рука его, словно потеряв чувствительность, разжалась, и чарых полетел на землю – из-за угла вышла та, что оставила первый шрам на его нежном, чувственном сердце – прекрасная Махлиатена с лазурным взглядом.

… «Махлиатена»… В степях ожил легкий ветерок и заволновались золотые колосья ржи… «Махлиатена»… С горных круч сорвались чистые как слеза, светлые звонкие ручьи… «Махлиатена»… Птицы расселись по ветвям и заструились тихие трели – зазвучала нежная песнь любви…

На девушке было одеяние желто-золотистых оттенков, стянутое на талии красивым бронзовым поясом. Ноги скрывали теплые шаровары из тонкой верблюжьей шерсти. Поверх платья тот же курди – безрукавка из белоснежной, хорошо выделанной козлиной шкуры. На голове шарф, схваченный на затылке бирюзовыми бусами. На запястьях и лодыжках – грубые золотые браслеты вперемежку с накрученными на тонкие запястья бирюзовыми бусами. Теперь, став взрослой, Махлиатена более тщательно подбирала украшения перед выходом из дома.

Девушка с тем же выражением, что и Давид, уставилась на него.

«Махлиатена, я люблю тебя!» – на Давида повеяло полевыми цветами, и он услышал, как вдалеке зазвенел знакомый лукавый девичий смех…

Ашану не понравилось поведение нового работника. Может, в его стране это было в порядке вещей, но разглядывать чужих женщин, не принадлежащих твоему роду, местным правоверным могло показаться оскорбительным. Тем более что женщины были не из простых, а старшая из них к тому же слыла ужасной скандалисткой. Еще не хватало, чтобы по ее наущению слуги могущественного брата разнесли лавку и оставили детей Ашана без куска хлеба. Он схватил оторопевшего Давида сзади за шею и втолкнул в мастерскую.

– Этот парень – хороший мастер, хотя и иноверец, – заикаясь от волнения, начал оправдываться Ашан, повернувшись лицом к женщинам и стараясь выглядеть как можно учтивее. Он по-своему истолковал удивление, написанное на лицах покупательниц. – Но если вам неприятно, что вашу обувь тачает иноверец, я сам сделаю, какую закажете, а его завтра же выгоню…

– Нет, нет, в Газаке иноверец сейчас не такая уж и редкость. Просто, просто…

Эдае не знала, чем оправдать глупое поведение своей племянницы. Насчет себя самой она была спокойна. Ашан вряд ли о чем-то догадался.

– Просто… можно ли доверять чужестранцу?

– За этого парня я ручаюсь, – Ашан улыбнулся, – он мастер своего дела.

– Хорошо, посмотрим, – Эдае опять недовольно сдвинула брови, – но чарыхы я хочу получить сегодня же.

– Будет исполнено, как вы пожелаете, – Ашан понял, что гроза миновала. – Новый мастер очень искусный, – он начал расхваливать Давида, – у него ловкие руки, и он выполнит в точности все ваши пожелания.

«У него ловкие руки, и он в точности выполнит ваши пожелания… так ли это? О боги, сколько же достоинств у этого богоподобного мужчины!» – с замиранием сердца подумала Эдае. Она схватила оторопевшую племянницу за руку, и они покинули лавку.

И создал бог женщину

…Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к сердцу женщины…

Притчи Соломона

Сотворив вечерю, Егише с учениками вышли во двор вдохнуть перед сном свежего воздуха.

Приближалось время сна. Егише вернулся в гостиницу и вскоре ученики услышали его мерный храп.

Сон праведника, во всем положившегося на бога, глубок и покоен. За время сна зреет ум и упорядочиваются мысли, сила небесная прочит запас физических человеческих возможностей еще на некоторое отведенное для него время и возводит хрупкий хрусталь души.

Кропотливо и заботливо выстраивается за ночь то, что иной сомневающийся и маловерный беззаботно и безоглядно начнет разбазаривать уже следующим же днем, так и не поняв своего истинного предназначения и счастья…

Давид последовал за Егише, а двое других учеников задержались за разговором во дворе.

– Давид стал какой-то странный, – сказал негромко вслед товарищу Рефаим.

– Он рассказал тебе, где поранил голову? – спросил Ванея.

– Я знаю то же, что и ты.

Ванея понизил голос.

– Если все было так, и он не сильно пострадал, почему он все время улыбается?

Они заглянули в окно. Давид лежал, уставившись в потолок мечтательным взглядом и кусая губы.

– Он случайно не мог тронуться рассудком? Я слышал, от сильного удара такое случается.

Товарищи переглянулись.

– Но может, он чего-то не договаривает? – с тревогой произнес Ванея. – Может, это он сам… того… упал с крыши?

– Я видел его рану, – пожал плечами Рефаим. – Она неглубокая и неопасная.

Давид, заметил в окне лица своих товарищей и, спрятав улыбку, отвернувшись, лег к ним спиной.

– Как твоя работа? – спросил Ванея у Рефаима.

– Мне нравится работать у Митридата, он добрый человек.

Рефаим вдруг взял под локоть Ванею и поспешно отвел от окна. Ему давно не терпелось рассказать товарищу.

– Ты помнишь, я тебе рассказывал о тех двух девушках, что хихикали в первый мой приход?

– Те, что прятались?

– Так вот… старшая, Севар, она все время так странно смотрит на меня, – с придыханием сообщил Рефаим.

– Может, ты ей чем-то не нравишься? – обеспокоено предположил Ванея. – Местные люди очень дружелюбны, но ведь женщина – совсем другое дело…

– Как раз наоборот… мне кажется, что она смотрит на меня… с любовью… – Рефаим расплылся в улыбке. – И я подозреваю, что с Давидом приключилось нечто подобное.

– Что «подобное»? Как это, с любовью? – Ванея никак не мог уразуметь, о чем говорит его друг.

– Ну… возможно, он встретил ту самую девушку, которую послал ему сам Господь Бог. Ты понимаешь? Ну, для услады сердца…

– Странно, не успел он приступить к работе, как его тут же начали одолевать демоны… – отвернув голову, произнес Ванея.

– Почему ты так говоришь?

– А кто же еще эти женщины, если не посланные самим…

Ванея прикрыл рот рукой и, округлив глаза, показал за левое плечо. Ведь считается, что злой ангел-совратитель всегда стоит именно за левым плечом. Так, во всяком случае, утверждал их воспитатель в приюте. По его убеждению, женщина есть не что иное, как воплощение зла и явилась в этот мир на погибель мужчине.

– Не знаю… но если это и так… – Рефаим пожал плечами и вдруг сказал с готовностью, хотя и с некоторым смущением:

– Я готов погибнуть ради нее! Ты знаешь, когда я вижу ее смеющиеся глаза, я чувствую… понимаешь, я просто чувствую, что она, как и я, желает быть со мной. Из глаз ее льется теплый свет, словно согревая меня изнутри! Мне хочется петь, работать и я словно чувствую присутствие матери, ее нежность, заботу… – Рефаим присел на скамью и обратил мечтательный взгляд к небу. – Сияние любимых глаз во сто крат сильнее вон той, самой яркой звезды!

Ванея проследовал удивленным взглядом за рукой Рефаима, затем, не меняя выражения лица, посмотрел на друга. Тот, точно так же, как Давид, довольно сильно смахивал на полоумного. Смутившись под изучающим взглядом товарища, Рефаим (точь-в-точь как Давид) поспешно отвернул голову.

– Интересно, со мной тоже начнут происходить подобные чудеса, если я вдруг найду себе здесь работу? – задумчиво произнес Ванея. Рефаим рассмеялся первым. Ванея вскоре присоединился.

– Это удивительное чувство, – Рефаим встал, обнял Ванею за плечи. – Знаешь, когда я впервые ее увидел…

Они полночи просидели во внутреннем дворе гостиницы, и влюбленный Рефаим изливал Ванее свою душу. Тот ни разу не перебил друга, ему самому было удивительно слышать, что, оказывается, на самом деле представляли собой эти женщины.

Давид в это время тоже не спал, мучился от бессонницы, которую принесли ему неожиданные переживания дня.

На заре Егише разбудил громкий стук в дверь.

– Тебя вызывает к себе наш правитель, – Егише увидел на пороге мужчину в белых одеждах, приближенного Киаксара, которого приметил вчера на встрече с царем. – Немедленно!

– Иду сейчас же. Подожди во дворе. – Егише знал, зачем вызывал его царь. Он ненадолго преклонил колени и коротко, но горячо помолился. Затем, склонившись над медным тазом, плеснул себе в лицо воды, расчесал гребнем волосы, бороду и вышел.

– Учитель, а как же я?! – догнал его у ворот Ванея.

– Останься.

Ванея все же вышел со двора и проводил учителя до поворота. На ходу пригладил волосы и протер глаза. Он не успел омыть лицо, как не успел, впрочем, произнести слов утренней молитвы.

Неискушенная

Пусть девушки о муже

Тебя хорошем просят,

Хозяине и доме,

Богатом и большом,

А женщины, рожая,

О легких родах просят —

Ты им, о Ардви-Сура,

Все это можешь дать.

Авеста

– Ты знаешь того парня из лавки? – строго спросила Эдае племянницу, когда они вернулись с прогулки по площади.

– Нет, – по тому, как Махлиатена поспешно отвела глаза, Эдае поняла, что ее подозрения подтвердились: прекрасного юношу и племянницу связывает неведомая ей тайна. Но когда они успели узнать друг друга?

– Доченька, посмотри на меня, – вглядываясь в испуганное лицо племянницы, Эдае не сомневалась, что уже через мгновение будет знать правду.

– Мы с подругами…это было давно… тыкали в них ветками, – чистосердечно призналась Махлиатена.

– В незнакомых людей?! В чужестранцев, иноверцев?!

– Они спали в яме, где пастухи прячутся от холодов. Он и еще трое чужестранцев. Мы решили просто подшутить над ними! – оправдывалась племянница.

– Ты разговаривала с этим иноверцем из лавки Ашана? – голос тетки посуровел, отчего на глазах у Махлиатены навернулись слезы.

– Нет! – девушка с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься, – я знаю, что это значит для правоверной зороастрийки… я зардушти! – с жаром воскликнула она.

– Хорошо, что ты все еще чтишь наши традиции, но задирать чужих мужчин, да еще чужестранцев, иноверцев… – ответ племянницы немного успокоил Эдае. – Судя по тому, как ты пялилась на него, он тебе успел понравиться, да? – через некоторое время, с трудом изобразив добрую улыбку, все же поинтересовалась она.

– Нет, что ты! – Махлиатена вновь опустила глаза.

Махлиатена лукавила. Она, конечно, вспоминала незнакомца, очень уж хорош собою он был. Разве можно забыть его жадный взгляд, полный восхищения, то, как он преследовал ее до самой ограды? Как каждая девушка ее возраста, Махлиатена мечтала о возлюбленном, романтический образ которого после той встречи обрел черты Давида. Но это были совершенно безобидные, легковесные грезы. Сегодня, под нажимом тетки, Махлиатена готова была раз и навсегда отречься от них, она искренне стыдилась своих «нечистых» мыслей и желаний.

Загадочные омуженки

Забудь покой, кто вздумал править женщиной.

Публий

Эдае, все же затаив некоторое недоверие, отстала наконец от племянницы со своими расспросами. Вздохнув, прошла к месту возлежания. Затем поманила рукой племянницу, которая с готовностью устроилась рядом на взбитых подушках. Чувствуя себя все еще виноватой, Махлиатена сидела, потупив взор.

– Я вообще никогда не выйду замуж! – вдруг выпалила она.

Эдае громко засмеялась и Махлиатена облегченно вздохнула. Тетка больше не сердится и, возможно, с нею можно даже пооткровенничать.

– Да! Я слышала, что за большими горами, там, где обитают гаргарейцы, есть племя, состоящее из одних женщин. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Детское любопытство, как обычно, быстро вытеснило недавно пережитую тревогу.

– Слышала, – миролюбиво произнесла тетка, не переставая улыбаться.

– Расскажи, – попросила племянница.

Махлиатена положила себе на колени свою любимицу – куклу Файху в новом красном платье – и приготовилась слушать. Эдае сидела, поджав под себя ноги, чему она научилась, пребывая в долгом плену у парфянского мужа.

– Это племя живет в северных предгорьях Керавнийских гор[64], на границе с леками и гелами – их разделяет река Мардамалис, – начала Эдае. – Они называют себя омуженками. Мужчин среди них нет, а забредших случайно просто убивают. Порядки их строги и сродни мужским: они прекрасные наездницы, охотницы и даже воины. Говорят, женщины эти редкой красоты и не раз мужчины пытались завладеть ими. Но хотя они и женщины, и их племя не так многочисленно, как в былые времена, в бою они не уступают мужчинам и потому до сих пор живут так, как им хочется.

– Но Хума говорила, что предназначение женщины быть матерью и женой. Они не выходят замуж, как же пополняется их племя? – спросила неискушеная Махлиатена.

Эдае вновь улыбнулась.

– В начале нового года самые крепкие и красивые из них спускаются в долину. Мужчины знают об этом месте и тоже приходят туда в определенный срок. Но они знают и другое: женщина-омуженка сама должна выбрать себе мужчину. Если кто-нибудь из мужчин останется недоволен ее выбором и откажет ей в любви или, того хуже, попытается взять омуженку силой, будет убит на месте женщинами из охраны. А дальше все как обычно. По истечении определенного срока женщина, побывавшая в объятиях мужчины, приносит ребенка. Говорят, долина та просто сотворена для любовных игр – такого обилия буйных трав и цветов нет больше ни в одном уголке земли…

Махлиатена живо представила себе это райское место.

Посреди зеленых гор живут женщины, предоставленные сами себе. Их никто не принуждает к послушанию, и они не чувствуют никакого давления со стороны требовательных мужчин по одной простой причине – мужчин там нет. Но тут у девушки возник другой вопрос.

– Эти женщины рожают только девочек?

– Нет, почему же, – пожала плечами тетка. – Этим таинством, кому и в какие сроки появиться, руководят боги. Даже жрецы нередко ошибаются. И это неспроста. Ведь если бы, к примеру, женщины нашего рода могли сами распоряжаться своими желаниями, то чтобы угодить мужу и вере рожали бы одних мальчиков, и женский род в конце концов выродился бы. Боги этого никогда не допустят.

– Но если у них рождаются и девочки, и мальчики, но мужчин в племени нет…что же они делают с мальчиками-младенцами? – с ужасом спросила Махлиатена, которая могла предположить лишь один исход.

– Отдают отцам-гергерейцам, а те с радостью их усыновляют. Уж как не им, мужчинам, знать цену такого подарка!

– И у этих женщин не болит сердце при расставании с собственным чадом?

Эдае бросила на племянницу робкий взгляд, та в это время смотрела на свою куклу с нежностью и тоской, словно и ей предстояла разлука с любимой «дочкой».

– Наверное, болит, – Эдае вздохнула. – Но только богам известно, зачем они это делают.

– Откуда же они взялись? – не отставала с расспросами любопытная племянница. – Наши мужчины так суровы, что способны жестоко наказать ослушавшуюся женщину. Как же им удается так вольничать?

– Не знаю, – Эдае устала сидеть и, поднявшись с ковра, сладко потянулась. – Говорят, некогда они жили на берегу Меотиды[65], а затем поселились в Керавнах. Представь себе, что некогда это племя женщин еще умудрялось заниматься разбоем и доставляло немало хлопот живущим в округе гергерейцам и скифам.

А так как они всегда ходили в мужском облачении, никто поначалу не догадывался, что под личинами мужчин скрываются хрупкие женщины.

Как-то между скифами и омуженками случилось настоящее сражение. Причем о том, что воины сражались с женщинами, они узнали только после того как стали осматривать убитых противников.

Скифы были так поражены красотой и отвагой этих женщин, что сразу же заключили с ними договор о мире и предоставили право самим выбрать место для поселения. Женщины выбрали неприступные горы.

Это был хитрый ход, ведь они слишком хорошо знали мужскую натуру – мужчины и впрямь надеялись пользоваться ими как другими женщинами.

Но однажды явившись к омуженкам большим отрядом, с повозками, полными съестного и вина, дабы всего лишь повеселиться, встретили достойный отпор. Женщины уничтожили весь отряд – всех затем оскопили и, собрав в мешок мужские органы, отправили его с двумя ранеными, но оставшимися в живых, мужчинами обратно туда, откуда они явились. С тех пор мужчины сторонятся этих вольнодумок.

Махлиатена с интересом слушала рассказ тетки о прекрасных и гордых женщинах. От восторга глаза ее были широко распахнуты.

– Какие бесстрашные женщины! Настоящие героини! – не удержалась она от восклицания. Затем, оглянувшись на дверь, прошептала. – Если меня начнут притеснять в этом доме, я убегу в горы и буду жить с этими отважными женщинами!

Эдае опять от души рассмеялась при виде такого невинного девичьего простодушия.

– Тебя? Притеснять?! Да отец кожу с живого сдерет, если кто попытается сделать это! – она присела перед племянницей на корточки.

– Тетя, а почему отец так и не женился? – вдруг спросила Махлиатена. – Может, он влюблен в одну из этих женщин? Порой он надолго уезжает…

– Не смей обсуждать поступки собственного родителя! – строго сказала Эдае. – Отец твой человек военный…

– Но ведь быть без жены – большой грех! Как и женщине без мужа!

Безбрачие и абсолютное целомудрие и вправду осуждались у зороастрийцев. Жизнь мужчины и женщины была подчинена долгу продолжения рода.

– Ну все, сейчас я отправлю тебя в дальнюю комнату! – пригрозила Эдае.

– Нет, нет, прошу! – взмолилась Махлиатена.

При одной только мысли, что ее могут оставить в холодной комнате, где пахнет сырость и нет ничего, кроме каменного возвышения для жесткой постели, в чудесных глазах ее заблестели слезы.

– Позови лучше Хуму, – попросила она.

Душа праведницы

Любовь для праздного человека – занятие, для воина – развлечение, для государя – подводный камень.

Наполеон Бонапарт

Киаксар был обессилен. За ночь он так и не смог сомкнуть глаз, думая о том, что его любимая и единственная жена Иотапа может каждое мгновение покинуть его. Он любил ее, как ему казалось, с самого рождения. Они росли вместе, в одном дворе, в одной семье – Иотапа приходилась ему двоюродной сестрой по матери. Браки между родственниками поощрялись у зороастрийцев. Считалось, что близкое родство позволяет сохранять чистоту крови, особенно в семьях царей. И, конечно же, чтобы не выходя за рамки общины, плодить потомство во славу Ахура-Мазды. Гораздо позже маги стали связывать высокую смертность среди женщин с близкими связями между родственниками – кровосмешением. Последовал запрет на браки между детьми от одной матери, а также матери и их сыновей. Связываться узами брака можно было только детям, имеющим одного отца.

Киаксар уже представлял, как после смерти любимой жены Сраоши[66], оберегая душу Иотапы от коварных фравашей Ахримана, врага всего живого, провожает ее к благочестивому Митре – Богу справедливости и правосудия.

Фраваши у зороастрийцев были душами умерших. Души-фраваши праведников были способны помогать людям, нечистые фраваши грешников помогали вершить свои отвратительные деяния злобному и беспощадному Ахриману. Сраоши был защитником души при жизни и первые три дня после смерти.

Итак, Сраоши передает душу Иотапы справедливому Митре, а Рашну[67] должен будет свершить свой беспристрастный суд.

За спиной умершей он воздвигнет золотые весы, на одну чашу которых положит грехи, на другую – добрые дела, которые успела совершить за свою короткую жизнь Иотапа.

Затем душа пойдет дальше – по мосту над пропастью, имеющему название Чинват.

И если Иотапе суждено попасть в рай, то мост окажется широким и прочным, а если ей предстоят адские муки, то после первых же шагов мост превратится в тонкую нить, на которой еще никому не удавалось удержаться. Душа сорвется в пропасть, туда, где находится ад…

Но даже если Киаксар и был уверен в том, что душу его жены не запятнал ни один недостойный поступок и место ее не иначе как в раю, он не мог до конца представить себе, что это может произойти так скоро.

Ради спасения жены он готов был обратиться за помощью даже к иноверцу. Сейчас Киаксар не хотел думать, что на этот счет может сказать Главный жрец, который, судя по всему, не может ему помочь. Он знал, что и остальные верующие вполне заслуженно подвергнут своего правителя осуждению, но даже это не останавливало влюбленного мужчину. Только бы спасти любимую, без которой он не представлял своего дальнейшего плавания по волнам жизни.

Ночью Киаксар вспомнил о том, как некогда брату его деда помог избавиться от недуга именно иноверец, и имя его было Варфоломей – тот излечил от тяжелой болезни и двоюродную тетку Киаксара.

Говорят, старый правитель и пришелец успели даже подружиться, но это не помешало властителю отдать Варфоломея на растерзание зороастрийским магам – те поспешили объявить царя чуть ли не вероотступником.

Если бы он, по словам отца, встал на защиту иноверца Варфоломея, его самого и всю его семью немедля предали бы самой жестокой смерти.

Слава о великой силе врачевания и владении умами мага Варфоломея все еще жила среди зороастрийцев Атропатены и ее окрестностей.

Родственник Кеоксара давно уже отправился к праотцам, и с тех пор многое переменилось. Отцу Киаксара, пришедшему к власти, по совету мудрого родственника, удалось поумерить жреческую власть в своих владениях, что, несомненно, сделало мироустройство Атропатены более спокойным и справедливым.

– Моя жена умирает, – не отвечая на приветствие, сообщил царь Киаксар Егише. – Вчера жрец совершил большое жертвоприношение, но она так и не открыла глаз. А однажды мы уже хотели вынести огонь из дома… – он вымученно посмотрел на Егише. – Я знаю о чудесах, творимых твоим учителем Иисусом в иудейской земле. Ведь он был не Бог, а человек. И убиенный Варфоломей известен по творимым им чудесам – он тоже был человеком, пускай и необыкновенным. Может, тебе тоже дана такая власть – усмирять дайвов?! – он с надеждой посмотрел на иноверца.

– Ты прав, мне дана такая власть, – уверенно произнес Егише. – Дана Сыном Божиим Иисусом. Если ты позволишь, я помолюсь о здоровье твоей жены.

– И все?! Только помолишься?! – царь, казалось, вот-вот выйдет из себя. – Ты не знаешь никаких обрядов?

– Нет ничего сильнее слова, обращенного к богу. И веры, что твое слово будет услышано.

Некоторое время Киаксар обдумывал свое решение. Тревога за любимую женщину заставляла его хвататься за любую возможность ее спасти.

– У меня все равно нет никакого выбора… Хорошо… но главный жрец молился тоже… ладно… я повелеваю, чтобы и ты… молился… усердно… беспрерывно… – он грозно посмотрел на иноверца Егише. – Мне все равно, кто ты, но ты должен помочь Иотапе. Иначе я последую совету своего жреца!

Еще одна встреча

Сумма нашей жизни складывается из часов, в которые мы любили.

Вильгельм Буш

Давид совсем отчаялся. Мысли и чувства его раздваивались.

С одной стороны – первое, самое неизгладимое впечатление от встречи с Махлиатеной. Память до сих пор хранила ее лазурные глаза и нежный смех.

С другой – также впервые испытанное чувственное наслаждение, которое ему подарила Эдае, женщина, несомненно, страстная и очень красивая. Однако существенная разница в возрасте и ее положение вызывали к ней чувства, по чистоте не сравнимые с чувствами к беззаботной юной Махлиатене. Словно тело пылало любовью и желанием, а не сердце. Но Давид одинаково счастлив был вновь увидеть обеих красавиц в лавке.

Так случилось, что он просто вышел из мастерской погреться на солнышке, размять после напряженной работы ноги.

Подставив горячему солнцу лицо и прищурившись от ослепительных лучей его, он блаженствовал.

И вдруг почувствовал, как на него повеяло знакомыми ароматами: розой, лавандой и мятой одновременно. Он открыл глаза.

Эдае, как всегда, первой вошла в лавку.

Махлиатена не могла не задержаться у прилавка с разноцветными тканями. Эдае, заметив Давида, быстро произнесла на арамейском приготовленную фразу. Арамейскому она научилась, живя среди парфян.

– Сегодня, как скроется солнце, приходи к пастушьей яме, что у нашего сада, ты ведь знаешь это место.

Эдае почему-то была уверена, что чужестранец все поймет правильно и не посмеет отказаться или рассказать кому-то. Давид незаметно кивнул в знак согласия, и в это мгновение к ним вышел Ашан – хозяин лавки.

– Позови хозяина, – громким голосом властно приказала Эдае, делая вид, будто его не замечает. – Да поживее, – для пущей убедительности она толкнула остолбеневшего Давида в плечо кулаком.

– Я уже здесь. – Ашан в который раз с удивлением посмотрел на свою постоянную заказчицу.

Почему она так возмущается, ведь все ее заказы выполняются в срок, в точности с требованиями?

– Мне хочется, чтобы моей племяннице сшили чарыхы красного цвета и расшили самыми дорогими бусинами, – оглянувшись на приближавшуюся Махлиатену, Эдае округлила глаза и прибавила так, чтобы слышал только Ашан. – Ей об этом ничего не говорите. Просто измерьте ногу.

При виде Давида Махлиатена сдвинула брови и отвернулась, отчего Давид почувствовал, как заныло его несчастное раненое сердце.

– Дочка, пускай мастер еще раз измерит твою ногу! – ласково обратилась Эдае к племяннице.

Помощь от иноверца

Зло мгновенно в этом мире,

Неизбывна доброта.

Шота Руставелли

Даже в полумраке было видно, насколько прекрасна была жена правителя Иотапа. На красных шелковых подушках разметались спутанные волосы цвета бронзы. Тонкие длинные брови были искривлены мученической гримасой, а потрескавшиеся губы своей формой напоминали бледную увядшую розу.

Время от времени, почувствовав нестерпимую жажду, женщина протягивала слабую дрожащую руку к чаше и, расплескав содержимое, подносила к губам. После этого на некоторое время силы возвращались к ней. Тогда Иотапа доливала в чашу хаомы из стоящего тут же кувшина, после чего бессильно падала обратно на подушки и забывалась ненадолго тревожным сном.

Пожилая женщина, сопровождавшая Егише, прятала лицо от мужчины, одетого не по местному обычаю. Она не разговаривала, только указывала жестами.

– Здесь!

Егише услышал неровное дыхание, стоны, переходящие в бормотание и сдавленный смех. Старая служанка с опаской покосилась на занавес, отгородивший угол для Егише. За зыбкой перегородкой прощалась с миром потерявшая разум жена правителя.

Когда служанка вышла, Егише огляделся.

В углу слабо горел огонь. В помещении было достаточно прохладно и сумрачно. Егише подумал о том, что больной не мешало бы увидеть свет и согреться на теплом солнышке. Егише услышал шуршание одежд, отошел в дальний угол и склонил голову, приготовившись к молитве. Киаксар пришел удостовериться лично, что его приказ выполнен в точности.

– Почему рядом с нею никого нет? Разве жена правителя не нуждается в помощи слуг? – задал вопрос правителю Егише.

Правитель не имел желания разговаривать сейчас с кем бы то ни было. Но, поразмыслив, решил все же разъяснить иноверцу о некоторых, заведенных у зороастрийцев порядках.

– Женщина нашего племени сама разрешается от бремени, без помощи посторонних. До тех пор, пока не обретет силы, она остается «грязной», и никто не вправе с нею даже заговорить, так как скверна может перекинуться на других.

Царь царей все же не удержался и, презрев все запреты, заглянул за перегородку, издали посмотрел на жену.

– Как она исхудала! Бедняжка!

– Если ты мне доверяешь, – вдруг смело заявил Егише, – то прикажи сделать то, что я скажу.

– Говори.

– Прикажи кормить ее свежим хлебом, медом и маслом, дать горячего свежего молока, и устрой ей ложе где-нибудь в саду, в беседке.

– Это невозможно, – Киаксар покачал головой, – это противоречит нашим обычаям. Даже если Иотапа и жена правителя, она подчиняется нашим маздаяснийским законам наравне с остальными.

– Тогда позволь мне начать молитву? – Егише смиренно склонил голову.

Царь еще некоторое время постоял в нерешительности, раздумывая над словами иноверца.

– Она поправится, – с уверенностью сказал Егише. – Непременно. Только верь в это и ты. Верь в силу слова и молитвы Христовой. По вере твоей и будет…

Киаксар, не желая вникать в сказанное иноверцем, резко развернулся и вышел вон.

Только бы Иотапа жила!

Жажда познать неизведанное

Ночь придаёт блеск звёздам и женщинам.

Байрон

Как только солнце спряталось за холмы, с гор потянуло холодом. Лучи уходящего солнца тускнели на глазах и все больше увязали в прощальном зареве. Тонкие золотые нити, рассыпавшись по небу, в последний раз поиграли светом, небо пошло розовыми пятнами, вслед за тем опустились серо-голубые сумерки, а за ними – ночь…

Давид еще раз огляделся по сторонам и спрыгнул в знакомую яму. В одном месте она была подрыта и довольно глубока. В ней можно было спокойно пересидеть редкий, но довольно сильный в здешних местах ветер.

– Зачем я пришел? – вслух спросил Давид.

На душе у него было неспокойно, и теперь нельзя было сказать, что он счастлив в предвкушении встречи. Ноги сами принесли его в это укромное место, не слушая ни сердца, ни разума. А ведь Давид был не настолько глуп, чтобы не понимать, что с ним могут сотворить слуги брата Эдае, прознай тот про их тайную встречу.

Жажда познать неизведанное, присущая молодости, обещание чувственных наслаждений – это заставило нашего героя, забыть об опасности и сломя голову примчаться в столь поздний час на край города. Он прождал довольно долго и начал было уже подумывать, что, скорее всего, своенравная богатая женщина просто решила над ним поиздеваться, и тот поцелуй являлся не чем иным, как проявлением обычной сумасбродности его дарительницы.

Злоречивая, привередливая… но такая желанная!

Давид из своего укрытия видел кусок неба, осыпанный звездами. Невольно залюбовавшись красивым зрелищем, он присел на выступ скальной породы. Сверху посыпались мелкие камни. Кто-то подошел к краю ямы.

– Эй! – позвал женский голос.

Давид вышел на середину и поднял голову. Заглянув в яму, внезапно Эдае поскользнулась и рухнула вниз. Давид успел подставить руки и поймал ее, чем, несомненно, спас от неминуемых ушибов. Он не успел подумать о том, что на этой земле ему уже во второй раз пришлось спасать кого-то от падения…

Эдае тут же обвила руками шею Давида. Пережив испуг, не торопилась вставать на ноги. Некоторое время с интересом рассматривала лицо мужчины, освещенное ярким светом луны. Близко-близко, словно дразня бедного юношу, которому показалось, что еще мгновение, и он лишится чувств…

Она слышала, как гулко стучит сердце в его груди, и все больше цепенела в крепких объятиях. В отличие от Давида, она ни разу не пожалела о том, что пришла. Ее тело, знавшее близость с мужчиной, ныло и наливалось желанием, она млела в сильных руках прекрасного юноши в предвкушении неземных ласк. Раз он пришел, значит, это произойдет…

Эдае подняла голову, и в ее наполнившихся слезами глазах отразилась яркая полная луна.

– Спасибо тебе, о, великая Мах! – прошептала женщина, обращаясь к небесной повелительнице.

На лике Луны она вдруг заметила проступившую улыбку, и ей сделалось радостно – это был знак!

Давид услышал, как женщина шепчет. Он не сомневался, что то были слова молитвы. Значит, она счастлива так же, как и он. Ее волосы пахли медом, цветами и самой любовью, а губы являлись для неискушенного юного мужчины средоточием наижеланнейших сладчайших ощущений. Все так же, не говоря ни слова и не отводя взгляда от его горящих глаз, она пошевелилась, и Давид бережно поставил ее на землю.

Эдае была прекрасна в этот миг. Темная накидка, скрывающая ее в сумраке ночи, соскользнула с головы и рассыпавшиеся по плечам волосы тут же покрыла другая, сотканная из воздушного тончайшего лунного серебра. Глаза ее излучали счастье, а прикосновение рук было нежнее касания шелка…

Чары опытной Эдае не могли не подействовать на мужчину, которому сегодня представился случай впервые проявить свою решительность с женщиной, тем более что цель свидания для обоих была очевидной.

Игривая луна вдруг нырнула в облако, и нахлынувшая мгла поглотила последние следы стыда и сомнений. И хотя Давид все еще не до конца осознавал, как вести себя в данном случае, сама природа помогла ему пойти по правильному пути, так как зов молодой плоти оказался непреодолим и целенаправлен.

Не в силах больше сдерживаться, он вдруг довольно смело привлек к себе Эдае и первым делом жадно впился губами в столь желанные сладкие губы. Эдае застонала, ноги подкосились, и Давид вновь едва успел подхватить ее. Они медленно опустились на землю, и юный созревший муж, как того требуют правила новой для него захватывающей игры, потерял разум. Дрожа всем телом и задыхаясь от волнения, он начал осыпать поцелуями лицо и грудь женщины, лаская ее все смелее, чувствуя, как все его сомнения и страхи легкой дымкой улетучиваются и поднимаются все выше к небесам…

Сила веры

Разве сравняются те, которые знают, и те, которые не знают?

Коран

Согласно предписаниям священной книги Авесты, Иотапа возлежала в особом помещении, отделенном от остальных жилых комнат. Конечно же, узнав о том, что любимая жена правителя не в состоянии самостоятельно выйти из недомогания, Киаксар мог прислать к ней сколько угодно самых лучших атхарванов[68]. Но об этом должен был прежде позаботиться главный жрец, он же главный маг и главный охранитель семьи царя от покушения со стороны любого врага. И в первую очередь со стороны дайвов, промышляющих среди людей в поисках добычи – ослабленного духом или телом правоверного.

Зороастрийские мужчины, да и женщины (те, кого не подкосило деторождение) в основной своей массе были довольно крепкими людьми благодаря правильному питанию, соблюдению постов, разумному чередованию работы, сна и отдыха, правилам чистоты и непрекращающемуся труду, пускай и тяжкому, но, по признанию лекарей, весьма полезному.

В Авесте на этот счет так и было записано: «для телесного здоровья хороши умеренная еда и поддержание тела в движении».

Пища была прописана чуть не на каждый день, причем, в соответствии с временем года: зимой питательная, мясная и мучная, летом – больше растительная. Во все сезоны основными продуктами питания были хлеб, каши и молочные продукты: свежее молоко, сыр и молоко кислое как очень полезное при многих заболеваниях внутренних органов. Все эти продукты признавались благими, наиболее соответствующими природе человеческого организма.

Зороастрийские маги, занимающиеся лечением, славились своим мастерством. В атхарваны отбирали из тех юношей, которые обладали развитым даром предвидения. С древних времен врачеватели Страны ариев[69] постигали науку о здоровье, передаваемую из поколения в поколение либо от отца-атхарвана, либо от опытного мага-жреца – особо одаренному юноше. Наука эта была тесным образом связана с астрологией, со знанием животного и растительного миров, но в большей мере – со знанием природы самого человека.

Зороастрийский атхарван никогда не брался за лечение, пока не была установлена первопричина болезни, и точное знание было венцом мастерства. Считалось, что после того, как определена причина, дело оставалось за малым – за самим человеком. Ибо как божьему созданию ему дарован неисчерпаемый источник внутренних сил. И в большинстве случаев он сам способен себя излечить, лишь правильно настроив организм, все свои органы и чувства на борьбу с недугом. При этом важная роль отводилась правильному дыханию.

По мнению зороастрийских магов, человек может заболеть по трем причинам. Когда разрушению подверглась его физическая сущность (травмы); из-за неумения контролировать свои чувственные порывы (болезнь души) и когда он пошел на поводу у своих пороков (злоба, ненависть, зависть, жадность, жестокость, ложь и т. д.), которые разрушают не только душу, но и мозг, как известно, настроенный Создателем исключительно на волну добродетели.

Для предупреждения болезней предназначались молитвы. Они помогали вовремя выявить разрушающее зло в себе, познать себя на всех уровнях и не допустить несчастья заболеть. Для человека считалось очень важным находиться в чистой духовной связи со своими единоверцами. Общая молитва, связывающая всех крепче с высшим миром, была самым действенным средством лечения любого недуга.

Главным было условие: надежда на выздоровление никогда не должна покидать человека. Ведь в нем заложена мощная частица мироздания – Божья искра – внутренний огонь, который не могут осквернить даже самые ушлые фраваши. Уверенно раскрывая этот огонь внутри себя, внутренне его воскрешая и поддерживая, проявляя Божий Дух через себя, человек способен победить все проявления зла и, соответственно, все болезни.

Зороастрийцы использовали для лечения болезней помощь своих богов – владык Вселенной: Огня – для разжигания внутреннего тепла и уничтожения проникшей внутрь заразы, Неба, Воздуха – через камни, минералы, Земли – лечение глинами, Растений – при помощи отваров лекарственных трав, Животных – лечение шерстью, Воды – ведь она присутствует в человеке всегда, поэтому и все лекарства создавались на ее основе.

Но не нужно было быть атхарваном, чтобы понять, что Иотапа из породы крепких и сильных женщин. Об этом говорил не только ее гороскоп, но и особенности фигуры: ровная спина, пышная грудь и широкие бедра. Ее стать и формы радовали глаз мужчин независимо от их желания – ведь она излучала женское здоровье, а медный цвет ее пышных волос роднил ее с образом Ардвисатуры-Анахити – Ардви, как любовно звали дочь Ахура-Мазды простые маздаяснийцы.

Родив здорового ребенка, Иотапа на этот раз пошла на поводу у хитроумной Араски – впала в отчаяние, нахлынувшее неизвестно откуда. А уныние – страшный грех, тем более что уж она-то была одарена милостью богов даже большей, чем может располагать иная женщина. Но впервые внутри проскользнуло чувство тревоги и сомнения, за что Иотапа тут же была наказана, хоть и небольшим, но недомоганием.

Главный жрец обязан был лично заниматься ее лечением, ведущим непременно к выздоровлению. Однако после его вмешательства Иотапа почувствовала себя хуже.

Как наилучший Господь

Пускай догорит светильник и никто его не увидит.

Бог увидит.

Х. Л. Борхес

Народ стекался к храму. Оставив обувь перед входом, преклонив головы, правоверные входили внутрь.

Эштар оглядел собрание – народу набилось как обычно битком – все желали здоровья жене правителя. Пора было приступать к молитве. По отцу Эштар был из рода магов – особой высшей касты мидян, наделенных особыми способностями. Маги вызывали дождь, прекращали суховеи, могли заглядывать в прошлое и будущее, общались с высшими силами. Маги обладали поразительным врожденным чутьем, которое позволяло безошибочно угадывать как причины того или иного недомогания, так и способы борьбы с ним. По этой причине большинство из сородичей Эштара занимались врачеванием. Самые одаренные становились священнослужителями.

Главный жрец Эштар сегодня выступал в роли дастура[70] в главном храме Газаки. Это было не только его священным долгом, но и просто делом чести.

Нужно воспользоваться случаем и еще раз напомнить всем верующим, что злоучитель-иноверец в Авесте считается наиглавнейшим врагом правоверных. С появлением такого иноверца может случиться главная беда верующего – его духовная смерть.

Пришедшие помолиться располагались чуть ниже алтарной ниши, которая к тому же была скрыта от молящихся перегородкой. Каменный пол храма был застлан овечьими шкурами, на которые верующие обычно садились. Восемь мобедов были отделены от основной массы верующих каменным желобом, в котором стояла прозрачная вода.

Перед началом ясны[71] все священнослужители совершили омовение рук и преклонили колена у жертвенника, на котором предварительно были сложены ветки хвороста. У алтаря лежали предметы, подготовленные специально для ясны: чаша с ключевой водой, барсом[72], перевязь барсома, анар[73], топленое масло, дрон[74] и молоко. Причем, молоко было надоено собственноручно мобедом, готовящим хаому – при этом голова коровы была повернута на восток, а голова мобеда на юг.

Присутствующие в храме, омывшие лицо и руки перед входом в храм, также стали на колени. В правой руке каждого мужчины был зажат пучок веток тамарикса, количеством семь, с одним цветком в середине, у женщин веток было восемь.

Жертвенник был сооружен на небольшом возвышении в храме, у его южной стороны, потому как зороастрийцы всегда молились лицом, обращенным к югу.

Эштар сделал знак и атраван[75] со словами молитвы поднес к сложенному на жертвеннике хворосту лучину, зажженную от священного негасимого храмового огня. Молитва в храме читалась на авестийском языке[76]. Атраван был завернут в ткань с головы до ног. Оставались открытыми только глаза. Его дыхание не должно было осквернить священного храмового огня. Руки также были замотаны в чистую ткань. Атраван медленно поворошил длинными щипцами горящее дерево.

Ветки хвороста укладывались особым порядком на большом медном блюде. Хворост был собран самый чистый, от здоровых и молодых деревьев, потому огонь весело и громко потрескивал на блюде, легко перескакивал с ветки на ветку и вскоре превратился в единое мощное и ровное пламя. После этого атраван отложил щипцы и поклоном дал понять, что можно переходить непосредственно к ритуалу очищения.

Фраберетар[77] передал аберете[78], а тот Эштару поднос с необходимым набором предметов. Церемония началась как обычно с богослужения: литании и афрингана, в которых воздавалась хвала Богу Ахура-Мазде – Творцу всего сущего. Сраошавареза[79] занял свое место и сделал знак, что можно начинать. Ахунвар[80] прочитал сам Эштар. Молитва начиналась словами:

«Как наилучший Господь…»

Как в начале, так и в конце каждого гата[81], произнося хвалу Богу, дастур Эштар поднимал голову и правую руку с пучком тамарикса и цветком, освящая таким образом всех присутствующих в храме. В ответ собравшиеся прикладывали руки с таким же тамариксом и цветком к глазам, лбу и голове. Сей жест означал подтверждение их преданной любви к Величайшему из богов – Ахура-Мазде. Между тем, астанар[82], омыв ритуальное растение, передал ее хаванане[83], а тот в свою очередь – чашу с готовым соком раэтвишкару[84]. Последний привычным движением добавил туда молоко, воду и тщательно все перемешал. Эштар между тем воздавал хвалу священной хаоме:

…Молюсь ей, о, Спитама, Спитама-Заратуштра…

…Молюсь ей ради счастья я громкою молитвой…

С поклоном хаванана преподнес чашу со свежеприготовленным священным напитком дастуру Эштару.

…ибо Авеста предвещает: прими священную хаому, сильную и непобедимую, дающую силу всему телу, приносящую исцеление и победу над врагом…

Эштар пригубил хаому и передал ее атравану, тот фраберетару, затем родственникам больной. Хаому отведали царь Киаксар и все сыновья Киаксара и Иотапы, братья Иотапы и их сыновья, далее – все остальные дети, родственники и слуги. И так, по кругу, все отведали священного напитка трижды – каждый раз перед новым гатом молитвы. Несколько капель священой хаомы атраван добавил в огонь, охвативший поленья ровным красивым пламенем.

– …Прими эту священную хаому как дар родных Иотапы Ахура-Мазде, означавшее также желание умилостивить священные божества Митру, Рашну, Атара, праведного Сраоша, а также ангелов-хранителей праведной дочери нашей веры Иотапы…

Молюсь ради счастья

Под знаменем зависти шествуют ненависть, предательство и интриги.

Гельвеций

Так чудесно гореть мог только хворост тамарикса.

Тамарикс считался священным деревом у зороастрийцев. Маленькое и неприхотливое, прекрасно прижившееся на солончаковой почве, большую половину года оно пребывало в буйном цвету, что являлось свидетельством его крепкого здоровья и силы. Древесная кожица деревца была нежной, и если насекомым удавалось ее повредить, из раны начинал сочиться сладкий и душистый густой сок, на который слетались дикие пчелы. Однако пользоваться медом, как и ломать ветки тамарикса имели право только служители храмов. Стойкий запах цветущего тамарикса, терпкий, горьковато-медовый, всегда присутствовал в храмовой службе. Фраберетар подбросил в огонь горсть сухих плодов. Пламя вспыхнуло новой страстью.

Каждый почувствовал, как новый чудный, чуть отяжелевший и дурманящий запах проникает в грудь, а затем вырывается наружу, словно выманивая и унося с собою во всеочищающее и избавляющее пламя жертвенного храмового огня всю душевную боль и грязь, скопившуюся незаметно, несмотря на ежедневное молитвенное усердие. Ведь грехов избежать так же трудно, как победить многочисленное войско Ахримана – человек не Бог, он только стремится стать таким, как Творец Ахура-Мазда. После того как хаома обошла присутствующих трижды, слова молитвы зазвучали громче. Пламя во время богослужения было ровным и мощным, и в этом Эштар тоже узрел добрый для себя знак и божье благословение.

В том, что Иотапа может поправиться, маг знал не хуже иноверца Егише. Однако этого он меньше всего и желал ей сейчас. Если бы Киаксар не был обуян своими чувствами как глупый юнец и меньше внимания уделял своей женщине, Эштару было бы довольно просто избавиться от этой на зависть жизнестойкой и плодовитой девы. Она успела произвести на свет подряд трех сыновей, не считая дочери, с такими же бронзовыми, как у нее самой, кудрями, которыми так умиляется слабодушный правитель.

Жена жреца Эштара, в отличие от Иотапы, с огромным трудом смогла разродиться всего-то одним мальчиком, да и то, как его не оберегали многочисленные служанки, ребенок не избежал неудачного падения с лошади и остался хромым на одну ногу. После этого бог наслал на Эштара настоящее проклятие – посылал год за годом одних дочерей.

По этой причине жрец в прошлый Новруз взял в жены двоюродную сестру, значительно младше себя годами, но та, вопреки предсказаниям, опять принесла ему дочь. Не помогли известные магические обряды. Судьба словно смеялась над жрецом. И хотя он прекрасно понимал, что таким образом боги хотят сбить спесь с возомнившего себя всевершителем жреца, напомнить о том, что не все ему подвластно, но не было сил смириться.

Ведь если так пойдет дальше, думал Эштар, род его может совсем угаснуть. Ждать полноценного потомства от хилого хромоногого сына Рашиана было бесполезно. Пока Эштар с Киаксаром по закону располагают почти одинаковой властью. Что будет, когда затем к власти придет один из сыновей царя? Будет ли Эштар и его семейство пользоваться прежними почестями и привилегиями? Не захочет ли кто-нибудь из подросших племянников-священнослужителей силой заполучить вожделенный сан, позволяющий быть наравне с правителем, сан главного жреца целой страны? За плечами Эштара не было силы, на которую принято опираться в случае угрозы роду – сыновей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

традиционная белая нательная рубашка зороастрийцев, как мужчин, так и женщин

Вернуться

2

обладающий магической силой

Вернуться

3

ритуальный напиток

Вернуться

4

духи, в данном случае злые

Вернуться

5

верховное божество зла

Вернуться

6

столица Атропатены

Вернуться

7

Атропатена была частью Мидии, ее называли Малая Мидия

Вернуться

8

живущий при церкви, готовящийся посвятить себя служению Богу

Вернуться

9

священная книга зороастрийцев

Вернуться

10

длинная стеганая жилетка

Вернуться

11

по одной из версий топоним тюркского происхождения: «азер» означает «высокое место»

Вернуться

12

на санскрите «Охраняющий огонь»

Вернуться

13

талышский язык остается единственным языком, сохраняющим основные черты древнего авестийского языка

Вернуться

14

от греч. christos – «Помазанник», «Мессия»

Вернуться

15

последователи Иисуса Христа впервые были названы христианами в Антиохии Сирийской в 43 г. н. э. (Деяния апостолов).

Вернуться

16

буквально «Почитание Мудрого»

Вернуться

17

прямоугольное покрывало, молитвенное облачение в иудаизме

Вернуться

18

обувь с загнутыми носами

Вернуться

19

весенний праздник встречи нового года

Вернуться

20

ямы для хранения запасов

Вернуться

21

Оссика и Шемахия – древнее название городов Шеки и Шемаха, Азербайджан

Вернуться

22

Бог клеветы

Вернуться

23

39, 46 литра

Вернуться

24

Луна

Вернуться

25

Богиня влаги и рек

Вернуться

26

Бог Огня

Вернуться

27

похожая корона Митры украшает Статую Свободы – символ Нью-Йорка

Вернуться

28

истинно верующие

Вернуться

29

главный священнослужитель храма

Вернуться

30

ритуальный сосуд

Вернуться

31

ритуальный напиток на основе растения, содержащего эфедрин

Вернуться

32

древняя азербайджанская конная игра, внесена в список нематериального наследия ЮНЕСКО

Вернуться

33

современный город Хамадан в Иране

Вернуться

34

1 мириада – 10 000

Вернуться

35

высокогорные пастбища

Вернуться

36

высокогорное летнее пастбище

Вернуться

37

город Нахчыван, Азербайджан

Вернуться

38

кирпич из глины и соломы

Вернуться

39

носилки

Вернуться

40

еврей

Вернуться

41

варенье

Вернуться

42

уваренный до густоты сок фруктов

Вернуться

43

уваренный до густоты сок из плодов тутовника (шелковицы)

Вернуться

44

июнь

Вернуться

45

пшеничная каша

Вернуться

46

каша из рисовой муки

Вернуться

47

круглая наземная печь, в которой тесто для хлеба крепится прямо на внутренней стенке, непосредственно над углями, удерживаемое за счет неровной поверхности

Вернуться

48

исполняющие погребальные ритуалы у зороастрийцев

Вернуться

49

приближенный правителя, военачальник

Вернуться

50

вторник

Вернуться

51

Кавказская Албания (персидское название Арран) – государство в Восточном Закавказье, возникло в I в до н. э., занимало часть территории современных Азербайджана, Грузии и Дагестана

Вернуться

52

царь в Кавказской Албании

Вернуться

53

название древнего Баку

Вернуться

54

Девичья башня – памятник, символ Баку

Вернуться

55

10 заповедей пророк Моисей получил от Господа на Синайской горе

Вернуться

56

одна из древнейших пород восточных лошадей, выведена в Мидии

Вернуться

57

пособница повелителя Тьмы Ахримана

Вернуться

58

имя переводится как «Божественный свет», «Глаголящий истину»

Вернуться

59

абзацы молитвы

Вернуться

60

авестийское «ахура» можно перевести как «обладающий жизнью, владыка жизни»

Вернуться

61

главный священнослужитель в храме, в данном случае – входящий в Совет священнослужителей при правителе

Вернуться

62

Нерон Клавдий Цезарь А́вгуст Германик

Вернуться

63

шестой день месяца

Вернуться

64

Северо-восточная ветвь Кавказа вдоль Каспийского моря

Вернуться

65

Азовское море

Вернуться

66

Бог послушания

Вернуться

67

Бог праведности

Вернуться

68

целитель, лекарь-маг

Вернуться

69

ариями называли мидийцев, в частности, об этом упоминается у Геродота.

Вернуться

70

руководитель молебна

Вернуться

71

в данном случае – молебен.

Вернуться

72

пучок веточек тамарикса

Вернуться

73

росток граната

Вернуться

74

пресная лепешка с девятью насечками

Вернуться

75

мобед, следящий за огнем

Вернуться

76

древнеиранский, язык Авесты, был распространен в древности на Востоке

Вернуться

77

подносчик культовых предметов

Вернуться

78

помощник фраберетара, держащий предметы

Вернуться

79

мобед, следящий за правильностью совершения ритуалов и исправляющий ошибки при чтении молитвы

Вернуться

80

главная молитва, с которой начинается любое богослужение

Вернуться

81

абзац молитвы

Вернуться

82

мобед, омывающий эфедру

Вернуться

83

мобед, выжимающий сок эфедры для приготовления ритуального напитка хаомы

Вернуться

84

мобед, смешивающий сок растения с молоком и водой

Вернуться